Виктор Багров

NEXT 3. Маски сброшены

Глава 1

В этот день Лавр не изменил привычной программе — как всегда, поднялся ровно в шесть утра. На недовольное ворчание Клавдии и подначки Санчо спокойно отвечал: шести-семи часов для здорового человека вполне достаточно. Недоспишь — откуда возьмутся силы? Переспишь — тяжелая голова и плохое настроение. Вот и получается, что установленное им самим время ночного отдыха — в самый раз.

Изображая зарядку, подвигал руками и ногами, несколько раз присел. Бега с трусцой не признавал, он, этот дурацкий бег — для разжиревших толстяков, а он к их числу не относится. Точно так же не любил всевозможных диет, щадящих и, наоборот, взбадривающих режимов. Организм — умный, он сам выберет, что для него полезно, что вредно. Главное — не вмешиваться, не навязывать свои правила.

Выйдя на цыпочках из своей спальни, Лавр нерешительно потоптался возле двери соседней комнаты, где спала Ольга. Страшно хотелось заглянуть — пожелать доброго утра. Без поцелуев и объятий — они впереди, просто выполнить непременную обязанность культурного человека.

Не стоит! После перенесенного потрясения и последующей комы Оленька еще слаба, хотя и пыжится изобразить этакую сверхгероиню. Для нее сон — самое лучшее лекарство. Вот и пусть отсыпается!

Осторожно, стараясь не шуметь, спустился в кухню. Из комнаты, занимаемой Санчо и Клавдией, доносился громоподобный храп. Семейный дуэт. Санчо, как и положено главе семьи, издает басовые звуки, Клавдия отвечает то сопраном, то дискантом.

Удивительно они подходят друг к другу: Санчо и Клава! Оба округлые, веселые, не лезут в карман за острым словцом, поют под аккомпанимент гитары — заслушаешься!

Сам Бог соединил их. Точно так же, как послал Лавру своего ангела — Оленьку. Господи, как не помолиться, не поблагодарить за щедрый"подарок"?

Лавр набожно перекрестился. Особой набожностью он не страдал, но иконы в доме развесил в каждом углу. Хотел повесить и на лестничной площадке — Клавдия запретила: кощунство! Пришлось перекреститься на дверь «девичьего теремка», вход в который ему запрещен. До официального венчания.

Первый завтрак гораздо вкусней второго. Стакан молока с ломтем черствого хлеба. Покончив с едой, Лавр вышел из дома, вернее, из перестроенной и надстроенной деревенской избы. Пора размять главное оружие щипача — пальчики, проверить, не потеряли ли они гибкости, не забыли ли былой науки. И хотя Лавр давно завязал со своей криминальной профессией, но старался оставаться в «форме».

Была еще одна причина почти ежедневных тренировок. Одни гадают на картах, другие — по линиям ладони, третии — на кофейной гуще. Бывший авторитет гадал на... манекене. Не зазвякают колокольцы, когда «вор» запустит гибкие пальцы к кошельку — все задуманное свершится, зазвякают — облом.

Забавное устройство! Создал его деревенский умелец из множества подручных материалов: металлических стержней, мешковины, ваты, пластиковых бутылок, выпотрошенной тыквы, полешек. Чучело в человеческий рост, с ногами, руками и головой, нарядил в штаны и куртку, даже на голову водрузил нечто вроде шляпы. Остальное они доделали вместе с Санчо. К карманам, полам куртки, к штанинам, даже к шляпе пришили маленькие, чуткие колокольчики. Дотронешься к карману — звонок, означающий прокол. В карманах ожидают щипача собранные на свалке, разнообразные кошельки и бумажники.

В результате совместных усилий на свет Божий народился трамвайно-автобусный лох в натуральную величину. Поселили его в древний сарайчик, доживающий свой век на границе участка. Подальше от греха. Увидит «гадание» та же Клавдия — горестные вздохи и причитания, заметит Федечка — заподозрит неладное, для отца миллионера — позорное.

Не говоря уже об Оленьке. Она не станет укорять и воспитывать — просто посмотрит в глаза, чуть шевельнет полными губками. Достаточно для того, чтобы жених почувствовал себя не в своей тарелке, принялся стеснительно протирать линзы очков и извинительно улыбаться.

Плотно закрыв за собой дверь сарайчика, Лавр подвигал пальцами, размял их. По кошачьи придвинулся к манекену, запустил пальцы в наружный карман. Звонок! Неудача! Вторая попытка с таким же результатом. Лавр недовольно поморщился, выругался. Сказывается отсутствие настоящей практики. Которой уже никогда не будет.

К дьяволу практику и иже с ней! Грустное позвякивание потревоженных колокольцев будто подтвердило опасения, возникшие после напряженного разговора с сыном. Федечке грозит серьезная опасность! И он, недавний авторитет высокого ранга, смотритель криминального общага, отставной депутат Госдумы ничем не может ему помочь. Разве только советами, всегда отвергаемыми самолюбивым пацаном.

Всю свою нелегкую жизнь Лавр верил в Бога и в свое везение. Обычно манекен подтверждал эту веру. А сегодня — никак не получалось. Любое движение встречается насмешливым колокольным перезвоном.

В конце концов, он плюнул на гадание, обозвал ни в чем неповинный манекен выражениями, почерпнутыми из бандитского арсенала. Запер сараюшку на амбарный замок и возвратился в свою спальню. Не досыпать — посидеть в кресле, подумать. Дождаться, когда проснутся остальные обитатели дачи.

Заодно полюбоваться заречными далями — удивительно красивыми полями и перелесками, тихой речкой, ее обозвали находчивые деревенские пацаны «Переплюйкой», стройной церквушкой в центре деревни, перспективой далекого мегаполиса.

Обычно это любование успокаивало, заставляло сердце биться более спокойно и уверено, снимало напряжение. На этот раз успокоение не пришло. Сказался нелегкий разговор с сыном, предостерегающий перезвон колокольцев манекена.

Лавр любил природу. Наверно, работали гены, наследство предков — пахарей и скотоводов, лесников и рыбаков. Правда, он не знал их, ни по наслышке, ни по преданиям, переходщим из рода в род. Просто любовался и — все тут!

Тихо открылась и захлопнулась дверь «девичьего терема», по ступенькам простучали каблучки. Проснулась Оленька. Почему ей не спится, какие мысли будоражат сознание?

Лавр многое знал, о многом догадывался. Конечно, будущую его супругу тревожит поведение сына. И он, ее муж, как и с Федечкой, не в силах помочь ей.

Даже не поздоровалась, по детски обиделся немолодой жених, не спросила, как спалось, как самочувствие? Ничего не сказала о неожиданном от"езде. Неужели разлюбила — ушло капризное чувство, растворилось в повседневности, как выражаются поэты и журналисты, «разбилось о быт»?

Что за чушь лезет в голову? Капризное чувство, быт — все это глупость! Лавр мысленно обозвал себя самонадеянным петушком, приник к окну.

Из дому вышла Кирсанова. За ней, в ночной рубахе, в накинутом на голые плечи платке торопилась проснувшаяся толстуха. Значит, Санчо похрапывает в одиночестве, солирует.

Интересно, о чем они говорят? Подслушивать, конечно, мерзко, но все, что связано с Оленькой не может не интересовать ее будущего мужа. Да и подслушивать нет нужды — В утреннем чистом воздухе отлично слышна беседа двух женщин. Будто он стоит рядом с ними.

— Оленька, возьми гостинцы. Пусть Иван с Женькой полакомится. Оттощали, небось, без пригляда.

По твердому убеждению Клавдии, все вокруг мучаются от голода. Особенно, детишки. Накормить-напоить — непременная обязанность женщины. И она, и Лиза стараются изо всех сил, откармливают ребят, будто новогодних гусей.

— О чем ты говоришь, Клава? Там же Лиза только и занимается изготовлением гостинцев, без устали жарит и парит. Она не только Ивана — воробья не оставит некормленным.

Лавр язвительно усмехнулся. Клавдия и Лиза будто на одной колодке изготовлены, из одного материала скроены и пошиты. Накормить, обиходить — главная задача обеих. Особенно, если она касается неухоженных мужиков.

— Оно и так и не так! — упорствовала толстуха. — Все же добавок не помешает. В корзинке — новомодная пицца, изготовленная по мало кому известным рецептам, домашняя сметанка — вчера купила в деревне, такая же домашняя колбаска, пирожки с мясом и капустой...

— Так это — на целый взвод оголодавших новобранцев!

— А ты? Дорога не близкая, захочется полакомиться, а оно, это лакомство, под рукой. Бери, бери, не пожалеешь. И Ивану хватит, и Лизе, и Женьке, и тебе достанется!

Ольга покорно поставила тяжелую корзинку на заднее сидение. Занудливая доставала переставила ее рядом с водительским креслом.

— Так будет сподручней, не придется останавливаться. Протянешь ручку, нащупаешь тот же пирожок и — в роток... Как выражается мой благоверный, кайф.

Отказываться, сопротивляться — бесполезно, все равно Клава настоит на своем.

— Спасибо...

Поблагодарив, Ольга Сергеевна попыталась сесть в машину, но Клавдия остановила ее.

— Погоди... Знаю, что тебя гнетет. Сынок, Ванечка. Не терзайся попусту, войдет он в разум, поймет. Дети всегда ревнуют родителей, стоит ли так мучиться. Переходный возраст.

Клавдии своих детей Бог не дал, поэтому она считала Федечку и Ивана родными и говорила сейчас о них со знанием и плохо скрытым сочувствием.

— Головой все понимаю, а вот сердцем... Сын ведь... Иногда хочется схватить его и увезти из России и... от Лавра...

От резкого взмаха руки платок сполз и упал на землю. Не обращая внимание на оголенные плечи, женщина, оскорьленно так закричала, что перепуганные воробьи бросились врассыпную.

— Даже не думай, дура! Всю жизнь потом будешь каяться. Такие, как наш Лавруша под забором не валяются. Не дай Бог, другая прихватит. Тебе повезло, ох, до чего же повезло! А что до Ивана — попомни мое слово: ничего непоправимого, перемелится — мука будет... Минует переходный возраст — опомнится.

Ольга Сергеевна улыбнулась. Она сама понимала, кто полюбил ее. Ей действительно повезло, ох, до чего же повезло! Но сына из сердца не выбросишь.

— Опомнится ли? Или натворит такого — страшно подумать.

— Ничего не натворит! Женька не даст, Лиза не позволит. Как выражаются наши политики, он «под контролем»! — настойчиво внедряла Клавдия в сознание Кирсановой успокоительные мысли. — Так что не трави душу.

— Спасибо, Клавочка... Постараюсь...

Не переставая наставлять и советовать, толстуха распахнула ворота и машина выкатилась из них. Возвратившись на кухню, сбросила платок, сняла калоши и принялась готовить завтрак. Поднимется Санчик — угостит его деревенской сметанкой, побалует пирожками, до которых он великий охотник

— Почему меня не разбудили?

Лавр вышел из своей комнаты, остановился на лестничной площадке. Зевает, протирает под очками «заспанные» глаза. Якобы, только-только проснулся, заглянул в соседнюю комнату — ау, улетела пташка! Не дай Бог, заподозрит Клавдия «подслушивание» — замучает шутками-прибаутками.

Испуганная толстуха уронила блюдо с пирожками, они разлетелись по полу.

— Господи! Испугал! Подкрался, яко тать в ночи. Или этот самый... Дракула!

— Дракула — из другой оперы, — не без ехидства прогудел Лавр. -Угу, по пластунски подкрался... Подумай, фантазерка, где стою я и где — ты? Могла б заметить!

Собрав с пола валяющиеся пирожки, Клавдия выбросила их в помойное ведро, протерла полотенцем блюдо и выложила на него новую порцию. Увидел бы это кощунство Санчо, так бы разорался, что разбудил бы всю деревню.

— Не такой уж ты великий, чтоб на расстоянии видеть, — резонно возразила она. — Пусть Ольга тебя замечает, ей по статусу жены положено!

Лавр спустился на две ступеньки, критически оглядел полуголую женщину. Брезгливо поморщиться не решился: одно дело беззлобно пошутить, совсем другое — обидеть. Нередко уничижительная ранит больнее шутливых слов.

Это Санчо можно безопасно донимать намеками на его габариты, постоянный «голод» и всеядность. Не обидится — ответит тем же. Клавдия — совсем другой коленкор, может и обидиться.

И все же он не удержался от парочки заостренных «иголок».

— Зато я не слепец! И ты могла б в ночной рубахе не шокировать мои глаза. Взяла моду разгуливать перед посторонними мужиками в чем мать родила. Ни стыда, ни совести. Сооблазняешь, что ли? Меня не совратишь.

— Ты, что ли, посторонний?

Лавр снял очки, чистым носовым платком протер линзы. Спустился еще на одну ступеньку.

— Получается, что так. Посторонний. Посколько с"езжаю, — серьезно объявил он.

Новость не огорошила Клавдию. С присущей всем женщинам проницательностью она уже давно догадалась о намерении Лавра. Объяснимое и оправданное. Любая пичуга или звереныш вьют себе гнездышко или копают нору. Для совместного проживания. Человек — тем более. Особенно, Лавр — добрый и ранимый, суровый и добродушный.

Но лезть ему в душу не решилась. Захочет, сам объяснит, не захочет — ничем не выбить.

— Коли с"езжаешь, потерпишь. Невелика фигура.

— Это у тебя-то невелика? — улыбнулся Лавр. — Сразу не оглядишь, не обхватишь.

Помедлив, толстуха накинула халат.

— Так лучше?

Снятые очки, в глазах так и прыгают бесенята.

— Что так, что эдак — все наружу. Застегнись, бесстыдница!

— Почему бесстыдница? — обиделась Клавдия, — На красивое не грех полюбоваться. Вот и любуйся, — подбоченилась она.

В разгоревшуюся шутливую перепалку подбросил жару проснувшийся Санчо. В халате, разрисованном геометрическими символами — треугольниками, конусами, овалами, из под которого выглядывают необъятная майка и семейные — по колено трусы он выглядел древним звездочетом, покинувшим после бессоной ночи такой же старинный телескоп.

— Между прочим, это не твое хозяйство, Лавруша, не твой товар, чтобы его критиковать да охаивать. Твоя барышня, ни свет, ни заря, слиняла, так ты к чужой прицениваешься? Гляди, я мужик ревнивый, могу и обозлиться.

— Не страшно, ревнивец! Лучше спички в глаза вставь — затекли. Китаец китайцем!

Санчо изображает ревнивца, готового пустить в ход кулаки, Лавр подсмеивается. «Актеры» играют неумело, но не без удовольствия. Обычная утренняя разминка.

— Вот и пободайтесь, баранчики, — удовлетворенно и насмешливо посоветовала Клавдия. — Только мне не мешайте, иначе голодными останетесь.

Долго ждать не пришлось.

— Китайцы такими крупными не бывают — сплошная несолидная мелкота, — толстяк горделиво распахнул халат и показал арбузообразный животик.

— Ладно, пусть будет по твоему, — сдался Лавр, опускаясь на широкую лавку. — Китаец ли, японец, мне без разницы.

Санчо немедленно устроился рядом с «оппонентом». Толкнул локтем ему в бок, получил ответный тычек. На подобии соглашения о временном перемирии.

— А чего Ольга? — максимально равнодушно обратился Лавр к обоим незаконным супругам. — Что-то случилось?

Поставив на огонь гречневую кашу, Клавдия горестно покачала головой.

— С четырех начала пить кофе. Без молока и без пирожков. После не выдержала... Измаялась за ребенка. Мужикам не понять женские страдания. Им только подавай... сладкое. А бабам остается горькое...

Санчо выразительно хмыкнул и потер пухлой ладонью выпирающий животик. Дескать, только подавай и сладкое, и горькое, и с кислинкой. Снова подтолкнул Лавра. Хватит, мол, шуток и словесных баталий, пришла пора позавтракать. Пустой желудок подает тревожные сигналы, не терпится ему заполниться чем-нибудь с"едобным.

Лавр отрицательно помотал головой. После недавнего, первого завтрака есть не хотелось. Что до «оруженосца», пусть попостится, дай Бог, сбросит пару килограммов.

— Елки-моталки! Ну, почему из-за нас с Санчо отродясь никто не маялся, счета в ошфорах не открывал, банковские вклады не подпитывал? А мы выросли нормальными, полноценными...

— ... бандитами, — закончил безмятежно улыбающийся Санчо.

Лавр недоуменно поглядел на друга-неприятеля и... рассмеялся.

Тот ответил тем же. Сидели на лавке, будто первоклашки за партой и хохотали дуэтом.

— Ладно, бандиты, пободались и хватит. Перевыполнили утренюю норму. Давайте по быстрому позавтракаем. Я, чай, не пенсионерка, у меня — рабочий день.

Санчо, не дожидаясь повторного приглашения, пересел к столу. Еще раз огладил живот, будто предупредил его о предстоящей работе.

— А что на завтрак?

— То, что осталось с ужина. Не ресторан — без разносолов и деликатесов. Деревня есть деревня.

Санчо плотоядно оглядел стол. Деревня так деревня, село так село. Мгновенно соорудил многоэтажный бутерброд — колбасу перекрыл сыром, закрыл ветчиной, замаскировал печеночным паштетом, нахлобучил ломоть хлеба. Активно заработал челюстями, перемалывая, измельчая и прожевывая чудовищный гамбургер. На подобии камнедробилки, только беззвучной. Вернее, полубеззвучной.

— Гляди, не подавись, — с шутливой заботой предупредил Лавр. — Алло, коммунары! После завтрака придется произвести раздел имущества.

— Это какое имущество ты делить собираешься, — промакивая салфеткой губы, осведомилась Клавдия. — Какая еще фантазия пришла в башку?

— Обычная, житейская. В новой квартире нет ни ложки, ни поварежки, спать не на чем, наготу прикрыть нечем. Раньше я не догадывался о том, сколько человеку нужно всякой мелочи. Тот же половичок у двери, чтобы вытирать грязные ноги, или крючок, на который повесить кухонное полотенце. Как я приведу туда хозяйку, чем стану оправдываться?

— Понятно, — пропела Клавдия, покосившись на погрустневшего супруга. — Вполне законное желание обустроить гнездышко. Вот, что скажу. Личные свои шмотки — носки, белье, штаны, костюмы с галстуками — конечно, забирай. А потом поезжай в «Тысячу мелочей» — есть в Москве такие магазины — и покупай все нужное. Нечего в новое жилье стаскивать всякий раздрай.

— Точно сказано! — охотно поддержал Санчо. — В новой квартире должно быть только новое!

Он всегда принимал сторону невенчанной супруги. И во время шутливых перебранок и при серьезных переговорах.

— Вашими устами да дед пить, коммунары, — вздохнул Лавр. — Покупай, говорите? Нашли миллионера! Я вам, между прочим, не племянничек Федечка, а его нищий папаша. Ремонт — за счет богатого сынка, мебель — из его кармана. А теперь и — мелочи? Хватит, насосался! Западло все это!

— Западло, — тут же согласился Санчо, ибо заявление друга не шло в разрез с Клавкиным.

— Ничего, наскребешь по сусекам, осилишь, — не уступала толстуха. Санчо помалкивал, глядя в окно. Не потому, что был не согласен с ней — ему было почему-то стыдно. Раздел «имущества» походил на расставание, а расставаться с другом ему не хотелось. -

Ежели порешишь оттовариться у меня в маркете, так и быть, отпущу со скидкой, почти по оптовой цене. Как заслуженному пенсионеру. И самолично подберу все, что потребуется на первое время.

— А что требуется на первое время? — сняв очки, беспомощно поинтересовался Лавр. — Нужно же определиться... Что главное, что второстепенное?

Клавдия всхлипнула и уткнулась головой ему в плечо.

— Самое главное, чтобы ты один не остался, Лавруша. Это и на первое время, и навсегда. А то, когда уезжаешь, этот дом становится, как из фильма ужасов: все скрипы и шуршания становятся слышными... Чего уж говорить о новом твоем жилье, где в голыестены еще семейное тепло не впиталось. Страховина да и только!

Санчо поднялся со скамьи, сочувственно обнял Клавдию за плечи, другую руку положил на плечо Лавра. Сентиментальная картинка, списанная с прошлого века.

Смешно и грустно.

— Ну-ну, коммунары, успокойтесь! Никуда я от вас не денусь, поэтому одиночество мне не грозит... Пустите, мешаете собирать шмотки!... Санчо, давай хоть стволы из тайника поделим.

Спрятанные в подполье «стволы» такими только именуются. Автомат Калашникова и два пистоля — тэтушка и макаров. Плюс упаковка с патронами. Невелик арсенал, но в смутное время сть чем защититься.

— Не надо их делить! Пусть здесь полежат, пока ты не обживешься. Ты же тайник в Манхеттене своем еще не оборудовал?

— Только думаю... Молоток, дружан, правильно мыслишь. Не в унитазе же их держать, хоть он и финский?

— В унитазе — западло. Он от самого мелкого калибра сломаетя .

— А куда еще?

— Думать надо. Чтобы попасть в цвет...

— Значит, и делить нам нечего?

— Похоже, нечего.

— Плохо.

— Не то слово, — грустно согласился Санчо. И вдруг повеселел. — Знаешь что, вместо стволов возьми будильник. Имеется замечательный — родного японского производства. Правда, слегка травмированный, склеенный, но время показывает — зашибись! И звонит, как надо, с руладами.

— Спасибо, кореш. Ты — настоящий, щедрый друг.

— А то...

Подшучивая и принимая ответные шутки, умиляясь и негодуя, Лавр не мог выбросить из головы сына. Сидел тот в сознании больнючей занозой, заставлял сжиматься сердце, туманил голову...

Никто из троих не знал, что над их головами сгущаются тучи, готовые выплеснуть свинцовый град.

Глава 2

С полмесяца тому назад Санчо почувствовал необычное покалывание в спине и в затылке. На здоровье грех жаловаться — толстяк никогда ничем не болеет, даже не донимает гриппозный кашель, не текут сопли.

Покадывания — знакомый симптом. Только не болезни. Пасут! Возможно не только его, но и Лавра. Вернее, только бывшего депутата Госдумы, ибо его помощник — не та фигура, которая способна заинтересовать пока неизвестных пастухов и их хозяина.

Лучше, конечно, сразу выйти на вдохновителя слежки, но путь к нему лежит только через его шестерок. Вот ими и придется заняться.

Способ известный и не раз апробированный. Притвориться ничего не подозревающим лохом. Прогуляться по окрестностям, пройтись по деревне, посидеть с мужиками в недавно открытой пивнушке, гордо именуемой «бистро». Пастухи обязательно нарисуются. А уж потом прищучить и с пристрастием допросить.

Сказано — сделано.

Осмотр окрестностей ничего не дал. В кустах никто не прятался, на деревьях не висел. Глупо надеяться! Слежку, если она действительно имеет место, ведут профессионалы — самодеятельные шестерки не для таких людей, как Лавр. Если «хозяин» не полный тупица, он должен это понимать.

Санчо переключился на деревню. Благо, далеко идти нет необходимости — загородный дом Лавра находятся на окраине затрапезного населенного пункта.

С видом праздного гуляки толстяк прошелся по улочкам. Равнодушно поглядывал на окна и на чердаки, сбивал подобранным прутиком лопухи, заполонившие обочину дороги.

Ничего особенного — деревня, как деревня. Вросшие в землю и отремонтированные домишки, хилые заборчики, садики и огороды, сараи и баньки. В центре — пыльная площадь с избушкой бывшего сельсовета, украшенного поникшим трехцветным флажком, домиком почты и халупой непременного сельмага. По другую сторону площади — новое здание «бистро».

На «дачника» никто не обращает внимание. Бабы копаются в огородах, мужики либо попивают бражку, либо судачат на завалинках о предстоящих выборах-перевыборах, скачущих ценах, непомерных налогах.

Скучище!

Придется посидеть в пивнушке. Владалец заведения придумал классное название — «Эдем». Правда оно мало что говорит сельчанину, но звучит впечатляюще.

Возде входа к Санчо подвалил полупьяный мужик явно бомжеватой внешности. Всклокоченная борода, порванная одежонка, красные, с перепою, глаза. В другое время брезгливыйц толстяк послал бы алкаша на три буквы, но сейчас отнесся с пониманием.

— Господин-товарищ, ежели имеется нужда вспахать, прополоть, окучить — за ради Бога. Мигом сделаю. За бутылку.

— Подумаю. Завтра приходи.

Обрадованный мужик не спросил адреса, видимо, знает его. Просительно забормотал про авансец, который он непременно отработает. Прищлось одарить страдальца полтиником.

— Приезжие в деревне есть?

— Как же без приезжих? Вона в «Едеме» сидят парни, балуются водочкой. Токо не вздумай нанимать их — руки-ноги растут не с того места.

Заверив обретенного батрака в непременном предоставлении ему рабочего места, Санчо вошел в пивнушку.

Алкаш не обманул — за столиком у затянутого марлей окна сидят два парня. Один — узкоплечий с лисьей физиономией и прижатыми ушами. Второй — более симпатичный, с раскосыми глазами и белокурой челкой. Чокаются граненными стаканами, заполненными дешевым вином, вернее сказать, пойлом, смеются. Увидев Санчо, насторожились.

Понятно. Вот они — пастухи. Дело за малым — подстеречь и распросить. Но сделать это не в пивнушке, даже — не в деревне. По всем законам жанра парни должны появиться возле обиталища «лоха». Там он их и прихватит.

Оглядев «залу», Санчо устроился за свободным столиком неподалеку от бара. Спиной к пастухам. Подскочившему официанту, именуемому по старнике «половым», заказал три бифшекса с гарниром, парочку гамбургеров потолще и графинчик злодейки с наклейкой, пить которую он не собирался.

Покалывание в спине и в затылке усилилось, стало нестерпимым. Изучайте, вонючие следари, с неожиданной злостью подумал он, глядите во все моргалы, наслаждайтесь, суки! Боком выйдет вам это «изучение», мамочку с папочкой вспомните!

С аппетитом смолотив заказанные блюда, Санчо с сожалением поглядел на пустые тарелки. Разве повторить? Не стоит, Бифштексы походят на недожаренные подошвы, картофельное пюре пахнет навозом. Возвратится домой — компенсирует.

Расплатился, зафиксировал в памяти внешности упырей и медленно пошел к выходу. Пастухи — следом. Похоже, решили сопроводить до самого дома. Ради Бога, пусть сопроводят, обратно их доставят на носилках.

Задуманное представление не состоялось — парни свернули к избе бобыля Семки. Строгий мужик — не пьет и даже не курит. С утра до вечера возятся на своем подворье — латает дыры в заборе, ремонтирует прохудившуюся крышу, доит коровенку и пятерых коз. Семка не может быть подельником пастухов, скорей всего, они квартируют у него.

Если не сегодня, то завтра появятся возле дачи Лавра.

Так и получилось.

В семь вечера мимо дома прошагал парень с лисьей мордой. С деланным равнодушием заглянул на участок. Дескать, любопытно, как живут кулаки-эксплуататоры.

Санчо выждал, пока пастух не отойдет от дома на десяток шагов, догнал и прижал к забору. Ощупал, убедился в отсутствии оружия, и принялся наигрывать на горлянке маршеобразную «мелодию». Сожмет — отпустит, снова сожмет.

— Кто послал? Говори, сука премерзкая!

Глаза парня — на выкате, он глотал воздух, пытался освободиться. Куда там — левая рука Санчо блокировала его руки, правая «работала» на кадыке. То перекрывая кислородЮ то позволяя глотнуть его.

— Ох... Пусти... Не знаю...

— Знаешь, овца шебутная, еще как знаешь! Не скажешь — придушу, как нашкодившего щенка.

— Не... не... знаю...

Пастух отлично понимал: если откроется, ему не жить. Замочат. Поэтому извивался дождевым червем, задыхался, но молчал. По щекам текли слезы, изо рта — слюни.

Увлеченный"допросом" Санчо забыл о подельнике пытуемого. Узкоглазый напомнил о себе. Ударом кастета по башке. Если бы не мгновенная реакция, заставившая открониться, быть бы оруженосцу Лавра на том свете.

Когда он очухался, пастухов уже не было. На макушке вспухла огромная шишка, волосы слиплись от крови. Постанывая, раненный промыл гулю колодезной водой, кое-как замаскировал ее. И с покаянным видом отправился в кухню на «медосмотр».

Увидела Клава благоверного — всплеснула руками, заохала.

— Где ж тебя так уделали, красавчик? Небось полез к чухой бабе, а ее муженек приложил чем-то тяжелым. За дело приложил! Не хапай чужой товар, когда свой имеется.

На уме у баб — один секс, супружеские измены! Все остальное их не колышет.

— Клавка, хватит придуряться! — беззлобно прикрикнул травмированный муж. — Решил подремонтировать забор, а там прислонена здоровенная слега. Она-то и стукнула по глупой башке.

Странно, но нелепая сказочка для детишек ясельного возраста сработала. Клавдия усадила Санчо на табурет, жалостливо причитая, обработала больное место марганцовкой, заклеила пластырем. В качестве компенсации за нанесенный его здоровью ущерб выставила миску с борщом, тарелку с жаренной картошкой, здоровенную чашку ягодного морса.

Подкрепившись, Санчо решил прогуляться к бобылю Семке. Вдруг пастухи не успели слинять и ожидают возмездия? Уж он постарается. И за слежку, и за шишку на макушке.

Зряшная надежда!

— Свалили квартиранты, — коротко оповестил бобыль. — Возвернулись с прогулки, затолкали в рюкзаки вещицы и — ноги в руки! Ума не приложу, кто их так напугал?

Жалко, конечно, несостоявшейся встречи, но — не смертельно. Даст Бог, встретятся и он вернет им должок. С процентами. Санчо сжал пудовые кулаки.

Остается побазарить с Лавром. В сказку об упавшей слеге он не поверит. Придется признаться. С одной стороны, стыдно, с другой — полезно. Авось бывший депутат передумает и заберет свою просьбу об отставке. Вместе с депутатской неприкосновенностью.

Лавр приехал за очередной партией поделенных шмоток на следующий день к обеду. Естественно, на такси. Не тащиться же с чемоданами и узлами по автобусам и метро. Самому сесть за баранку боязно. Теорию он кое-как осилил, а вот с практикой хромает на обе ноги.

Удивленно оглядел раненного дружана.

— Как понимать прикажешь? Клавка припечатала или по пьяни не вписался в ворота?

Очередной вызов на дуэль, приглашение «к барьеру». Как выражается Клавдия, бодание двух баранов. Отшучиваться, наносить ответные удары Санчо не хочет — не то настроение. Побаливает травмированная голова, мучают недобрые предчувствия. Кто стоит за спиной топтунов, дергает ниточки, подталкивает и нацеливает? Почему пасут не только одного отставного депутата, но и его окружение?

— Охолонь, Лавруша, базар серьезный...

Медленно, не торопясь, но и не затягивая, Санчо «нарисовал» малопонятные события. И почесывание в спине и затылке, и разведочную прогулку по окрестностям, и посещение деревенской пивнушки, и избу бобыля, в которой обосновались пастухи. Вот только о своей непростительной ошибке упомянул вскользь. Дескать, подельник главного топтуна подкрался и трахнул кастетом.

— Значит, пасут? — сам себя спросил Лавр. — Интересно знать, кому понадобилось, с чьей подачи? Впрочем, ничего нет тайного, которое не становится явным. Узнаем.

Долгие годы общения наложили свой отпечаток — друзья умели разговаривать «молча» или ограничивались одним -двумя словами. И понимали же! С жеста, с гримасы, со взгляда.

Санчо вопросительно вздурнул брови. «Не передумал бросить депутатство? Обстановка так сложилась, что лишняя гарантия безопасности не помешает.». В ответ — насмешливый взгляд, пожатие плечами. «Нет, дружан, не передумал. Осточертело.».

Второй «вопрос» — более болезненный. «Что с сынком?». Лавр нахмурился, недовольно поморщился. Санчо изобразил понимающую улыбочку, извинительно кивнул...

Лвриков-младший не отказался от мысли завладеть окимовским заводом, наоборот, еще больше утвердился в своем замысле. Отец отказался помогать? Ну, что ж, это его право. Пусть сидит в пенсионном закутке, ухаживает за невестой, ремонтирует будущее любовное гнездышко. По возрасту положено. А он, молодой и сильный, уже нашел применение бьющей гейзером энергии.

Привлекать зарубежных инвесторов он не собирается. Обойдется своими силами и средствами. Реконструирует и расширит цеха, построит новые, оснастит их современным оборудованием. Соответственно, появятся дополнительные рабочие места. Город, может быть, и весь район вздохнет, избавится от нищеты.

Ему чудилось всеобщее ликование, овации, плакаты и лозунги с изъявлением признательности и благодарности благодетелю. Отец признается в своей неправоте и близорукости. Клавка обцелует победителя...

Впрочем, девчонка — пройденный этап. Приятный, но померкший.

Что до помощников — новоявленный инвестор тоже не обделен. Главный — Белугин, мин херц Петр Алексеевич. И подскажет, и нацелит. Опыта ему не занимать.

Федечке повезло — он нашел неуловимого управляющего главным супермаркетом компании на открытой площадке верхнего этажа. Покрытое морщинами лицо освещает добрая, задумчивая улыбка, обширная плешь отражает солнечные лучи. Приклеить окладистую бороду — типичный апостол, любимый ученик Христа.

Белугин отдыхал от своих многотрудных обязанностей, от беготни по отделам магазина, от «воспитания» продавщиц и фасовшиц, грузчиков и кладовщиков. Отдыхал по своему, по «белугински». Не валялся на диване, бездумно глядя в потолок, не попивал кофе или чай — просто стоял и любовался панорамой Москвы.

Когда Лавриков-младший приблизился, он оглянулся. Будто увидел его второй парой глаз, пристроенных на затылке.

— А-а, Федор Федорович! Желаю здравствовать. Давненько не навещал старика. Признаюсь, соскучился.

— Я тоже соскучился, Петр Алексеевич.

Федечка уважал Белугина. Не за благообразную, «апостольскую» внешность и не за всепонимающую улыбку — за непоказную честность и за доброжелательность пожилого мудрого человека. Белугин относился к богатому акционеру с таким же уважением. Молодой да раний, энергия бьет ключом. Придется время от времени охлаждать, будет значительно хуже, если охладят другие.

Вот и получился некий симбиоз молодой энергии и старческой мудрости.

— Ну-ну, хватит лить на меня елей, могу и всплакнуть, — смутился упрвляющий. — Лучше скажи: о консервном заводике все еще мечтаешь? Или отказался?

Обидный вопрос! Будто Лавриков — самовлюбленный малец, переоценивший свои способности. Поэтому ответ прозвучал несколько резковато.

— Не мечтаю и не отказался — решил. Сделаю, обязателтьно сделаю! А вы все еще сомневаетесь в реальности задуманной мною операции?

Белугин оперся о парапет площадки, наклонил полулысую голову. Будто прислушался к себе. На самом деле, скрыл насмешливую гримасу.

— Сомневаться всегда полезно, глупая уверенность непредсказуема и поэтому — опасна. Особенно, применительно к нашей компании. Не солидная организация — настояший цирк Шапито. С клоунами и акробатами.

Феденька что-то пробормотал по испански.

Белугин снова покачал головой.

— Ты изъясняйся по русски, более понятно. Я ведь только экономический техникум освоил, грамотешка на уровне первобытного человека. Этакого неандертальца. Пытался пробраться в храм науки — не получилось, отшвырнули. Не прошел по конкурсу. Другие прошли, более умелые. Кто дал экзаменаторам на лапу, кто оказал институту так называемую спонсорную помощь. Такую же мзду, но только в невинной розовой упаковке... Так что ты сказал на забугорном языке? Бкдь добр, просвети неуча.

Ничего себе, неандерталец, с уважением подумал

Лавриков-младший, какой махиной заворачивает. Другой бы давно шею сломал, умом тронулся... Явно прибедняется. Дескать, мы лаптем щи хлебаем, разные университеты не для нас прописаны.

— Ну, вроде цирка. Иносказательно.

Белугин удовлетворенно кивнул. Солнечные лучи отразились от лысины. Получился нимб святого.

— Значит — одинаковые рассуждения? Признаюсь, рад! Приятно встретить человека, одинаково думающего... Хватит нам с тобой ходить вокруг да около. Не верю, что ты пришел только ради общения. Выкладывай. Я ведь не на бездельном отдыхе — работа не ждет. Сейчас побегу в фасовочный, потом нужно глядеть молочную продукцию. На прошлой неделе привезли просроченное молоко...

Ну, что ж, прямо так прямо! Белугин не тот человек, с которым нужно хитрить и изъясняться на ззоповском языке. Федечка считал себя тоже прямолинейным, без хитрых зигзагов и коварных подходов. Он заявился в супермаркет не для того, чтобы обливать его руководителя сладкой патокой — для серьезного разговора.

— Петр Алексеевич, подозреваю, что изготовленный в Окимовске самопал не минует ваш магазин.

Заведующий оттолкнулся от парапета, медленно пошел к выходу. Возле двери остановился.

— Ты хочешь попросить меня...

— Именно попросить и именно вас. Больше некого.

Белугин озабоченно потер лысину. Ему не хотелось учавствовать в сомнительной, не совсем чистой операции, угрожающей опасными последствиями. Рукодство компании, если оно замешано в торговле самопалом, не простит самодеятельному сыщику — расправится с ним. Возможностей расправы предостаточно, начиная от примитивного увольнения по несоответствию образования и занимаемой должности и кончая чем-то более страшным.

Но отказаться мешает та самая глупая, несовременная совесть, которая глубоко укоренилась в сознании. И еще — просящая улыбка рыжего предпринимателя, сына уважаемого человека.

— Спасибо, милый за доверие... В отсутствии самопала в моем магазине уверен. Появись он — мимо меня не проскочит. А вот на складе компании он может быть. Ладно, так и быть, проверим! Складские захоронки, высокопарно выражаясь, в моей юрисдикции.

— И вам тоже — спасибо, мин херц.

Старомодной выражение, которое использовал ближайший сподвижник великого Петра, сиятельный вельможа Алексашка Меньшиков, общаясь с царем, как нельзя лучше подходит «апостолу». Именно, мин херц — мое сердце.

— Не за что. Поблагодаришь на поминках... Все же зря ты затеял эту крутоверть, сунул глупую башку вместе с мужским достоинством под секиру палача. Для этого сражения и опыта у тебя маловато, и, уж извини старика, мозги пацаньи.

Федечка и сам понимал все это. В подковерных или в закулисных схватках он, действительно, профан. Подставить во время и в нужном месте подножку сопернику-конкуренту — сложная наука, которую придется постичь. Не дать подсечь себя — тем более. А о более серьезных маневрах даже думать не хочется.

Но ведь и опыт, и знания рождаются не сами по себе и не в одночасье. Придется и синяки получить, и немало набить шишек.

— Согласен — пацаньи. Научите, мин херц, посоветуйте. В долгу не останусь...

— Богатый вьюнош желает учиться?

— Да, желаю! Только уже не вьюнош — бизнесмен, — с мальчишеской гордостью твердо произнес Лавриков. — Слава Богу, вырос из ползунков.

— Не обижайся, Федор Федорович, но из пеленок ты может быть и выбрался а вот до настоящего бизнесмена еще не дорос. Половина или даже четвертушка... Ну, что ж, — обреченно вздохнул Белугин. — Считай, первый урок... Для того, чтобы провернуть такое опасное деяние, как сбыт самопала, требуется подельник. Но он — шестерка, которую с легкостью бьют и валет, и дама, и даже семерка. Понимаешь?

Федечка пока ничего не понимал. Что касается необходимости в шестерках-подельниках, тут все ясно. Не торговать же окимовским воротилам своим зельем? Накладно и опасно. А вот наличие в криминальной колоде каких -то вальтов в обнимку с дамами пока в тумае. Кого Белугин имеет в виду?

— Понимаю, но не до конца, — честно признался он. — Никак не врублюсь.

Петр Алексеевич понимающе кивнул. Сново возвратился к парапету, промокнул носовым платком вспотевшую лысину.

— Думаешь, я все постиг? Если бы... Пойдем дальше. Это на огороде вверху бесполезная произрастает ботва, а та же вкусная морковь в земле прячется. В жизни и так, и не так. Там, — выразительно поглядел он наверх, в небо, — сидит-посиживает некий покровитель окимовского делопута, помогает сбывать, заботится о безопасности потайного бизнеса. Выполоть его, как выпалывают сорняк, нам с тобой не по зубам — мигом сломаем челюсти. А вот вычислить и, соответственно, повести себя — вполне по силам. Как повести, как приноровиться, когда лизнуть, а когда и гавкнуть — вопросы будущего. Главное — узнать, кто ворожит заправилам консервного заводика.

— Вот теперь понимаю, — удовлетворенно сказал Федечка. — Вы сможете?

— Придется. Ведь согласился учить, а любое учение не только лекции, но и семинары, разные рефераты и лабораторные практикумы... Правильно я изъясняюсь или неправильно? Если что не так, не стесняйся поправь. Так и станем учиться друг у друга...

— Все правильно, мин херц... Когда первый зачет?

Белугин осуждающе поморился. Вот она — современная молодежь, всегда торопится жить, не признает осторожностиЮ так и рвется в бой. А деловая жизнь не терпит торопливости, когда немудренно споткнуться. В лучшем случае набить шишку, в худшем — получить аккуратную дырочку в глупой башке.

— Трудно сказать. Найти вредное насекомое — не чашку чая выпить. Оно не выпячивается, прячется в системе, как вошь в швах белья... Загляни завтра к обеду...

На этот раз Федечке пришлось поскучать в одиночестве — Белугина в кабинете не было. Гоняться за ним по многочисленным отделам, этажам и переходом — утомительное и зряшное занятие. Наряду с множеством других достоинств Петра Алексеевича была редкая по нынешним временам обязательность. Пообещал — выполнит! Значит, у него появилось что-то важное, мешаюшее выполнить обещание.

Ничего страшного, «ученик» подождет. Заодно еще раз продумает подходы и отходы, атаки и обороны. Все, до мельчайших деталей. Ибо «противник» — маститый и накачанный, справиться с ним далеко не легко и просто.

В половине третьего запыхавшийся заведующий отпер свой кабинет, приглашающе кивнул гостю на стул и включил компьютер.

Тыкал указательным пальцем в клавиатуру, что-то негодующе бормотал, иногда ругался.

— Извини, «ученик», забегался... Гонят, паршивцы, дорогую салями, забрасывают зарубежным говном. А куда прикажете броситься несчастному пенсионеру? Ему подавай что подешевле... Ты почему чай не пьешь?

— Какой чай?

— О, черт, совсем с ума выжил. Сейчас организую.

Оставив в покое компьютер, Петр Алексеевич включил старомодную электроплитку, водрузил на нее такой же древний чайник. На столе появилась сахарница, блюдечко с нарезанным лимоном, сушки.

Придирчиво оглядев стол, Белугин возвратился к покинутому компьютеру, азартно защелкал клавишами. Что-то бормотал, чем-то возмущался. Иногда бросал на посетителя подбадривающий взгляды. Не томись, мол, всему свое время. Попивай ароматный чаек, размышляй о чем-то приятном.

Через десять минут удовлетворенно зафыркал чайник. Белугин с сожалением оставил в покое клавиатуру, отодвинул отработавшую свое мышь. Долго, с наслаждением колдовал над пакетиками с заваркой, подсыпал в заварной чайник какие-то засушенные травы, что-то нашептывал.

— Милости прошу! — пододвинул он чашку, издающую умопомрачительный аромат. — Почаевничать — первое дело, промоешь сосуды, просветлишь мозги.

Федечка отхлебнул и молча показал хозяину оттопыренный палец. Класс! Круто!

Хозяин кабинета и его гость дружно пили ароматный чай, переглядывались. Заинтересованно и смешливо.

— Удалось? — не выдержал затянувшегося молчания Федечка. — Или — очередной прокол?

Белугин обидчиво поднял голову, потер лысину. О чем говорит этот начинающий бизнесмен, о каких неудачах и поражениях? Сколько помнит себя Петр Алексеевич, всегда всем его начинаниям сопутствует непременная удача. И по работе, и в личной жизни.

— О каком проколе упоминаешь, вьюнош? У меня их не случается. Бывают временные затруднения, не скрою, но не неудачи. Не зря нажил мозоли на мозгах и на заднице.

Любому человеку пенсионного или предпенсионного возраста свойственна похвальба. Вот, дескать, какой я умный и удачливый, рано списывать меня в расход, я еще — огого! Этакая милая стариковская манера возвысить себя.

Федечка снисходительно усмехнулся.

— Значит удалось? И кто же он, опекун окимовских воротил?

Белугин задумчиво помешал ложечкой в опорожненной чашке. Поманил Лаврикова согнутым указательным пальцем. Когда тот склонился к нему, прошептал:

— Хомченко. Борис Антонович. Заглавная личность в нашем царстве-государстве. Без него в «Империи» ничего не варится и не жарится. Типа суфлера на сцене.

— Новая силовая структура?

— Можно сказать и так. Вот только на «структуру» Борис Антонович не тянет. Обычный зам по поставкам. Одновременно — ходатай Кирсановых. Так сказать, персональный адвокат.

— Вот даже как?

О том, что Хомченко действует по заданию Ольги Сергеевны и Ивана, Федечка знает давно. Но ранее не придавал этому альянсу особого значения. Любой умный бизнесмен держит при себе такого же умного человечка. Не самому же ему выпячиваться?

— Именно так! Хитрый и разворотливый Борис Антонович для Кирсановых — находка. Поэтому тебе необходимо войти в контакт. Нет, не с Хомченко — он тебя мигом прожует и выплюнет — с Ольгой Сергеевной.

Федечка отхлебнул оставший чай.

— Боюсь, этот контакт не получится.

— Почему? — удивился Белугин. — Насколько я осведомлен, ты числишься ближайшим другом-приятелем Ивана...

— Обстановка измениась.

— Распрашивать не стану — не тот расклад. Но контачить с Хомченко, все же не советую. Слишком опасно...

Помолчали. Петр Алексеевич, не спросив разрешения, налил собеседнику кипятка, погрузил в него пакетик, подсыпал сушенной травки. Демонстрируя свою занятость, покосился на все еще работающий компьютер. Дескать, не пора ли расстаться? Информация выдана, точки, запятые и другие знаки препинания расставлены по своим местам.

Федечка понимающе усмехнулся. Дескать, все понимаю, но разговор не завершен — осталась главная его составляющая. Копируя собеседника, поманил его согнутым пальцем. Тот поколебался, но все же склонился над столом.

— Скажите, мин херц, слабо покопаться в складе?

— Не люблю повторяться. Вчера уже сказал: проверю... Моя юрисдикция, — повторил он полюбившееся слово.

— Ожидаю и надеюсь, — рассмеялся Федечка. — Удачи!...

— Постараюсь, — хмуро пообещал Петр Алексеевич. Предстоящая процедура поисков самопала не особенно нравилась ему, мало того, беспокоила. Но он понимал: этот «клещ» ни за что не отстанет. — Сегодня или завтра... сделаю.

Глава 3

Дюбин и любил и ненавидел этот город, праздничный даже в ненастье, центр богатства и нищеты, бандитского беспредела и социальных потрясений. Город чиновников и проституток, миллиардеров и спившихся бомжей.

Это — е г о город, его логово. Логово безжалостного зверя с острыми клыками. Из которого он достанет до горло и сердца злейшего своего недостреленного врага.

Первый визит — за филками, башлями, тугриками. Без денег Дюбин чувствовал себя как-то неуютно — голым, незащищенным. Ни пообедать в ресторане, ни зайти в туалет, ни побаловать себя дорогостоящим коньячком. Притормозит бдительный дорожный мент — нечем «отблагодарить», в просторечии — дать на лапу. Появится желание испробовать московскую путану — тоже затраты. И — немалые.

Возле банка он припарковал машину, внимательно оглядел улицу, даже окна зданий. Ничего подозрительного, кажется, его не пасут. Выбрался из салона, прогулялся до перекрестка. Ничего предосудительного, водитесь разминается после длительного пребывания в тесном салоне. Снова проверился.

Ровно в девять Дюбин вошел в под"езд. Два омоновца оглядели посетителя, привычно прошлись проверяющими взглядами по его карманам. Не спрятан ли в них ствол, не приклеен ли под полой модного пиджака заранее заготовленный пластит?

Ради Бога, проверяйте, подумал Дюбин, копайтесь в моем нижнем белье. Я не собираюсь грабить или взрывать дребанный банк. Пусть богатеет и размножается на филиалы. На радость вкладчкам и держателям акций-пустышек.

Пристроив на физиономии озабоченное выражение человека, решившего проверить свои сбережения, он прошел в операционный зал.

Проверка предъявленных документов заняла много времени. Сначала их изучал какой-то эксперт с треугольной бородкой, в выпуклых окулярах— линзах. Потом за них взялся его коллега — молодой парень, тоже — очкарик, но на пару диоптрий меньше.

Обычная процедура, ничего опасного. Пару лет тому назад, тогда еще живой и не покалеченный, Дюбин абонировал банковский сейф, в котором, на всякий случай, хранил солидную сумму в баксах, несколько пластиковых карт и пакет из дешевой коричневой бумаги, забитый документами. Естественно, компроматом.

Ключи от сейфа хранились у Казика, проверенной его шестерки, оказавшегося предателем. Перед тем, как отправить его в царство теней, оживший мертвец забрал их.

Наконец, очкарик-младший приглашающе повел рукой в сторону лестницы, ведущей в подвальные помещения. Они спустились в коридор с мраморным полом и стальными дверями, способными выдержать взрыв средней мощности. Банковкий клерк — впереди, клиент — на два шага сзади.

Знакомая обстановка. Кодовые замки, настороженные стволы молчаливых охранников, кнопки тревожной сигнализации, тусклый свет.

Наконец, вошли в сейфовый зал. Парень повернул в замочке одной из многочисленных ячеек свой ключ, Дюбин — свой.

— Вот — кнопочка. Закончите — нажмите.

— Спасибо, не первый раз — знаю.

После того, как сотрудник банка удалился, Дюбин неторопливо выдвинул ящичек с купюрами и заветным пакетом. Читать не стал — долго и нет особой необходимости: все, там записанное, он знает наизусть. Просто бегло просмотрел бумаги.

А вот к деньгам — совсем другое отношение. Ласковое, трепетное. Он упаковал во внутренний карман куртки несколько сотен баксов, поразмыслив, добавил столько же. Потом — пачку в банковской упаковке. В наружный карман спрятал три десятка тысячных купюр рублевого достоинства. Так сказать, на текущие расходы. Бросил алчный взгляд на небольшую сафьяновую коробочку с драгоценностями.

Лежите, милые, отдыхайте, родные! Придет время, когда хозяин использует вас по назначению — покрасуется в обществе либо подкупит нужных людей.

Кажется, все.

Ящичек утоплен в ячейку, заперт. Двойное нажатие кнопочки. Как это в сказочке? Кажется: Сезам, открой дверь? К черту дурацкие сказки! Умерший, вернее сказать — убитый, жиган-лимон прибыл в столицу не для этого.

Не успел он оторвать палец от кнопочки, дверь открылась. На стальном пороге — доброжелательный очкарик с приклееной на физиономии вежливой и, одновременно, вопросительной улыбочкой.

Обратно они возвращались в том же порядке: впереди скользит по мрамору банковский клерк, за ним — арендатор ячейки сейфовой камеры.

Как всегда, подкормленные деньгами карманы отразились на нестроении. Дюбину хотелось пойти вприсядку, смеяться, шутить.

Ткнул указательным пальцем в узкую спину очкарика — будто стволом пистолета — и рассмеялся.

— Вы что-то сказали? — обернулся очкарик.

— Нет, вам показалось, — не скрывая издевательской ухмылки, отозвался клиент. — Слишком все печально... У вас иное мнение?

— У меня нет мнения. И не должно быть. Мое дело — сопроводить, отпереть-запереть...

— Господи, как же повезло человеку. Никаких проблем. А вот у меня их — вагон и маленькая тележка... Впрочем, вам незачем это знать. Всего доброго, святой Петр! Открывайте-закрывайте. До следующей встречи!

Банковский клерк поклонился, снова поглядел на странного клиента. И отшатнулся, будто его ударили в грудь. В него уперся взгляд вурдалака, полыхаюший сатанинским огнем. Ослабли ноги, закружилась голова, перехватило дыхание.

Обогнув перепуганного сотрудника, Дюбин взлетел по лестнице в операционный зал. Набитые деньгами карманы и небольшой саквояж будто поднимали его над окружающими, превращали в диктатора с неограниченной властью. Карать и миловать. Лучше и привычней — карать.

Омоновцы равнодушно отвернулись. Никого не убили, никого не взорвали. Охраняемое святилище в целости и сохранности. Не к чему волноваться, травмировать не восстанавливаемую нервную систему.

Медленно и важно, как и положено богатому вкладчику, Дюбин покинул банк. Постоял возле под"езда, закурил. Все правильно, все объяснимо — обычное волнение человека, убедившегося в сохранности своих трудовых сбережений, обрадованного начисленными процентами.

На самом деле «вкладчик» в очередной раз проверялся. Вся его жизнь — сплошные проверки. Может быть, поэтому он и выжил.

Легковушку не похитили, стоит, терпеливо ожидая куда-то запропастившегося хозяина. Забравшись в салон, Дюбин в очередной раз проверился. Не заметив ничего опасного, завел двигатель, вырулил на проезжую часть улицы.

Второй запланированный и детально продуманный визит — к адвокату-экстрасенсу.

Во время заключительной беседы в швейцарской клинике лечащий врач, профессор с мировым именем, засыпая выздоровевшего пациента множеством советов и рекомендаций, вскользь упомянул о своем приятеле, живущем по несчастью в Москве. По профессии и призванию — адвокат от Бога. Экстрасенс — от Сатаны.

Лекарь будто проник в голову Дюбина и нащупал в ней болезненную точку. Будущий мститель нуждается в помощниках. Гласных и негласных, открытых и замаскированных. Тем более, в талантливых юристах. Без них задуманное не больше, чем бесполезный треп.

Он охотно пообещал навестить адвоката и передать горячий привет из Цюриха. Вместе с живейшей благодарностью ему вручили фирменный бланк клиники с записанным на нем адресом и номером домашнего телефона.

Поэтому пришла нужда навестить адвоката-экстрасенса, пощупать его, оценить пригодность. Нмчего не поделаешь, приходится рисковать, открываться. Не полностью, конечно, с самого краешка.

В магазине Дюбин приобрел самый дорогой мобильник, оплатил двухчасовое пользование им. Теперь, когда карманы распухли от купюр, можно не жаться. Не мы для денег, деньги для нас — расхожая поговорка.

Квартира адвоката не отвечала — протяжные безответные гудки капали в сознание. Ничего страшного, адвокат может находиться в своем офисе, либо навестил в тюряге подзащитного, либо нанес визит вежливости коллеге. Свободного времени у мстителя — с избытком.

Дюбин заглянул в шикарный кабак, заказал самые дорогие блюда, бутылочку мартини. Со вкусом пообедал. Снова позвонил. Все те же тягучие «капли». После третьей попытки он встревожился. Вдруг приятель швейцарского профессора сменил номер телефона или, не дай Бог, прибомбил новые апартаменты? Не мешает проверить, а потом, после проверки, решить что делать.

Где проживает адвокат? На Мосфильмовской? Знакомое местечко, однажды он вместе с дружанами пас там по наводке одной шлюшонки навороченного мужика. Неудачно пас — бизнесмен оказался ловким мужиком: во время слинял. Подельников повязали сыскари, главарю удалось сбежать.

Припарковавшись неподалеку от дома, указанного в шпаргалке эскулапа, Дюбин снова проверился. Два пенсионера, телка, торгующая фруктами, несколько мамаш с колясками. Вроде, спокойно и безопасно. Правда, в современной России пенсионеры вполне могут быть шестерками ментов, торговка — подставкой, мамаши — соглядатаями.

Опять приходится рисковать.

Третий этаж, четыре двери. Одна обшарпанная, низ изгажен кошками, явно не принадлежит богатому адвокату. Вторая — более приличная, покрыта коричневым дермантином, изукрашена серебристыми кнопками.

Ага, то, что надо! Одинадцатый номер!

По привычке всего опасаться, Дюбин прижался к стене рядом с бронированной, обтянутой натуральной кожей, дверью, два раза нажал на клавишу звонка. В квартире раздалась мелодия — не дребанного Чижика-Пыжика — из какой-то оперы. Кажется из «Щелкунчика».

Динамик, пристроенный над дверным полотном, ожил.

— Вы к кому?

Интересный вопрос! Будто посетитель звонит в коммуналку, в которой проживает несколько семей.

— Доброе утро. Извините за беспокойство. Я бы хотел повидать господина Мартынова.

— По какому вопросу? — недовольно спросил динамик.

— Нужна консультация.

— Извините, но я дома первичный прием не веду. Сегодня в клубе железнодорожников намечена моя лекция. Отнюдь, не связанная с юриспруденцией. Перед ней вы имеете возможность записаться. На консультацию. Всех вам благ!

За «блага» спасибо, но отступать он не намерен. Слишком многое зависит от дерьмового юриста.

— Подождите! Мне очень жаль. В швейцарской клинике профессор Велсберг рекомендовал обратиться именно к господину Мартынову, представил вас, как крупного специалиста. Попросил передать привет и дал адрес.

— Доктор Велсберг? Что же вы сразу не сказала, что от него? Более лучшей рекомендации трудно себе представить... Войдите.

Щелкнул один замок, зашипел второй. Дверь открылась.

В богато обставленной большой прихожей Дюбина встретил полный мужчина с приятным открытым лицом. Радостно улыбается. Будто перед ним не незнакомый мужик — близкий друг или даже любимый родственник. На столике с гнутыми ножками — узорчатая бутылка, два бокала и небольшое блюдо с минибутербродами, насаженными на «шпаги». По обоим его сторонам — глубокие кресла.

— Выпьем за приятное знакомство, потом перейдем в мой домашний кабинет

— Спасибо.

Новые знакомые чокнулись и выпили. Адвокат — залпом, Дюбин пригубил. Недавно выпитай мартини и без дополнительного возлияния кружит голову, а ему предстоит нелегкая беседа, требующая не затуманенных, а ясных извилин.

— Как поживает мой цюрихский друг?

Дюбин решил не использовать свой магический дар, пустить его в ход только при крайнем случае. Безопасней представиться немного глуповатым, сдвинутым по фазе мужиком.

— Неплохо, — радостно проинформировал он. — Коллеги его уважают, больные благотворят. Я — в их числе...

Мартынов с любопытством оглядел визитера. Будто просверлил в его лбу отверстие, в которое запустил изучающие щупальцы.

— Ваше пребывание в клинике результат автомобильной аварии, — адвокат уверенно поставил диагноз и засмеялся. — Удивлены? Понимаю, многие удивляются моему экстрасенсорному дару. Увлечение аномальными явлениями не только мое хобби — смысл жизни. Казалось бы, юриспруденция и аномалика несовместимы. Но это только на первый взгляд. На самом деле они накрепко связаны... Хотите попробовать? Сейчас я все о вас узнаю...

Невеселая и опасная перспектива! Дюбин насторожился на подобии офлажкованного волчище, на которого нацелен ствол охотничьего ружья. Вот-вот грянет выстрел, сбросивший его в исходное положение — в покинутую могилу. Ему еще не приходилось общаться с экстрасенсорами, он вообще опасался предствителей этой аномальной шайки.

Отказываться невежливо, согласиться боязно. Дюбин с детства побаивался колдунов, ведунов и вообще всякой нечисти. Поэтому он решил отмолчаться. И да, и нет — удобная, не раз опробованная позиция.

Обещание узнать о нем «все» звучит угрозой разоблачения. Желание завербовать юридическую «шестерку» поблекло. Избавиться от дотошливого Казика для того, чтобы приобрести еще одну головную боль, смертельно опасно.

Мартынов молчание собеседника посчитал согласием на проведение эксперимента. Вежливо поклонился и приглашающе открыл дверь в комнату.

Обстановка кабинета, не в пример прихожей, довольно скромная. Потертый диван, два таких же поношенных кресла, заваленный книгами письменный стол, книжные полки.

Мартынов достал из-за книг профессионально изготовленную металлическую «лозу». С многозначительной улыбкой поднес ее к «пациенту», в метре от его тела. Лоза проснулась и завертелись. Сначала медленно, потом — с бешенной скоростью. Даже изгибалась на подобии потревоженной ядовитой змеи.

Экспериментатор отступил на шаг, потом еще на один. Верчение уменьшилось, но не прекратилось — лоза вздрагивает, вибрируют. Мартынов с недоумением смотрит на нее, отступает еще на два шага бережно откладывает левую, с правой отступает, почти упирается в дверное полотно.

— Боюсь, комнаты не хватит, — стараясь унять боязнь, весело прокомментировал Дюбин. — Может быть, достаточно?

— Нет, попробуем еще... Аномально как-то, раньше она не так реагировала... Более спокойно...

Еще бы ей не волноваться, когда она, наверно, учуяла исходяшие от пациента непонятные токи! Господи, или — Дьявол, сделайте так, чтобы сломалась, перегорела, взмолился подопытный кролик. Иначе придется сконцентрировать взгляд на дерьмовом экспериментаторе, согнуть его, свалить на пол. Вместе с сатанинским изобретением.

— Видимо, ваше изобретение не обладает даром всеведения, — пренебрежительно заметил он, отступая к окну.

— Все может быть, — обиженно прошептал адвокат.

Лоза в его руке постепенно разогналась, начала вращаться против часовой стрелки. На минуту останвилась и снова крутится, но уже в обратном направлении. Вращение ускоряется, вот вот металлический пруток вырвется и вылетит в окно.

Мартынов отбросил его, подул на ладонь со вспухшими волдырями.

— Горячо... Черт возьми, что с ней происходит?

— Аномалия, что же еще? — облегченно вздохнул «пациент». — Состояние невесомости.

— Какая там аномалия — обычное трение. Термодинамика. Но почему? Прежде такого не было... С"умеете подвигать ее по полу?

Ну, хватит, дерьмовый колдун, изощряться, со злостью подумал Дюбин не двигаясь с места. Сам двигай эту чертовщину! А лучше вышвырни ее в окно.

— Не сумею. Не приходилось.

— Не бойтесь, лозу я сам крутил, — успокоил его Мартынов.

— Без моего участия? — деланно удивился Дюбин. Ему до фени, до сгоревшей лампочки ухищрения дерьмового фокусника. Из головы не выходит угроза узнать о нем «все». — Разве так бывает?

— Случается, — загадочно улыбнулся Мартынов. Будто предупредил о непредсказуемости поведения лозы. — Но в основном она подчиняется моим приказам. Наверно, столкнулась с непонятным противодействиям.

Еще бы ей не столкнуться! Скорей всего на металлический прут подействовал магический взгляд непокорного визитера. Вон как завертелась в бессильной злости!

— Вам удалось покопаться в моих внутренностях?

— Частично. Но я многое узнал.

Успокоил, называется. Поблекшее желание заполучить его в помощники вообще исчезло, сменившись уверенностью в том, что «гостю» не следует докучать гостеприимному хозяину и необходимо поскорей отправить его либо в блаженный рай, либо на адову сковороду. По выбору.

— Успокойтесь, шучу. Лоза вертелась, конечно же, с вашей помощью. С использованием энергией вашего желания. Это заурядная, но качественная манипуляция... Хотите кофе?

Дюбин решил не торопиться с исполнеием вынесенного приговора. Вдруг адвокат по профессии и мошеник по призванию выдаст что-нибудь интересное и полезное. Ведь не зря же швейцарский профессор дружит с явным жуликом.

— Спасибо, не откажусь. И, если можно, что-нибудь пожевать.

Доставит поднос служанка или слуга — все, прокол, расправу придется отложить до следующего удобного случая. Принесет сам — сыграть на его нутре реквием и покинуть гостеприимную квартиру.

После недолгого отсутствия хозяин принес две чашки кофе и несколько бисквитов. Дюбин, изобразивзверский голод, набросился на довольно скромное угощение.

— Извините, проголодался...

— Может быть, разогреть котлеты с картошкой?

— Спасибо, не надо. Уже насытился сладким.

Мартынов поднял с пола остывшее приспособление , спрятал его на полку за книгами. Походил по кабинету, о чем-то размышляя, и неожиданно присел на диван рядом с гостем.

— Вы чем-то смущены, Евгений Николаевич? Наверно, ваше смятение так подействовало на чуткую лозу. Можно узнать причину?

Окончательно успокоившись, Дюбин покосился на книжную полку. Лежи, милая, не шевелись, про себя посоветовал он, свое ты уже отработала, проявила хозяина, очередь за мной.

— Неужели волшебный прут не подсказал? Я вовсе не смущен — заинтригован. С некоторых пор ощущаю, как бы это выразить, вторжение в свою психику. В прямую влияю на людей, — вспомнил он доверчивого паренька с автозаправки, — даже на животных. Совсем недавно напугал взглядом здоровенного пса... Откуда взялись такие возможности?

— Откуда — тут вопросов нет. Вы же сами сказали, что у вас была серьезная травма головы.

— Почти смерть, — охотно подтвердил Дюбин. — После автоаварии — длительное пребывание на том свете.

Очередной прокол! Кое-кто легко увяжет два, доверчиво признанных факта: московская автоавария и длительное лечение в швейцарской клинике. Вполне достаточно для опознания. Зачем «мертвец» заявился в Белокаменную — второй легко разгадываемый вопрос. Знающие мстительную натуру Дюбина на него с легкостью ответят.

— Вот видите! Каждый организм пытается выжить по своему, запускает в действие скрытые резервы. У вас это так выразилось, у другого выразится иным способом. Вплоть до краткосрочной отмены законов гравитации. В медицинской практике зафиксированы такие отклонения. Если грубо сравнить — человек подобен мощнейшему компьютеру с огромным набором программ. Но мы пользуемся этим компьютером, как чайником или топором. Только в качестве пришущей машинки.

— То-есть, это не Божий дар?

— Какой там дар? — пренебрежительно отмахнулся Мартынов. — Обычная защитная реакция организма. Лоза поведала мне о вас, если и не все, то достаточно много.

— Что именно?

Пора кончать с этим наукообразным придурком, решил Дюбин, прикоснувшись к лежащему в кармане пистолету. Надоело слушать нудную дребедень. Впрочем, почему бы и не послушать? Все равно до встречи с Ессентуки делать нечего.

Мартынов сделал вид, что не услышал заданного в лоб вопроса. А может быть, увлеченный псевдонаучной трескотней, и не услышал.

— Все будет просто и объяснимо, без всякой мистической чуши, если принять одну здравую идею. Сущность сознания заключается в его способности извлекать информацию из окружающей среды. Это вполне материально, не так ли?

— Вполне, — охотно согласился Дюбин. — И что же?

— Но в природе на любой процесс имеется контрпроцесс, — вдохновенно вещал любитель аномалий. — Как бы обратное явление. То-есть, и сознание, в свою очередь, привносит в окружающую среду свою информацию. Только и всего. Действуют внемолекулярные, внеклеточные структуры, которые мы пока не разглядели под микроскопом. Да, может, оно и лучше, что не разглядели. А то начнется, как с генетикой, — редактирование и улучшения... Но вам нечего бояться. Экстремальная ситуация прошла и все возвращается к норме.

Вот как! Мертвец поднялся из гроба, живехонек, зашагал по земле. Чушь собачья, бред пациента психушки! Это для других он мертв, пока мертв. Скоро окончательно оживет и такое натворит — черти в аду попрячутся, сам Сатана поползет по пластунски к ногам мстителя.

Разминаясь, Дюбин заходил по комнате. Снова дотронулся до рукояти пистолета.

— Благодарю за кофе... Вы меня разочаровали, господин Мартынов. Так сказать, сдернули таинственный, возбуждающий покров. Теперь я голенький, даже без пеленок...Обидно!

Дюбин не разыгрывал представление, ему действительно было обидно. Мечты о безмерных возможностях рухнули и превратились в прах. Осталась безудержанная месть.

После выхода из комы, почувствовав мужское желание, он немигающим взглядом велел молоденькой сестричке раздеться и лечь на постель. И та послушно принялась дрожащими ручками расстегивать халатик.

Однажды в парке клиники решил повеселиться — сконцентрировал из-под маски взгляд на престарелой бабусе, велел ей исполнить оперную арию. И та... скрипучим голосом запела.

«Приказал» немолодому санитару выпить слабительное, «заставил» неврапатолога сплясать камаринского.

Все это — семячки, главное действо — впереди. Брешет, вонючий колдун, ни в какую норму он не возвратился и возвращатьсяи не собирается. Во всяком случае ло тех пор, пока не расправится с Лавром.

— Ни в чем я вас не разочаровал, — продолжал вещать адвокат. — Не притворяйтесь. Вы остались убежденным в своей... избранности, что ли.

— Откуда вам знать?

— От той же всезнающей лозы. Я чувствую, хоть и «закрылся».

— Закрылись от меня?

— Ничего не поделаешь. Некоторые пограничные состояния легко передаются. Да еще при выраженной способности внушать...

— Погодите... Разве это так уж плохо — уметь внушать?

Мартынов принялся задумчиво выбивать пальцами по столу маршеобразную мелодию. Он явно чего-то боялся. Неужели предвидит траурное завершение путанной беседы? Тогда он — оракул, настоящий, а не поддельный, ведун.

— Все это — непроходимая глупость. Внушить кому-то счастье? Повысить урожайность зерновых? Развернуть ураган или вызвать губительное землетрясение?... Не получится. Осознанно или неосознанно — вы всегда будете обеспечивать потребности своих инстинктов. Мы все такие... зацикленные... Подсунуть банковскому клерку липовый чек — возможно. Шикарная девица ненадолго станет вашей — тоже веротно. Потом — фаза бумеранга, отдача, как от выстрелевшего пистолета. И кто знает, как эта отдача отзовется: потерей веса, саркомой, инсультом или классической шизофренией.

— Страсти какие, — притворно ужаснулся Дюбин.

— Не страсти — закономерности!

— Значит, отдача, говорите? Ну, что ж, проверим.

Одной рукой Дюбин приложил к лицу страшную посмертную маску, другой — достал из кармана пистолет с глушителем.

Побледневший Мартынов поднялся с дивана. В глазах — предсмертный ужас.

— Погодите... Это какая-то абсолютно не мотивиранная бессмыслица. Да еще с дурацкой маской...

— Не дурацкая, а посмертная. Потому, что я мертвый. И, простите, не имею права рисковать этим статусом... Без всякой мистики и внушений, ладно? Старым дедовским способом.

Пуля вошла точно в намеченную цель — в переносицу. Мартынов откинулся на спинку дивана и застыл.

Возвратив в карман отработавший пистолет, Дюбин старательно убрал следы своего пребывания в квартире. Протер диван, на котором сидел, помыл под краном чашку, из которой пил кофе, обработал дверные ручки, даже пол в прихожей и в кабинете. Тряпку сжег и спустил в унитаз.

Пора ехать на встречу с Ессентуки...

Мститель с вывернутыми извилинами привычно рулил, фиксировал красные и зеленные сигналы светофоров, отмечал опасные или, наоборот, безопасные маневры других машин, и размышлял о происшедшем в квартире Мартынова.

Еще один труп. Явный перебор. Очередная ступенька, ведущая к эшафоту. Но поступить по другому он просто не мог — экстрасенс подобрался к самому потаенному, оставить его в живых все равно, что выстрелить себе в висок.

В парке он избавился от наследившего оружия — бросил пистолет в пруд. Слава Сатане, в загашнике лежит еще парочка надежных стволов. Понадобится — купит еще десяток. Бумажки нетерпеливо шевелятся в карманах, при необходимости еще раз навестит банк, пообщается со «святым Петром» и с ячейкой в сейфовой камере.

На очереди — встреча с единственным помощником, пока еще не до конца разгаданным. Ессентуки...

Глава 4

Управляющий огромным супермаркетом компании «Империя» Петр Алексеевич Белугин уверен в безоблачном своем будущем. Не предвидятся ни социальные землетрясения, ни экономические цунами, обстановка в стране стабильная, руководство компанией уважает толкового и предприимчивого сотрудника, подпитывает его энергию поощрениями и премиями.

Начал он свою торговую карьеру с должности рядового грузчика. Таскал или возил на тележке тяжелые мешки и ящики, разгружал огромные фуры, безропотно выполнял и другие поручения. Типа — убрать помещения, заменить заболевшего кладовщика, сопроводить в банк или в другой супермаркет мененджера.

Через полгода умного, понимающего грузчика повысили в должности — назначили продавцом. Естественно, с испытательнгым сроком, который он успешно выдержал.

По карьерной лестнице Белугин карабкался с трудом. Спотыкался, падал, возврашался на только-что покинутые рубежи, и снова упрямо лез со ступеньки на ступеньку.

И вот грузчик-продавец-мененджер превратился в завеующего огромным супермаркетом.

Его усилиями работа магазина отлажена, как отлично смазанный и отрегулированный механизм. Поставщики аккуратно пополняют полки и морозильные камеры своей продукцией, отношения с контролирующими и налоговыми службами нормальные, без напряги и недоговоренностей.

Ныняшняя более чем скромная должность виделась ему трамплином, который подбросит рядового заведующего в кресло одного из руководителей компании, может быть даже — на трон президента. Только не следует форсировать события, они должны произойти максимально естественно, не вызывая у окружающих зависти.

Петр Алексеевич любит прогуливаться по торговому залу. Одетый в модный костюм, в сиреневой сорочке и с шелковым галстуком, чисто выбритый, пахнувший дорогими духами, он медленно идет от отдела к отделу.

Снисходительно кивает подобострастным сотрудникам и сотрудницам, благожелательно улыбается богатым покупателям, презрительно, но с оттенком жалости, смотрит на нищих пенсионеров. Бедняги, разнеженно думает он, вынуждены ограничиваться дешевым молоком и недорогим хлебом. При этом слюнки текут при виде красно-черной икорки, вкусного балычка и другого манящего изобилия.

Но особое наслаждение доставляет посещение магазинных складов. На подобии бальзаковского Гобсека, он любуется многочисленными ящиками и мешками, картонными коробками и прозрачными упаковками.

Возвращается в свой кабинет усталый и разнеженный. Будто побывал на свидании с красоткой.

Сегодня захотелось побалдеть на складе компании. Он размещается в том же подвале, вслед за магазинным. Обещания положено выполнять. Неважно перед кем — вышестоящим или нижестоящим. Именно этим отличается уважающий себя человек от всякой шушуры. Тем более, перед «учеником», способным мальцем, только несколько увлекающемся.

Странно звучит, но Белугин немного побаивается его. Уважает и боится. Казалось бы, парень как парень: рыжие вихры, не подчиняющиеся расческе, очки в простой оправе, улыбчивая простодушна физиономия, добрые понимающие глазенки. Но за всем этим прячется недюжинный ум, какая-то медвежья напористость.

Именно эта «напористость» действует возбуждающе, заставляет выполнять замаскированные приказания, соответственно, вызывают некий испуг, позорный для ветерана-заведующего.

Вот и сейчас Белугин в очередной раз выполняет «просьбу» Лаврикова. Понимает, чем рискует, что ему грозит и все же ноги сами несут его в магазинное зазеркалье.

Не пустят? Пусть попробуют! Компанейское хранилище находится на территории супермаркета, вернее, под его территорией, следовательно, он имеет полное право освидетельствовать любое помещение. Вдруг разорвется труба отопления и горячая вода затопит складские сусеки — кто отвечает, кого накажут? Конечно, его, управляющего. Или — грабители? Опять-таки обвинят управляющего супермаркетом.

Стараясь не думать о данном младшему Лаврикову обещании и о предстоящем «шмоне» компанейского склада, Белугин неторопливо спустился по лестнице, оказавшись в ярко освещенном подвале, так же неторопливо пошел по чистому — ни сорники, ни пылинки — коридору.

Он по хозяйски критически оглядывал стены и потолки. Не пора ли подремонтировать, подкрасить, реконструировать? Заодно, заменить светильники, часть которых перегорела, другие — моргают.

Наконец — складская контора. Уютное помещение со столом для работы и лежанкой для отдыха, достойный офис для сотрудника «Империи».

Старший кладовщик угодливо подскочил и пошел за Белугиным. Открывает и закрывает двери, при необходимости оттаскивает в сторону загораживающий проход ящик. Короче, ведет себя, как ведут все работники, пусть даже косвено зависящие от магазинного босса.

Знает, дерьмо, как относятся к рядовому заведующему руководители «Империи», с удовлетворением подумал Белугин. Одного неодобрительного слова хватит для того, чтобы сотрудник любого ранга вылетел с насиженного места.

Вот и этот человек предпенсионного возраста, в традиционных очках в железной оправе, в рабочем халате синнего цвета и с норвежской бородкой отлично понимает свое зависимое положение.

Вообще-то, образ складского стража раздраженный управляющий малость нафантазировал. Ни очков, ни бородки не было, перед ним — сравнительно молодой безулыбчивый парень с дежурной улыбкой, прикленной к пухлым губам.

Петр Алексеевич знает свой грех — фантазировать, пытается по мере сил бороться с ним, но — безуспешно. Вообще-то, грешок — так себе, тянет не больше чем натройку с тремя минусами, окружающие не видят его, даже не догадываются. Этакая безобидная шалость, приятная для «автора».

И все же — стыдно.

Белугину не просто знакома каждая упаковка, каждый ящик, он с закрытыми глазами может указать на место, где находятся макаронные изделия, где — дешевые, а где дорогие сигареты, в каком ящике — рыбные консарвы, в каком — тушенка.

Вполне можно было не терять дорогого времени, не спускаться в подвал. Но от пристального взгляда «вьюноши» так просто не отделаться, он и сейчас будто подталкивает в спину, шепчет: смотри внимательно, не пропусти самопала!

Не без показного любопытства, прогулявшись по проходам склада, для вида пощупав бутылки с кристалловской водкой и другие — с российским и забугорным коньячком, Белугин свернул к металлической двери.

— Отопри-ка свой скворешник, любезный.

Старомодное словечко «любезный» позаимствовано у классиков русской литературы. Оно настолько понравилось Белугину, что он применяет его к месту и ни к месту. Однажды, во время очередного совещания поименовал «любезным» главного мененджера компании. За что был прилюдно пристыжен.

— Петр Алексеевич, вообще-то, есть определенные правила. — неожиданно запротестовал старший кладовщик. — Там отдельным параграфом прописана форма допуска. И для рядового сотрудника, и для президента... Тем более, для вас.

— Что? — так заорал Белугин, что парень вздрогнул и отступил на шаг. — Да я Байконур снабжал жратвой еще в советские времена! Современным супермаркетом руковожу! А ты мне бормочешь о формах допуска. Открывая свой «параграф», не открешь — через пять минут превратишься в... строчку заявления об уходе по несобственному желанию.

— Ваша воля, но я запишу в журнал...

— Пиши, литератор хреновый!

Белугина понесло. Он вообще не признавал критики, в любой ее форме: доброжелательной или злобной. А тут кто ему противится? Обычный работяга, пусть даже в приставкой — старший! Есть от чего позеленеть.

Чертов чинодрал пожал плечами, поправил свои дурацкие очки, что-то черкнул в журнале и подошел к стальной двери. С показной неохотой, что еще больше взбесило самолюбивого управляющего. Издевается, недоносок! Можно подумать, что за бронированной дверью хранятся не обычные продукты и напитки — ядерные боеголовки.

Завтра же на совещании он поставит вопрос о недопустимом формализме, мешающем работать. Прозрачно намекнет на лишнюю должность старшего кладовщика — вполне достаточно рядовых, не к чему тратить денежки. К мнению уважаемого ветерана всегда прислушиваются — прислушаются и на этот раз.

Смазанная дверь открылась с первой же попытки.

— Свет вруби, дерьмовый бюрократ! Можешь не сопровождать — все твои закоулки и сусеки мне давно известны.

— Извините, но будет лучше, если я вас провожу. Не обижайтесь, Петр Алексеевич, так уж положено

— Это на кого мне обижаться? — недоуменно огляделся Белугин. Будто вокруг никого не было, а настырный бюрократ — нечто вроде фантома. — Есть желание — проводи. Я не собираюсь грабить твой дребанный муравейник.

Старший кладовщик не возмутился — прилип мушиной липучкой, не отклеить. Хитро щурится, угодливо улыбается, но отслеживает каждый шаг посетителя, каждое движение. На подобии вертухая в тюряге.

Вообще-то, нынешнему управляющему не довелось побывать за решеткой, о порядках в тюрьме он знал по наслышке от знающих людей, побывавших на нарах. Но представить себя этаким крещенным и коронованным авторитетом было удивительно приятно.

Петр Алексеевич огляделся.

Не склад — выставка достижений современных высоких технологий. Огромные стеллажи с многочисленными ячейками. В полной боевой готовности замерли транспортеры, кары и другие малопонятные механизмы и приспособления. Подозрительно подмигивают следящие камеры, посылая успокоительные сигналы на мониторы старшего кладовщика и в посещение охраны.

Белугин остановился возле коробок, помеченных маркером — две синих «птички». Не обращая внимания на неодобрительное ворчание сопровождающего, распечатал одну из них.

Водочка! Фабричного разлива. Дорогая, стервочка, мало кому по карману. Это тебе не фальшивка, которой балуются нищие алкаши, нектар, Божья слеза.

А это что? Соль йодированная... Какого хрена здесь делает эта отрава? Закусь, что ли, к немаркированной выпивке? Сдабривать, подсаливать доводить до кондиции?

А эта пластиковая упаковка без всякой маркировки — тоже

какая-нибудь соль? Или средство от тараканов и крыс? Надо же, не россыпью — в пакетиках!... А если наркота?

Петр Алексеевич повернулся к соглядатаю спиной, с ловкостью вора-профессионала спрятал два пакетика в карман пиджака, аккуратно стряхнул с плеч воображаемую пыль. Задел соседний ящик и не до конаа забитым гвоздем поранил палец.

— Это специальная соль, — пояснил сопровождающий, все же заметив пасс управляющего. — с йодом. Полезный препарат, поэтому — дорогой. Недавно получили с Урала...

— Чего зенки вылупил, любезный? Думаешь, краду, да? Интересно получается: управляющий огромным супермаркетом ворует какую.-то соль? Смех да и только! В лабораторию отправлю. Вдруг срок годности вышел... Работай тут за всех, — обиженно посетовал Белугин.

— А я — ничего...

— То-то и оно. Никто ничего не знает. Зато я знаю! Бардак вселенский, вокруг — одни сутенеры с проститутками. Лакомый кусок для террористов. Удобное отношение для диверсий.

— Какие террористы, Петр Алексеевич? Где диверсии?

Парень недоуменно завращал глупой башкой. Будто выискивал на складе страшных террористов с бомбами.

— Пока у тебя в башке, любезный. Во, погляди! — с трагическим выражением на лице Белугин продемонстрировал кровоточащую царапину на пальце. — Видишь рану? Загноится — гангрена обеспечена! Все начинается с пустячка. С той же йодированной мелочевки.

С чувством исполненного долга, гордо подняв голову, он возвратился в свой кабинет.

Проводив занудливого управляющего, старший кладовщик снял трубку висящего на стене древнего телефона. Первобытного ящера, по недоразумению попавшего в компанию современных многофункциональных роботов.

— Семнадцать двадцать три — включите... Алло, алло!... Здравствуйте. Можно попросить к аппарату господина Хомченко? Кто говорит? Старший кладовщик третьего склада...

Трубку взял заместитель по поставкам. Внимательно выслушал, задал несколько вопросов. Особое внимание — к «хищению» двух пакетиков...

Глава 5

При всей своей необъятной доброте и стремлении помочь любому человеку, который нуждается, или даже не нуждается в ее помощи, Лиза не выносила двух вещей: когда не заводится ее старенькая машина или кто-нибудь халтурит. Неважно кто — приглашенный для ремонта маляр-штукатур или любимый Ванечка.

Ну, со своенравным автомобильчиком она научилась бороться. Подтолкнет тощим бедрышком, стукнет кулачком по капоту — мигом заводится. А вот с недобросовестностью — не получается. Лезет из всех щелей, щерится с плохо отмытых стекол веранды, издевательски ухмыляется с протекающей кровли.

Стараниями добровольной, бесплатной «служанки» коттедж Кирсановых выглядит, если и не на пятерку, то довольно прилично.

Натерты полы, отлакирована мебель, на окнах — чистейшие, наглаженные занавески, постельное белье меняется не реже двух раз в неделю, обои — без единного пятнышка. Кухня — главное рабочее место Лизы, прямо-таки сверкает. На белоснежной газовой плите всегда жарятся, парятся, варятся всевозможные супы, жаркое, овощи для винегретов.

Лиза, как и Клавдия обожает подкармливать вечно голодных мужичков. В первую очередь, любимого Ванечку и обленившегося от безделья его персонального водителя.

А вот участок явно не соответствует предъявляемым требованиям. Главный недостаток — засилье сорняков.

Поручить навести порядок Ивану? Отпадает — ребенок еще, перенапряжется — заболеет. А вот его персональный водитель годится. Молодой, крепкий парняга, ему бы пахать и пахать, а он бездельничает. Протезы вместо ног — не помеха, наоборот, посильный физический труд способствует лучшему привыканию.

Сказано — сделано. Женька получил из рук домоправительницы тяпку, лопату и тачку.

Не прошло и пяти минут — она выглянула из окна.

— Очень проше тебя не халтурить. Чтоб не оставалось ни единного корешка... Договорились?

В ответ — мычание. Все ясно, парень не желает трудиться, его манит шезлонг или гамак. Побалдеть, подремать, а не ковыряться в земле.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — Лиза одобрила невнятное мычание работника. Добавила с плохо скрытой угрозой. — Завершу кухонные дела — проверю. А где Ванечка?

— Бродит по участку с книгой, что-то бормочет. Как бы с ума не тронулся, грамотей.

— Ничего страшного, Женя, не тронется. Мальчик не по годам разумный. Просто дает знать о себе переходный возраст...

Инвалид отложил тяпку, сомнительно покачал головой. С одной стороны, беседы с домоправительницей позволяет перевести дух, малость отдохнуть от борьбы с сорняками, с другой — Женька искренне боялся состояния босса-друга.

— Как бы этот «переход» не затянулся. До самого загибания...

— Не каркай, ворон! Лучше трудись — для мозгов и протезов полезно!

Окно закрыто, шторы задернуты.

Обреченно вздохнув, Женька принялся за дело. Тяпка подрезала корни сорняков, лопата сгребала их и отправляла в тачку. Корешки, о которых предупредила Лиза, приходится вырывать руками. Работенка, черт ее забери, не для интелектуала, каким считал себя безногий. Наняли бы алкашей, те за бутылку вылизали бы участок языками, удобрили собственным дерьмом.

Невыгодно? Конечно, хозяевам не очень-то хочется разбрасываться баксами или рублями, гораздо выгодней использовать несчастного инвалида.

Из-за сарая вышел Иван. На ходу читает какую-то книгу, удовлетворенно хмыкает. Не отрываясь от чтения, присаживается на ступеньку.

Вывалив в яму с компостом возле забора очередную тачку, Женька вытер со лба пот, опасливо покосился на зашторенное окно и перебазировался к Ивану. Любой человек имеет право на отдых — так записано в конституции. Вот и он малость отдохнет. Пусть лошадь вкалывает без передыху, у нее четыре ноги, а у него только две, да и то искуственные.

— Уже наработался? Отдыхаешь? — тут же появилась Лиза. На этот раз не в окне — на пороге. — Конечно, на протезах трудиться нелегко. Оставь сорняки, завтра приглашу деревенского мужика — выполит. А ты лучше займись газоном — подстриги травку.

Называется, посочувствовала, с негодованием подумал Женька. Ползать по газону — тоже далеко не сладость. И все же полегче, нежели впрягаться в тяжелую тачку.

— Цветы-цветочки, лютики-одуванчики дребанные! — выругался он, заботливо счищая с дорогостоящих протезов прилипшую землю. — В гробу я их видел в траурной обертке!

Иван оторвался от чтения какой-то потрепанной книжонки, с недоумением поглядел на своего персонального водителя, ставшего другом.

— О чем ты? Какие лютики-одуванчики?

— Задолбали они меня! Корни, как у репы из детской сказки. Дед тянет-потянет, баба ташит-потащит — крепко сидят, не поддаются. Вот и я корчевал-корчевал — чуть не сдох. И не одной, блин, серенькой мышки рядом нет, чтоб помочь. Только Лиза подает разные указания. Тоска смертная, впору удавиться.

— Прослал бы ты их... по известному адресу.

— Имеешь в виду Лизу? — удивился Женька, рассматривая грязные кроссовки. — Нельзя, Она нас поит и кормит, обстирывает и оглаживает.

— Я имею в виду одуваничи и лютики.

— Тоже не в цвет. Возвратятся и с большей силой все заполонят. Больно уж агрессивный сорняк... Где ты, мышка-помощница? Ау!

Упоминание мышки — прозрачный намек на ожидаемую от Ивана помощь. Вдвоем они за пару часов управятся. Подстригут треклятую травку, причешут. Ежели и схалтурят, то Лиза обрушится на обоих, значит, каждому достанется только половина. Это уже легче.

— Не рассчитывай, помогать не буду. Я болен.

— Серьезно? Без дураков? — удивился Женька. — Западло!

С тех пор, как в его жизнь вошел безногий парень, Иван почувствовал — приобрел второй «костыль». Первым «костылем» был Федечка, но на одном далеко не ускачешь, можно свалиться и набить шишку. С двумя — более надежно и устойчиво.

— Почему молчишь? Что за болячка приклеилась?

— Абуляция...

— Да ладно гнуть-то. Онанизм что ли? Приятственная болезнь, только гляди не переусердствуй, запросто откинешь копыта.

— Абуляция не онанизм, — Иван показал книжку, перелистал ее, нашел нужное место. — Послушай. Все сходится. «Начало расстройства часто бывает в подростковом возрасте, когда суб»ект отдаляется от ядра семьи и пытается установить независимость и собственную ценностную систему". Понимаешь, СОБСТВЕННУЮ!

— Ну и что? Нормальная реакция нормального человека. Только больно уж закручено.

— Какая там нормальная? Послушай дальше. «Подросток не в состоянии эффективно использовать интра-психические и социальные моратории, выдвигаемые обществом, и не может достигнуть эго-идентификации в том смысле, как это понимает Эриксон.». Здорово сказано, а?

Во время кавказской бойни, на которой молоденький срочник пожертвовал чеченам обе свои ноги, их взводом командовал такой же молодой лейтенантик. Так лихо закручивал, что солдаты рты раскрывали. Только лейтенант уснащал свои «лекции» сплошными матюгами, привычно сочетая их с научными терминами.

В книжке Ивана — нечто подобное. Только без мата.

— Сплошная абракадабра! — со знанием дела поставил диагноз Женька. — Чушь возведенная в третью степень и помноженная сама на себя... Кстати, Эриксон — типчик, который что-то придумал в телефоне?

— Совсем другой. Известный психиатр.

— Эго, фиго... Надо ж такое придумать. И как этот «другой» действительно разбирается или вешает лапшу на уши?

— Об этом не написано... Вот еще! «В частности, отмечается путаница и амби-валентность относительно долгосрочных целей, сексуальности, выбора карьеры, моральности, паттернов дружбы и благожелательности к ряду близких людей»... Как тебе?

— Во муть! Цели-то ясны и понятны — и долгосрочные и ближайшие. И что касается сексуальности, тоже дошло. Остальное — переливание из пустого в порожнее. Бред какой-то. Наверно, автор голову ушиб, вот и мозги встали неправильно...

Минут десять Женька изощрялся в ругательных сравнениях. Матерщины избегал — все же беседует с мальцом, не стоит травмировать его неокрепшую душу — но выражение типа «фрайер вонючий», «щипач дерьмовый» выстреливались целыми очередями.

Иван терпеливо ожидал, когда оппонент иссякнет, выискивал в тексте наиболее доказательные места.

— Кончай ругаться! Лучше еще послушай. «Эти конфликты переживаются как непримиримые аспекты своего ъя», которое подросток не в состоянии интегрировать в связанную тождественность. Подростка одолевают тяжелые сомнения, чувство изоляции и внутренней пустоты, нарастание негативного отождествления.". Сильно сказано! Все сходится. И про негативное отождествление, и о тяжелых сомнений...

— Ни черта не сходится! — с несвойственным ему озлоблением закричал инвалид. — Как-то я из-за сыпи на морде зашел в кождиспансер. Там на стенах развешаны описания симптомов разных венерических заболеваний. С картинками. Представляешь? Читаю первое, пятое, десятое, разглядываю разные шишки и язвы. Ну, все сходится — точь в точь. И краснота, и сыпь. Неужто подхватил венеру? Когда, на ком? Ведь я нецелованный даже — не успел... Естественно, рысью — к доктору. Тот поглядел — успокоил: не венера и не СПИД... А ты расхныкался...

— Не успокаивай. Чувствую — болен!

— Ну, если чувствуешь... Как собираешься лечиться?

— Здесь тоже сказано о лечении. Умная книга. Сейчас найду... Ага, вот — целый раздел. Лечение.

— Гляди-ка, и рекомендации имеются? Круто! Молоток твой Эдисон!

Женька скептически покривился. Судя по закрученным и малопонятным симптомам, ни таблетки, ни микстуры больному не помогут. Остается одно — переселиться в психиатричку. Может быть, на всю оставшуюся жизнь. Ему до того стало жалко мальчишку — хоть волком вой, хоть рыдай навзрыд.

— Слушай. «Предпочтительным видом терапии является применение методов, в которых разрешается развитие переноса в контексте контролируемой регрессии без удовлетворения или инфантилизации больного.». Понял?

— Так, с пятого на десятое почти усек. Тяжелый случай, ничего не скажешь... Наверно, Жванецкий написал книгу? Больно уж смахивает на его юмор. Черно-белый.

— Нет, не Жванецкий. Каплан и Дж. Садок. Тоже — знаменитости. Будто подсмотрели у меня какие-то отклонения...

Женька не выдержал — вскочил, возмущенно замахал руками. На подобии ветряной мельницы.

— Херня все это, наукообразная херня! Авторы, небось, загребли за нее миллионы баксов. Ради этого и старались. Плюнь и разотри! Лучше катайся на велике, чем симптомы выискивать... Дребанные одуванчики — вот в них контекст регрессии. Корчевать их — полный психоз, помноженный на требования Лизы. Нормальный человек на это не способен.

— К чему ты так разорался?

— Наверно, тоже болею, блин, всякими регрессиями.

Иван чуть заметно улыбнулся.

— Тогда посидим, покурим. Два психа...

Спокойно покурить и пооткровенничать не получилось — помешала выглянувшая из окна Лиза. Она не обрушила на бездельников лавину упреков, не понесла их по рытвинам и ухабам обвинений — просто посмотрела. Но в этом взгляде была такая горькая обида, такое недоумение, что Женька вскочил и, поругиваясь, бросился к оставленной газонокосилке.

Иван помедлил, полистал книжку, потом бережно положил ее и пошел к уже вкалывающему на полную катушку другу. Подставлять плечо.

Ни Кирсанов, ни Женька не знали, что неподалеку, за горизонтом уже сгущаются тучи, громыхают грома, полыхают молнии. Правда, все это пока не касается их — нацелено на Лаврикова...

Ессентуки трудился сразу по двум направлениям. Официально — владелец престижного ресторана, он одновременно торговал... информацией. Самым дорогостоящим сейчас «товаром». Особенно, в предвыборной компании.

Скажем, понадобится кандидату в депутаты, в губернаторы или — в градоначальники свалить своего конкурента: обвинить его во всех смертных грехах, желательно — мотивировано, максимально правдиво, поставщик компромата — тут как тут. Чего изволите? Обвинение в гомосексуализме, баловстве с наркотой или — неуплата налогов? Платите и получайте. С фактами и фактиками, именами свидетелей и сработанными умельцами «картиночками».

Для получения этих «фактиков» Ессентуки содержал многочисленную команду так называемых агентов. Они шныряли по думским коридорам и кабинетам, просачивались в квартиры и дачи, слушали, записывали, щелкали портативными фотокамерами.

Ничего опасного или предосудительного — закона, запрещаюшего подобное «предпринимательство» еще не придумано. Значит, судебное заседание ему не грозит, наказание — соответственно.

Желающих приобрести компромат — пруд пруди. Готовы выложить любую сумму. Понимают, выберут на желаемую должность — окупится с лихвой.

В этот день отчитывались о трофеях два наиболее добычливых «охотника» — Хорек и Китаец. Они пасли бывшего депутата и его окружение. Отставной начальник службы безопасности Лаврикова, не испытывал к нему ни злости, ни недоверия. Обычное желание покопаться в утробе недавнего босса — вдруг найдется что-нибудь полезное для «дела».

Скажем, надумает Лавр выставить свою кандидатуру на пост московского «хозяина» — конкуренты немедля прибегут к торговцу потаенной информации. А у него в компьютерной памяти уже приготовлен «товар».

Хорек не говорил — хрипел, поминутно хватался за горло. Китаец посмеивался.

— Прокололись?

Скрывать от проницательного босса — зряшная потеря времени. К тому же опасно. Все равно выдавит — с кровью, с муками. У него не заржавеет пустить в ход и раскаленные утюги, и плоскогубцы, и другие приспособления.

Пришлось признаться. Заодно, в качестве оправдания, выдать некоторые сведения о личной жизни Лавра и его окроужения. Добытые у бобыля Семки и у доверчивой продавщицы магазина, с которой разоткровеничалась толстая сопостельница дружана Лавра.

Сашку Мошкина Ессентуки знал давно. Какие только ему не приклеивали погонялы! И Толстяк, и Фуфло, и Косолапый — ни одна не удержалась. Тогда попробовалили — Санчо. По имени верного оруженосца Дон Кихота Ламанческого. То-бишь, Лаврикова. Прижилось.

Вспомнился случай во дворце богатого смотрителя криминального общага. Тогда расшалившийся Лавр что-то крикнул, выглянув в коридор. Начальник службы безопасности посчитал этот крик призывом спасти его от неведомой опасности. Во главе группы вооруженных парней он вломился в кабинет.

Наверно, Санчо посчитал появление охраны попыткой «дворцового переворота». Куда девалась медвежья неуклюжесть! Перед Ессентуки — самый настоящий тигр со стволом нацеленным в его живот. На всегда простодушном лице — оскаленная гримаса.

Тогда обошлось без кровопролития.

А сейчас обойдется ли? Санчо узнал о слежке, значит, обязательно сообщит о ней Лавру. А в открытую столкнуться со всемогушим, пусть даже отставным авторитетом — ни малейшего желания. Одно дело собирать компромат, совсем другое — увидеть глаза Лавра, заполненные расплавленным свинцом.

— Раскололся, сявка? — обозленно спросил он у хрипящего агента. — Выложил обо мне?

Хорек замотал головой. Ни словом, ни жестом, о чем говорите, босс, как можно подставить вас? Он знал, что грозит ему за «подставу». Самое малое — удавка на шею.

— Молоток, дружан... А ты замочил толстяка? — с надеждой обратился Ессентуки к Китайцу. — Проломил ему черепушку?

— Не получилось — увернулся, — признался узкоглазый. — Только оглушил...

Облагодетельствовав агентов «премией» — по две сотни баксов каждому, Ессентуки приказал переключиться на другой «об»ект" и отпустил с миром.

Зря он так разволновался — ничего страшного не произошло. Ну, пасли авторитета, ну, ковырялись в его прошлом и настоящем. Подумаешь, невидаль. Сейчас все этим занимаются — от журналистов до видных политиков. Главное, что он остался за «кадром».

Впереди предпринимателя ожидает встреча с ожившим мертвецом. Она намного опасней слежки за Лавром...

Глава 6

Дюбин не любил ковыряться в своем прошлом — никчменное занятие! Все равно ничего не изменить, не подредактировать. Тем более, с поврежденной психикой. Намного лучше анализировать настоящее либо планировать будущее. Но подсознанию не прикажешь, оно трудолюбиво выбрасывает сгустки разнообразной информации, нередко опасной, которую Дюбин старательно прячет от самого себя.

Травмированный мозг не желает подчиняться, его не притормозить, не перенацелить, он действует самостоятельно, перемалывая прошлое, добираясь до самого потаенного.

Особенно донимают Дюбина кисло-сладкие или горькие воспоминания во время безделья.

В клинике, когда полумертвеца медики вытащили с того света, собрали из осколков и фрагментов, поневоле приходилось задумываться над прошлым, перелистывать странницы своей биографии.

А чем еще заниматься? Над ним гроздьями висели бутыли с какими-то растворами, от которых тянулись тонкие шланги. Кормили с ложечки, поили из специальной кружки. На морде — осточертевшая жесткая маска с приклепанными полосами, ноги и руки окольцованы — не пошевелиться. Вот и остается шевелить мозговыми извилинами. Чтобы не заплесневели.

Заниматься самоанализом — единственное развлечение. Если не считать многочисленных уколов во все части тела, большинство — в ягодицы, и платонического любования бедрышками и грудками кокетливых мадсестер.

Подсознание трудилось и когда подопечный сидел за рулем. Машинально отслеживая опасные маневры коллег по дорожному движению, автоматически переключая скорости и указатели поворотов, Дюбин так же машинально всматривался в свое далекое детство. Мозг показывал то четкие и ясные, то размытые картинки, иногда демонстрировал черные геометрические фигуры — треугольники, квадраты, ромбы.

Отца он не знал. Не было его и — все тут! Зачали будущего мстителя в пробирке. Или — клонировали... Нет, о клоне тогда еще не знали, ученые только догадываались.

Соседки, горестно покачивая головами, называли мальчонку полусиротой. Пацаны дразнили подкидышем. И это раздражало самолюбивого паренька. Ну, почему у других все, как у людей: родители, бабки с дедками, братья, сестры, а он — обсевок?

Мстил он и бабкам и пацанам жестоко, изощренно. Намажет сапожной ваксой околопод"ездную лавочку и злорадно посмеивается при виде почерневших платьев и халатов старушек.

Отравит стрихнином любимую собаку «приятеля». Выльет флакончик туши на тетрадь другого. Пристроит иголку в стуле учительницы, которая вздыхала по поводу «безотцовщины», и с наслаждением наблюдает, как дерьмовая воспитательница подскакивает, хватаясь за уколотый зад.

Но все это было детское, почти безобидное, баловство. Настоящая жестокость пришла позже, началась она с выстрела в спину Лавра, окончательно утвердилась после пребывания в клинике.

Мать он донимал по другому. Садистски выспрашивал: кто и что его отец? Почему сбежал и где сейчас обитает? Почему сын не носит отцовскую фамилию — записан на мать? Почему нет ни одной фотографии любимого папашеньки?

Несчастная женщина с трудом отбивалась от колючих вопросов. В основном, использовала литературные сравнения и обороты. Работая в библиотеке, Дюбина с удовольствием читала и перечитывала классику, но иногда инересовалась и детективным жанром. Будто сравнивала и, соответственно, оценивала и то, и другое.

Мальчик интересуется своим отцом? Ну, что ж, вполне закономерной желание. Библиотекарша зажмуривается, будто готовится нырнуть в речку с неизвестно каким дном — засасывающим либо песчаным. Наконец, решается на позорную для любого честного человека ложь.

Отец — известный актер. Фамилии не назову, прости уж, не хочется пятнать светлое имя знаменитости. Он часто звонит, интересуется успехами сына, помогает деньгами...

Евгений уверен — врет, но вида не показывает, смотрит на мать кристалльно чистыми глазами.

Через день — другая версия. На этот раз родитель — глава политической партии. По тем же причинам фамилия не называется. Потом на свет Божий вытаскивается сам премьер-министр. Не нынешний — позапрошлый.

Наконец, мать вообще умом тронулась — упомянула некоего инопланетянина, похитившего ее с временным переселением на свою планету, после чего и родился сынок. Настоящий вундеркинд. Сработали отцовские гены.

Дюбин с преувеличенным вниманием слушал эти сказки, сочувственно кивал. Он понимал — правды не добиться. Потому-что его отец либо бандит, либо алкаш.

Позже, после смерти матери и первого своего удачного «дела» случайно узнал — проговорилась подруга матери: отцом был не бандит и не алкоголик — толстомордый заведующий библиотекой, втрое старше своей «служебной» любовницы. Вонючий козел почил естественной смертью после появления незаконорожденного отпрыска.

В детдоме, куда отвели сироту добродетельные соседки, в первую же ночь его избили. Накрыли одеялом и молотили кулаками, ногами, даже пустили в ход табуретки. Просто так, ни за что. Дюбин вертелся под одеялом, кусался, орал, но не плакал. Удивленные таким, «нестандартным» поведением пацаны не только сбросили одеяло, но и оказали избитому первую медицинскую помощь. В виде разорванной простыни и нескольких кружек воды.

Его не раз избивали, но та «темная» запомнилась

Так и пошло — избиения, издевательские кликухи, просто затрещины. Дюбин терпел. Огрызался, конечно, не без этого, но без злости.

Через месяц новичок превратился в уважаемого человека, через два — в признанного главаря...

Все, хватит воспоминаний! Пора переходить к сегодняшней реальности, мысленно сам себе приказал Дюбин. Расслабляться опасно, а прошлое всегда расслабляет.

Остановленное подсознание послушно умолкло. Странное поведение: то непокорно рисует картинки, то стирает их, подчиняясь повелению «хозяина».

Спортивный автомобиль осторожно свернул с улицы на внутриквартальную дорогу, об"ехал скверик и остановился возле песочницы. Дюбин не собирался любоваться малявками, «пекущими» пироги и строящими рыцарские замки, он не страдает слезливой сентиментальностью. Остановился для того, чтобы еще раз осмотреться, выявить замаскированных ментов или их соглядатаев.

Кажется, порядок! Ничего подозрительного!

Территория между домами буквально забита машинами. Всех марок и расцветок. Рядом со скромным «жигулем» припаркован вальяжный «мерс», нищенский «запорожец» почти целуется с важным «рено», побитый дорогами и жизнью «москвичок» прижался к ограде газона, уступив свое законное место «ауди».

Спортивный, двухместный бегунок Дюбина не должен

кого-нибудь настораживать. Мало ли что: водитель приехал в гости к дружку, решил навестить любовницу, захотел прибомбить квартиру или помещение под офис.

Что касается возможности появления ментовских пастухов, то тщательное изучение дворового общества много времени не займет: два захудалых пенсионера и несколько бабусь с колясками.

И те, и другие вписываются в обстановку и поэтому безопасны.

Дюбин остановил машину напротив пятиэтажного четырехпод"ездного дома, уже не сталинской, но еще не хрущевской, постройки. Серое кирпичное здание с обгрызанным цоколем и выщербленным фасадом. Висящие на честном слове балкончики, побитые талантливыми пацанами двери и окна первого этажа, оборванные водосточные трубы, выкрошенный карниз.

Унылое зрелище!

Но дом еще живет, дышит! Перед окном третьего этажа на натянутой проволоке сушатся детские пеленки и женские трусики. Этажом ниже на подоконнике выставлены цветы в горшочках. Отмостка завалена мусором — тряпье, бумага, пустые пластиковые бутылки, использованные презервативы...

Невольно вспомнились добротные, ухоженные дома в Швейцарии.

Да, это тебе не Рио-де-Жанейро, мысленно повторил Дюбин известное высказывание потомка янычар. Намного ниже и жиже. Но выбирать не приходится. Вот завершит он задуманное дельце и слиняет. В Берн или в Париж. Никакая ностальгия не заставит его вернуться в эту клоаку.

Еще раз оглядев территорию и окончательно убедившись в безопасности, Дюбин вошел в запушенный под"езд, наполненный отвратными запахами кошачьей мочи и алкогольного перегара.

Явка, по примеру подпольщиков царского времени, устроена классно. Железная лестница ведет к люку, через него попадаешь в будку, из нее на плоскую крышу. Пройдешь мимо вентиляционых труб и антенны, увидишь закрытый куском рубероида ломанный шезлонг. Если он лежит на месте — полный порядок, если сдвинут либо исчез — беги, пока не поздно.

Шезлонг не тронут.

Дюбин придвинул искалеченное устройство к кирпичной стене вентшахты. Уселся, закурил.

Вполне надежное местечко — ни ментовских «жучков», ни любопытных взглядов. Вряд ли прийдет в башку рыбакам контролировать крыши. Им и наземных забот хватает, по макушку сидят в дерьме.

Что до любопытствующих жителей, тоже не просматриваются неприятности. Если не особенно маячить возле ограждения. Могут, конечно, отдельные «скалолазы» забраться на крышу соседнего дома. Ну, и что они увидят? Либо монтеры осматривают поврежденную антенну, либо техники-смотрители домоуправления мучительно решают уравнение с многими неизвестными. Хватит ли денег для ликвидации протечек или отложить ремонт на будущий год?

Обычная картина, не вызывающая подозрений.

Конечно, взбираться на верхотуру не совсем приятное путешествие, но преимущества выбранного места для встреч с нужными людьми перевешивают недостатки. У кого-то он читал: абсолютной идеи не бывает.

Подельник опаздывает. Струсил бывший охранник Лавра, напустил в штаны. Не по наслышке знает о бешенном характере поднявшегося из могилы «дружана», который сначала выстрелит, потом подумает.

Дюбин устроился поудобней и задумался. Он не ворошил прошлое — выбирал отдельные места. Так сказать, для анализа.

В Швейцарии его починили: срастили ломанные кости и порванные сухожилия, загнали какие-то металлические стержни, освидетельствовали и соответственно подремонтировали внутренние органы. Короче, изготовили нового человека.

До одного только не додумались дерьмовые эскулапы — не просветили психику. А она, эта психика, оказалась поврежденной. Что-то в ней не контачит, что-то замыкает.

Срвнивая прежнего себя с теперяшним, Дюбин нередко пугается. Некоторые его поступки — явно алогичны, никак не вписываются в реальность.

К примеру, зачем было сжигать парншку-заправщика? Чем он был опасен? Ну, выполнил приказ Казика — вызвал качков для расправы с появившимся из могилы мертвецом, стоит ли из-за этого подвергать мучительной казни?

«Ты куришь?»

«Курю, но в отведенном для курения месте...»

«Тогда прикуривай!»

Огонь, взрывы, истошные вопли человека, сжигаемого заживо...

Зачем?

Или бомжеватый старец из украинского села, который в сумерках настырно выпрашивал хотя бы парочку гривен... К чему было стрелять в сморщенное, будто печенное яблоко, старческое лицо. Надоел? Оттолкни его взглядом, отматери — все дела! А он как поступил? Спокойно навинтил глушитель и выстрелил...

Глупее не придумаешь!

Однажды, когда он, благополучно пройдя пограничную проверку и таможенный досмотр, катил по российской дороге, увидел голосующую дамочку. Крутые бедра, выпуклая грудь, сверхкороткая юбчонка, перемазанное лицо — явная проститутка. Из тех, которые обслуживают водителей-дальнобойщиков.

Остановился. Приглашающе открыл дверь. Путана забралась в салон, хриплым голосом назвала цену своих услуг и, не дожидаясь согласия или отказа, начала раздеваться. Дюбин не отказался, разложил сидение и «отпраздновал» первый день пребывания на Родине.

Получив стобаксовую купюру, жрица любви принялась изучать ее. Вдруг фальшивка? Мало ли таких бумажек летает по многострадальной России.

Обиженный и раздраженный недоверием, Дюбин застрелил временную любовницу. Столкнув тело в кювет, положил на него плату за доставленное наслаждение.

Опять же — глупо! Ударил бы по шлюхе главным своим оружием — гипнотизирующим взглядом — вполне достаточное наказание за недоверие. Или на ходу вытолкнул из машины.

Способность гипнотизировать взглядом — щедрый дар Сатаны, мощнейшее оружие, подавляющее волю человека. Жаль только, что этот подарочек срабатывает не всегда по желанию, чаще — спонтанно. Сконцентрируешься, прикажешь: бей, — и облом, никакого тебе результата, выброса бесовской энергии не получилось. Поглядишь равнодушно, а человек отшатывается, падает.

Впрочем, даренному коню в зубы не смотрят.

Незадачливые белорусские разбойнички, когда благочинный «батюшка» поглядел на них, бросились наутек. Пришлось остановить,"подарив" по пуле.

Настырная псина сторожа автостоянки, упорно облаивающая чем-то не понравившегося ей «клиента»... Как жалобно она заскулила, когда он сосредоточенно поглядел на нее!

А сам сторож отпрянул от взгляда Дюбина, тоже заскулил, подлюга...

И все же слишком много трупов, оставленно им в разных городах и весях. Они, будто ступеньки, легко приведут к нему сыскарей. Придется наступить на горло собственной песне, уменьшить кровожадные порывы.

Нет, он никого не жалел! Когда его в Швейцарии собирали из кусочков, враги, в первую очередь — Лавр, небось плясали от радости, распевали гимны, обнимались и целовались. Почему робот, запрограммированый на убийства, должен кого-то жалеть?

Не было этого и не будет! Посланец его величества Сатаны вынырнул из ада для мести. Жестокой и справедливой.

Он не собирается убивать Лавра — ни за что! Смерть — слишком милостивое наказание для бывшего авторитета. А вот ударить его в сердце, в мозг, заставить от горя потерять сознание — то, что нужно.

Вор в законе полюбил вдову Кирсанова, вызвал ответное чувство и теперь готовит свадьбу... Отлично, даже сверхотлично! Первый удар — по любви, по сердцу! Вызовет он инфаркт или инсульт — удача, но только не с летальным исходом. Пусть Лавр помучается. Так, как теперяшний мститель мучился в зарубежной клинике.

У Лавра появился сын. Резвый парень, не по годам разворотливый. Если еще не миллионер, то его состояние близко к миллиону. Вот и еще одна достойная мишень для мстителя. Достать Лавра через сына — великолепная идея!

Из будки над люком, ведущим в другой под"езд, раздался тихий, едва слышный стук. Один — пауза, второй — еще одна, потом — серия частых ударов. В переводе — я прибыл, готов к употреблению!

Дюбин не улыбнулся примитивному сравнению. Он вообще разучился улыбаться, улыбку заменяла гримаса, похожая на волчий оскал. Робот, запрограммированный на убийства, снова не без удовольствия подумал он.

Ощупав в кармане оружие, Дюбин приглашающе откинул массивную дверь. На крышу выбрался Ессентуки. Аккуратно стряхнул с пиджака пыль. поправил галстук.

— Место ты, однако, выбрал для встречи...

— Надеялся встретиться в ресторации? Глупо и наивно. Проходи. Не забудь прикрыть дверь и не особенно шуметь. У ограждения не маячь — увидят. Ноги можешь не вытирать, тем более, не разуваться.

Осторожно опустив крышку люка и прикрыв дверь будки, подельник еще раз окинул опасливым взглядом крыши соседних домов. Потом пренебрежительно поглядел на ломанный грязный шезлонг.

— Насест. Самому не противно?

— Нормальное место для встреч и разных секретных совещаний. Превосходный обзор. От детского дворика внизу так и веет ностальгией.

—... от пенсионеров — дерьмом, — закончил фразу Ессентуки и прочно замолчал.

Банковать должен старший. «Шестерка» почтительно выслушает и оценит. Тогда придет время для настоящего базара. Без ненужных откровенностей и дурно пахнувших обещаний.

Сразу же после неожиданного телефонного звонка ожившего «мертвеца» бывший охранник привычно проанализировал ситуацию и пришел к определенному выводу. Не выпендриваться, но и не унижаться, вести себя с достоинством, но стараться не задевать больное дюбинское самолюбие.

Дюбин под прикрытием вентиляционного стояка прогулялся по крыше. Искоса поглядывал на молчащего «собеседника». Возвратился к шезлонгу...

Глава 7

Судьба свела его со старшим охранником Лаврикова уже давно. Вернее сказать, не судьба, а ныне убиенный, мир его праху, Гамлет. По его наводке Дюбин повстречался с будущим своим подельником в пивбаре. Побазарили ни о чем, обнюхались. Все путем. Интеллигент дерьмовый, чистюля легко пошел на контакт, согласился на совместную «работу».

Они провернули немало выгодных дел, ловко выбирались из самых хитроумных ментовских западней, грабанули несколько квартир, банк. Все было — о,кей, но Дюбин интуитивно ощущал недоверие. А уж своей интуиции он доверял, как верующийдоверяет священнику.

Сейчас выхода нет, он нуждается в помощнике, без которого не обойтись. После завершения задуманного придется отправить ненужного свидетеля к пристреленной проститутке или к сожженному заправщику.

Еще один труп, но без этого не обойтись. Его до сих пор не повязали только потому, что он умело заметает следы.

Машинально Дюбин достал из кармана свою посмертную маску, приложил ее к лицу. Собеседник побледнел, испуганно отшатнулся.

— Не бойся, это моя визитная карточка, — оскалился Дюбин. — Я ведь для всех, кроме тебя, мертвый...Чего молчишь?

Ессентуки нерешительно улыбнулся. Но ответил с достоинством, как и положено комерсанту высокого ранга.

— Я карабкался сюда не для того, чтобы рассказывать байки. Ты позвал — вот и банкуй. А я послушаю...

Логично. И — неправильно. Дюбин предпочитает больше молчать и слушать. Гарантия того, что не скажет лишнего, не откроется. Вдруг искривится поврежденная психика, понесет его не в ту сторону? Тогда — абзац, амба. Нет, не ему — подельнику. И он снова останется в одиночестве.

— Там за стояком валяется ящик. Принеси, присядь. А то мы с тобой, как в ментовской на допросе.

Чистюля брезгливо посмотрел на грязный, ломанный ящик, перевел взгляд на выглаженные брюки.

— Спасибо, постою.

Дюбин поднялся, прислонился к кирпичной кладке.

— Тогда я тоже постою. Если садиться — только вместе, — намекнул он на возможность париться на зоне. — Так будет справедливо.

Короткое молчание. Собеседники стоят лицом друг к другу. Как и тогда, в пивной, Дюбин продумывает каждое слово, каждую интонацию. Ессентуки настороженно ожидает продолжения разговора.

— Как поживает твой хозяин? — на первый взгляд вопрос задан равнодушно. Так спрашивают о погоде, модном костюме, семейных проблемах.

— Который хозяин? — недоумевающе спросил Ессентуки. На самом деле все понял. — У меня хозяев, как у дворовой сучки блох.

— Лавр.

— Вот ты о ком! Дался он тебе...

Очередная демонстрация зловещей маски, злобная гримаса. Похоже, для него кликуха Лаврикова нечто вроде отравленного питья. Или — быстродействующего слабительного.

— Еще как дался! Это как любовь. Только наоборот. Объяснить невозможно. Любовь и ненависть всегда вместе гуляют. Под ручку. Только не целуются... Хватит! Шутки-прибаутки окончены. Ожидаю ответа. Желательно, подробного. Не вздумай брать на понт — замочу!

И убьет же, подумал Ессентуки, делая шаг назад. В кармане у него не только зловещая маска — наверняка лежит снятая с предохранителя волына. Спокойно пристрелит и уйдет. Найдут убийцу или не найдут — для трупа, как выражаются одесситы, без разницы.

— Брехать не приучен, — с несвойственной ему бравадой похвалился Ессентуки. — Уволился я. По собственному. Как и все другие охранники. Сто лет назад ушел.

Дюбин впился в лицо собеседника немигающим взглядом. Тот почувствовал, как ослабли ноги, задрожали руки, закружилась голова, по спине потекли щекочащие струйки... Только не упасть... Только не упасть... Упадешь — не поднимешься... Вурдалак загрызет, выпьет кровь...

Он оперся на стену вентиляционной шахты. То ли помогло прикосновение к холодному кирпичу, то ли сработало внутреннее противодействие, но черная морока отступила.

Дюбин огорченно вздохнул и отвернулся. Дьявольский дар не сработал. Не захотел.

Сейчас свалившийся на него из преисподней прислужник Сатаны

вспомнит о шестерках, пасущих Лавра, ужаснулся Ессентуки. Черт дернул за язык проговориться о них!

Ничего страшного, попытался успокоиться он, скажу — послал пастухов из чистого любопытства. Проведать, как живет бывший босс, какие у него беды-несчастья, планы на будущее? Все же столько лет вместе, это в мусоропровод не выбросить.

Слава Богу, вурдалак либо забыл о телефонном разговоре, либо посчитал его не достойным внимания...

Нет, Дюбин никогда ничего не забывает — заботливо откладывает в бесовскую память самые мельчайшие детали. Чтобы потом выстроить свое поведение.

Значит, посчитал информацию не пригодной к употреблению.

— Лавр остался один? — покривился вурдалак. Не то его обрадовало горькое одиночество заклятого врага, не то — огорчило. — И как он без вас? Справляется?

— Живет обычно. Более-менее...

Почему он должен подставлять Лаврикова под эту нечисть? Что тот сделал плохого бывшему своему охраннику? Да, были недоразумения, разница в оценках окружающей действительности — как без них? Случалось, что хозяин, обозлившись, отпускал «слуге» затрещины, более похожие на дружеское похлопывание. Иногда награждал такой же полудружеской матерщиной.

Мелочи, не заслуживающие внимания... Но есть и более серьезное... Их с Лавром повязала кровь. Кровь Гамлета... Он с содроганием вспомнил дикий, нечеловеческий крик, когда грабли Санчо сошлись на шее приговоренного... Кто из троих ударил ножом? Какая разница! Возможно он. Или — Лавр. Только не Санчо — тот держал извивающуюся червяком жертву...

Разве стоит из-за этого отправлять Лавра на плаху? Именно, на плаху! Если судить по поведению Дюбина, тот не собирается обниматься-целоваться с отставным авторитетом. Вон как кривит свою покареженную физиономию, то и дело многозначительно прикладывает к ней зловещую маску.

Но отказываться нельзя, ни в коем случае нельзя! Бешеный маньяк страшней хладнокровного убийцы, если и не загрызет, то — пристрелит.

— Блаженствует сявка, говоришь? В прежнем дворце обитает?

— Давно продал. В избе крестьянской живет. На даче. А сейчас, кажется, в Москве купил квартиру...

Очередная демонстрация чертовой маски. Волчий оскал. Немигающий взгляд. Старается подавить волю? Не получится, сучий потрох!

Ессентуки прикоснулся к вентшахте, будто к талисману. В очередной раз помогло. Ноги не ослабли, голова не закружилась. Струйки пота — не в счет, от них не умирают.

— Оплеухи, которые отпускал Лавр, забылись или все еще помнишь? — заботливо, по отечески, спросил Дюбин.

— Ты, что, на моей уязвленности хочешь сыграть?

— Все на чем-то играют, — миролюбиво расфилосовствовался убийца. — Всеми двигают какие-то чувства. Страсть, жадность, ненависть, неуверенность... Интересно знать, что двигает тобой?

Кажется, вурдалак немного успокоился. Казнь либо отменяется, либо откладывается. Только не раздражать его, говорить спокойно и внушительно, не опровергать, но и не соглашаться. Короче, занять позицию боксера, прижатого к канатам. Закрыть перчатками голову и торс — пусть противник лупит по ним пока не устанет. Не дай Бог, войдет в неистовство — кранты.

— Да нет у меня к нему никаких чувств. Вот у тебя есть — аж дрожишь от ненависти. Все прошло, все миновало. Хотя и оплеух и оскорблений было предостаточно. Вы ведь, венценосные, отвешиваете удары, не глядя, не жалея... Последнюю, самую звонкую и, признаюсь, болезненную Лавр отвесил мне уже после увольнения... Только, хочу предупредить: я не киллер, на мокруху не пойду. Если хочешь, могу свести с нужными людишками. И не больше...

Дюбин пренебрежительно отмахнулся.

— Твои людишки мне без надобности. Я и сам могу на

раз-два-три. Приходилось отправлять кой-кого на адову сковороду. Но это было бы для господина Лаврикова слишком просто и слишком быстро.

— Зачем тогда звал?

Вопрос, мягко говоря, нескромный. И — опасный. Безумец, а в том, что перед ним психически больной человек — ни малейшего сомнения, может взбеситься. Дай Бог, отделаться грязным потоком матерщины, но он может пустить в ход кулаки и... волыну.

Дюбин отреагировал на редкость спокойно и миролюбиво.

— У меня совсем другие планы. Перетянуть все одеяло на себя.... Все лоскутки одеяла. Привязанности. Связи. Знакомства. Все, что составляет его поганую жизнь. Выбрать все это и потом — лишить. И полюбоваться, каков он на самом деле — это существо с благородной сединой и участливым взглядом.

Ессентуки понимающе ухмыльнулся. На самом деле он ничего не понял.

— Что-то новенькое в практике разборок. На мой взгляд — бессмысленное.

Безумец пренебрежительно отмахнулся. Как от нахально жужжащей мухи.

— Ты — никто, чтобы заикаться о смысле. Пустое место. Для тебя весь смысл — замочить и обобрать. Как обобрали меня. До конца недомоченного.

— Не по адресу базаришь, — осмелился возразить Ессентуки. — Я никого не обдирал...

Насмешливая гримаса вурдалака свидетельствует о его миролюбивых намерениях. Без рукоприкладства и демонстрации страшной маски.

— Наверно, не по адресу... Я заплачу очень хорошо, по высшей мерке. Для меня сейчас деньги — не цель, а средство. Средство исполнения приговора...

— И за что ты мне заплатишь?

Ессентуки был далеко не бессеребником, наоборот, его постоянно мучило нестерпимое желание заграбастать побольше. Не важно, как и когда. Главное — ощутить греющий душу шелест баксов, уложить их в тайник, время от времени навещать и любоваться. Гобсек в российском исполнении.

Дюбин опустился на ломанный шезлонг. Кивком велел собеседнику занять место на грязном ящике. Ессентуки не осмелился отказаться — сел, брезгливо подстелив газету.

— Мне нужно знать все. Где, когда и с кем общается, сколько времени сидит на толчке, любится с бабой. Мне нужны подробные сведения. Неофициальные справы. Скучная, но чистая, без крови, подсобная работа. Если за это возьмусь я, боюсь, не выдержу — сорвусь. Отвык . Признаюсь, боюсь раздражительности, неадекватных реакций. Приходится беречься.

Безумец признается в своем безумии? Явный парадокс! Обычно психически больные люди настаивают на своем несокрушимом здоровьи, обижаются, даже плачут, пишут в газеты и в телестудии возмущенные послания. А этот спокойно, без кокетства и притворства, говорит о своем умственном недомогании.

Связываться с безумцем опасно при любом раскладе и при любом гонораре. Либо сам замочит, либо подставит под ментов. А Ессентуки ценит свою жизнь и свое пребывание на воле.

— Спасибо за лестное предложение, но у меня имеется собственное дело. Легальное.

Дюбин изобразил обидное для собеседника пренебрежение. С оттенком притворной жалости к горюну-неудачнику. Издевается, нечисть болотная, с ненавистью подумал оскорбленный Ессентуки. Знал бы ты о тайнике с баксами...

— Нищенская пирожковая?

— Пусть будет нищенская, — покорно согласился владелец японокитайского ресторана. — Закусочная... Мне хватает...

На самом деле Ессентуки владел престижным двухзальным «общепитом». Первый, главный зал — богато украшенное помещения на двадцать столиков, с небольшой эстрадой и вышколенными официантами. Посетителю предложат выпивку и закуску любой «национальности», но предпочтение отдается саке, ханше и блюдам из водорослей и морской живности. Китайско-японское заведение, именуемое хозином — азиатским.

Во втором зале, значительно меньшем по размеру и почти не украшенном, торгуют наркотой. Дурь продается в любом виде: ампулами с приложением шприцев, колесами, сигаретами, начиненными марихуаной.

Там же, в скромно обставленном кабинете Ессентуки принимает желающих купить компромат. Для этих целей на отдельном столике стоит мощный компьютер с цветным лащерным принтером. Плати немалые башли и принимай распечатку.

— Мне хватает, — уже более уверенно повторил владелец «пирожковой».

— На еду и на штаны? — ехидно спросил Дюбин.

— И на них тоже... Не в пример разным денди...

— На что намекаешь?

— Успокойся, не на тебя. На достойную оплату скромных моих услуг. Расценки будут не шестерочные. Рубли не принимаю — или баксы, или евро. Не обессудь — такова уж житуха.

Под давлением вполне реальной возможности пополнить тайничек, Ессентуки напрочь забыл о недавнем своем нежелании подставить бывшего хозяина. В голове водили хоровод «условные единицы», приятно шуршали, напевали райские мелодии.

— Ладно, переморгали... Повторяю, сейчас для меня деньги — не больше, чем отмычки. Кажется, сговоролись. Значит, первое и главное — Лавр. Второе, вспомогательное — бывшее мое хозяйство. Оно мне тоже пригодится. В качестве инструмента. Фомки. Одно условие: не быть бараном, который гребет из двух кормушек. Узнаю — замочу, в асфальт закатаю.

Угроза выдана отеческим тоном, заботливым предупреждением. И все же она, эта угроза, вызвала уже знакомую потливость и легкое головокружение. Ессентуки отлично знает, что Дюбин слов на ветер не бросает, как обещает, так и сделает.

Похоже, кончилась спокойная жизнь с балдежом в так называемой «пирожковой», с увеселениями в квартире новой шлюшонки, с любовным перекладыванием тугих пачек баксов. Вместо всего этого — состояние настороженности — и днем, и ночью — ожидание неожиданного удара. Если даже он откажется от мысли «грести из двух кормушек». Мало ли что может прийти в деформированную башку безумцу.

Но недавнего страха он не ощущал. Высокодойных коров на мясо не пускают, быков-производителей не режут. До тех пор, пока они нужны.

А он нужен мстителю, необходим! В качестве шестерки, рядового пастуха — не имеет значения.

— Ты сумасшедший? — Ессентуки осмелился до такой степени, что задал этот слишком острый вопрос. — Да?

— Скажем, одержимый. Так правильней. Что, испугался?

— Хрен редьки не слаще, — ушел от ответа хитрован. — Одинаковая болячка...

— Как сказать. Сумасшедший и одержимый — разные понятия. Прежний Дюбель погиб, смарть для него была испытанием. И он родился заново — другой, под другим именем... Пусть будет... Антемос.

— Как?

— Антемос охзначает противоположный славе. По латыни.

— Понял.

Ничего не понявший Ессентуки снова опустился на грязный ящик, застеленный газетой. Пусть зовется как угодно, лишь бы платил погуще.

— С чего начнем, Мос? Выкладывай задачи и поручения, только четко, без латыни.

— Ты спешишь?

— Кто в наше время не спешит? Только старики и неудачники... Признаюсь, начало увлекательное. Шизоидное начало. Страшно хочется услышать продолжение.

— Страницу переворачивают только тогда, когда она прочитана, — поучительно проскрипел Дюбин. — Итак, начнем с листа номер один...

Глава 8

Общаясь с Лавриковым-младшим, Белугин в последнее время испытывал какой-то дискомфорт. Будто ему подставили коровью лепеху, в которую он влез начищенным до беска ботинком. Худосочный студентик был на удивление хитрым и изворотливым. Его сомневающийся либо утверждающий взгляд проникал в душу собеседника, нащупывал в ней самые болезненные точки.

Нет, уважение к горячему «гейзеру» не убавилось, скорее, наоборот, возросло. И все же, зря он, очертя голову, ввязался в дело, сулящее одни неприятности. Парень-кладовщик наверняка просигналил наверх о визите Белугина. Там забегали, заволновались.

Но снявши голову по волосам не плачут! Придется продолжить начатое «расследование». Федечка не просто новорожденный бизнесмен, потерявший голову от запаха денег, он еще и сын давнишнего приятеля, которого Петр Алексеевич просто боготворит.

На этот раз беседа проходила не в кабинете управлячющего супермаркетом — в служебном кафетерии. Организовал его Белугин пару лет тому назад и очень гордился своим начинанием. Даже в офисе компании такого уютного помещения не было.

Пять столиков с цветами и креслами такого же цвета, небольшой бар. На стенах — натюрморты, возбуждающие аппетит и способствующие успокоению. Никаких барменов или официантов — каждый сотрудник подходит к окошку выдачи, выбирает блюдо и напитки по своему вкусу и карману.

Петр Алексеевич бережет свое здоровье, поэтому питается в строгом соответствии с врачебными рекомендациями. Никаких жирных блюд, ограничивает себя в сладком, поменьше жидкости, исключает алкоголь. Диета — залог долголетия, говорит народная мудрость, и он безоглядно ей доверяет.

Сегодня управляющий выбрал свекольный салатик, селедочку и два яблока. На десерт — непременный кофе, отказаться от которого Белугин не в силах.

— Можно?

Настроение покатилось вниз, любимый салат показался горьким, нес"едобным, селедочка — слишком костистой, даже яблоки с"ежились и потускнели.

Чертов Лавриков, преехидно улыбаясь, терпеливо ожидает приглашения. Кафетерий пустует, сотрудники уже отобедали и разбежались по рабочим местам. Федор Федорович вполне мог выбрать другое место, так, нет, подошел к столику управляющего.

— Конечно, можно, — кисло улыбнулся Белугин. — Ради Бога, присаживайся. Правда, я тороплюсь. На три часа назначено сборище самых главных, мудрых и всесильных. Повестка дня — избиение подчиненных. И твоя заводская информация.

Федечка горестно покачал рыжеволосой головой. Будто представил себе процесс «избиения». Н в прищуренных глазах — обидная насмешка.

— Ничего ужасного — выдержите, вас не так просто сломать... Что до совместного застолья, впереди — масса времени. Успеем пообщаться.

Значит,доставала не так просто присел к его столику, с опаской подумал Белугин. Вон как щурит под очками глазища! Будто выбирает цель для удара. Сбежать? Не получится — свеколка не доедена, яблоки не тронуты, кофе остывает. Да и бегство будет выглядеть для солидного человека, каким считал себя Белугин, слишком унизительным.

Да, и стоит ли прятаться, когда он успешно выполнил задание «ученика» и готов отчитаться.

Петр Алексеевич отодвинул недоеденный салат, достал из кармана маленький перочинный ножик и принялся чистить яблоки.

Федечка откусил пирожок с капустой, запил глотком кофе. И приступил к потрошению соседа по столу.

— Знаете, мин херц, ежели мудрые и всесильные упрутся рогом, буду действовать самостоятельно. Как думаете — справлюсь?

Отделаться незнанием опасно — вцепится парень оголодавшим клещом, не освободишься. Почему он так считает, неужто сомневается в его силах, за что его не уважает? Сто «почему» и две сотни «за что»!

Лучше пойти в лоб, вдруг фантазер опомнится. Неторопливо отправив в рот кислосладкую дольку, Белугин приготовил вторую.

— Действовать самостоятельно — кишка тонка! Не получится. Прежде всего, что такое завод без нашей мощной структуры сбыта? Космическая пустота. От своих лавочников ты попадешь в лапы таких же, но чужих. Обдерут, как липку.

— Ну,это мы еще поглядим, кто кого обдерет! Вопрос считайте открытым.

Воитель, самый настоящий воитель! В латах и с мечом в руке. Сломит сопротивление, пробьет брешь в крепостной стене... Нчего не поделаешь, в парне работают лавровы гены. Тот в молодости был таким же азартным, никогда не прислушивался к добрым советам, всегда поступал по своему.

А почему не использовать его богатырскую силу в своих целях? Белугин по натуре не карьерист, но реальная возможность сменить директорский пост на кресло какого-нибудь зама президента компании нередко волнует его, кружит лысую голову.

Внешне равнодушно счищает кожуру со второго яблока, разрезает его на тонкие дольки, а в голове вспугнутыми птицами мечутся мысли. Вспомнилось посещение склада, будто на яву нарисовались ящики, помеченные разноцветными птичками, таинственно шелестят загадочные пакетики...

Он ничем не рискует, информацию о фальшивой водке и подозрительном «порошке» подкинет акционер Лавриков. Этакий троянский конь. Зато появится возможность расправиться с оскорбившим его старшим кладовщиком, еще раз продемонстрировать свою силу и уверенность.

Наконец, решился. Не глядя на собеседника, тихо проговорил:

— Что касается вопросов, то утром я закрыл один из них. Не второстепенный, по моему разумению, самый основной... На складе компании хранится... самопал. Скорей всего, окимовского производства. В красивых бутылках с яркими наклейками. Понимаешь?

От неожиданного известия Федечка поперхнулся. Вернее сказать, притворился огорошенным. Ибо ему отлично запомнилась «газель» с которой он спрыгнул вместе с бутылкой самопала. И они, эти замаскированные бутылочки выпрыгнули не где-нибудь за углом в грязной пивнушке — на «имперском» складе. Он засвидетельствует изготовление самопала на окимовском консервном заводе, Белугин подтвердит его наличие в компании.

Изготовление и сбыт ядовитого зелья — немалое преступление, но покарают за него заводское начальство, а вот за хранение на складе «Империи» так ударят, что вся компания содрогнется и заколышется.

— Круто!.. Ну, что могу сказать? Вот на это господа «мудрые и всесильные» должны среагировать. Обязаны клюнуть! Ведь что это означает? Опускание до уровня примитивных жучил на оптовом рынке. Такие делишки никакому Хомченко не простят. Спасибо, мин херц!

Расправившись со вторым яблоком и отпив остывший кофе, Белугин положил на стол упаковку с «порошком».

— А это посильней самопала. Попробуй сделать анализ. Только быстрей, не мешкай!

Федечка взял пакетик, повертел, ощупал. Вскрывать не стал — это сделают эксперты в лаборатории.

— Что такое?

— Пока не знаю. Очень уж странная «йодированная соль». Якобы соль. Килограммов пять лежит в темном складском закутке... Расфасованные в крохотные пакетики... Все, я свое отработал, остальное — твои проблемы. Дерзай, вьюнош!...

Возвратился Белугин в свой ухоженный кабинет с приятным чувством насыщенности и не менее приятным — исполненного долга. Мавр сделал свое дело — мавр может уйти...

Нет, уважаемые и малоуважаемые оппоненты, никуда уходить он не собирается. Вот только немного отдохнет после вкушения диетической пищи. Заодно продумает предстоящий наезд на него покровителей окимовских жучил. В том, что старший кладолвщик подставил управляюшего — ни малейшего сомнения.

В три часа предстоит увлекательнейшее зрелище. Коррида наоборот. Торреадоры с матадорами, роняя свои шпаги и дротики, будут в панике разбегаться перед бешенным быком. А бык, Лавриков-младший, неопровержимыми фактами и вескими доказательствами подбрасывает их на рога, топчет упреками, колет обвинениями.

Все же зря он опасался встреч с Федечкой! Нормальный парень, даже — приятный. Что же касается этакого ехидства, то оно присуще многим, если не всем. Одному больше, другому меньше... Даже Лавр нередко пользуется ехидством...

Отдохнуть не пришлось — в кабинете управляющего ожидала запланированная неприятность. В виде упитанного мужчины с обширной, как и у Белугина, плешью, лохматыми седыми бровями и холодными «рачьими» глазами. Портрет можно дополнить измятым добротным костюмом и тусклого цвета галстуком.

Борис Антонович Хомченко, референт или консультант, охранитель покоя хозяев «Империи» или их полномочный представитель, или подковерный интриган — не разберешь, какой пост занимает этот человек.

Официальная, зафиксированная в штатном расписании, должность — заместитель директора по поставкам. Каким именно, от кого или к кому — скромно умалчивается.

Он не развалился в мягком кресле, не откинул благородную башку на его изголовье — сидит на краешке стула на подобии бесправного просителя. Или — в позе зверя, приготовившегося к прыжку?

— Господи, какая приятная неожиданность! — лживым голосом восликнул Белугин. Будто они век не виделись и сегодняшняя встреча доставила ему сказочное наслаждение. — А я иду из кафетерия и думаю о вас...

— Не надо придуряться, Петр Алексеевич, — проскрипел Хомченко, впиваясь в лицо хозяина кабинета бесцветными глазами. — Разговор серьезный.

— Отлично! — невесть чему порадовался управляющий. — Терпеть не могу пустого трепа. Но к сожалению, я сейчас занят, очень занят! Вы должны понимать, что супермаркет — сложный механизм, требующий постоянной регулировки и смазки.

— Понимаю. Сочувствую... Скажите, Петр Алексеевич, что вы ищете на складе компании?

Петру Алексеевичу округлить бы глаза, залепетать невинным младенцем, еще не познавшим мерзости дикого российского рынка.

О чем вы говорите? Никак не врублюсь! Какие склады, какой интерес? Обычное простительное любопытство. Но черт будто подтолкнул в спину.

— Вчерашний день! — со злостью огрызнулся он. — Возможно, и завтрашний, — намекнул он на предстоящие, мягко говоря, неприятности, ожидающие подпольных дельцов. — Если точнее, то, что вы так стараетесь скрыть. Вы прячете, я ищу — классическая обстановка. Этакая игра в казаки-разбойники. Вот только уровень этой «игры» чуть повыше дворового... Хотите кофе? — более миролюбиво предложил он расслабиться. — К сожалению, по состоянию здоровья крепких напитков не держу.

Резкий отрицательный жест. Словно Хомченко отбросил камень, мешающий ему идти к цели. К какой именно? То, что речь идет о вчерашнем посещении склада, можно не сомневаться, но чего так боится «референт-консультант»? И снова, чертом из табакерки выскочили и завертелись неопознанные пакетики.

Хомченко недовольно поморщился. Беседа свернула на скользкую тропку, ведущую никуда.

— Не надо! Когда неизвестны правила и условия игры, стоит ли вмешиваться в нее? Можно легко проиграть или... выиграть.

Белугин задумался и искуситель воспрянул духом. Колеблется, дерьмовый самодеятельный сыскарь? Это хорошо, даже прекрасно. Дай Бог, наметившееся противостояние разрешится банальным примирением. Товар-деньги-товар. Молодкина Маркс, тонко подметил!

Петр Алексеевич не колебался, он привычно анализировал обстановку, намечал пути отхода.

Неужели зам по поставкам предложит отступное? В переводе — взятку? Если бы добропорядочный заведующий не открылся Лаврикову, он бы еще задумался над деловым предложением собеседника, но дурацкая откровенность крест-накрест перечеркнула согласие.

Деньги нужны всем: и мелкому чиновнику, и сверхбогатому олигарху — древняя истина, отказываются от них либо идиоты, либо люди, зацикленные на старомодной моральной устойчивости. Белугин не принадлежал ни к тем ни к этим. Несмотря на широко распространенное мнение о торгашах, как о бессовестных стяжателей, он никогда не брал мзду.

И еще одна опасность заставляет Белугина отказаться. Вдруг дензнаки — меченные, обработанны в ментовской, а за дверью нетерпеливо переступают с ноги на ногу оперы? Потом, когда повяжут, доказывай, что ты не ишак и не верблюд. Бесполезно.

— Беда в том, что игра идет на моем поле. А я — ответственный служащий, поэтому не потерплю беспорядка. Тем более, что этот беспорядок чреват... Сами понимаете чем.

Хомченко беспокойно задвигался на сидении, Похоже, жесткое обращение гнилого интеллигента пришлось ему не по вкусу. Усевшись, наконец, по человечески, он резко сменил тактику. Никаких требований, никаких угроз — обычное мурлыканье голодной кошки, выпрашивающей сметанку.

— Успокойтесь, Петр Алексеевич, не становитесь в позу охранителя высокой нравственности. Вам не грозят ни беспорядки, ни, тем более, ограбление... Все-таки, мы ведем общий баланс компании...

Достать, если не кнутом, так пряником? Ну, что ж, Белугин готов к отражению «мягкой» атаки.

— Ошибаетесь, мы не ведем общий баланс, у нас — не частный бизнес. Мы просто служим, Борис Антонович, исполняем свой, так сказать, долг. А служить нужно честно, без мошенических выкрутас, — наглядно изображая эти самые «выкрутасы», Петр Алексевич поднял руку и пошевелил пальцами. — Жульничать не позволяет возраст и положение выскопоставленных чиновников.

Хомченко преехидно ухмыльнулся.

— Возраст позволяет вам не служить — прислуживать! Не обидно ли? Неужели ломать поясницу в поклонах, подобострастно улыбаться, лизать задницы идиотам — все это вас устраивает? За нищенское жалованье и копеечные премиальные.

В чем-то хитрый искуситель прав: жалованье, действительно, нищенское, премиальные походят на обгрызанные кости с барского стола. На подобии удачливого рыболова, он подбросил глупой рыбешке жирного червя. Заглотнет, а там — острый крючок. Все, извольте бриться — застегнут наручники, сопроводят за решетку. Потом, когда преступник вволю наглотается баланды, состоится суд и переселение на зону.

Представил себе Петр Алексеевич горькое свое будущее и возмутился. Не на того напал, упырь!

— Не стоит терять времени, перекупать меня. Я не лот, выставленный на аукцион.

— Тогда, по крайней мере, не будьте откровенным дураком! Сами не хотите достойной жизни — другим не мешайте!

— Нейтралитета не обещаю.

— Хорошо подумали?

— Можете не сомневаться... Желаю здоровья и личного счастья!

— Того же и вам...

Покинув кабинет управляющего, Хомченко, успокаиваясь, несколько долгих минут прогуливался по торговому залу. Невидяще разглядывал полки, заполненные баночками и пакетами, бутылками и флаконами. И думал, думал...

Злость душила его, толкала на необдуманные поступки. Из-за этого лощенного идиота придется ломать закрученную и тщательно отрежиссированную машину, которая изо дня в день аккуратно подкачивает немалые доходы.

Честный дурак, идеолог высокойморали, проще говоря — мерзкий стукач. Известно, как поступают со стукачами — либо превращают в «петушков», либо — башкой в унитаз, то-бишь, в камерное отхожее место.

Хомченко не довелось париться в камере или на зоне, знание тамошних законов он почерпнул из множества прочитанных детективов. В обществе, конечно, ими не щеголял, но в одиночестве либо при общении с такими же, как он, любителями острых ощущений баловался не без удовольствия.

Забравшись в салон недавно приобретенного «фордика», Борис Антонович выбил на баранке руля одному ему понятную бравурную мелодию и... окончательно успокоился. Паниковать, трубить отбой — рановато, не все потеряно. Необходимо принять некоторые меры профилактического порядка.

Хомченко достал из бардачка мобильник, уважительно провел пальчем по кнопкам и клавишам. Он вообще преклонялся перед электронными чудесами: сверхумными компьютерами, услужливыми телевизорами и магнитофонами, многопрофильными телефонами. Но особенно боготворил мобильники, которые, по его мнению, являются величайшим достижением человечества.

Ласково прикасаясь к кнопочкам, набрал знакомый номер.

Мамыкин ответил мгновенно. Он ни на минуту не расставался с

сотовым.

— Слушаю?

— Григорий Матвеевич, желаю здравствовать. Это Борис беспокоит. Тут у нас с последней партией товара накладочка получилась... Засветилась партия. А вашему товару прямые солнечные лучи противопоказаны... Понимаете, вредны. Так что во взаиморасчеты придется внести уточнения... Да и вам не грех появиться в столице. Поучавствовать в совещании, связанном с вопросами поставок... Когда? В три часа в основной конторе... Откуда сквознячек? Как вы наверно уже догадались, он дует именно огттуда, с вершин. Ежели удастся до трех его, этот ветер, утихомирить, было бы замечательно...

Глава 9

Сказать, что «сквозняк», о котором сообщил Хомченко, вывел Мамыкина из состояния равновесия, значит, ничего не сказать. Легкое головокружение, будто Григория Матвеевича подняли на парашютную вышку и столкнули с нее. Не сработает замок парашюта — все, кранты, амба, вместо удачливого криминального бизнесмена — кровавая лепешка.

Никакой лепешки не будет, сам себе запретил разбиваться Мамыкин, замок сработает, обязательно сработает. Или — его подстрахуют. Тот же Бабкин отработает получаемые на халяву дефициты. Московские доброхоты встанут непрошибаемой стеной, хорошо оплачиваемые адвокаты разворошат кодексы и отыщут статьи, оправдывающие деяния окимовского бизнесмена.

Приглашение навестить столицу представилось ему приглашением в ад. Заманить, прикормить и отдать на заклание. Вместо действительных вдохновителей самопального производства.

Не получится, хитроумные, безмозглые твари! Намеченное жертвоприношение не состоится.

Что же делать?

Прежде всего, вызвать Пашку. Для какой цели вызвать, какое задание поручить, Мамыкин сам толком не знал. Надеялся на наитие, которое осенит его.

Для окончательного успокоения Григорий Матвеевич опрокинул рюмаху. Подрагивающими руками повязал галстук, пригладил ухоженную прическу и вышел из дома.

Добротный, многокомнатный домина построен на старом капитальном дебаркадере. Не без удовольствия оглядев строение, Мамыкин вышел к узкому проходу вдоль борта.

Где же Пашка?

Любой, уважающий себя, бизнесмен или предприниматель обязательно держит рядом с собой на коротком поводке особоприближенную личность. Типа «чего изволите-с». В меру придурковатую и не в меру подхалимистую. Нечто вроде робота, запрограммированного на разнообразные услуги. Подай-принеси, вызови-проводи.

Вот и у окимовского воротилы имеется такая «псина», готовая облаять — укусить человека, на которого науськает хозяин. Или облизать.

Будто подслушав желание хозяина, возле входа на дебаркадер появился Черницын. Его маловыразительное, небритое лицо, несмотря на юношеский возраст, уже покрытое мелкими морщинами, излучало готовность немедленно броситься в указанном Мамыкиным направлении или защитить покровителя узкой, немощной грудью.

Не идет — ковыляет, опираясь на палочку. Огнестрельная рана, полученная при выполнении «служебных» обязанностей все еще тревожит боевика.

— Паш, мою благоверную не видел?

Вопрос не просто так — подготовка к более серьезному. Нечто вроде разминки. Черницына необходимо раскочегарить, привести в рабочее положение.

— Ушла.

Одно из немаловажных достоинств «халдея» — редкая немногословность. Выдаст слово — помолчит, второе — подумает. Лишь после третьего-четвертого начинает говорить более понятно.

Удивительно, но состояние словесного «запора» охватывает Пашку только при разговорах с хозяином, с другими людьми — обычный человек, веселый и разговорчивый.

Болезнь или боязнь? Поскольку Мамыкин сомневается в своих способностях гипнотизера, наверно, все же, боязнь.

— Совсем ушла или на время? — довольно глупо пошутил он. Слышала бы его супруга — скандал с битьем посуды, злыми слезами и жалкими причитаниями обеспечен.

— Наверно, на время...

Скорбное молчание с шевелением ушей и помаргиванием всегда красных глаз.

— Рожай быстрей, бледная немочь!

— Сегодня — какой-то церковный праздник.

От слишком длинной фразы «робот» задохнулся.

— Ну, и что?

— Вы еще спали, как она двинула в монастырь...

Слава Богу, облегченно подумал Мамыкин, возвратится благостная, добрая. Он представил супругу, стоящую перед образами на коленях. Молится во здравии криминального мужа и за упокой его бизнеса.

А чего ей переживать и бояться? Дом — полная чаша, только нет птичьего молока, от нарядов разбухли шкафы и комоды, драгоценностей хватит на полгорода модниц. Всевозможные продукты и деликатеся доставляются на дом. Только заикнись.

Что касается безопасности — тоже полный порядок! Мамыкиных охраняют не только боевики, но и вполне легальные органы правопорядка, которые находятся под задницей градоначальника. Пошевелятся — раздавят.

— Пусть ходит к монахам, я не против, — миролюбиво промолвил Григорий Матвеечич, сдвигая на затылок немодную соломенную шляпу. — Пилот трезвый?

— С утра был трезвехонек. Что прикажете?

— Об этом сам ему скажу! — огрызнулся хозяин. — Найдешь — трекни: пусть собирается в Москву. Остальное узнает у меня.

Черницын раздумчиво помотал головой.

— А вот в лаборатории...

— Что случилось в лаборатории? Не тяни кота за хвост — поцарапает!

— Там трезвости не хватает...

— Черти безрогие! Сейчас хвосты повыдергаю! Сколько раз говорено: на работе — ни капли! Небось, Аптекарь — в загуле?

— Самолично, — охотно подтвердил стукач. — Песни религиозные поет, плачет. Вчера гопака отплясывал...

— Разговорился, молчун? За мной — рысью! Сейчас покажу ему религию в натуральную величину!

Разгневанный Мамыкин ринулся по трапу. Черницын изо всех сил старался не отстать.

Так называемая лаборатория устроена в трюме старой, отработавшей свой ресурс, баржи. Подремонтировали, подкрасили, сварили лесенку, ведущую на палубу, провели элентричество, натаскали разные пробирки, колбы, реторты, мерные стаканы, трубки и прочую мудоту. Нужную и ненужную.

Вдоль металлической стены тянется, так называемая, «технологическая линия». В ее начале в автоклаве кипит адское варево, распространяя по помещению алкогольный запашок. Шипят горелки, фыркают фильтры, пошевеливаются трубки. В конце линии в подставленную емкость капает готовый «продукт».

У противоположной стены стоят два лабораторных стола. На них расставлены все те же колбы и штатив с пробирками, в эмалированных мисках и в стеклянных ящиках — белый порошок.

В углу развешаны иконы, теплится лампада.

По помещению расхаживает Аптекарь. Худощавый мужчина, перешагнувший сороковой порог, со вз"ерошенными пегими волосами, в рваном, затрапезном халате, которому пора превратиться в тряпку для мытья полов.

Бывший кандидат химических наук, бывший ведущий специалист НИИ, бывший любящий и любимый муж и отец, наконец, бывший человек. Сейчас — живой труп, безвольное приложение к ретортам и пробиркам.

Аптекарь не поет и не пляшет, даже не покачивается. Вскарабкавшись по лесенке, отчаянно колотит кулаками по стальной двери палубной надстройки.

— Откройте, нелюди! Пустите подышать — задохнулся!

Толстомордый охранник прохаживается рядом с надстройкой, поправляет доску, упертую в дверь и выжидающе смотрит на хозяина. Пустить Аптекаря или самому спуститься в трюм и набить ему морду?

— А ты говорил: дефицит трезвости? — насмешливо упрекнул стукача Мамыкин. Он уже успокоился, даже повеселел. — Нормальное состояние нормального алхимика. Разве пьяные так орут? Так и быть, выпусти страдальца

— Погодите...

— Я что сказал? — обозлился Мамыкин. — Выпустить!

Аптекарь вывалился на палубу мешком с требухой, пропитанным вонючим запахом. Жадно задышал, глотая чистый речной воздух. Оклемавшись, попытался подняться — не получилось, не позволила навалившаяся слабость.

Достал из кармана халата плоскую фляжку, отхлебнул. Склонив растрепанную голову набок, прислушался к реакции организма. Удовлетворенно вздохнул. Закусил «марсом».

— Как раз — сто пятьдесят! Норма... Теперь отдохнуть... Сделай паузу, скушай твикс... Больно сухие палочки, в горло не лезут... Придется смочить.

Еще один глоток едучего самопала заеден все тем же «марсом».

Неожиданно Аптекарь бросился на колени, приложился лбом к проржавевшему палубному настилу. Горестно завыл.

— Господи! То-есть, Матерь Божья, прости раба своего,

многогрешного и пьяного! Хочешь, спою тебе псалом? Что, не хочешь? Тогда сама пой, а я послушаю...

Пьяное бормотание становится тише и тише.

— Все, готов, — тихо вымолвил Черницын. Будто надвинул на гроб крышку.

Мамыкин, наклонившись над входом в трюм, с интересом оглядел помещение. Лабораторию он посещает редко. Не потому, что равнодушен к изготовляемому в ней «товару» — исключительно в целях конспирации. Всесильный босс в городе — слишком заметная личность, его передвижения всегда под контролем так называемой общественности. Не стоит привлекать внимание к ненумерованному «цеху».

— Гляди-ка, целый НИИ! А ведь раньше все было поскромней. Появилась новая технология? Или изобрели что-нибудь свеженькое?

— Старое, Григорий Матвеич. Самопал. Тот самый, из фильма «Пес Барбос и необыкновенный кросс». Желаете испробовать?

Ответить на заманчивое предложение Мамыкин не успел — на полу заворочался очухавшийся Аптекарь. Встал на четвереньки, помотал головой.

— Мне... нам... необходим спирт... Технологический...

— Андрей Владимирович, батенька вы наш, безгрешная душа, у нас качественного спирта — хоть залейся.

Алкаш оперся обоими руками о настил палубы, поднялся. Стоит, покачиваясь.

— Пашка не дает настоящий продукт. Срезал лимит.

Черницын, глядя с опаской на хозяина, схватил Аптекаря за

отвороты халата.

— Я тебе, немочь ходячая, не лимиты — причиндалы срежу! Вместо работы, стоишь на карачках и распеваешь псалмы, вонючий кандидат! Бездельник гребаный! Как только терпит тебя руководство на ответственной должности?

Осторожно покосился на директора. Правильно лизнул или переборщил?

Мамыкин во все глаза пялился на «молчуна». Тот, общаясь с ним двух слов сказать не может, выдавливает их, как выдавливают из тюбика затвердевшую пасту. А тут выдает целыми очередями!

— На карачках потому, что груз давит непомерный. Нечеловеческий груз...

— Давит — облегчись! В речку!

Окончательно войдя в штопор, Черницын толкнул Аптекаря к стене, носом в календарь с изображением Джоконды. Из носа закапала кровь.

— Прекрати, Павел! — приказал Мамыкин, подавая несчастному ученому носовой платок. — Никто не застрахован от переутомления, нервных срывов... Так я говорю, Андрей Владимирович?

Аптекарь не всхлипнул, не расслабился, наоборот, гордо выпрямился. Сработали, казалось бы, навсегда утерянные остатки человеческого достоинства.

— Если вы меня купили с потрохами, если держите в этом бункере, как несчастного Минотавра, тогда, конечно, имеют место и переутомления и нервные стрессы... Но это не значит, что ваше прилипало вправе руки распускать!

Смотреть на несчастного алкаша было и жалко и смешно. Мамыкин привычно подавил в себе сочувствие, изгнал смешливость. Аптекарь — нужный человек, от него зависит многое, очень многое!

— Согласен. Издеваться никто не вправе. Даже я. Обещаю впредь не допускать подобного отношения!

— Я больше не могу так... Поверьте, не могу!

— Придется собраться с силами. Кроме вас, не кому... Сегодняшнюю норму осилили?

Аккуратно промокнув даренным платочком выступившие слезы и остатки крови, Аптекарь деловито ответил:

— Почти сделал. Граммов двадцать еще выпариваются. Крепчайшее средство получилось...

— Спасибо. А как с успехами на другом поприще?

— Не мне судить.

— Замечательно! А говорите: не можете!

— Не могу убивать людей, — перекрестился Аптекарь. — Грешен, Господи, приходится...

Слишком опасное настроение, подумал Мамыкин, с таким либо вешаются, либо травятся. Если бы химик не был главным и единственным лицом в выгодном подпольном бизнесе, черт с ним, пусть давится. Но когда он уйдет в мир иной, придется прикрыть лабораторию.

— Глупости, Андрей Владимирович! Не вы, а сама природа людей убивает. Одних медленно, других — мгновенно. Смерть начинается с момента рождения. Она и жизнь — родные сестры.

— Демагогия чистейшей воды, — поморщился оппонент. Будто разжевал горошину горького перца.

— Может быть, и демагогия, — сладко улыбнувшись, легко согласился Мамыкин. — Вам-то чего паниковать?

— Они мне снятся, — химик, вернее сказать, алхимик, с ужасом покосился на берег, будто там стоят жертвы его зелья. — Каждую ночь мерещятся... Те, которых отправил на тот свет... Мальчики и девочки...

Мамыкин рассмеялся, вернее, сделал вид, что ему ужасно весело. Глаза не смеялись, в них — угроза.

— Ну, когда снятся девочки, это не страшно. А вот когда пацанва — уже звоночек.

— Какой там звоночек — набат в ушах. Глохну, теряю сознание...

Опять за свое! Как выбить из его башки навязчивые идеи? Тех же, отправленных в небытие, мальчиков и девочек? Ударом по носу, как сделал халдей, или — очередной проповедью?

Таской не получится — можно сломать. Лучше — лаской. А еще лучше — смесью, сладко-горьким коктейлем.

— Андрюша, ты ведь в Москву приехал деревенщиной, без всякой помощи поступил и учился — на тридцать пять стипендии в месяц. Чтобы постичь науку, во всем себе отказывал. И постиг же! Фигурой стал, ученым от Бога! Кандидатскую защитил, звание получил! И что вдруг происходит? Закрывают твою научную шарагу, перекрывают кислород! А тебя, талантливого и перспективного — на асфальт, на помойку! Видишь ли, стране торговые площади срочно понадобились, задыхается она без магазинов и офисов! Жвачкой торговать негде, косметикой тайванской и танками на металлолом! Забыл?! Простил?! И снится теперь тебе сыночек того самого дяди, который десяток таких институтов, как твой, к рукам прибрал, а потом прихватил нефть, газ, золото, алмазы? Тебе снятся сотни ублюдков, к которым от самого рождения охрана приставлена, персональный шофер, врач-венеролог, массажист и повар из французского ресторана! А миллионы голодных пацанов по городкам и станционным поселкам тебе не снятся? У них ничего впереди нет, кроме перспективы превратиться в занюханного бандита, спиться и, продрав отечные глаза, увидеть, как над бывшим клубом реет зеленое знамя с полумесяцем. — Мамыкин задохнулся. От ненависти и злости. Естественно, показной. Минуту помолчал. — Выход один, Андрюха. Спросишь, какой? Отвечу честно, как на духу. Построить чистую и светлую дорогу для подрастающих миллионов. Я, и такие, как я, строим эту дорогу. Как принято выражаться, нетрадиционными методами. Это — миссия! В том числе, и твоя благородная миссия. Твой ответ извергам за надругательство. Это скрытая генетическая война, в которой гнилое меньшинство само себя уничтожит. С кайфрм, с визгом! А изумленные выхоленные папаши на старости лет увидят, что они, унизив великую страну, породили чудовищ. Это будет справедливой карой! Это будет Божьим промыслом! Его исполнители, судьи и палачи — мы с тобой... Слышишь, Андрюшка?

Аптекарь покорно кивнул. В его пустой, выхолощенной голове уложилось далеко не все. Но самое основное он все же уловил. Его почему-то назвали мстителем за нагрянувшее на Россию вселенское горе. Оказывается, он не просто изготавливает отраву — строит куда-то ведущую какую-то светлую дорогу.

Страшно захотелось выпить стаканчик этой отравы и отрубиться.

— Андрей Владимирович, вы меня слышите?

— Слышу... Мне страшно...

— Возьмите себя в руки, победите мерзкий страх и с удвоенной энергией беритесь за дело!

— Мне страшно, — повторил Аптекарь и на подрагивающих ногах поплелся к входу в трюм...

Покинув лабораторию Мамыкин в сопровождении особо доверенной личности пошел по направлению к дебаркадеру. Гордость распирала его.

— Как я? Убедил алкаша или не убедил?

— Вполне.

Черницын уверен, что хозяин зря потратил нервные клетки, но переубеждать его не решился. Вспылит и — пинком под зад отправит халдея в разваленное, пропахшее мерзими запахами заводское общежитие, из которого тот с трудом выбрался.

— И все же долго он не протянет, — задумался Мамыкин, чисто народным жестом запустив ручищу в спутанные волосы. — Нужна замена. Уговорить Кирюшу.

Как всегда, имя школьного дружка и, одновременно, злейшего врага заставила Черницына забыть о молчаливости.

— Ваш Кирилл — псих. Напомнишь ему, как продал технологию самопала — набросится с кухонным ножом...

— А ты, молчун дерьмовый, найди подход. Давить не стоит — ласково действуй, не жми. Я тоже в стороне не останусь — подключусь. Останавливать такое доходное дело — великий грех. И чужих тоже нельзя допускать. Удастся тебе охомутать Кирилла — в накладе не оставлю... Постарайся решить к моему возвращению из столицы...

Все же, Мамыкин решился посетить управление компанией. Позвонил знакомым столичным дружанам, заручился их твердыми обещаниями не оставить в беде, подстраховать. Дружки отлично понимают: повяжут Маму, доберутся и до них.

Сидя в кабине гидросамолета, рядом с почтительно поглядывающим на него пилотом, Мамыкин истово молился. Не про себя — вслух.

— Господи, Царь небесный, утешитель души, умилосердися и помилуй мя, раба грешного и немощного. Прости вольные и невольные грехи, ведомые и неведомые прегрешения: аще от юности и безграмотности творил их...

Внизу сменяли друг друга леса и поля, реки и озера, города и деревни. Они немного успокоили Мамыкина, он сконцентрировался на одной мысли — возвратиться домой целым, невредимым и с невывернутыми карманами...

Глава 10

Санчо медленно шел по коридорам и холлам Думы. Не обращая внимания на удивленные, издевательские или равнодушные взгляды законотворческих деятелей, их помощников и секретарей, недоуменно разводил руками, вздыхал, поднимал и опускал плечи, морщил круглую, добродушную физиономию.

Что-то малопонятное творится в их царстве-государстве,

какие-то турбулентные завихрения угрожают целостности надежно свинченного, отлаженного «механизма». Раньше тоже было не совсем гладко, но опасность приходила извне, сейчас она нагрянула изнутри.

Назревает серьезный конфликт между Кирсановыми — матерью и сыном. Пацан замусорил себе мозги разной дребеденью. Видишь ли, его предали, подставили. И кто — родная мамаша. Ольга Сергеевна, конечно, переживает, как не переживать — мать есть мать. Вдруг она не выдержит и ради спокойствия сына расстанется с женихом? Тогда — амба! Лавр сломается...

Со вторым пацаном в их «семействе» тоже далеко не все гладко. Федечка — не подарок. Забил себе в башку идиотскую идейку — подмять какой-то консервный заводишко. На первый взгляд, достойный замысел, но передел собствености, а задуман именно передел, имеет неприятную способность — отстреливать конкурентов, организовывать им автомобильные аварии или похищения с многомиллионным выкупом.

Тоже мне, березовский-гусинский окимовского разлива! Оба олигарха во время унюхали запах жаренного и свалили за рубеж. Сидят там, в каменых джунглях и дышат через раз. Иногда осторожно квакают, чтоьбы матушка-Россия не забыла об их существовании.

А ты, неумь, куда свалишь, в каких парижах-лондонах тебя ожидают — приготовили дворцы-поместья, наладили охрану и адвокатскую защиту? Никто не ждет, кроме таких же горемык и таких же бандитов. А на Родине запросто отвинтят голову — никто не заметит.

Ко всем внутренним опасностям прибавились внешние. Всех обиталей деревенской избушки, гордо именуемой дачей, пасут. Нагло пасут, почти не скрываются. Однажды он прихватил одного пастуха, попытался расколоть, и заработал шишку на башке. Никакой из него контрразведчик или ментовской сыщик — обычная самодеятельность помноженная на наивность и глупость.

Санчо пошевелил толстыми пальцами. Будто приготовился вцепиться в горло наемному киллеру или пастуху-профессионалу.

Вдобавок ко всем бедам, Лавр неожиданно решил отказаться от депутатства. Нашел время, овца шебутная! Правда, депутатская неприкосновенность призрачна, как фиговый листок на известном месте, но все же хоть какая-никакая гарантия. Жить-существовать без этой неприкосновенности — что голому ходить по снегу. И холодно и боязно.

Уперся правдолюбец рогом — с места не сдвинуть, не переубедить. Дескать, хватит с меня депутатского безделья, по горло сыт думской говорильней, так недолго геморрой заработать, коросту на языке нажить. Буду сидеть на бережку с удочкой, любоваться природой и напевать женушке любовные признания.

Кайф!...

Пуля в спине не подействовала, простреленное плечо не заставило задуматься, известие о слежке не насторожило. А уж душеспасительные беседы и дружеские советы «оруженосца» вообще пропускаются мимо ушей.

А Лавр, между прочим, для него не просто дружан — родной брат, ради которого он готов на все. При необходимости — загородит жирной грудью, раздавит любого фрайера, наехавшего на него.

Сколько лет уже они — в одной упряжке? Двадцать, тридцать? Лавр — коренник, Санчо — пристяжной. Для верного оруженосца, бывшего вора Сашки Мокшина, Федька Лавриков — единственный по настоящему родной человек, наполненный всевозможными достоинствами. Санчо верит в него, как христианин в Христа, мусульманин — в Аллаха.

Кажется пришло время защитить своего кумира. От кого — пока не ясно, но — защитить! Если понадобиться собственной жизнью.

Занятый кислыми раздумьями, Санчо прошел мимо входа в

буфет. В конце коридора спохватился и возвратился к застекленной двери пункта думского питания, в котором народные избранники подпитывают витаминами уставший от законнотворческой деятельности организм.

В буфет его привело, во первых, чувство голода. Что для настоящего мужика тарелка пельменей, яишенка из десятка яиц, пара кусков кулебяки, запитых литровой кружкой яблочного сока? При такой диете недолго не только оттощать, но и откинуть копыта.

Во вторых, посещение буфета связано с поручением депутата Федора Павловича Лаврикова, теперь уже бывшего депутата.

За стойкой колдуют две женщины: одна — солидной упитанности, ее помощница — невзрачная, худющая девчушка. Кожа да кости, ни полюбоваться, ни помять. Солидная дама передвигается за стойкой с показной ленцой, демонстрирует хозяйскую важность. Худосочная девчонка порхает мотыльком, скалит чищенные рекламной пастой острые зубки.

— Приветствую, Зиночка, — обратился Санчо к упитанной продавщице. Худых женщин он побаивался. — Прощальный перекус. Эти крохотные бутербродики кому предназначены? Неужто в Думе заседают лилипуты?

— Всякие бывают. И Гуливеры, и лилипуты, — отпарировала хозяйка буфета. — Не нравятся бутерброды, возьмите овощной салатик.

Санчо пренебрежительно отмахнулся. Словно ему предложили маковую росинку.

— Овощное организм не принимает. Свои овощи на грядках произрастают. Почему отсутствуют куры и утки? Или перевелись гуси и петухи, или лень возиться — ощипывать да опаливать. Беда, полный развал... Спроворь, кормилица, салатик с курой и три карликовых бутербродика.

Буфетчица раздвинула перекрашенные губки, показала зубной протез. Ей нравились оголодавшие посетители. Во первых, возможно получить солидный навар, во вторых — завести нужные знакомства.

— Сами сказали: курей нет, — невесть чему засмеялась тощая телка. Скорей всего, своей молодости и изяществу.

— Поищите — найдете! — парировал помощник депутата. — Вы ищете, я плачу. Товар на товар. Сейчас в стране — изобилие.

— Ладно, найдем, — уверенно пообещала толстуха. — С чем бутерброды?

Санчо плотоядно оглядел витрину.

— Два с бужениной, два с беконом. Потом добавите.

— Вы ведь сказали: три бутерброда, — снова рассмеялась жизнерадостная молодка.

— Ну, и что?

— Получается четыре...

— Молоток, отличница, хорошо считаешь! Пусть будет по твоему — четыре. После подумаю над пятым и шестым. Понравится — переключусь на дюжину.

Толстуха положила на тарелку четыре бутерброда, оглядела пузатого клиента и добавила еще один. Санчо не стал возражать, проглотил слюну.

— А попить? — напомнила главная буфетчица. — Колу или родимый лимонад? Может быть... — традиционным жестом алкашей она щелкнула себя по жировой складке на шее.

— Ни того и ни другого. Врачи не рекомендуют употреблять лишнюю жидкость. Говорят, что переполняются клетки и разбухают. Поэтому я такой... плотный. Как и вы.

— Пива тоже нельзя? — поскучнела дама. — Жаль...

— Мне тоже, — признался Санчо. На самом деле ему страшно хотелось холодного пивка, качество которого гарантировано всезнающей, но ни за что не отвечающей, рекламой. — Да, чуть не забыл самое главное! — ожившая буфетчица поставила на прилавок бутылку коньяка. — Сказал же: противопоказано! — бутылка исчезла, будто ее сдул порыв ветра. Но не под прилавок и не на витрину — в карман Санчо. — Нужны пустые коробки. Только без жира — стерильнодиетические. Для эвакуации из Думы бумажного архива. Мы сваливаем, то-есть, линяем, еще точней — перебираемся на другое местожительство.

— Из-под коньяка устроит?

Санчо задумчиво постучал по прилавку толстыми пальцами. Будто сообщал по азбуке Морзе свое согласие.

— Из-под какого коньяка? Армянского или азербайджанского?

— Из-под молдавского. Коньяк настоящий, доброкачественный, сама дегустировала.

— Ну, если настоящий — беру.

Санчо придирчиво обследовал принесенную тару, даже понюхал.

— Годится!

— Переезжаете, что ли? — осторожно поинтересовалась буфетчица. Наверняка, про себя уже монтировала очередную сплетню, которую запустит в коридоры и кабинеты здания. Лаврикова и его помощника она отлично знала. — В другое помещение?

— Не угадали, Зиночка, совсем с"езжаем. Малость подепутатствовали, нажили мозоли на задницах и сухоту в башке — пора и честь знать.

— Странно, — изобразила девичье смущение толстуха. — Слышала: депутатство затягивает. Как наркотики.

— Как вы правы, уважаемая! — восхитился Санчо. — Именно, затягивает! Поэтому так важно во время свалить... То-есть, уйти. Чтобы не прикипеть к креслу. Да и сколько можно решать — употреблять ли в кириллице букву "е" или сколько чертей можно насадить на иглу... Пусть решают без нас.

Санчо перенес тарелку с бутербродами и салат с курятиной на столик. Рядом поставил две даренных коробки. Прицелился вилкой, подцепил салатик, но донести до рта не успел. К столику присел невзрачный мужичок с прической под ирокеза и с"ехавшим на сторону галстуком.

Мужика Санчо знал. Не то парламентский обозреватель, не то рядовой журналист. Из тех, которые охотятся в Думе за «утками», жарят их и выставляют на газетную страницу. С месяц тому назад, он выпросил у доверчивого помощника депутата три стольника. Столько же проиграл в билльярд. Естественно, до получки. Не уточняя, какой именно.

Санчо возврата долга не требовал, скачивал с замусоренных алкоголем мозговых извилин журналиста ценную информацию. Слишком много тот знал.

— Это я, Санчо. Приветик!

Не оборачиваясь, журналист щелкнул двумя пальцами. Наверно, буфетчица отлично изучила его привычки — на столике появилась бытылка водки и две рюмки. Пришлось внести свою лепту — коньячишко, взятое с прилавка.

— Спасибо, что представился. Так бы ни за что не узнал. Лечишься, что ли?

Санчо брезгливо кивнул на бутылку водки.

— Приходится, — горестно вздохнул алкаш. — Работа у нас слишком спивальная, недолго окачуриться.

— У вас «спивальная», не у нас, — жестко поправил Санчо, не терпящий возлияний. — Выкладывай: какие проблемы?

— Имеются, как без них... Но прежде хочу попросить хотя бы стольник. Поистратился, а семью нужно кормить-поить, любовью сыт не будешь. Понимаешь?

Журналист, конечно, страдает не по поводу оголодавшей семьи, его беспокоит собственная жажда, которую он ежечасно утоляет. Даже во время пресс-конференций закладывает за воротник, даже общаясь с видными политиками не гнушается предложениями выпить.

— Понимаю, — выкладывая сто рублей, согласился Санчо. — Ништяк, не бери в голову — выручу... И как с проблемами?

Аккуратно упаковав купюру в потертый бумажник, журналист выглотнул стакашек пойла и дыхнул на непьющего собеседника запахом перегара. Санчо поморщился, но не отстранился. Постарался не упустить ни одного слова.

— Вчера в одну фирму сунулся за спонсорными пожертвованиями. Предварительно упомянул: дескать, хочу написать хвалебную статью о героическом труде работников прилавка. Требуется, мол, подпитка энергии. Денег жлобы не дали, зато информацией нагрузили под самую ватерлинию.

Все идет по намеченному плану. Сейчас журналист употредит еще одну стопку, соответственно, развяжется язык и горохом посыпятся разнообразные сведения. Успевай только отбирать нужные, откладывать их в сознание.

— Если я правильно понял, ты неплатежеспособен. Так? А я, между прочим, покидаю игровую площадку, посему крайне нуждаюсь в филках.

Журналист покаянно опустил растрепанную башку, издал нечто похожее на стон. Для успокоения приложился к рюмке, осторожно лизнул и, убедившись в крепости напитка, выглотнул. Водка пошла на пользу — он оживился. Видимо поймал за хвост свежую идею.

— Могу расплатиться информацией.

— Протухшей?

— Обижаешь, дружан, информация свежайшая и жизненно важная. Выложу, потом сам решишь: списывать долг или оставлять в силе. Годится?

— Выкладывай, — согласился Санчо.

— Погоди, только промою сосуды. Малость заилились.

Мужик опрокинул еще одну стопку. Потешно, по птичьи наклонив голову на бок, прислушался к своим «сосудам». Удовлетворенно кивнул — водка пошла по намеченному пути и достигла намеченной цели.

— Буженинкой закуси, информатор!

Санчо зацепил вилкой кусок мяса, поднес выпивохе.

— Спасибо. Лучше — конфеткой. Не говори, что вредно, сам знаю, но отвыкнуть не могу... Слушай внимательно и не перебивай! У одного мужика, с которым мне довелось случайно пообщаться, давнишний зуб на Лавра. Прямо не сказал, но по оскаленнойпасти видно. Так вот, его недавно дернули из районной прокуратуры. Сечешь? Трекнули: имеется ли желание что-нибудь вспомнить и официально заявить о проделках некоего депутата?... Поверь мне, опасно, очень опасно! Тем более, сейчас, когда твой патрон — в отставке.

Вот оно то, что Санчо предвидел и откровенно боялся! Где она, спасительная депутатская неприкосновенность, неосмотрительно брошенная Лавром? Самое время отказаться от поданного заявления об отставке.

— Своему главреду стукнул?

Журналист презрительно отмахнулся. Для успокоения разбушевавшихся нервов снова приложился к стакашку.

— Бесполезно. Романы пишет, графоман, весь в творчестве. Только покривился и затрясся.

— Неугомонный он у тебя! Ему бы о Боге подумать, а он что-то кропает. Очень некрасиво! А еще с палочкой прогуливается, по издательствам шастает. Что за мужик? — неожиданно Санчо возвратился к, казалось бы, исчерпанной теме. С трудом удержался, чтобы не потрясти алкаша за грудки. — Ну тот, который на моего хозяина зуб нарисовал.

— Он, что, обычная шестерка. А вот его хозяин — крестовый туз.

Добровольный осведомитель, заинтересованный в списании долга, поманил собеседника согнутым пальцем, прошептал на ухо несколько слов. Таких страшных, что Санчо побледнел и отпрянул.

— Были с ним серьезные столкновения? — более громким голосом поинтересовался «источник».

Оруженосец Лавра быстро пришел в себя. Ничего страшного, тем более — непоправимого. У них с Лавром были враги гораздо опасней. Где они сейчас? Одни — на кладбище, другие катаются в инвалидных колясках.

— Эпизод. Незначительный. Чуть больше года тому назад. То ли с шестью, то ли с семью нулями в американском летоисчислении.

Окосевший журналист покачал башкой. То ли пытался придать дополнительный вес своим сведениям, то ли выбрасывал из сознания отработавшую информацию.

— Мужик, о котором мне трекнули, и двух нулей никому не простит.

— Зачем же ты общаешься с таким упырем?

Санчо нисколько не интересуют взаимоотношения в журналистской среде. Спросил ради проформы и поддержания на плаву тонущей беседы. Вдруг удастся скачать с пропитых извилин выпивохи еще что-нибудь полезное.

— Он держит меня при себе. За слабости. Другие за такие же слабости в шею гонят... Ну, как, принимаешь информаци?

Несколько минут для солидности помолчав, хитрый кредитор выдал оконгчательный вердикт.

— Беру. Считай — в расчете.

— Быстро ты решаешь, — позавидовал прощенный должник. — Мне бы так...

— Чего тянуть, когда хотят завалить лучшего друга. Ты бы тянул?

— Наверно, нет. Но у меня, к счастью или к несчастью, вообще нет друзей. Ни хороших, ни плохих.

— А мне вот, грешному, Господь дал...

Кощунственно забыв едва тронутый салат и недоеденные бутерброды, Санчо подхватил коробки и поспешил к Лавру. Грозное известие об ожившем мертвеце подстегивало его...

Глава 11

Федечка медленно прогуливался по оживленной улице. В голову так и лезут нелепые сравнения, типа — «туман окутал город, на подобии памперсов». Чушь собачья! Нет никакого тумана, тем более «памперсного» — день ласковый, солнечный, прохожие улыбаются друг другу, молодежь открыто целуется, пенсионеры греют застарелые болячки.

Какие-там «памперсы»? Окружающая действительность никак не вяжется с физиологическими отправлениями человеческого организма. Вместо серо-зеленого тумана — голубое небо, слепящее солнце, благостный покой.

На душе у парня неспокойно. Будто на яву он видит поединок: схватку ангела и черта. Ангелочек удивительно похож на сестру Кирилла, черт — типичный Мамыкин. Он пытается оторвать ангельские крылышкм, она — обломать ему рога.

Что это: шалости разгулявшегося мозга или предупреждение о грозящей опасности?

Федечка тряхнул рыжей головой, привычно поправил очки. Дурость лезет в голову от безделья! Никакого ангела или черта в природе не существует, они — выдумка, рассчитанная на богобоязненных дамочек и закоренелых глупцов! Пора не фантазировать, а заняться делом. То-бишь, желанным консервным заводом.

Рядом роздался взрыв смеха. Лавриков-младший самолюбиво дернулся и обернулся. Будто смеялись над ним, над дурацкими его переживаниями и глупыми видениями.

Смеялась девчонка в белых джинсах и розовой кофтенке. Конечно, не над унылым очкариком — подзывала излишне скромного парнишку, внушала ему мужскую уверенность в несомненной «победе».

Окинув хохотунью отеческим, укоризненным взглядом, который нисколько на нее не повлиял, не испортил настроения, Федечка возвратился к размышлениям. То светлым и радостным, то почему-то тревожным.

Первое сражение состоится на собрании акционеров. На свет Божий появится самопальное производство и загадочные пакетики. Они с Петром Алексеевичем двинут их на подобии танкового тарана, который пробет в обороне противника брешь. Тогда можно заявить о готовности инвестировать в окимовскую экономику солидные суммы.

Ехать в институтскую лабораторию рановато. Девочки еще не успели переодеться и намакияжничать. Чем же заняться? Ага, вот, то, что ему нужно: шикарный ювелирный магазин. Полукруглый портал, стеклянные двери, открывать которые нет нужды — сами расходятся перед покупателем. Над порталом — сверкающая, привлекающая внимание надпись. Тоже — двигатель торговли, реклама.

Желание посетить это чудо возникло у Федечки не спонтано,

мысль о посещении «Алмаза» или «Топаза» не выпрыгнула чертиком из табакерки, она, эта мысль, вот уже несколько дней сидела занозой, травмировала мозговые извилины.

У входе подремывает охранник. Как и положено, в камуфляжном одеянии, на спине и на груди — «вывески»: «Охрана». Будто без них не видно, кто таков и почему он бдит.

В витрине, на бархате разложены муляжи браслетов и колец, бус и колье. Заходи и выбирай подарок... Кому? Конечно, не отцу и не Лизе — сестре Кирилла, ангелочку без крылышек.

Дремлющий охранник мигом проснулся, оценивающим взглядом прошелся по тщедушной фигуре покупателя. Особенно, по его карманам. Нет ли в них оружия или взрывпакета? Убедившись в полной безопасности, ювелирный секьюрите благожелательно улыбнулся и зевнул.

Он не знал, даже не догадывался, что невзрачный посетитель находится в родственных отношениях с известным депутатом Госдумы Федором Лавриковым, который недавно тоже навестил ювелирный магазин. Просто в столице не так уж много молодых людей, способных выложить за то же колье несколько штук баксов. А этот студентик и на дешевые бусы не расколется.

На всякий случай камуфляжник остался стоять возле входа, поглядывая то на веселую толпу молодежи, то на, встречающего покупателя, мененджера. Причина подобного поведения стража лежит в народной мудрости. Береженного и Бог бережет.

Не подозревая о сомнениях охранника, Федечка, привычно поправив очки и безуспешно попытавшись справиться с непокорными рыжими лохмами, оглядел пустующий торговый зал.

Обычная картина. Витрины, скучающие голоногие продавщицы, отсутствие покупателей. Общаться с девчонками ниже достоинства почти миллионера, поэтому Федечка поднялся на второй этаж. К директору магазина или владельцу драгоценностей.

Здесь нет ни застекленных прилавков, ни витрин. Небольшой диванчик, пара удобных кресел и несколько сейфов — вот и вся почти домащняя обстановка. Но в ней, в этой обстановке, таится свой смысл: успокоенные и даже разнеженные богачи потеряют осторожность и бдительность. Пухлые бумажники сами выпрыгнут из карманов.

По помещению разгуливает немолодой мужчина в модном ксстюме и при непременной бабочке. Тоже немаловажная принадлежность умиротворяющей обстановки. Под ширмой благожелательности и услужливости надежно спрятано стремление продать побольше и подороже.

Ничего зазорного — желание получить прибыль — естественное явление в современном обществе. Еще не капиталистическом, но уже не социалистическом. Этакий малопонятный гибрид. Лично Федечку этот «гибрид» вполне устраивает, ибо позволяет развернуться во всю финансовую мощь, пустить в ход «мускулы», накачанные немалым капиталом

— Молодого человека интересует чешская бижутерия или что-нибудь из ряда вон? — приветливо улыбнулся мужчина. Паренек, похоже, студентик, с него много не возьмешь — перебивается с хлеба на квас. «Из ряда вон» — не по его пустому карману. Но спросить ювелир обязан. Хотя бы для рекламы. — Что желаете?

Федечка тоже улыбнулся. С покровительственным оттенком. На подобии всемогущего калифа, заглянувшего в лавку старьевщика.

Знал бы торгаш, что его захудалое заведение осчастливил визитом солидный акционер процветающей компании — согнулся бы в поклоне, забросал перспективного посетителя льстивыми сравнениями.

Лавриков представляться не стал.

— Пока только погляжу. Что имеется в виду под особенным? Я не ослышался?

— Все правильно. Могу предложить серьги для ноздрей или колокольчик для пупка. Сейчас — крик моды. Бешенный спрос! Дешево и сердито. Ваша девушка загорится, расцелует...

Не знает он взбаламошной девчонки. Для того, чтобы она «загорелась», многое нужно. Не в смысле драгоценностей — судя по ее высказываниям, она к камушкам равнодушна — требуется что-то другое, еще не разгаданное.

— Зачем рыбке зонтик, пупку колокольчик? — внешне невинно, на самом деле язвительно полюбопытствовал Федечка. — Предупреждать об опасности, что ли? Или названивать Чижика?

— Если бы я знал! — недоуменно развел руками магазинный босс. — Молодые люди спрашивают, приходится иметь под рукой. Бизнес требует.

До чего же ты прав, ювелирный дока, с неожиданной нежностью подумал Федечка. Действительно, хочешь достойно жить, питаться не одной кашкой, а чем-то более существенным — крутись, вертись в полную силу.

— Спасибо за предложение, — сухо отказался он. — Мне не нужны висюльки на нос, колокольчики на пупок, пятиконечные звезды на задницу... Предложите простенькое колечко — не откажусь.

А парень-то с гонорком! Говорит, будто бросает камни, держится напряженно, но с достоинством. Вдруг его заведение посетил какой-нибудь миллиардер, скрывающийся под личиной студента?

Хозяин магазина изобразил максимальную угодливость. Только не согнулся в поясном поклоне.

— Дешевое или, наоборот, дорогое?

— Цена не имеет значения. Нужно колечко без разных завитушек с фальшивыми бриллиантами. Пусть самое дорогое!

Продавец откыл один из сейфов, принялся перебирать футляры и коробочки. Одновременно приговаривал:

— Надеюсь, вы знаете, что дорогое и простенькое — прямо противоположные показатели, для того, чтобы их совместить, ювериру приходится попотеть. Соответственно, высокая, очень высокая, цена. Большие деньги.

Федечка снова поправил очки, пренебрежительно отмахнулся. Этакий ухарь купец, удалой молодец. Гулять — так гулять!

— Ерунду говорите, уважаемый. Все зависит от того, что вы считаете огромными деньгами. От чего они отсчитываются. Если от стоимости проезда на автобусе либо метро — одно измерение, если — от цены королевского дворца — совсем другое.

— Молодой человек, я хоть и потомственный ювелир и владелец престижного магазина, всегда отсчитываю от буханки хлеба и пакета молока... Так правильней и поэтому надежней... Итак, вы желаете приобрести простенькое, но дорогое украшение на пальчик любимой даме сердца. Я правильно понял?

— Точно.

— С неделю тому назад один известный депутат Думы, некто Лавриков, тоже просил меня показать колечко. Как и вам, ему потребовалось простенькое, но дорогое. Я показал, он тут же, не торгуясь, купил. Могу предложить вам такое же.

Вот это финт, удивился Федечка, вот это совпадение! Отец и сын будто сговорились: навестили один и тот же ювелирный магазин, купили в нем одинаковые кольца.

Разница, и немаловажная, в одном: отец купил кольцо для невесты, практически — жене, а для кого собирается покупать сын? Для баламутки с непредсказуемыми изменениями настроения? А кем она ему приходится — женой, подругой или просто знакомым человеком? Ни подруге, тем более, ни знакомой такие дорогие подарки не делают.

Значит...

— Извините, о чем вы задумались? О деньгах? Поверьте, господин хороший, лишнего не беру. Даже за такую красоту. Извольте полюбоваться.

В сафьяновом футляре на бархатной подушечке покоится кольцо. Таинственно мерцает, обещающе подмигивает. Действительно, простенькое, но немалая цена, указанная на ярлычке, говорит об обратном. Ювелир прав — точно такое же украшение Федечка видел на пальчике Ольги Сергеевны.

— Красиво, — признался он, любуясь ювелирным шедевром. — Мне нравится...

— Красиво — не то слово: ошеломляюще прекрасное, восхитительное, достойное преклонения, — захлебнулся от счастья ювелир. — Настоящий шедевр! В других магазинах такого не увидите, — подкинул он рекламное сравнение своего магазина и нищих «забегаловок». — Будете брать?

— Наверно возьму.

Едва не брякнул: заверните, во время удержал резвый язычок. Ювелирные изделия не заворачивают, как ветчину или дешевую рубашку, их бережно упаковывают в соответствующую

бархатно-замшевую «тару».

Продавец осторожно закрыл футляр, достал из-под прилавка изящеый пакетик и вдруг спохватился.

— Извините, молодой человек, но мы упустили очень важный фактор: размер пальчика вашей дамы.

Федечка впервые покупал кольца, поэтому не знал всех тонкостей этой торговой операции. Обувь или одежда — там все ясно и понятно, могут не налезть либо болтаться. Что до колец...

— Размер? Вот, дела, — озадаченно поскреб он затылок. — Я не знаю размера... Что же делать?

— Рисковать, — твердо заявил ювелир. — Если подойдет, значит — судьба. Если нет — вернете. Естественно, деньги будут возвращены, с незначительным процентом удержания.

— Отличные условия! Беру!

— Еще бы не взять такую красоту! Мне почему-то кажется, колечко возвращить не придется.

— Поживем — увидим, — поосторожничал Феденька, принимая драгоценный подарок, завернутый в фольгу, потом еще и в пакетик с логотипом заведения. — Вашими устами да мед пить, уважаемый...

Федечка вышел из ювелирного магазина на ватных ногах, покрытый липким потом. Почему-то рядовое приобретение колечка превратилось для него в самую настоящую пытку. Наверно, повлияли нескромные вопросы хозяина-продавца, насмешливые искорки, то и дело мелькающие в его прищуренных глазах.

Охранник проводил тощего покупателя облегченным взглядом. Никто не ограблен, никто не убит и не взорван. Скорей всего, замаскированный под студента террорист испугался бдительного стража. Если и не сбежал, то медленно удалился, с тем, чтобы за углом броситься под первую попавшуюся арку.

А Федечка не думал ни о провалившемся мифическом ограблении, ни о идиотском побеге. Одного квартала ему хватило для восстановления затраченных в магазине сил и нервов.

Итак, первое задуманное мероприятие благополучно завершено. Подарок — в кармане, если довериться предсказаниям продаца, он, этот подарок, придется впору, возвращать его не будет нужды.

Остается навестить родной институт, пообщаться со знакомыми лаборантками. Футляр лежащий в правом кармане, согревал, пакетик, полученный от Белугина и помещенный в левый карман, покалывал. Словно напоминал о своем существовании.

С некоторых пор, Федечка не признавал общественный транспорт. Толчея в метро вызывала тошноту, медленное передвижение на троллейбусах и автобусах — нестерпимое желание выскочить на ходу и побежать. Ничего странного, обычная реакция отторжения человека, знающего себе цену.

А цена у младшего Лаврикова — дай Бог любому! Даже олигарху. Двадцать семь процентов акций «Империи» плюс деньги, лежащие на счетах немецких и швейцарскихбанков, плюс значительная недвижимость — всего перевалило за десяток миллионов баксов.

О какой автобусно-троллейбусной езде можно говорить? Противно и унизительно!

Слава Богу, на стоянке дремлет подарок отца, резвый и юркий

конек-горбунок. Для него любая дорожная пробка — не проблема: об"едет по тротуару, протиснется под носом огромных фур, насмешливо вильнет задком в непосредственной близости от наворочанных джипов.

Через сорок минут — для езды по натруженным улицам Москвы — детское время — запыхавшийся «конек» притормозил возле знакомого институтского под"езда.

В лаборатории Федечку встретили. как родного. Мариночка чмокнула воздух в непосредственной близости от его щеки. Машенька, приподняв пальчиками полу коротенького халатика, присела в насмешливом приветствии.

— Привет, девушки-раскрасавицы! — весело поздоровался Федечка, выкладывая на лабораторный стол презент: коробку дорогих конфет, торт и бутылку мадеры. — Рад видеть вас здоровыми и обаятельными.

— Взаимно, — осторожно ответила Машенька, поняв, что хорошо знакомый студент пришел не с визитом вежливости — что-то ему нужно. — Ожидаем продолжения.

— Ради Бога! Сделаете быстро анализ вот этого химвещества — немедленно будет доставлена из итальянского ресторанчика самая вкусная пицца. С пылу, с жару. А от Робина, который Баскин, получите самое лучшее мороженное... Понятно излагаю?

Не ожидая согласия или отказа, Федечка отсыпал в подставленную мензурку из найденного Белугиным пакетика часть серого порошка, смешанного с такого же цвета горошинами.

Обещанное вознаграждение не просто порадовало лаборанток — побудило их немедленно приступить к делу. Появились пробирки с кислотами, зашипели горелки.

— Федечка, правильно говорят, что ты миллионер? — не прекращая работать, осведомилась Машенька. — Или — обычный бабий треп?

— Нагло врут!

— А я что говорила? — победоносно прокомментировала Мариночка. — Сплетни!

— Я — миллиардер, девчата. Читайте журнал «Форбс», самую последнюю страницу, самую последнюю на ней строчку. Там все сказано... Когда результат анализа? — серьезно спросил он, перестав издеваться над доверчивыми слушательницами. — Мне бы — поскорей.

— Загляни после трех...

— Нельзя после трех, милые раскрасавицы! Максимальный срок — половина третьего. Понимаю, придется вам потрудиться, но ничего не поделаешь... Премия — по желанию трудящихся... Люблю, целую, тороплюсь!

Девочки открыли рты, непонимающе захлопали наращенными ресницами.

«Миллионер» исчез, испарился, вознесся к Божьему Престолу или свалился к Сатанинскому...

Появился он так же неожиданно, как исчез. Ровно в пятнадцать минут третьего. С коробкой и чем-то набитым полиэтиленовым пакетом.

— Готово? Или — прокол?

Мариночка, не сводя ожидающих глаз с раскрашенной коробки, протянула заключение. Короткое и не ясное.

— Спасибо, красавица! За мной не пропадет...Пицца перед вами, можете лакомиться... Вот только в вашей аббракадабре я не силен. Если не трудно, разложите по полочкам: святое к святому, грешное к грешному. Безо всяких мудренных «три-бензол-пентал». Ну, и

прочих толуоп. Притоп-прихлоп. По человечески... Это соль?

Машенька горестно вздохнула, покрутила наманикюренным пальчиком возле виска. Прозрачно намекнула на замусоренные извилины «заказчика».

— Какая еще соль? Скорее, присыпочка для балдежников. Грубо говоря, аналог «экстази». Есть такая наркота, только со своеобразными дополнениями, эффект которых вот так сразу мы определить не в состоянии.

— Не может быть! — притворно ужаснулся Федечка. — Страх Божий! Вдруг ошиблись?

Девицы дружно помотали прическами. Возмущенно и обиженно. Трижды проверяли, контролировали каждый этап анализа. О какой ошибке говоришь?

— Вот что, неблагодарный тип, бумажку-заключение с подписями и печатями можешь забрать, а остатки образца мы спустим в унитаз, ладно? А то пришьют хранение или, не дай Бог, изготовление...

— Согласен... Скажите еще одно: изготовить зелье можно?

— Еще как можно! Если знать технологию и пропорции составляющих — запросто!

— Еще раз спасибочко. Обещанная пицца перед вами, премии, они же пирожные — в пакете...

— А где мороженное?

Федечка аккуратно сложил листок с результатом анализа, спрятал его в бумажник. Ему сейчас не до мороженного. Но обязательность — превыше всего. Сказано — сделано, закон бизнеса.

— Мороженное оплачено и будет с минуты на минуту доставлено в лабораторию. В лошадином количестве. Смотрите, не простудите соловьиные горлышки... Чао!

Очередное исчезновение облагодетельствованного «заказчика» уже не удивило подружек. Привычка — великое достижение всех времен и народов...

Глава 12

Деревенская избушка не на курьих ножках — вторая любовь Лавра. Вернее, третяя. Или даже — четвертая. После Санчо, Ольги и сына. Купил развалюху, перестроил, реконструировал, вырастил, облагородил. Если и не собственными руками — вкалыввть на стройке было не по возрасту и не по силам. Работал головой, без помощи дизайнеров, которых он недолюбливал.

По началу к их советам прислушивался, после понял: туфту гонят несусветную, она никак не укладывается в прокустово ложе собственных его желаний. Но все же — наука, а любую науку следует уважать. Поэтому Лавр не изгнал кокетливую кандидатшу каких-то там наук, не послал ее напарника по известному адресу. Покорно выслушивал советы и рекомендации, но воплощал их в жизнь наоборот.

Надо же было придумать новомодную витую лестницу, ведущую на второй этаж! Дескать, экономия жизненного пространства. А ему что, дискотеку организовывать на этом «пространстве» или с"езд какого-то об"единения? В результате появилась привычная для России «прямоугольная» лестница с обычными перилами и площадками.

Дизайнерша. размахивая сухими ручками, настаивала на своем видении меблировки дома. Обязательные маленькие диванчики со странным названием «канапе», неустойчивые горки под хрусталь, полукруглый стол в кабинет. Ересь, самая настоящая! Сядет на канапе тот же Санчо, рядом даже котенок не помесится, взмахнет ручищей — амба и горкам и выставленному на них хрусталю.

Короче говоря, об"устроил жилье Лавр по своему.

Ибо эта его дача, здесь он — полноправный властелин, устанавливающий свои законы и правила.

Бывший авторитет любил природу. Как выразился Санчо, до «умосдвига». Он мог часами любоваться белоствольными красавицами-березками, зеленеющей или заснеженной пашней, деревенскими избами, говорливой «переплюйкой». Нет нужды куда-нибудь ездить — все этикрасоты рядом, за дверью, за окном.

Но подготовка смейного гнездышка, ремонт, перестройка, будто приковала его к городу. Здесь он был не полновластным владыкй -

приходилось считаться с Оленькой. Она, не советуясь с ним, выбирает обои, закупает престижную мебель, заставляет строителей менять окна и двери.

И бывший авторитет, недавний депутат, немолодой человек, повидавший жизнь не с фасадной стороны — с изнанки, с удовольствием подчинялся. Только иногда фыркал в усы, снимал и снова водружал на нос дымчатые очки. Сам себе удивлялся.

Невольно вспомнилось голодное детство. Тогда детдомовец начал воровать. А что было делать? Подыхать с голодухи, влачить жалкое существование? Поначалу щипачил по мелочам. Стянет булку хлеба у зазевавшейся бабы, завладеет бутылкой молока или палкой дешевой колбасы.

Однажды, юным кандидатом в тюрягу заинтересовался серьезный немолодой мужик. Привлек к настоящему делу, научил, как вскрывать дамские сумочки, очищать карманы лохов. Приходилось делаться награбленным: восемьдесять процентов"учителю", двадцать — себе.

Обидно, конечно, зато — без хлопот: щипача нацеливали и прикрывали.

В пятнадцать лет Лавр приоделся, нацепил на палец золотую печатку, морда, ранее похожая на волчью, округлилась, на щеках — приятный румянец.

Первая ходка в зону не обескуражила молодого вора. По сведениям более опытных дружанов пребывание за решеткой — первый шаг к заветному званию «в законе»...

И вот битый-перебитый криминальный авторитет попал под женский каблук, расплылся манной кашкой. Любое пожелание Оленьки встречает с радостью.

Вот и сейчас ему велено закупить в хозяйственном магазине кой-какие кухонные мелочи: несколько разделочных досок, электрическую мясорубку, миксер, кофемолку, электрозажигалку, кофейный сервиз. Пришлось изрядно побегать в поисках самого современного и красивого.

Оленьке должно понравиться. Она — главный эксперт и дегустатор. Он — подневольный исполнитель ее повелений... И эта подчинненость не тяготила его, наоборот, радовала...

Избавившись от тяжеленной сумки, Лавр сменил туфли на тапочки, хотел было пройти на кухню за холодным пивом, и вдруг застыл на месте.

В квартире кто-то был. Не Оленька, она не ходила, как все смертные, — порхала, почти не прикасаясь к полу ножками. Шаги принадлежали мужчине.

Неужели квартиру бывшего вора в законе навестили давнишние его дружаны-грабители? Забавно получается! И — опасно. В кармане отсутствует верный «макарыч», не говоря уже о более серьезном оружии — автомате Калашникова.

Незванный гость был не киллером и не грабителем. Из комнаты в прихожую вышел... улыбающийся Мамыкин. Будто не Лавр, а он хозяин квартиры.

— Здравствуйте, Федор Павлович. Извините, я пришел без предупреждения и без разрешения. Самовольно. Просто дверь была настежь открыта, вот и решил: хозяин находится дома.

— Звонок тоже не работал? — ехидно осведомился Лавр. — Пикантная ситуация: дверь нараспашку, звонок отключен, постучать — в голову не пришло.

Мамыкин склонил голову. Не потому, что признал свою вину — скрыл насмешливую гримасу.

— Виноват, но дело слишком важное и безотлагательное. Нет времени соблюдать требования этикета. Рассусоливать по пустякам.

— Что за сверхважное дело?

При общении с Санчо глаза Лавра излучают добрую насмешливость, с Федечкой — понимание, с будущей супругой — нежность. Сейчас взгляд потяжелел, налился свинцом. Будто приготовился выстрелить. В стародавние времена провинившиеся дружаны испуганно отступали, а лохи покорно отдавали свои кошельки и бумажники.

Вот и Мамыкин отшатнулся, побледнел, прижался к стене. Слава Богу, не свалился не пол. Заставил себя преодолеть навалившийся страх, искательно улыбнулся.

— Интересно, как вы догадались, что я — в квартире? Ведь ни звука не издавал, дышал через раз...

Лавр не улыбнулся. Даже не пошевелился.

— Чутье. Волчье. И реакции еще сохранились. Тоже волчьи.

— Завидные качества в наше скорбное время, — подхалимисто «лизнул» Мамыкин опасного собеседника. — Мне бы такие...

— В любое время завидные! — отрезал Лавр. — Хотелось бы узнать прияину вашего появления в моей квартире. Вы даже не представились.

— Еще раз виноват. Меня зовут Григорием Матвеевичем. Можно просто Гриша. Полуофициально — Григорий Мамыкин. Предприниматель-середнячок из богом забытого городка Окимовска. Вам это название о чем-то говорит?

Лавр вспомнил довольно острый разговор с Федечкой по поводу его опасных прожектов, связанных с консервным заводом. Не зря тогда Лавр предупреждал сына о том, что любой передел собственности связан с кровавыми разборками.

Похоже, он был прав. Одно только появление в его квартире окимовского «предпринимателя» говорит о многом. Не просто говорит — кричит.

Маму он знал по прежним временам. Тогда разворотливый пахан не брезговал ощипывать подельников, брать на понт вышестоящих паханов. За что и попал однажды под молотки — был зверски избит.

Значит, сейчас он заворачивает Окимовском? Малоприятная новость!

— Так, ерунда. Сын что-то намерен затеять. Молодые всегда бегут впереди паровоза. Энергия бьет ключом, толкает в спину... До свиданья!

Не приглашая нежеланного визитера, Лавр прошел в столовую. Не без удовольствия оглядел огромный финский стол, мягкие стулья. Молодец, Оленька, все делает с понятием! Напоминая о ремонте, возле двери стоят две табуретки, заляпанные раствором и краской.

Мамыкин не ушел — последовал за хозяиным.

— Значит, сын? Завидую я вам, Федор Павлович. Я потерял своего мальчика в войну. Был сын и — не стало. Зачем? Кому нужно? Горько и обидно.

Лавр по натуре не был доверчивым, все сказанное малознакомыми людьми пропускал через мелкие ячейки сит, проверял «на зубок». Но на этот раз вид искренне страдающего отца вызвал в нем чувство жалости.

— Присаживайтесь, Григорий Матвеевич. Только смотрите, чтобы на табурете не было свежей краски.

Мамыкин предпочел более безопасный стул.

— Спасибо. У меня и без того образ жизни сидячий, можно и постоять. Но раз вы настаиваете — пожалуйста... Тяжелые настали времена, Федор Павлович. Слишком уж горячие ребята вокруг подрастают. Безрассудные.

Лавр насторожился, Жалость сменилась подозрительностью. О каких «горячих» ребятах говорит этот «предприниматель», больше похожий на заурядного бандита, кого он имеет ввиду? Неужели — острый намек на Федечку?

— Давайте поконкретней. Не люблю, когда хитрят, рисуют круги на воде.

— До чего же вы правы, уважаемый Федор Павлович! — восхитился Мамыкин. — Хотите напрямую? Согласен... Если не ошибаюсь, вы не имеете касательства к планам своего излишне активного сыночка?

Лавр выразительно поморщился. Потеплевший взгляд снова налилися свинцом.

— Странно вы говорите. Не поймешь — Островский либо Лесков. Слишком округло получается. Типа только-что упомянутых кругов на воде. Признаюсь, настораживает.

— И меня тоже настораживают необдуманные планы вашего сына. Которые идут поперек моих.

— Это Федечка — поперек? Мальчишка только-что вылезший из пеленок и маститый бизнесмен. Как-то не верится.

— Всякое бывает. К тому же, неизвестно — только ли он сам или кто с ним. Либо — за его спиной. Вы потребовали откровенности — получите ее. Я тоже человек прямой, вот прямо пришел к вам и так же прямо предупреждаю. Не надо меня трогать, Федор Павлович. Одно только желание вмешаться может обернуться немалой неприятностью, а уж реальные шаги — трагедией. Надеюсь, нет нужды расшифровывать?

Хозяин и Окимовска и консервного завода поднялся со стула. Лавр подошел к нему. Так близко, что дыхание обоих перемешалось. Жаль, нет в кармане волыны, подумал отставной авторитет, влепил бы в лоб фрайеру пулю — решение всех проблем, сегодняшних и будущих.

— Гриша... Григорий Мамыкин... Если не изменяет память, погоняло «Мама»... Похоже, ты меня пугаешь?

— Ни в коем разе! Просто расчитываю на понимание взрослого, умудренного жизнью человека. Ребенок-то у тебя один. А я знаю, что такое потерять единственного сына...

— А вот это уж ты сказал напрасно... Ох, зря...

Мамыкин скривил физиономию. Конечно, он не надеялся ни на испуг отца, ни на понимание. Элементарное предупреждение: иду на вы, угроза расправы.

— Примитивный расклад. Или-или. Простая арифметика никогда не бывает зряшной. Ты знаешь Маму, я — Лавра. Отсюда и нужно танцевать. Как от печки.

— Танцульки еще впереди. Так вот по этой твоей арифметике, по раскладу... Если я до сегодняшнего времени был в стороне, то теперь пригляжусь. Внимательно пригляжусь, Мама, что там у тебя происходит в богом забытом городке. Ты меня знаешь, зря никогда не говорю. Давно уже мне пальчиком никто не делал, я такие вещи не прощаю. А уж те, кто угрожал, мирно покоятся на кладбищах.

— Не глупи, Лавр! — отшатнулся Мамыкин. — Я пришел с миром...

— Хорош мир! Линяй отсюда, пока я добрый! Быстро сваливай в свой дребанный Окимовск! Еще лучше — за бугор, в России я тебя достану. И больше не суйся ко мне — ни официально, ни беззвучным котом. Даже в распахнутую дверь принято стучаться... Пошел вон, мразь!

Глаза налились расплавленным свинцом, на скулах вспухли желваки, руки сжаты в кулаки. Лавр с трудом контролировал себя.

Мамыкин, с трудом удерживаясь от бега, стараясь сохранить достоинство, медленно направился в прихожую. На пороге остановился.

— Печально видеть отставников, потрясающих регалиями с памятными датами, про которые все давно забыли. Они ведут себя, как дети... Короче, я сказал — ты услышал.

За неимением пистолета или хотя бы гантели, Лавр швырнул в Мамыкина майонезную баночку с краской. Поздно, фрайер успел выскочить на лестничную площадку. На дверном полотне расплылась черная клякса.

Лавр обессилено опустился на стул, принялся массажировать левую половину груди. Нелегко дались ему переговоры со старым знакомым. Сердце будто взбесилось, тело охватила ранее не свойственная слабость. Валидол уже не помогает, пришлось отправить под язык два зернышка нитроглицерина.

Слава Богу, Ольга не видит сейчас своего любимого в позе бабочки, наколотой на острие иголки! Позорная слабость всегда подтянутого, мускулистого человека средних лет!...

Мамыкин выскочил на улицу, опасливо огляделся. Не пасут ли его шестерки отставного авторитета? Старый знакомец прав — нужно держаться от него подальше.

И все же базар был полезным. Одна из причин, заставившая окимовского воротилу на время покинуть свою вотчину, благополучно выполнена. Если Лавр не потерял чутья, он наступит на хвост своего ретивого отпрыска. Не наступит — пусть сетует на себя.

Пора переходить к второму акту намеченного спектакля. Мобильником пользоваться опасно, Мама не доверял современным связным «удобствам», по его мнению, рядом с каждым оператором сотовой связи сидит либо мент, либо шестерка отставного авторитета.

Гораздо безопасней пользоваться телефоном-автоматом. Пока засекут, пока расшифруют и помчатся для недружеского «общения» — пройдет достаточное время для того, чтобы оказаться на другом конце Москвы.

Абонент ответил сразу. Будто сидел с трубкой в руке и ожидал звонка. Как и положено бесправной шестерке, подкармливаемой баксами.

— Лазарь Ильич? Желаю здравствовать... Кто говорит? Некто Мамыкин из Окимовска.... С вами наш губернатор должен был... Разговор уже состоялся?... Ясно... Ну, ежели у вас имеется целый список грехов, тогда я спокоен... Конечно, конечно... Копни любого из нас — такое откроется, не позавидуешь... Только последняя просьба. Время. Оно, треклятое, сейчас на вес золота. Для всех заинтересованных сторон, для меня особенно... Благодарствую, Лазарь Ильич...

Несколько успокоенный обещаниями прокурора, Мамыкин повесил трубку и поспешно возвратился в салон такси. Дело сделано, Лавр — на крючке. Возбудят уголовное дело, возьмут за жабры — припомнит оскорбительный базар с Мамой.

Теперь — в офис «Империи». Позабавиться физиономиями акционеров, побазарить с верным Хомченко, прояснить обстановку. Кажется, «сквознячок» ликвидирован, самопальное производство продолжит свое существование, баксы по прежнему будет подкачиваться на российские и зарубежные банковские счета...

Глава 13

Иван толком сам не понимал своего состояния. Какая-то тяжесть лежит на душе, выдавливая из нее все прежние привязанности, все время хочется плакать. Откуда только берется такое количество влаги? Что за тяжесть, откуда неприсущая ему слезливость он отлично знал, или смутно догадывался, но старался, на подобии жирафа, прятать голову в песок.

Так жить проще.

Простоты не получалось — горькие мысли буквально осаждали его, травмировали детскую, еще не окрепшую психику, давили на сознание.

Грядущее одиночество!

Теперь мама казалась ему этакой изменницей, предавшей память отца, Федор Павлович — коварным соблазнителем, Феденька — хитрым, изворотливым притворщиком.

Странное преображение! Ведь маму он любит, дядю Лавра уважает, Федечка пользуется у него непререкаемым авторитетом. Откуда взялись идиотские подозрения, какая нечисть нашептала ему на ухо всю эту чушь?

Нашептала? Ничего подобного, его уверенность в предательстве и обмане построена не на догадках и предположениях — факты говорят сами за себя. Казалось бы, любящая и заботливая мать выходит замуж, обрекая единственного сына на горькое одиночество. Добрый и внимательный Лавриков только рядится в белые одежды херувима, на самом деле пытается завоевать сердце неопытного юнца, подчинить его своей воле. А Федечка по-сыновьи помогает отцу...

Вот и получается, что единственным советчиком и покровителем был и остается умерший отец! Папа... папочка...

Иван создал самый настоящий культ отцу. Он убрал из семейных альбомов все фотокарточки с изображением погибшего бизнесмена, аккуратно наклеил их на страницы общей тетради. Альбом можно украсть, а на обычную ученическую тетрадь никто не обратит внимания.

По вечерам часами любовался отцом. Какой же он сильный и красивый! Разве можно сравнить его с пожилым Лавриковым? Что у мамы глаз нет?

Вот они в зоопарке, напротив клетки с обезьянами. Папа заразительно смеется над ужимками мартышек, что-то говорит тоже смеющемуся сыну. Мамы на снимке нет — она тогда снимала мужа и сына.

А вот они на пляже. Снимал какой-то незнакомый мужчина. Отец посадил сына на плечо, обнимает жену. Знал бы он, что не пройдет и двух лет, как она согласится стать женой другого!

А это они у компьютера. Отец и сын... Здесь гуляют по бульвару... Малыш лежит в постели, а папа читает ему какую-то книжку...

Любование фотокарточками всегда заканчивается слезами. Теперь Иван часто плачет: по ночам, лежа в постели, на сене в стойле любимой лошади, в лесу во время одиноких прогулок. Он прячется от окружающих, особенно от Лавра и Санчо, старается реже встречаться с матерью, избегает встреч с Федечкой.

Нет, он не предаст память об отце, всегда и во всем будет верен ему. Пусть мама наслаждается своим личным счастьем, ради Бога, он не против, все равно не удастся переубедить ее.

Прежняя безоглядная любовь к Федечке сменилась враждебной подозрительностью, уважение, испытываемое к его отцу, — недоброжелательностью.

Как недовольно буркнул всевидящий Женька: хозяин, блин, повзрослел, выбрался из пеленок.

Может быть, персональный водитель новоявленного акционера «Империи» прав — Кирсанов действительно вырос из детских штанишек? Во всяком случае, пришла пора переоценить ценности, подумать о будущем.

Вот и получается, что мать теперь для него не советчица. Да и что может посоветовать женщина, потерявшая голову от любви? Лучший друг стал злейшим врагом.

Кому довериться? С кем посоветоваться?

Хватит, надоверялся! Еще несколько таких, с позволения сказать, «советов» и у глупого, доверчивого пацана украдут последнюю акцию. Что тогда? Превратиться в нищего, стоящего в метро с протянутой рукой? Подайте, Христа ради, сироте на пропитание... Или пойти работать на стройку? Не возьмут по причине малости лет и слабосилии.

Отец и сын Лавриковы активно гребут под себя... А кто в наше время помогает другим? Нет таких и в обозримом будущем они не появятся! Остается одно: засучить рукава и приняться за дело.

Единственный человек, которому можно доверять — помощник покойного отца, верный Хомченко.

Приняв окончательное решение, Иван решил не медлить — позвонил, договорился о встрече. Хомченко согласился. Даже не спросил о причине неожиданного вызова, о проблемах, мучающих молодого хозяина. Просто предложил место и время.

Иван сложил мобильник, сухо приказал водителю ехать и замкнулся в молчание. Женька неодобрительно фыркнул, но возражать не решился — слишком уж суровый вид был у пацана, мог и дураком обозвать, и выпалить более грубые выражения. Слава Богу, не добрался до матерщины…

Когда они приехали к небольшому внутриквартальному скверику, Хомченко уже ожидал. Он не прогуливался, не сидел на лавочке — курил в машине, стряхивая пепел в спичечный коробок. О чем-то размышлял. Может быть, о нелегкой своей службе или о настырном мальчишке, оторвавшим его от работы. Впрочем, какое дело Кирсанову до забот заместителя президента компании. Со своими бы разобраться.

Иван пересел к нему.

— Добрый день, Борис Антонович, — вежливо поздоровался он. — Я вас не особенно побеспокоил?

— Никаких беспокойств! — Хомченко погасил недокуренную сигарету, затолкал ее в коробок. — Надо значит надо. Закон бизнеса. Здравствуй, Ванечка. Рад видеть тебя... А где мама?

Хорошо еще не спросил где дядя Федя и его предприимчивый сынок, раздраженно подумал мальчик. Похоже, все окружающие, даже Хомченко, держат его за безмозглого идиота, как любит выражаться Санчо — за лоха. А он не идиот и не доверчивый глупец — акционер,будущий владелец доходной компании.

— Дома, — предельно сухо ответил он, набычившись. — Занимается женскими делами. Я убедил ее не ездить на это собрание. Она согласилась. Доверенность на ее голос остается за вами. Решайте, как подскажет вам опыт и знание юридических правил. И того и другого вам не занимать.

Хомченко стряхнул с плеч перхоть, откинул голову на спинку сидения. Его и радовало доверие хозяйки и настораживало. Не получится задуманное — он виновен, получится, но не совсем так, как задумано — опять же обвинят его. Гораздо спокойней и безопасней действовать из-за спины — подсказывать, нацеливать.

Но против рожна не попрешь.

— Спасибо за доверие... Только я должен знать все, до конца.

Видите ли, ему нужна стопроцентная информация, жить он без нее не может, не ест, не пьет, ночи не спит, с неостывшим еще раздражением возмущался про себя подросток. Помощничек, называется!

Подспудно Иван понимал, что подозревать в нечистых замыслах единственного человека, которому можно доверять, по меньшей мере глупо. Но он хорошо запомнил отцовские наставления. Никогда никому не подставлять незащищенную спину, даже самого близкого друга держать на безопасном расстоянии.

Вот он и старался не подставляться.

— Вам не нужно ничего до конца понимать, Борис Антонович. Случай с поставщиками — он как бы связан с семейными делами. Вам нет нужды копаться в семейных ерундистиках. Я и мама — мы пока не хотим никаких перемен в политике «Империи». Я ясно выражаюсь — никаких! Вот и все. Если Лавриковы желают рисковать — пусть рискуют. Честно признаюсь, я был бы рад, если они куда-нибудь влипнут и запутаются. Это изменит некоторые планы, которые мне откровенно не по душе.

Изложенная программа для Хомченко давно не является секретом. Он догадывался о ней, сопоставляя некоторые поступки молодого хозяина, «редактируя» отдельные его фразы, отслеживая взгляды и жесты. Но так полно и откровенно сопливый малолеток высказался впервые. В вольном переводе: подставить ножку недавно горячо любимому дружку, почти что брату, не допустить его папашу к «имперскому пирогу».

Сам далеко не святой, проштампованный и испятнанный Хомченко содрогнулся.

— Ты каким-то византийцем сделался, Ваня. Превратился в хитрого интригана...

— Приходится. Что делать, когда у тебя пытаются отобрать то одно, то другое. К тому же, Россия, как меня учили, больше византийская страна, нежели католическая Европа.

— Честно признаюсь, не врубился, не все понимаю...

Иван пренебрежительным жестом отмел уничижительные признание Хомченко. И этот жест еще больше удивил проныру. Ибо за ним, за этим жестом, пряталось превосходство взрослого, повидавшего виды человека.

— Достаточно того, что вы понимаете, как действовать на совете акционеров.

— Конечно, Иван... Сделаю все возможное и невозможное.

— Спасибо. И — до свиданья. Позвоните, когда все кончится.

Хомченко подрагивающими пальцами выудил из пачки «Кента» очередную сигарету. Защелкал зажигалкой, которая никак не срабатывала. Выбросил ее в окошко и взялся за спички.

— Не нервничайте, Борис Антонович, — посоветовал Иван, поднеся к сигарете огонек. — Вы — профессионал.

— Спасибо. Как все кончится, могу сказать и сейчас, но боюсь спугнуть госпожу удачу. Лучше позвоню.

Он внимательно, с оттенком уважения, следил за тем, как не по годам гордый малолеток медленно шел к своей машине. Это — пацан, ребенок, а каким он вырастет, кем станет? Бизнес ломает и не таких твердокаменных. Из одних выращивает олигархов, других выбрасывает на свалку. Похоже, свалка молодому Кирсанову не грозит. Что тогда? Олигарх?

Устраиваясь рядом с Женькой, Иван повелительно приказал:

— Едем! Вперед!

— Конечно, вперед, — не удивился безногий водитель. — Задом только одни раки ползают. Куда прикажешь, босс?

— В китайский ресторанчик. Помнишь?

Женька присвистнул, но двигатель завел.

— Еще бы не помнить! Тебя оттуда Федька за шиворот вытащил. Точь в точь, как нашкодившего щенка.

Сказал и опасливо покосился на Ивана. Высокооплачиваемому слуге, а как иначе назвать его положение, дразнить своего хозяина, если даже тот именуется другом, — рисковать изгнанием из «рая». Одним мановением мизинца Кирсанов может отправить инвалида на биржу труда. Без малейшей надежды выплыть на повехность. Кому нужен безногий, пусть даже классный водитель?

Иван покраснел, обиженно дрогнули губы.

— Заруби себе на носу, больше никто и никогда вытащить меня не посмеет. Тем более, из китайского ресторана, куда я вхож по праву постояного гостя, вот по этой карточке.

Карточка, как карточка. Прямоугольник расцвеченного картона, затянутого в целлофан.

— И что она дает? — полюбопытствовал Женька. Не потому, что его так уж интересуют права и возможности удостоверения — хотел загладить нанесенную обиду.

— Три процента скидки.

— Ничего не скажешь, охренительная экономия! Особенно с учетом того, что стакан чая в этом вшивом заведении стоит не меньше пяти баксов.

Неугомонная ехидина, сам себя обозвал инвалид, что ни слово — капля яда, что ни замечание — подковырка. Интересно знать, до какой поры будет терпеть его самолюбивый пацан?

— Жень, хватит изощряться. У меня не то настроение...

Настроения Ивана меняются с такой скоростью — не уследишь. И все же придется наступить на горло своей «песне», поставить разболтавшийся язычек на мертвый якорь.

В очередной раз мысленно пообещав себе быть более покладистым, Женька умело вписался в поток транспорта...

Глава 14

Стычка с Мамой, опасность, нависшая над сыном, будто возвратили Лавра в молодость. Волчица за своих волчат готова горло перегрызть, а он Федечке — и волк и волчица, и отец и мать в одном лице. Защитить его — святая обязанность.

Невольно вспомнилась первая его любовь — Катенька.

Сочи. Пляж. Он, молодой и сильный, любуется полуобнаженной девушкой. Катенька смеется, подшучивает над любовником… Нет, над мужем! Ибо Лавр твердо решил жениться. Пора обзавестись семьей, надоело влачить одинокой существование.

Это были удивительные дни и ночи! Лавр будто окунулся в йоговскую нирвану, блаженствовал, забывая обо всем, что так или иначе не касалось любимой. Одного только прикосновения к плечику Катеньки хватало для страстного порыва. Она отвечала тем же. Казалось, нежности не будет конца. Отдыхая, они говорили о предстоящем венчании, о детях.

Все разрушил телефонный звонок. Его вызывали в Москву. Предстоит коронация в авторитеты. Для «младенческого» возраста претендента — невероятная удача. Санчо вцепился мертвой хваткой, зудел оголодавшим весенним комаром. Женщины еще будут, в неограниченном количестве, мужики сейчас — в цене. А вот карьера лопнет мыльным пузырем. Она— баба капризная, измен не прощает.

Пришлось подчиниться. Действительно, не использовать представившуюся возможность подняться по карьерной лестнице — глупо! Потом придется всю жизнь каяться. Подняться до уровня всемогущего главаря криминального сообщества — об этом рядовой вор в законе может только мечтать. Это не щипачить в автобусах и в метро, не вешать лапшу на уши доверчивым лохам — руководить, планировать серьезные операции, получая за эту «работу» немалые филки.

И он уехал, даже не простившись с Катенькой. Позже узнал: она родила сына и во время родов скончалась.

Лавр до сих пор кается, не может себе простить предательства. Именно, предательства —другого слова не подберешь!

Вот и остался он покровителем и защитником полусироты. Отдать его на заклание окимовским акулам — дикая, несуразная мысль. Ни за что!

Заглушив лекарствами сердечную боль и поразмыслив, «волк-одиночка» решил встретиться с управляющим супермаркетом. Именно о нем говорил сын во время очередного спора. Побазарить мирно, без раздражительности, узнать о всех тонкостях Мамыкинской аферы, потом, дай Бог, появится кой-какая ясность, необходимая для следующего шага. Не исключено — с применением стволов. Судя по поведению Мамы, он так просто не отступит.

Догадываясь об очередных неприятностях, свалившихся на голову друга, Санчо навязывался в сопровождающие, гудел по поводу возможных опасностей. Два ствола лучше одного, две головы надежней одной, зудел он весенним, оголодавшим комаром.

Лавр решительно отказал. Понадобится помощь — свистнет.

«Оруженосец» выразительно покрутил пальцем у виска и отстал…

Кабинет управляющего заперт. Наверно, энергичный до невозможности деятель прогуливается по торговому залу, любуясь выставленными товарами и воспитывая сотрудников.

Но и в зале Белугина не оказалось. Лавр, с видом скучающего зеваки, освидетельствовал все отделы магазина. Полюбовался узорчатыми и пластиковыми бутылками, разными йогуртами и бифи, крупами и консервами.

— Как найти управляющего? — не выдержав, спросил он солидную даму в фирменном платье. — Кабинет закрыт, в зале его нет. Подскажите, пожалуйста.

— Только-что видела его в весовой...

Обязанность руководителя любого ранга заключается в простой истине: сделать так, чтобы его искали. Ибо неуловимость — свидетельство высокой деловой активности. Побежишь в весовую — только-что был, наверно — на складе. Навестишь склад — минут пять, как ушел, попробуйте поймать в бухгалтерии. Потом уставшего просителя отправят в какую-нибудь лабораторию, оттуда — в торговый зал, из зала отфутболят в кабинет.

Круг замкнется

За это время пылающий праведным гневом, обсчитанный или недовешенный человек подустанет, соответственно, растеряет заготовленные претензии, остынет. Стоят ли копейки и граммы ноющих ног и исцарапанных нервов?

А уж когда найденный наконец руководитель твердо пообещает немедленно разобраться и наказать виновников обсчета или обвеса, жертва вообще расслабится и покинет магазин, в твердой уверенности одержанной победы справедливости над беспределом.

Лавру повезло — управляющий вынырнул из-за аптечного киоска и не успел скрыться в «видеопрокате».

— Да остановись ты, торопыга! — ухватил Лавр его за фалду пиджака. — Выключи пропеллер в жопе!

Белугин остановился. Поправил потревоженный модный пиджак, прошелся сухой ладонью по лысине. Будто проверил: не заросла ли она «проснувшимися» волосами?

— Не могу, Федор Павлович, ни минуты свободной. Сейчас бегу в седьмой холодильник — зачем-то вызвали. Потом — в бухгалтерию подписывать кассовые документы, после — на собрание ведущих акционеров... Вы уж извините...

— Не извиню, не надейся! Именно это акционерное сборище меня волнует.

Белугин дернулся, будто его пронизал электрический разряд. Но вырваться и улететь не получилось — Лавр цепко держал его за локоть.

— Ладно, будь по вашему. На ходу будем волноваться, так сказать, без отрыва от производства, или — в кабинете?

Провести заведующего по торговому залу «под конвоем» вряд ли получится. Либо вырвется и удерет, либо уведут сотрудники.

— Давай, не отходя от кассы.

— Никак нельзя, работа не позволяет. Лучше — на ходу.

Пришлось согласиться. В чужой монастырь не ходят со своим уставом. Медленно пошли вдоль прилавков. Белугин то и дело срывался на бег, но Лавр не отпускал его локтя — притормаживал.

— Если я правильно думаю, слеза за сына, так?

Лавр приподнял очки, недоуменно глянул из-под них. О каких слезах базарит этот торгаш? В последний раз Лавриков плакал в шестилетнем возрасте, когда свалился с дерева. Не от боли скулил — от обиды. Потом плакали другие, горько плакали фрайера, которые осмеливались прекословить всемогущему авторитету. Скоро и Мама зарыдает навзрыд, вырвет с головы последние волосы.

— По моему волнение вполне естественная реакция. Не на концерт рокгруппы собрался, не на футбол.

Белугин непонимающе хмыкнул. На самом деле врубился куда именно собрался отставник. Но на рать идучи не плачут, льют слезы на обратном пути. Если, конечно, остаются живыми.

Собеседники миновали кондитерский отдел, свернули к алкогольному.

— И на концерте, и на футболе тоже можно схлопотать бутылкой по башке от пьяного фаната. И не только бутылкой... Если честно, я сам волнуюсь.

— Ничего не скажешь, трогательно. Волноваться дуэтом — впечатляющее зрелище... Одного не могу уразуметь: зачем тебе, идиоту, надо было науськивать глупого мальчонку на Окимовск? Ведь ты знал на что его толкаешь.

Прошли по фронту разнокалиберных бутылок и бутылочек. Впереди — закуток, в котором управляющий задумал разместить рекламный отдел. С красочными картинками и текстами, поясняющими сказочную полезность тех же бифипродуктов. Или — сосисок российского производства. Или— клинского пива. Руки не дошли, вот и остался закуток пустым.

В него Лавр и затолкал управляющего. Белугин пару раз дернулся, потом поднял обе руки. Будто хотел защититься боксерским блоком. Или сдаться в полон. И тут же опустил их.

— Он сам... Никто его не науськивал... Считаю, все правильно: пусть попробует заработать, а не фишки переставлять. Грамотно и профессионально купить целый город, это как — пустяки? Из Богом забытого угла создать настоящий полигон, новое лицо провинции — это мало?

— Кому полигон, кому родная земля, — сердито пробурчал Лавр. — Понимать надо!

Пришла пора поудивляться Белугину. Это не треп в подсобке магазина или диспут за кулисами той же Думы — спор двух солидных людей. Неторопливая беседа, без фейерферкных всплесков и гневных тирад.

Надо же, отставной криминальный авторитет заботится о родной стране? В дурном сне такое не приснится.

— Нет там никакой родной земли, Лавруша! Миф это грандиозный, обычные народные сказки про муромского богатыря. Тебе, Федор Павлович, не говорить, мне — не слушать. Позорно для нашего возраста.

— Сказки, говоришь?

За ширмой напускного спокойствия выглядывала боль страдающего человека. За униженный народ, за его несчастное прошлое и бедственное настоящее, за изгаженные реки и озера, за разграбленное достояние. Нет, бывший авторитет не был таким уж урапатриотом, он смотрел на жизнь достаточно реально, не срываясь на обвинения и слезливые жалобы. Но не терпел барского пренебрежения, был уверен в возрождение великой России.

— Именно, что сказки! Заплеванная, загаженная земля с зажравшимися временщиками, управленцами и нищими, пришибленными обывателями. Для которых горячая батарея зимой — предел мечтаний, а свалка говна у крыльца — норма жизни. Сгнили старенькие ставеньки, отваливаются, шелушатся — починить, заменить лень, лучше надраться самогоном и увидеть сладкие сны. Старая патриархальная провинция покрыта струпьями... Ты сам прекрасно все это знаешь! Просто желаешь, извини, помотать сопли про все исконное, розовое с голубеньким и в зеленных палисадничках. Нетути ничего, Лавруша, проснись и оглядись вокруг. Нетути! Ничего не осталось! Сирень под окошком с"едена голодными козами, изъязвлена коростой... А Федьке твоему дай Бог силы содрать вонючую коросту, дать поджопник местным господам, которые без бумажки с изображением того же Франклина «здрасте» тебе не скажут! Я верю — у него получится!

Целый монолог и во здравие и за упокой!

Лавр с интересом оглядел поверх очков разрумянившееся лицо управляющего. Оказывается внешне спокойный и раздумчивый деятель не такой уж равнодушный зритель — настоящий воитель с несправедливостью. Такой же, как Федечка. Как он сам.

— Погоди, чего разорался?

— А ты чего наезжаешь, папаша обеспокоенный? Подбери слюнки, жалельщик. Таким сыном гордиться нужно, а не оплакивать горькую его судьбу.

— Так ведь авантюра...

— Даже ежели так? Железные дороги на Дикий Запад кто строил? Те же авантюристы.

— Какой еще Дикий Запад? — не понял Лавр.

— В Америке.

— Так они же стреляли там, в твоей дикой Америке?

— А ты разве не стрелял? Здесь, в России. И не так уж давно.

Лавр обеспокоено огляделся. Не подслушивает ли кто-нибудь излишне откровенные высказывания? Слева Богу, в закуток никто не заглядывает, в просматриваемом проходе только два грузчика выставляют на прилавки и витрины очередную порцию товаров. Увлеченные разгрузкой ящиков и коробок, они не глядят по сторонам, не прислушиваются.

Прав ведь дружан, более спокойно подумал он, до чего же прав! Стрелял и еще буду стрелять!

— Я — да. Убивал. Жизнь заставляла. Но не Федька. Не умеет он, не приспособлен. Порешат парня.

— Прищучат — научится. Невелика наука.

— Да знаешь ли ты, торговое брюхо, что в Окимовске всякие главначпупсы — фикция. Не они делают погоду, и не им в случае чего жать на курки, и не их хапальщиков нужно бояться. Там — Мамыкин, Мама!

Белугин отмахнулся. Будто согнал со своего модного пиджака наглую навозную муху.

— Подумаешь, Мамыкин! Центр мироздания! Пуп Земли! Обычный товаропроизводитель, немного — жулик самопальный. Или по твоему, он другой... Кто именно? Кто?

— Медведь в пальто! — со злостью буркнул Лавр. — Настоящий медведь вместо игрушечного заводного мишки. Гризли с зубами и когтями. И он, этот Мама, в миру — Григорий Мамыкин, не какой-то «смотрящий» и не какая-нибудь шишка в законе и не скромный администратор, откатывающий долю своему начальнику. Он — настоящий независимый князь, к которому никто не суется и над которым — никого. А весь окимовский район с берегами, лугами и сиренью в коросте — его княжество. Считай — Лихтенштейн. Только на русский манер. И ежели медведь встанет из берлоги и задерет ребенка, я из тебя, Петя, дуршлаг сделаю.

Лавр неожиданно сгреб Белугина за грудки, притиснул к стенке.

Учитывая характер Лавра, угроза нешуточная. Дуршлаг не дуршлаг, а парочку дырок высверлит. Вообще-то, ему и одной хватит. Белугин испугался по настоящему.

— Все я да я, — стараясь погасить страх, бормотнул он , поправляя потревоженные лацканы пиджака и сбитый на бок галстук. — А сам ты на что? Страхуй свое чадо, ежели мандраж прихватил. И — все, не обижайся! Аудиенции абзац. Лечу в холодильник, после — на шабаш акционеров. Не дай Бог, опоздаю — загонят такую дыню, что ходить стану враскорячку...

Забыв о важности и солидности, Белугин метнулся к двери, ведущей в магазинное зазеркалье. Подальше от налитых смертельным свинцом глаз Лавра, от спокойно высказанной им угрозы, вообще от всего, что не относится к привычному укладу жизни.

Лавр не стал удерживать. Знаки препинания расставлены, скобки открыты, диагноз поставлен. Дело за малым: спасти наивного пацана, сунувшего башку в огнедышащую печь...

Неужели нельзя было отложить криминально-экономическую разборку на после свадьбы? Тогда он сосредоточился бы только на одной проблеме, сейчас она раздваивается, соответственно, раздваиваются и его усилия, и его возможности.

Странное растет поколение, непредсказуемое. Старомодному отцу подавай любимую женщину и ухоженную квартиру, сыну понадобился целый город...

Идиот!

Глава 15

Зал заседания офиса компании «Империя» изукрашен фресками, лепниной и картинами, освещен огромной хрустальной люстрой и множеством бра. В украшениях так или иначе фигурирует буква "И", начальная буква наименовании компании. Она — повсюду: на стенах, спинках кресел, на спинах технического персонала, на полу и на потолке. Будто руководители «Империи» настырно втискивают в сознание сотрудников и акционеров торжественные мысли о величии и благостных перспективах компании.

Сейчас зал напоминает муравейник, который какой-то озорник разворошил палкой. В панике бегают потревоженные «муравьи», пытаются спасти остатки своего «имущества», залатать дырки в коммунальном жилье. Сталкиваются друг с другом, шевелят усиками, будто советуются, и снова разбегаются.

В стороне, под портретом первого президента компании о чем-то шепчутся Мамыкин и господин в очках. Мало ли о чем могут беседовать акционеры? Например, о мерзкой погоде, подскочившем давлении или о падении либо росте курса доллара. Ничего таинственного, тем более, предосудительного.

Полная дама, наряженная в бархатное платье вишневого цвета и обвешанная драгоценностями, вздыхает по поводу жуткого падения нравов. Ее собеседник, в огромных очках и с козлиной бородкой охотно поддакивает, но думает совсем о другом — то и дело косится на официанта, разносящего вино и освежающие напитки.

Седовласый господин, постукивая по паркету самшитовой палочкой, тревожится по поводу незначительности дивидентов. Собеседник, худосочный парнишка, успокаивает ветерана таинственной информацией о предстоящем открытии в спальном районе столицы еще одного, перспективного супермаркета. Его поддерживает кокетливая дамочка бальзаковского возраста.

Черной бабочкой порхает от группы к группе смеющихся, пьющих или жующих акционеров Хомченко. В знакомом всем модном пинджачишке, с приклеенной на физиономии подобострастной или пренебрежительной улыбочкой.

Заместитель директора невесть по каким поставкам, личный адвокат семьи Кирсановых «работает» во всю. С одним перебросится парочкой многозначительных фраз, другого ненавязчиво похвалит за неоценимый вклад в общее дело, третьему таинственно подмигнет, от четвертого пренебрежительно отмахнется…

Федечка готовится к решительному сражению. Главный аргумент лежит в папке: заключение лабораторного анализа с приложением потревоженного пакетика с наркотой. Второй аргумент, тоже немаловажный, вот-вот появится. Свидетель хранения на складе компании самопала — Белугин. Еще один свидетель, готовый под любой присягой подтвердить изготовление зелья не где-нибудь — на окимовском заводе, он сам. Лавриков.

Этих «боеприпасов» вполне достаточно для того, чтобы свалить криминальное руководство завода и получить право на владение им.

Федечка вглядом отыскал в толпе безмятежного Мамыкина, победоносно поправил очки. Противник ответил снисходительной улыбочкой. Дескать, веселись, наивный пацан, тешь свою душу, все равно ничего у тебя не получится. Я был, есть и буду!

Поглядим — увидим, мысленно ответил Федечка. Что ты запоешь-закаркаешь, когда услышишь обоснованные обвинения, когда сработают дуплетом самопал и наркота? Как бы не пришлось срочно менять обмаранное бельишко.

Но почему нет главного свидетеля? Неужели струсил? Не должно быть, во время недавнего свидания Белугин был уверен в победе, шутил, посмеивался. Или, проанализировав сложную ситуацию, решил остаться в стороне? Под прикрытием обострившегося геморроя либо злющего насморка.

— Простите, Олег Михайлович, — Федечка с извинительной улыбкой склонился к соседу. — Вы случайно не знаете, где господин Белугин? Что-то я его не вижу.

— Час тому назад видел в магазине. Как всегда веселого и деловитого. Носился вдоль витрин, строжил мененджеров и продавщиц. Не человек — торпеда. Сейчас примчится, никуда не денется. Грудь вперед, брюхо наружу, пот под мышками. Работяга!

— Дай-то Бог, — перекрестился Федечка. — Без Петра Алексеевича как-то неуютно.

— Еще бы, уютно! — засмеялся Олег Михайлович, подзывая официанта с подносом. — Все же, уважаемый старожил, ветеран «Империи».

Посовещавшись с дамой, поборницей высокой нравственности, Хомченко вместе с ней поднялся на сцену. Дама села в кресло, стоящее рядом с председательским, заместитель по поставкам скромно остановился поодаль.

Акционеры потянулись к своим местам. Официанты исчезли.

— Господа, прошу минутку внимания, — негромко попросил Хомченко. — Уже пятнадцать минут четвертого. Все основные акционеры присутствуют...

— Белугина нет! — выкрикнул Федечка. — Без него нет кворума.

— На самом деле, отсутствует ветеран, — недоуменно оглядел зал Олег Михайлович. Будто отсутствующий управляющий главным супермаркетом компании прячется под креслом или притаился за бархатной портьерой.

Хомченко поморщился.

— Слишком он ведет себя... по американски, что ли. Считаю, начнем без него...

— Не годится! Лично я — против, — снова выкрикнул Федечка.

Проснулся телефонный аппарат, стоящий рядом с дамой. Она помедлила, поглядывая на Хомченко, потом решительно сняла трубку.

— Центральный офис, зал заседаний... Да, он здесь, но занят...

Это так важно?... Минутку... Просят вас, Борис Антонович.

Странный звонок, опасливо подумал заместитель по поставкам, принимая из рук дамы согревшуюся трубку. На подобии готового взорваться фугаса. В последнее время он стал слишком уж пугливым. Мяукнет кошка — вздрагивает, взлает дворняга — холодный пот прошибает. А уж негромкие телефонные звонки так грохают — впору укрываться под одеялом либо под жениным подолом.

Ничего страшного — обычная усталость, результат постоянных стрессов. Одна подпольная операция с самопалом и наркотиком чего стоит?

Лечиться надо, лечиться, твердил он сам себе и на службе, и дома. Поехать на Балатон, там, говорят, не издерганные российские врачи — настоящие кудесники. Попьет целебной водички, полежит под кварцем, отдохнет и возвратится в Москву здоровым.

Все эти мысли промелькнули этакой хвостастой кометой. Промелькнули и погасли. Перед ним — зал, заполненный растревоженными акционерами. В руке — алекающая трубка.

— Слушаю... Понятно... Вернее, не понятно... Где? Кто обнаружил? Почему сюда звоните — нужно немедленно вызвать специальные службы... Сейчас буду, никого не впускайте. Особенно, журналистов! Ни под какими предлогами!

Сказать, что лицо Хомченко помрачнело, значит, ничего не сказать. Недавно излучающее доброжелательность и скромность, оно превратилось в маску. Под глазами — синие мешки.

Он побежал к выходу из зала.

— Что случилось? — заволновался любитель дивидентов. — Почему нам не объясняют? Российская валюта рухнула или упали цены не нефть?

— Действительно, что за секреты? — поддержала его дамочка с бриллиатнами.

Хомченко остановился.

— Извините, господа, горестное известие. Только-что в одном из магазинных холодильников обнаружили Петра Алексеевича. Тяжелейшая черепно-мозговая травма.. Сообщили, что он мертв, но это еще не факт. Наши медики не уверены... Нет, не злодейское покушение — скорей всего несчастный случай. Оступился, упал… Милиция приступила к расследованию. Вызвана «Скорая»...

У Федечки запотели очки, вокруг — размытые силуэты людей. Нервно протер линзы — тот же результат. По детски всхлипнул. Не потому, что лишился свидетеля — сделалось нестерпимо жаль доброго и отзывчивого мин херца. Просто человека, без разных пояснений.

То, что его убили — никаких сомнений, кто это сделал, ясно без долгого расследования.

Лавриков в упор посмотрел на Мамыкина. Тот поймал его негодующий взгляд и сочувственно покачал головой. Ничего не поделаешь, вьюнош, такова уж наша обкаканая житуха. То ты седлаешь судьбу-индейку, то она седлает тебя. Сейчас она, хитрая судьба, оседлала тебя.

Убийца! Но как это докажешь? Есть десятки свидетелей, готовых подтвердить его алиби, а что имеется у «обвинителя»? Одни смутные догадки, над которыми в прокуратуре откровенно посмеются и поиздеваются.

Зря смеешься вурдалак, подумал он, не сводя с Мамыкина испепеляющего взгляда, пить-есть не буду, заброшу все свои дела, а выведу тебя на чистую воду.

Убил он Белугина, конечно, не сам — послал киллера, может быть, не одного. Значит, нужно переворощить сотрудников супермаркета, каждого просветить на рентгене. Сделать это ему — не под силу, займутся опытные сыщики, которым он, Лавриков, заплатит. Хорошо заплатит!

Федечка погладил в кармане пухлый бумажник. Все же, приятно чувствовать себя состоятельным человеком, способным позволить себе любую прихоть. Захотелось подарить детдому компьютерный класс — ради Бога, держите, пацаны, пользуйтесь. Пришло желание приобрести палаццо под Неаполем — никаких проблем!

А уж для того, чтобы отправить за решетку убийцу, он ничего не пожалеет. Не хватит налички — потревожит немалый счет в Альфа-банке, запросят сыскари большую сумму — снимет ее в Дойч-банке.

Ничего не пожалеет!

В зазеркальных помещениях супермаркета кипит обычная жизнь. Электрокары развозят ящики с товарами, работает конвейер, выбрасывая в лотки расфасованные сыр, крупы, cахар, макаронные изделия. Разгружаются фуры, катятся тележки с нарубленным мясом.

На первый взгляд — неразбериха, на самом деле — сложный технологический процесс, созданный и отлаженный усилиями управляющего. Покойного Белугина.

Федечка в очередной раз всхлипнул. И тут же зло выругался. Слезливым, блин, сделался горепредприниматель, рассупонился, фрайер недоделанный! В таком состоянии не бизнесом заниматься — младенцев няньчить в яслях!

Он присел на нижнюю ступеньку лестницы, сваренной из железных прутьев, успокоился. Не все еще потеряно, только не паниковать, сосредоточиться.

В папке хранится лабораторное заключение по наркоте? Ну, и что, как доказать, что пакетики изъяты на складе компании, а не подброшены с целью скомпроментировать того же, зама по поставкам? Пробраться на склад не получится — не пустят, а то и засунут самодеятельного сыщика в тот же холодильник, куда отправили Петра Алексеевича.

— Переживаешь? — остановился рядом Хомченко. — Понятное дело. Я тоже — не в себе... Увезли покойника в морг... Так сказать, в последний путь отправили.

— Я видел, — скорбно промолвил Федечка. — Проводил...

В горле застрял колючий комок, стекла очков снова запотели.

— Даже не знаю, кого ставить на место Петра Алексеевича. Опытный был дядька, разворотливый, такого не найдешь.

Будто не человека убили — должность осиротили. Федечке захотелось выплюнуть в лицо заместителя директора сгусток боли, заставить его хотя бы покраснеть от стыда.

С трудом удержался.

— Зачем спрашиваете? Мое мнение вас нисколько не интересует.

Из-под полуседых бровей — насмешливый взгляд. Пухлая рука погладила грудь в районе сердца.

— Конечно, нет. Разве только в качестве одного из основных акционеров компании... Но речь не об этом. Не надо отчаиваться, Федор Федорович, не берите грех на душу. Я понимаю, проигрывать всегда больно. Но жизнь складывается не только из выигрышей.

— О чем вы? — непонимающе спросил Федечка, снимая очки и близоруко щурясь. — Петра Алексеевича убили, а вы...

— Рано или поздно все там будем, — равнодушно изрек Хомченко. — Я о другом. Слишком несвоевременно вы поставили вопрос о заводе. Без предварительной проработки. Вот и получили по лбу.

— Как-нибудь переживу... Хочу спросить, Борис Антонович... Вы ведь занимаетесь поставками?

— По мере скромных сил и возможностей...

— Йодированную соль кто поставляет?

Хомченко от неожиданности открыл рот, но тут же захлопнул. На скулах вспухли желваки. На щеках появились багровые пятна. Федечка внимательно следил за этими изменениями. Похоже, хитрован чего-то испугался, не знает, что ответить на простой, как облупленное яйцо, вопрос.

— Соль?

— Ну, да, соль, только не обычную — йодированную. Расфасованую в пакетиках по несколько граммов. Странная расфасовка, вам не кажется?

Ответственный чиновник пришел в себя, даже нашел силы улыбнуться.

— Первый раз слышу. Сода, и простая, и не простая, не по моей части, не та номеклатура. И вообще — если каждый акционер станет вникать в такие мелочи — соль, сахар, макароны — работать будет некогда. Смешно даже подумать.

— Да, нет, не смешно, скорее — грустно. А иногда и страшно. Странная у вас позиция, господин Хомченко, если не сказать по другому.

— Не вижу никаких странностей, — окончательно успокоился Борис Антонович. — Что до боязни, то она иногда — не грех.

Федечка поднялся, вплотную приблизился к собеседнику. Обличающе протянул к нему руку.

— Ошибаетесь. В некоторых случаях — грех. И больщой грех.

Собеседник тоже поднялся.

— Тогда молитесь, Федор Федорович. Молитесь...

— Вы мне угрожаете?

Не отвечая, Хомченко остановил грузчиков, которые только-что сняли с фуры тяжеленный ящик с бутылками, принялся неизвестно за что ругать их. С такой злостью, что парни поникли.

Федечка понимающе кивнул и пошел к выходу...

Глава 16

Ивана не особенно обрадовало поражение Лавриковых, он даже немного растерялся. С малых лет привык к трудным победам, требующим напряженного труда, а тут все произошло как бы помимо его. Руками семейного «адвоката» Хомченко, но с подачи сына Кирсановых. Нелегко признать свою причастность к не совсем чистым делам, но приходятся.

Любую победу положено отмечать — так уж принято. И не где-нибудь, а в полюбившемся азиатском ресторанчике. Не то в японско-китайском, не то в китайско-японском. Там не бывает упившихся до умопомрачения алкашей, его редко посещают перекрашенные путаны. И тех и других отпугивают бешенные цены. Посетители — солидные предприниматели, чиновники высокого ранга, видные политики. Конечно, бывают и криминальные воротила, но они не выпячиваются, ведут себя тихо и мирно.

Сказано — сделано! Устроившись на заднем сидении дорогого шестисотого «мерса», малолетний бизнесмен приказал водителю: вперед! Этаким баском нувориша, не терпящего ни возражений, ни советов.

Женька, ехидно усмехнувшись, подчинился. За сравнительно недолгое время сосуществования с пацаном, возомнившим себя покорителем мира, он научился управлять своими эмоциями. Когда можно тявкнуть, а когда лучше лизнуть и сплюнуть.

— Приехали, босс, — оповестил он «пассажира» таким тоном, что Иван вздрогнул.

— Спасибо, шеф, — в той же тональности ответил он. — Пошагали?

— Не получится. Мне тошно даже смотреть на этих морских червяков. А уж потреблять их вообще с души воротит, желудок к горлу подкатывается.

— Кому сказано? Не люблю дважды повторять, могу и обозлиться!

В глазах Женьки мелькнула и исчезла явная насмешка. Похоже, злость хозяина его не испугала. Но из машины он все-таки выбрался. С показной неуклюжестью и с ленцой.

— Знаешь, Ваня, наверно я уволюсь.

Терять, пусть ехидного, но всегда исполнительного, классного водителя и понимающего веселого собеседника Ивану не хотелось. Мало того, он просто не представлял себе жизни без безногого инвалида.

— Чего это вдруг?

— Потянуло в пастухи. Зовут на родину предков, предлагают не пыльную должность: щелкать бичом да попивать халявное молочко, — глядя в лицо Кирсанова чистыми глазами, беззастенчиво соврал Женька.

— И за какие бабки? — поинтересовался пацан. В принципе, что ему до будущих достатков персонального водилы, который собирается покинуть хозяина? Вопрос — пристрелочный: узнать за какие гроши сманивают Женьку и, соответственно, предложить большую сумму. Как на аукционе.

— Считай — ни за какие. За харчи. Зато никто не станет давить на мозги, не заставит жрать дребанных трепангов.

— Не темни, хитрован! — беззлобно прикрикнул Иван. — К тому же, трепанги — китайская кухня, а здесь, в основном, — японская. Давно пора ликвидировать безграмотность... И потом... Безногих пастухов не бывает.

— А я, как Мересьев, буду первым.

— Коровы и овцы поумирают со смеха.

Женька промолчал. Увольняться он не собирается, сказанное — нечто вроде прикидочного выстрела. Не только прикидочного, но и предупреждающего. Дескать, не перестанешь издеваться — распрощаемся.

Друзья заняли столик возле окна. Женька брезгливо поворошил палочками в поданом официантом блюде. Отодвинул, покосился на хозяина и попросил принести хотя бы морской капусты. Только без отвратной живности.

Иван с аппетитом поглощал «червяков». Он по своему, по кирсановски, без заздравных тостов и возлияий, праздновал далеко не радостную победу над Федором Павловичем и Федечкой...

Японокитайский ресторан полюбился не только Ивану — в него зачастил Дюбин. По там же причинам: практическое отсутствие алкашей и проституток. И еще одна причина — пообщаться с Ессентуки. Поставить новую задачу, получить отчет о выполнении предыдущей. Не на крыше здания и не в его подвале, за столом, украшенным морскими деликатесами зарубежного производства.

Пиршествовал Дюбин не в общем зале — в отдельном кабинете, стены которого расписаны гейшами, сакурой, бонзами, камикадзе и прочей символикой.

Сидит, умело орудуя палочками, и рассеяно смотрит на девушку, наряженную в кимоно, которая раскладывает на зелень горячие кусочки рыбного деликатеса. Девушка — явно русская, ее наряд и сложная прическа — своеобразный логотип фирмы.

— Больше ничего не желаете?

Простой вопрос — с подтекстом. Речь не о каком-нибудь блюде или — напитке, ряженная предлагает себя. Не то в роли закуски, не то — десерта. Конечно, не бесплатно — за немалое вознаграждение.

— А что еще? — все также рассеянно спросил Дюбин. Не для купленного секса он поднялся из могилы, проделал немалый путь из Швейцарии, оставляя за собой вереницы трупов. — Что можете предложить?

Многозначительное молчание.

— Не нужно. Терпеть не могу поварих. Тем более, ряженных... Лучше попросите сюда хозяина.

Обиженная и оскорбленная давалка презрительно шевельнула плечиком. Наверно, решила: либо импотент, либо «голубой». Какой нормальный мужик откажется продегустировать красивую и услужливую девчонку? Имеются, конечно, чистоплюи, но их не так уж много.

— Сейчас приглашу, — мяукнула она, наклонив голову.

Через несколько минут в кабинет вошел Ессентуки. Не ряженный под самурая — в добротном костюме с искоркой, в крапчатой бабочке. Бизнесмен высокого ранга.

— Рад видеть. Как тебе моя «пирожковая»?

— Нормальное заведение. С душком. Только сервис слишком навязчив. Эта гейша в рязанском исполнении...

Ессентуки рассмеялся, но в глазах застыл холодок.

— Многим нравится. Хоть что-то народное среди сашими, сябу-сябу, гребешков, мраморного мяса и суши. Завалится компания уже поддатых мужиков, те, которые выросли на рубленных бифштексах и тефтелях под томатным соусом — глазами хлопают, не знают, куда руки деть. А вот такая курносенькая бедрышками пошевелит, как бы невзначай подскажет, что гребешки хрумкать без «Шабло-премьер-крю» никак нельзя — горло можно оцарапать. Обалдевшие мужики тут же заказывают бутылок пять для разгона. А каждая бутылка, между прочим, — штука баксов...

— Можешь не уточнять. Я отлично знаю цену «Шабли». Лучше скажи: новости имеются? Не вздумай брать на понт — не получится. Я тебе не Иванушка-дурачек, ты мне — не Кащей бессмертный. Понял — бессмертный?

Холодок в глазах Ессентуки превратился в две льдинки. Оскорблений он не выносил, угроз — тем более. Но играть с этим безумцем в подкидного — смертельно опасно.

— Никаких понтов! Чистая правда!... Здесь обитает твой правоприемник Юраш. Из бесправной «шестерки» пробился в авторитеты. Ловкий и успешный товарищ... Сказали: сейчас делает мюзикл. Генеральная репетиция... Или мюзиклы не делают — монтируют? Как правильно?

Дюбин, с аппетитом расправился с горячим блюдом, при упоминании кликухи старого знакомца, едва заметно вздрогнул. Из скрещенных палочек в тарелку упал кусок жаренного мяса.

— Ну, да черт с ним, с мюзиклом, — не дождавшись вразумительного ответа, продолжил Ессентуки. — Отужинает в «Викинге» и — домой. Пасти его или не пасти — ты решишь... Что касается Лавра... Точнее — кто его касается... Бывший авторитет и депутат сейчас — жених. Вот, читай, мой пастух передал.

Дюбин не без интереса знакомится с «донесением», особое внимание — на адрес.

— Помню... новобрачную. Что-то вроде молодой и богатой вдовушки. Ничего не скажешь, у бывшего «приятеля» губа не дура. Прибомбил красивую бабу и, заодно, ее состояние. Сластена!

— Еще какая сластена! — подыграл владелец ресторана. — Вот только имеется одна заковыка. Невеста с приплодом, с сынком.

— Живут вместе?

— Всякое случается. То вместе, то врозь. Кстати, сейчас наследничек в соседней комнате вкушает деликатесы. На пару с водителем.

— Ты подстроил?

Признаться в авторстве лестно, но немедля посыпятся уточняющие вопросы, совмещенные с угрозами. Лучше не дразнить бешеного «быка». Слишком опасно.

— Нет, не я. Случайное совпадение. Кирсанов здесь не в первый раз... Полюбился ему мой ресторанчик.

Дюбин еще раз вчитался «донесение», переписал адрес в небольшой блокнотик. Потом бросил бумажку в мангал.

— Случайностей не бывает, глупец, они просто не существуют. Об этом говорит диалектика. — Дюбин поучающе погрозил пальцем. Неизвестно кому: собеседнику или пасынку Лавра. — Как юноша голод утолит — махни флажком. Я малость развлекусь.

— Сделаю.

Поворошив палочкой «морской» салат, Женька осторожно отведал его. Ничего, есть можно. Особенно, если пару суток ходить голодным. «Поклевал» и поднялся из-за стола. Пора проведать брошенную на произвол судьбы «ласточку». Вдруг нелюди пристроили под ее днищем взрывпакет, или отключили тормоза? Разгонишься и поцелуешься со столбом или, не дай Бог, в»едешь под фуру.

Иван разрешающе кивнул, удовлетворенно погладил тощий живот и отправился в туалет мыть руки.

Предупрежденный Ессентуки, Дюбин пошел за ним.

Зачем, какой навар можно получить от малолетка, он толком не знал. Вело звериное чутье. Все, кто так или иначе приближен к Лавру, привлекали его внимание. А тут не простой «приближенный» — сын невесты, будущей супруги отставного авторитета...

Главное свое оружие — гипнотический взгляд он решил не использовать. Не стоит дергать и без того издерганные нервишки. Имеется меньший калибр, но с такой же убойной силой.

— Боки у тебя клевые, парень, — кивнул он на дорогие наручные часы. — Где прибомбил?

— Это — папины, — с ребячьей гордостью пояснил Иван. — Швейцарские.

— Щедрый подарок, — уважительно промолвил Дюбин, мысленно нащупывая дорогу к подростку. — Любой фрайер-лимон не откажется.

— А папа и был щедрым!

— Был?... Извини...

— Ничего... Отболело...

Ничего не «отболело», подумал Дюбин. Вон как помокрели глаза! Вот она, верная дорожка к желанному сближению. Отец!

— Я такие же боки только один раз в жизни видел. С таким же браслетиком. У Володи Кирсанова.

Любое упоминание фамилии отца, пусть даже случайное, мимолетное, немедленно вызывало у доверчивого мальца чуть ли не любовь к другу или знакомому отца. А этот симпатичный господин назвал его просто по имени...

— Вы знали папу, да?

— Еще бы не знать! Начинали когда-то вместе, сотрудничали. Давненько это было. Еще при царе Горохе... Так ты Володькин сынок? Кажется, Ваня.

— Вы не ошиблись. Иван Владимирович Кирсанов, — звенящим от волнения голосом представился он, ожидая ответного представления.

Дюбин предпочел оставаться в тени. Конечно, можно пустить в дело множество фамилий, под которыми он скрывался и скрывается по сей день, но лучше не дразнить судьбу. Она слишком обидчива, может отомстить.

— Здорово, что мы с тобой так встретились...

— Еще как здорово!

— Пойдем тогда почаевничаем по случаю знакомства. Меня здесь знают — сделают настоящий чай, а не желтенькое пойло, похожее на мочу японского поросенка. Это отвратное зелье подсовывают лохам. Мы же с тобой не лохи — солидные люди.

— Конечно, не лохи, — рассмеялся глупец. — Смешно даже подумать...

Глава 17

Встречались отец с сыном редко, откровенно разговаривали еще реже. Каждый жил как бы в своем измерении. Случайная встреча в бывшей рабочей столовке, ныне — бистро, была своеобразным подарком. Во всяком случае, для Лавра.

Как всегда растрепанный и вз"ерошенный пареньзаглянул сюда перед тем, как забраться в салон ожидающей его машины. Не опускаясь на плассмасовый стул, заказал кружку пива, достал из кармана куртки мобильник и записную книжку. Листал ее страницы и досадливо морщился.

— Не то, не то... Выходит, звонить некому. Жопень пришла — открывай ворота. Один остался — ни сподвижников, ни приятелей, на которых можно положиться.

Лавр, сидящий за другим столом, подошел неслышно, вернее сказать, не подошел — проявился из ничего.

— Присели бы молодой человек, — с легкой насмешкой тихо предложил он. — Как известно, в ногах правды не бывает. Посидели бы бесцельно, непродуктивно, как, например, вот уже добрых полдня сижу я. При этом ни на цент не приумножил личное состояние. Только очередную щепотку жизни оставил в этом дерьмовом заведении... Давай присядем, а?

Федечка помедлил, постарался успокоиться, и послушно занял указанное ему место.

— С чего это ты так щедро разбрасываешься своим временем? Не жалко?

— Времени не жалеют, его берегут, — назидательно ответил Лавр, глядя на Федечку поверх очков. — А чем еще прикажешь заниматься отставнику-бездельнику? Звонить сыну как-то образование не позволяет — вдруг оторву его от государственных дел. Боязно. Вот я и захотел издали поглядеть — со щитом ты выйдешь после бизнессборища или тебя на щите вынесут. Гляжу — не под щитом, на своих двоих. Победитель…

— Вынесли не меня, пап...

Нелепую гибель Белугина Федечка переживал по своему: искренне жалел веселого предпенсионера и досадовал по поводу потери важного свидетеля.

— Кого? — будто выстрелил Лавр. Глаза налились расплавленным свинцом, лицо затвердело. — Кого вынесли?

— Белугина. Мин херц Петра Алексеевича. Говорят — несчастный случай. Поскользнулся, мол, бедолага, упал и... уже не поднялся...

— Где?

— На складе. В седьмом холодильнике. Надо же так изнесчаститься, чтобы голову себе проломить, да еще в двух местах сразу.

Лавр снял очки, снова надел. Пальцы рук мелко подрагивали. Кроме указательного, который хищно согнулся, готовый нажать на спусковой крючок оружия.

— Ой-ей-ешеньки... Я же с ним, с Петром перед этим беседовал. Торопился он. Сказал — срочно вызывают в седьмой холодильник. Накаркал...

Короткая пауза, Молчание над гробом невинно убиенного.

— Ну и что ты решил?

— Плохо все, пап. Уводить буду денежки из «Империи». Тухлым запашком потянуло.

— Забодали бедного мальчика?

— Дело не в этом. Сам могу кого угодно забодать. Если неизвестно чьи капризы превращаются в принцип работы, следует немедля рвать когти. В переводе — вытаскивать акции и сбрасывать их к чертям собачьим.

— Чьи капризы?

Федечка понимал, что сейчас сделает отцу больно. Очень больно! Но остановиться уже не мог — словно бес подталкивал его в спину, дергал за язык.

— Не догадываешься? Капризы любимой твоей Оленьки, капризы моего любимого Ванечки. Видите ли, этого он не хочет, того не желает! Именно с «хочу-не хочу» и начинается конец бизнесу.

Лавру действительно было больно слушать сына. До того больно, что он незаметно сунул под язык таблетку спасительного валидола.

— Наверно, они — ни ухом, ни рылом. Их просто подставили...

— А Хомченко на что? Или его тоже подставили? Не верю!... Про Ольгу Сергеевну точно не знаю — одни догадки. А вот Иван... Будто специально, назло. Дирижирует, поджав губки, ораторию под названием «А на-ка, выкуси!». Часть первая — ъя здесь хозяин". Вот и пусть Кирсановы хозяйничают. Только как бы их доверенное лицо не обобрало наивных доверителей до костей!

То, что сын не уверен об участии Ольги в афере, немного приободрило Лавра. Догадки к делу не пришьешь, на прокурорский стол не положишь. Сейчас главное — убедить самолюбивого мальца, предостеречь от неосмотрительных поступков.

— Погоди, Федька, не дергайся. Охолонь.

— А я вовсе и не дергаюсь! Передо мной недвусмысленно открыли дверь. Даже демонстративно. Хорошо еще — не врезали поджопник. Я послушно вышел и теперь закрываю ее с другой стороны. Без криков браво и оваций. Мин херц правильно говорил: играть в фишки — это еще не дело. Надо строить свою империю.

Лавр покачал головой. Ему было и смешно и горько выслушивать амбициозные планы сосунка, построенные на хлипком фундаменте обиды. Что он против матерого хищника — Мамы? Мигом обломают едва отросшие рога и отправят на свалку. Но как убедить парня в опасности и полной бесперспективности задуманного?

— Надо ли впадать в крайность? История учит: все империи и царства — на крови. К примеру, супермаркет — сколько алых ручейков вытекло из него. Последняя — мин херца Петра Белугина. Подумай, сынок.

— Думано-передумано. Строиться в Москве не собираюсь — сработаю в провинции. Там намного проще, чище и понятней.

Дурачек мой, дурачек, с жалостью и сердечной болью подумал Лавр, глядя на вз"ерошенного, кукарекающего петушка. Сейчас в России таким, как он, обламывают неотросшие крылья, подрывают, отстреливают...

— Чисто говоришь? Ой ли?

— Поживем — увидим. Попробую — ой или не ой.

— Окимовск?

— Да.

— Вотчина Мамы?

— Никаких мам и пап — моя вотчина! Пошли, батя, засиделись.

Лавр жестом остановил сына.

— Погоди. Последний раз прошу, очень прошу. Хочешь, встану на колени? Не надо туда лезть. Именно туда — не надо. Поезжай строить свою империю на Урал, в Сибирь, к черту на кулички, но только не в Окимовск.

Знал, сын не послушается, будет попрежнему кукарекать, но не просить, не предупредить о грозящей ему опасности Лавр не мог. Ибо помнил жесткое предупреждение Мамыкина, его кровожадные взгляды.

— Извини, пап, но лучше занимайся ремонтом квартиры или ремонтируй здоровье. Суставы там или желудок. Сам разберусь со своими проблемами.

— Спасибо, сынок, за заботу. Я ведь и вправду не настолько здоров и силен, чтобы держать у тебя за спиной тылы. Остается только советовать.

— Да кто ж тебя просит держать какие-то тылы? Прости, какая-то паранойя! Всегда я сам вел свои дела, а тут — поразительное сердобольство! Мания преследования! Будто я покусился на нефтяные поля Петрлиума. Еще раз прости, но это тебя ни с какой стороны не касается.

— Касается-не касается — сплошная демагогия, — разозлился Лавр. — Можешь ты хотя бы один раз без базара подчиниться отцу?

— Сейчас — не могу. Не тот расклад.

— Смотри, Федя, всерьез посоримся!

— Если у тебя имеется такое желание — давай! Ссорься! Пойми, пап, у меня нет другого выхода, нет других вариантов движения вперед! Остановлюсь — придется торговать в электричках кроссвордами, карандашами и будильниками.

—Тоже не выйдет — электрички забиты полтавской мафией.

— Тогда — губная гармошка и кепка возле ног. Подайте ради Христа убогому.

— Езжай в Швецию!

— Сам езжай! — огрызнулся Федечка. — Домой?

— Поехал бы — машина осталась на даче.

— Моя припаркована к тротуару в двух шагах отсюда. Садись, подвезу. Только не бухти про кровавые реки и мозговые берега. Надоело!

— Спасибо, доберусь на такси, — грустно отказался Лавр, поняв, что сердечная беседа так и не состоялась, каждый остался при своих интересах. — Быстрей и безопасней.

— Ну, и ветер в спину!

— Свою научись прикрывать! И то, что пониже спины!

— Хватит советов и рекомендаций! Сыт по горло. Достали до самых печенок! Раньше — Белугин, теперь — ты. Обрыдло!

Проводив сына жалеющим взглядом, Лавр остановил такси, опустился на заднее сидение. Нелегкая беседа с Федечкой доконала его. Сердце билось с перебоями. в голове — туман. В руке подрагивает записная книжка, фамилии, имена, номера телефонов путаются в сознании.

Надо, срочно надо отыскать среди старых дружанов надежного человека, который защитил бы Федечку. Мультяха свалил за бугор. Горилла — умный и сильный мужик лежит на кладбище, застрелили во время стрелки. Мастак умер своей смертью — инфаркт. Геракл скурвился...

— Господи, кому же позвонить? — вслух спросил он сам у себя.

— Попробуйте в службу спасения, — не поворачиваясь, посоветовал таксист. Будто проник в сознание пассажира. — Помогают.

А что, идея! Только обратиться не к спасателям — к Богу.

— Не имеет смысла. Опоздают...

Кто не опоздает? Только он и Санчо. Два ствола против десятка мамыкинских, две постаревших головы, четыре немощных кулака. Вот и все, чем он располагает. Но сдаватья нельзя! Западло! Лавр выкручивался из более сложных и опасных ситуаций, всегда выходил из них победителем. Оставляя лоскутки окровавленной шкуры, со свинцом в теле, но — победителем.

Правда, за предательский выстрел в спину отомстил не он — верный «оруженосец». Догнал киллера и таранил его машину. Слава Богу, остался живым, отделался переломами и ушибами. А Дюбеля свезли на кладбище, откуда он благополучно выбрался.

Еще один противник! Не много ли?

И все же, как не крути, придется навестить вотчину Мамы, покопаться в его вонючей утробе. Как это поется в старой песне, смелого пуля боится, смелого штык не берет…

Опасения отца, его советы не убедили Федечку, он по прежнему был уверен в правильности своего выбора. Провинциальный тихий Окимовск представлялся ему землей обетованной, трамплином, который подбросит его в большой бизнес. Только не расслабляться — дерзать!

Первый шаг к свершению задуманного — визит в альма матер, то-есть, в родной институт. К профессору Стрекову.

Профессорский кабинет какой-то неухоженный, несерьезный. Будто его хозяин в нем почти не бывает, но не допускает уборщиц и помощников. Единственная достопримечательность — разбухший портфель, который находится на девятом месяце беременности и вот-вот разродится десятком докторских диссертаций.

Да и сам профессор далек от навязаного телевидением и старыми фильмами образа серьезного ученого, в очках с выпуклыми линзами и ухоженной бородкой. Подвижный толстяк, всегда без галстука, в видавших виды подтяжках, не ходил — летал по кабинету. На подобии сказочного Карлсона.

— Ничего не понимаю, — недоумевал он, размахивая перед лицом студента короткими ручками. — Отказываться от поездки — невероятная, непростительная глупость.

Лавриков сидел на стуле, по школярски положив руки на колени.

— Ну, не получается, Виталий Юрьевич! Не позволяют личные дела...

— Какие там дела! Да еще — личные! — поморщился Стреков. — Столько желающих было с этой Швецией, я всех отшил, утвердили тебя и — нате вам!

— Поезжайте сами, — отлично сознавая, какую он порет глупость, предложил Федечка. — Вроде, как на переподготовку...

Толстяк подергал подтяжки, прогримасничал. Будто отведал что-то нес"едобное.

— Думай о чем говоришь! Переподготовка по другой линии... Ну, просто не лезет в голову! Что творится в России, что делается! Один — миллионер, другой, круче — миллиардер, выйдешь на улицу и не знаешь, кто из навороченной тачки вылезает — то ли помощник президента, то ли двоечник на переэкзаменовку... И желанная раньше Швеция им уже не Швеция! Конец света!

Федечка приподнял низко опущенную голову, лукаво поглядел на бегающего по комнате профессора.

— А вы вместо меня пошлите Сашку Циплякову. Думаю — не откажется...

— Не смеши народ, Федор, — недовольно пробурчал толстяк. — Нашел кандидатшу!

— Тогда не обижайтесь на меня, ладно? Поверьте, ехать не позволяет важное дело.

— Если не секрет, какое? — неожиданно заинтересовался ученый. — Свадьба или крестины?

Таиться от Стрекова не хочется. Несмотря на излишнюю экзальтацию, он — неплохой мужик. К тому же, может быть полезным.

— Ничего особенного. Обычный консервный заводик спать не дает.

— Да? Значит, обычный? Так и «ВИММ-БИЛЬ-ДАНН» — тоже простое консервное предприятие. А подняли его на уровень концерна.

— Вот и я тоже хочу — примерно в том же направлении.

— Ну-ну, похвальное рвение. Только консалдинговые услуги — за кафедрой. Договорились?

— Хоп! Подписано и заштамповано! Тогда с вас — формальное рекомендательное письмо в район.

— Считай — в кармане... предприниматель!

Федечка не вышел из института — вылетел, трепеща ангельскими крылышками. Удача, самая настоящая удача!

Следующее намеченное мероприятие не относится к задуманному внедрению в вотчину Мамыкина. И все же, оно необходимо. Ибо Федечка расставался не только со столицей — со всеми бывшими привязанностями и влюбленностями. Рвал с кровью.

Любовь? Никаких Ромео, никаких Джульет! Каждому времени — свои песни. Современные люди: сошлись — разошлись. Без дурацких переживаний и обращений в суд... Цивилизованные люди прощаются красиво. Как в сентиментальных книжках, только без слез и охов-вздохов.

Лавриков достал из кармана мобильник, набрал знакомый номер.

— Привет, Саш. Спешу объявить: никуда не еду. Вернее, еду, но не в ту сторону. Остальное — при встрече. Лады?

— Навестить меня нет желания?

— Извини, не то настроение.

Они встретились вечером возле выхода из метро. Федечка припарковал машину, щелкнул брелком, гарантировавшим полную безопасность от угона и взлома престижного «рено», наследницы проданного «бегунка», и принялся прогуливаться, безразлично, с ленцой пресытившегося нувориша, оглядывая витрины комков и полунищих прилавков. В комках выставлены на обозрение бутылки, собранные со всех концов света, штампованные часы, изукрашенные коробки. На прилавках — цветы, старые книги, поношенные вещи.

Тощища!

Сашка, как всегда, опаздывает. Привычка всех женщин — и молодых, и старых. Во первых, для макияжа и выбора наряда требуется немалое время. Во вторых, проверить терпение кавалера и его действительное отношение к ней. Выдержит, не сбежит — есть надежда на развитие начатого романа, сбежит — туда ему и дорога, придется искать замену.

Федечка не сбежал. Запланированные переговоры по поводу разбега, откладывать нельзя — его ожидает Окимовск с желанным заводом и не менее желанная сестра Кирилла.

Наконец, девушка выпорхнула разноцветной бабочкой, не разглядывая толпу, сразу направилась к ожидающему ее парню.

— Приветик! Куда пригласишь, кавалер? Заранее говорю: ни ресторанов, ни танцулек. Устала и от того, и от другого.

Ответ заранее подготовлен. Многомесячное общение с изящной студенточкой позволило изучить ее вкусы и пристрастия. Дискотек на дух не выносит, рестораны и забегаловки презирает, об»ятия и жаркие поцелуи под луной считает приземленными. Зачем, если значительно приятней заниматься любовью в комфортабельной комнате с притушенным светом и мурлыкающей музыкой из приемника?

— А если — в аквапарк? Поплаваем в теплой водичке, порезвимся.

— Вот это что-то новенькое! — заинтересовалась Сашка. — А он не закрыт?

— Откроем, — уверенно заявил Федечка — У меня в бумажнике лежит ключ от всего города. Этакий всеядный «Сезам».

— Если так — поехали.

Не прошло и часа, как они оказались возле под"езда аквапарка. Наружная иллюминация погашена, но двери не заперты и в фойе еще горит свет.

— Так я и думала — облом!

— Погоди горевать. Поглядим, как сработает мой «сезам».

Дежурный — парень в джинсах и с засаленной косицей, перехваченной аптекарской резинкой, загородил дорогу.

— Все, детишки-старикашки, лавочка закрыта. Дядечка утомился. Завтра — милости просим...

Федечка с таинствнным видом подошел к стражу водного заведения вплотную. Носом к носу.

— Мистер, а если еще одно включение? Только для ViR-персон?

— Ты что ли персона, рыжий?

— Рыжий-красный, значит опасный. Показать удостоверение? Будь готов — всегда готов!

При виде приятной «зелени» парень расплылся в улыбке, глаза замаслились.

— Ага! Вижу — настоящие VIR-персоны. Без обмана. Сейчас включу.

— Водное удовольствие только для двоих, бабушкам и детишкам вход строго воспрещен. Сговорились?

Вторая стобаксовая бумажка отправлена вслед за первой.

— Будь сделано, — еще больше подобрел парень. — Где желаете порезвиться?

— Как это где? Конечно, в море-океане.

Заиграли, заморгали разноцветные светляки. Заревели трубы, загрохали барабаны, завизжали флейты.

— Эй, Бах-Бетховен! — не выдержав, закричал Федечка. — Сбавь обороты! YIR-персоны глохнут!

Стоящий за пультом оператор понимающе кивнул, нажал на кнопки, покрутил верньеры. Громоподобная какафония сменилась ласкающей душу мелодией.

Под сводом огромного зала разместились водопады и омуты, водовороты и тихие заводи. На водной глади призывно покачиваются лодки и плотики, спасательные круги и большие шары, надутые гуси-лебеди в увеличенном масштабе. Все удовольствия для любого возраста и темперамента: и холериков и сангвиников.

Вволю наплававшись и нанырявшись, молодые люди легли на плотики, причалили их друг к другу.

— Эй, на мостике! Смени пластинку на более тихую. Дай поговорить.

Оператор убавил звук до едва слышного. Предчувствуя дополнительное долларовое вливания, он был готов исполнить любое желание богатого придурка. Даже заставить водопад изливаться в другом направлении — вверх.

— Все-таки у тебя патология, заскок на этом парне, — поставила диагноз Сашка.

Не ехать же молча?

— Финальный заскок, Сашуля. Вполне безобидный.

Разговор ни о чем набирает обороты. Подготовка к более серьезной, болезненной для обоих теме. Высказаться прямо, в лоб, Лаврикову мешает дурацкая, несовременная порядочность.

Сашка насторожилась. Изученный с головы до ног любовник ведет себя как-то необычно. Не пытается обнять, поцеловать. Вместо этого — странные признания едва знакомого мужчины.

— Безобидный — это я усекла. А почему финальный?

И снова Федечка не решился на полную откровенность.

— Просто такое ощущение, будто я никогда больше не попаду на водные, детские аттракционы. Потому, что все последующие забавы будут... взрослыми.

— Странные, я бы сказала, ощущения. Слишком серьезные, даже без присущей тебе иронии.

— Ирония, дорогая, всего лишь маска для легко ранимой души, — поправляя очки, наставительно промолвил экслюбовник.

— Это у кого ранимая душа? — иронически осведомилась девушка, оглядывая аквапарк. Даже поискала под потолком, прошлась взглядом по терпеливо ожидающему «оператору». — Не вижу.

— А ты повнимательней погляди на плотик слева... Видишь, как я страдаю? — изобразил хитрец мучительную гримасу.

— Не верю, притвора! Ты — броненосец.

— Картонный... А на самом деле... Правда, Саш, даже бумажный.Скажи, ты меня хоть чуть-чуть любила?

Объясняются обычно под луной, в кустах, в комнате, а тут — Аквапарк, любопытный взгляд оператора... Чушь несусветная! Но сказанного уже не перечеркнуть и не спрятать. Тем более, что вопрос — не о настоящем, о прошлом. Этакая любовная ностальгия. Расставаться нужно красиво, снова подумал Лавриков.

— В смысле? — растерялась девушка. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, какой смысл может быть в любви? Сплошная бессмыслица! Отвечай: любила или — притворялась любящей?

Если ответить по старинке: «да» или «нет», примагниченные плотики или раз"едутся в разные стороны или еще крепче прижмутся друг к другу. Стоит ли рисковать, лениво подумала Сашка. Лучше ответить по современному, без скромно потупленных гляделок и стыдливого румянца.

— Федь, зачем нормальные сексуальные отношения грузить глупыми вопросами?

Ага, сама вышла на желанную тематику! Это уже теплей!

— Сексологи утверждают, что женщины, в отличии от мужиков, умеют любить ушами. Я ведь никогда не говорил, что люблю тебя.

— Так скажи! Мне будет приятно.

— Не дождешься!

— Почему? — обиженно прошептала Сашка. — Или решил признаться в постели? Тогда заканчиваем этот цирк и перебираемся в общежитейскую конуру. Которую ты вот уже неделю не посещал.

Для настоящей любви неделя — немыслимо длинный срок. Раньше они резвились два раза в день: утром перед занятиями и вечером после завершения трудового дня. Но это было сто лет тому назад, до появления в его жизни Лерки.

— Не торопись, всему свое время. Поговорим. Без фальшивых поцелуйчиков и слезливых обид. Стоит ли грузить нормальный секс подобными признаниями? Опасно и вредно... Знаешь, Саш, наверно, это действительно наше последнее совместное... развлечение

— Под названием: «Об»яснение в нелюбви», да?

— Пардон, мадмуазель, но так будет по честному. Это не бизнес — в таких делах я не люблю и не особенно умею химичить.

Он осторожно покосился на соседний плотик. Сашка не плачет — сосредоточенно глядит в потолок. Будто заинтересовалась хрустальной люстрой.

— Обидная для меня честность. Как в той рекламе: не хочу. Ну, помнишь — идет голая фотомодель по людной улице, жует жвачку, а навстречу — секссимвол с такой же жвачкой. Диктор поясняет для тупых: мол, ничего, кроме жвачки, этим счастливчикам не нужно...

— А тебе нужно?

— Да, мне нужно! Ты — хорошая партия. Без растительности в ноздрях, не старый и не пузатый... Партии делают и без всяких разных чувств... По расчету.

Федечка горько усмехнулся.

— Партии без чувств получаются карликовыми и не преодолевают пятипроцентный барьер... Тем более, Швеция заменена на Кислодрищенск.

— Понятно... Но это же идиотизм?

— Чистейшей воды, без вредных примесей.

— Ну, и глупо!

— Не отрицаю. Вполне возможно. Глупость в квадрате.

— Барьер не взят. Все по честному. Слава Богу, финиш!

— Мы остаемся друзьями?

— Давай без горького подслащивания. Обойдусь, не рассыплюсь.

— Знаешь, Саш, будущее непредсказуемо. Вдруг что-то изменится и нас потянет на второй дубль?

— Не получится, оракул! Дубль первый, он же — последний. Снято! Мы едем в разных машинах в разные стороны.

— Легче стало?

— Трудно сказать... Скорее — грустно.

— Грусть пройдет...

— Надежда юношей питает, да?

Оператор, так и не дождавшись еще одной бумажки с изображением «штатовского» президента, выключает музыку, дергает рубильник — гаснут разноцветные гирлянды, перестают брызгать фонтаны, останавливются водовороты. Праздник окончен, наступили серые будни.

— Эй, VIP-персоны, ваше время вышло. Закругляемся. Поторопитесь! Через десять минут парк запрут и спустят злых собачек.

— Злых собак не бывает, мистер, — немедленно отреагировала Сашка. — Голодные собачки только выглядят обоззленными. На самом деле, они не кусаются... Как я сейчас, к примеру...

Глава 18

«Красиво» распрощавшись с недавно горячо любимой девушкой, коварный соблазнитель постарался изгнать ее образ из головы и сердца. Поначалу не получалось — Сашенька вцепилась в сознание острыми коготками, никак не хотела покидать полюбившееся ей местечко. Но не прошло и часа, как угрызения совести перестали терзать парня. Все в жизни меняется, утвердился он на позиции правдолюбца, и привязанности и антипатии. Стоит ли терзать себя, когда впереди его ожидает новая встреча и новая работа? Сашка поболеет, поплачет и успокоится. В этом ей поможет новая любовь к тому же Витьке, парне с третьего курса.

Самолечение помогло — образ девушки померк, потом вообще исчез.

Следующий визит — в коттедж Кирсановых. Федечка не особенно уважал будущую свою мачеху, но вежливость и обязательность — закон для настоящего джентльмена. Без этого он превращается в дикаря, папуаса.

Как принято, они почаевничали, обменялись мнениями по поводу мерзкой погоды и непредсказуемого подпрыгивания цен. Ольга Сергеевна, с присущей всем женщинам проницательностью, ожидала главного.

Наконец, пасынок, помолчав, признался в причине своего посещения.

— Понимаете, Ольга Сергеевна, я просто не мог уехать, не объяснив вам своих мотивов. Да и какие мотивы, когда Белугин погиб... Так, малозначащие наблюдения...

Кирсанова вытерла повлажневшие глаза.

— Гибель Петра Алексеевича для меня трагедия. Это ужасно...

— Действительно, ужасно... Лишь бы в этом ужасе не было закономерности.

«Мачеха» подняла голову и пристально поглядела в лицо Федечки.

— У тебя есть основания?

— Как сказать? И да, и нет. Пока ничего определенного. Если буду знать точно, обязательно скажу... Всех вам благ... Счастливо!

— Погоди. Еще один вопрос... Извини, не совсем вежливый... Ты уедешь, так и не помирившись с отцом?

Действительно, бестактный! Федечка никогда не мирился с попытками лезть в его жизнь, но спрашивает не посторонний человек — подруга отца.

— Я с ним не ссорился.. Только, когда собеседник уверяет, что мои планы маленького вторжения в провинциальный городишко равносильны уничтожению целой провинции, трудно оставаться спокойным.

— Он любит тебя и боится...

— И я люблю его, — нехотя признался Федечка. — Но это вовсе не значит, что любимого сына разрешено записывать чуть ли не в приверженности к утилитарной биоэтики. И долдонить об этом через каждые пять минут.

— Куда записывать? — не поняла Кирсанова. — В какую еще биоэтику? Бог с тобой, Федя! Лавр и слов таких не выговорит.

— Поясняю: утилитарные биоэтики — такая всемирная тусовка ученых садистов, которые всерьез доказывают, что слабых нужно убирать для того, чтобы сильные становились еще сильней. Понятно излагаю?

— Более или менее понятно... Одно только не ясно: как убрать?

Федечка усмехнулся. До чего же тупы окружающие его люди! Ни сообразительности, ни примитивной фантазии, разложи им по полочкам и бирки приклей! Раньше он считал Кирсанову более умной, теперь приходится усомниться.

— Совсем убрать. На фиг! Не помогать, не лечить... Ну, и так далее. Всех, от больных младенцев до стариков. Вот любимый папочка и упрекнул меня в планах истребить нищий городок в целях строительства на его месте города будущего. Одним словом, записал в фашисты.

Переубеждать самонадеянного мальчишку все равно, что пытаться пробить головой железобетонную стену. Бесполезная трата сил и нервов.

— Оба хороши. Два сапога пара.

— Не переживайте, Ольга Сергеевна, со временем все утрясется. Оно, это время, и лечит и калечит. Чаще лечит... Жаль попрощаться с Иваном не удалось... Впрочем, может быть оно и к лучшему. Слишком он у вас... электрический... На свадьбу, надеюсь, пригласите?

— Не уверена, что она состоится...

Федечка с удивлением и с недоверием поглядел на женщину.

— Нет. вы уж, пожалуйста, не сомневайтесь! Даже не думайте об этом! А то отец, если не женится, обставит отремонтированную квартиру столами «Юсси» и затоскует. Тем более, меня рядом не будет — орать не на кого. Папа без дела ни дня не может, помрет, не дай Бог. Без дела и без ора.

— Опомнись, болтун! Разве женитьбы — это дело?

— Для отца? Еще какое! Подозреваю — намного страшней, чем управлять «Империей».

— Выяснилось, что я ничем и никем не управляю. Там продолжают умирать. Началось с Володи, моего первого супруга... Сейчас — Петр Алексеевич... Кто на очереди? Страшно подумать.

— Умирают везде...

Ничего не об»яснив, только туманно предупредив о грозящей опасности, Лавриков-младший

уехал.

Разговаривая с Ольгой Сергеевной, отвечая на ее вопросы, соглашаясь и протестуя, он не переставал думать об отце. Добром и жестком, веселом и грустном, занудливом и внимательном человеке, которого сам Бог послал ему...

Лавр тоже думал о сыне. Пожалуй, впервые в жизнь он был таким растерянным. Даже, если точнее, безвольным. Ранее мифическая опасность, якобы, нависшая над Федечкой, после визита Мамыкина и убийства Белугина превратилась в реальность.

Надо что-то делать! Лавр задавал этот вопрос и утром, и днем, и вечером, даже во сне и не находил ответа. Да и что может предпринять несчастный пенсионер, пусть даже бывший авторитет, смотритель криминального общага? Только посоветовать, предупредить. Но все советы и предупреждения отскакивали от сына, как теннисные мячики от стенки.

Была бы жива Катенька, неожиданно вспомнил он умершую подругу, все было бы проще и надежней. Она с»умела бы отговорить сына от смертельно опасного поступка — внедрения в вотчину Мамы. А он, отец, никак не может это сделать. Пыжится, обрушивает на шкодливого мальца лавину мало о чем говорящих доказательств, опускается до примитивных угроз. Наказать непокорного мальца, высечь.

Как любит выражаться Санчо — западло все это!…

Постояв на балконе, незряче поглядев на панораму огромного мегаполиса, Лавр погасил папиросу и взял мобильник. У него остались только две привязанности: Федечка и Оленька. Санчо — не в счет, он — привычная опора и защита, друг и в радости, и в беде.

Сотовая связь, по мнению Лавра — величайшее изобретение, сравнимое разве с колесом. Попикаешь кнопками — общайся с кем-то, который находится или в той же Америке, или — под боком, на даче. Поговорил, пипикнул специальной кнопочкой — отключился. Еще раз щелкнул — включился.

Просто и удобно!

После набора номера аппарат приятным женским голосом сообщил что-то на чужом языке, скорей всего, на английском. Потом повторил по-русски. «Ваш абонент временно недоступен!»

Это Ольга, его Оленька, недоступна? Бред какой-то, мобильник умом тронулся.

Вообще-то, всякое может быть. Иван по рассеянности или со злым умыслом отключил аппарат, или он испортился, или Оленька пошла покопаться в земле, а сотовик забыла на веранде.

А вдруг...

Лавр торопливо переоделся, спустился на лифте. Открыл машину, сел на водительское место. Включил двигатель, пробормотал, обращаясь не то к послушному «Жигулю», не то к не ожидающей жениха Ольге.

— Гора не идет в Магомету — Магомет идет к горе. Мы никому не скажем про эту тайную романтическую автопрогулку. На фиг все посторонние мысли. Пипикнул кнопочкой — отключились. Сейчас я с машиной — единое целое... Как будто целое бывает не единым... Глупости лезут в башку... Успокоиться, думать только об Оленьке, которая не ждет его... Поехали. Только плавно, без рывков. Как учит настырный Санчо...

С Богом!...

Водительского умения у Лавра — никакого. Завести двигатель — получается. Чаще — не с первого раза. Со скрежетом включить скорость — тоже научился. А вот рулить, менять полосы, обгонять другие машины никак не получается. Поэтому ехал он осторожно, старался держаться поближе к обочине…

В загородном коттедже Лавра, действительно, не ожидали. Лиза, откинув голову на спинку кресла-качалки, о чем-то мечтала. Кирсанова возилась в теплице, что-то поливала, удобряла. Она любила возиться в земле, работа отвлекала от мыслей о быстро взрослеющем сыне, о непростых отношениях с ним.

Потемнело. Пришлось перейти из теплицы в комнату. Почитать, бездумно поглядеть на таинственно мерцающий экран телевизора. Заодно позвонить Федору. Как он там чувствует себя среди мешков с цементом, банок в красками, разных кистей и валиков? Почему не звонит? Заработался или имеется более приземленная причина?

Позвонить не получилось — на участок в"ехали две машины. Из первой выскочил Иван. Женька тут же отогнал «опель-кадета» за дом, уступил место второй легковушке. На веранду птицей взлетел Иван. Разгоряченный, радостный.

— Лиз, мама уже легла?

Поневоле пришлось вынырнуть из приятной дремоты.

— Во всяком случае, собиралась... Ты знаешь, который сейчас час?

Малец недовольно поморщился. Будто его спросили: не болит животик? И мать, и Лиза считают его младенцем. Обидно!

— Одиннадцать или около того. Детское время...

— Считаешь, нормально, да? Все так и должно быть?

Иван снова досадливо покривился.

— Только не начинай напевать свою любимую песню Солвейг из репертуара дяди Санчо. Надоело до зубной боли!

— У кого это заболели зубы? — с легкой насмешкой спросила Ольга Сергеевна, выходя на террасу... Ваня, сколько раз мы договаривались не отключать мобильник и сообщать — где ты и что с тобой?

Очередное нравоучение! Как только им не надоест воспитывать и поучать!

— Ну, мама, даешь! Ну, где я могу быть и что со мной может случиться? Не надо воспитывать, ладно? Идем лучше я тебя познакомлю... Где же он?

Салон машины пуст. Дюбин стоит в стороне, в кустах и напряженно наблюдает за матерью и сыном. Будто решает, кого ударить в первую очередь. Вообще-то цель обозначена — сердце Лавра, но подходы пока не определены. Кого ударить в первую очередь: любимую женщину или сына?

— С кем ты хотел меня познакомить?

— Сейчас, мама, не паникуй... Дядя Женя, где вы?

Помедлив, мститель пристроил на физиономии приветливое выражение. Словно сменил маску. И вышел из тени. Благожелательно улыбнулся.

— Добрый вечер. Извините, ради Бога, я без разрешения хотел глянуть на ваш цветник. Люблю ночные многолетники, но в цветнике их нет.

Обычный мужчина с мало что говорящим лицом. Но почему-то она содрогнулась. Словно перед ней не живой человек — призрак.

— Ничего страшного не произошло. Что до цветов, я не понимаю ни в многолетниках, ни в однолетниках. Люблю копаться в огороде.

Еще одна прицельная улыбка. Одновременно, и одобряющая, и презрительная.

— Еще раз добрый вечер, уважаемая Ольга Сергеевна. Простите за поздний визит. Просто захотелось проводить ребят до дома. На дорогах сейчас черти что творится. Далеко ли до беды...

— Здравствуйте Евгений... Не знаю, как по батюшке...

— Никаких батюшек-матушек! Просто — Евгений.

Откуда я его знаю, мучительно вспоминала Кирсанова, вглядываясь в лицо приятеля сына? Откуда боязнь? Короткая прическа, легкая небритость, далеко не богатырская фигура... И пронизывающий взгляд... Обычный мужчина среднего возраста и, одновременно... необычный...

— Где-то я вас видела, но где и при каких обстоятельства, убейте, не могу вспомнить... Мы раньше были знакомы?

— Боюсь, что нет, — извинительно улыбнулся Дюбин. — Слишком суетливо то время. Тогда я сотрудничал с Владимиром Сергеевичем не напрямую — мы шли как бы параллельными курсами, потом разошлись... Мне пришлось долго жить за границей, поэтому не знал о вашем несчастьи. И вдруг сегодня случайно познакомился с вашим сыном. Увидел на руке мальчика точную копию Володиных часов... Почему-то они запомнились...

Все так просто, обыденно — увидел знакомые часики, познакомился, проводил. Почему она так испугалась? Откуда взялось предчувствие чего-то страшного, которое вот-вот вторгнется в их жизнь?

— Рада знакомству. Прошу — в дом... Иван, попроси Лизу организовать чай и сладкое...

Иван озадачено переводил взгляд с матери на дядю Женю. Он ожидал совсем другой реакции. По всем неписанным законам, мать должна была обрадоваться, даже всплакнуть, а она ведет себя вежливо и хладнокровно. Только щурится, будто смотрит на яркий свет.

— Лиза, по моему, объявила забастовку. Закрылась в своей комнате... А мы с дядей Женей вволю напились чаю — всех цветов радуги.

— Тогда сам организуй стол, — сухо велела Кирсанова. Иван послушно поднялся на крыльцо. — Простите, Евгений, мальчик непривычно возбужден... Не обращайте внимания... Прошу в дом, не стесняйтесь... Извините!

Она отошла в сторону, включила проснувшийся мобильник.

— Да... Привет! Откуда звонишь? Федя, ты сам за рулем? Возмутительное легкомыслие! Какие там спокойные твои шоссе? Когда ты их такими видел? Сумасшедший! Тащись, пожалуйста, только в правом ряду, никого не обгоняй... Ворота будут открыты. Если, конечно, ты впишешься в них... Ждем!

Откючила мобильник и повернулась к гостю.

Дюбин догадался, кто звонил. Значит, скоро здесь появится Лавр. Встретиться с ним в компании невесты и ее отпрыска слишком опасно. Лучше не рисковать.

— Заходите, что же вы остановились...

— К сожалению, чаепитие не состоится. Мне нужно ехать... Если позволите, как-нибудь в другой день...

— Наверно, бизнес, да? Перед ним я бессильна. Ожидаем вас в любое время. Будем рады.

Разгоряченный Иван скатился с крыльца. Стол накрыт, холодильник опустошен. Узнав о срочном от"езде дяди Жени, он разочарованно разводит руками.

— Ну, если так надо... Только вы сначала созвонитесь — или с мамой, или, лучше, со мной... У нас здесь — много интересного, даже своя сумасшедшая бабка...

— Ну, если имеется собственная сумасшедшая... Обязательно заскочу познакомиться... А теперь — спокойной ночи...

Как только машина Дюбина выехала из ворот, из дома вышла «проснувшаяся» Лиза.

— Оля, не знаю, как тебе, а мне он не понравился. Скользкий типчик. На подобии дождевого червя...

— Ты даже близко к нему не подошла, а выдаешь резюме.

— Я все видела издали. В бинокль. Вполне достаточно для оценки.

— Что видела?

— Во первых, он выскочил из машины и, по моему, помочился на мои гортензии. Но это еще полбеды. Значительно хуже другое — походка у него, как у рептилии. Не идет — подползает. И взгляд какой-то колдовской — будто гипнотизирует.

Ольга принужденно рассмеялась. Ночной гость тоже не пришелся ей по душе, даже вызвал нервный озноб. Слава Богу, рядом нет Ивана, мальчик может обидеться за своего «друга».

— Походка, взгляд... Говоришь что-то , Лиза, и сама не понимаешь, что говоришь. Рептилия, гипнотизер... Надо же такое придумать! — Лиза обидчиво поджала губы. — Ваня, оставь ворота открытыми. Сейчас под"едет дядя Лавр...

— Пораньше он не мог, — с несвойственной ему грубостью огрызнулся Иван. — Спать пора...

Выехав, наконец, за кольцевую, Лавр облегченно задышал. Несмотря на мизерный опыт вождения, он ни в кого не вляпался и никто не в"ехал в него. Не говоря уже о смертоубийстве и прочих тяжких последствиях.

Чем он ближе к Олюшке, тем спокойней на душе. Позорная для авторитета высокого ранга растерянность не исчезла, но сделалась терпимой, уступила часть места росткам уверенности. Ничего страшного не произойдет, успокоительно нашептывали эти ростки, Мамыкин не решится на крайние меры. Не потому, что побоится ментов, нет, он побоится мести Лавра. Знает, нелюдь, силу бывшего авторитета, знает не по наслышке — по прежним разборкам и стрелкам.

Да и Федечка не без зубов — с"умеет отбиться.

Когда до желанного коттеджа оставалось не больше пятнадцати километров, двигатель несколько раз чихнул, дернулся и умолк. Все ясно без проверки зажигания и других премудростей, известных гореводителю понаслышке — в баке не осталось ни капли горючки.

Все, терпение исчерпано! Завтра же утром отыщет самый прочный канат и повесит на нем Санчо. Ибо своевременно заправлять машину — его обязанность.

На темной дороге появлялись и исчезали горящие фары. Что за время, что за людишки! Ни один не удосужится остановиться, спросить у страдальца: не нужна ли помощь. Вон даже ментовский «газон» прошлепал изношенными шинами мимо.

Что же делать? Прежде всего, предупредить Оленьку. Беспокойство может отразиться на ее еще не совсем окрепшем здоровьи.

— Ольга, не жди! — почему-то прокричал он в мобильник. — Нет, нет, ничего не случилось, я — в порядке. Жив, бодр, как огурчик, стою возле правой полосы с протянутой рукой... То-есть, с пустой канистрой. Да, да, ты правильно поняла: кончился бензин. Надежда на Санчо: подскочит, выручит... Что значит, который час, если у толстяка такая работа. Виновен — пусть отрабатывает. В общем, обнимаю. Остальное — при встрече...

Как на грех, мобильник толстяка не ответил. Храпит, небось, во все завертки. Придется плюнуть на ущербное самолюбие и попытаться остановить какого-нибудь козла. Или — козлиху.

Выходить на проезжую часть дороги опасно — собьют и не извинятся. Просительно махать рукой тоже не стоит — достаточно поднять ее на уровень голову. Лучше — со стольником.

Первые три машины на стольник не отреагировали. Четвертая затормозила. Оказывается, не такой уж плохой в России народ, радостно подумал Лавр, медленно, с достоинством направляясь к сердобольному водителю. Сейчас он отсосет из его бака несколько литров бензина и помчится к Оленьке.

Неожиданно спасительная машина, скорей всего, спортивная иномарка, попятилась назад и ударила дальним светом фар. Лавр закрыл ослепшие глаза ладонью.

Дюбин, а это был именно он, несколько долгих минут смотрел на своего врага. С ненавистью и с завистью. Лавр имеет все, что положено иметь уважаемому человеку: жену-красавицу, любимого сына, кров над головой. А что имеет несчастный скиталец, вынырнувший из небытия мертвец? Одно единственное — право на месть. И он этим правом воспользуется!

Мститель врубил скорость и умчался...

Недоумевающий Лавриков снова принялся названивать Санчо. Слушал безответные продолжительные сигналы мобильника, но думал не о пустом баке, неприятной перспективе провести остаток ночи в машине, даже не об Оленьке. Думал о сыне...

Начатое всегда нужно доводить до конца. Казалось бы, простейшая истина, а сколько в ней мудрости! Федечка отлично запомнил поучения отца. Некоторые из них вызывали раздражение, другие — обиду, третии — полнейшее равнодушие. Но большинство он брал на вооружение. Одно из них — никогда не останавливайся на полдороги.

Получив в банкомате наличность, Федечка остановился возле витрины винного магазина. Сколько может продолжаться его «расследование»? Разве ему нечем больше заниматься? А ведь придется!

Без башлей в современной России нечего делать, они — самый действенный рычаг, не считая бутылки, которая — валюта из валют! Особенно, в провинции. Нужно что-то о ком-то узнать — пообещай бутылку, разобьются, но сделают, предоставят всю информацию, вплоть до генеалогического древа. Поэтому, получив солидную сумму в баксах, Федечка решил затовариться алкогольным пойлом.

Выбрав самый пристойное заведение, он вошел в небольшой зал, перенасыщенный множеством бутылок разных калибров и вместимостей. Есть храм науки, имеется храм искусства, а это какой храм? Винно-водочный, что ли?

За прилавком — женщина не первой молодости и далеко не первой свежести — жирная толстуха, обвешанная фальшивыми побрякушками. На нарумяненном лице застыла приглашаюшая гримаса.

— Что угодно молодому господину?

Как всегда, упоминание о «молодости» больно укололо Федечку, но он удержался от прозрачного намека на тройной подбородок и необ»ятную талию. Ограничился презрительным взглядом и выразительной улыбкой противника поддержанной древности.

— Мадам, в этом изобилии не сможете ли вы определить на глаз соотношение настоящей продукции к суррогатам?

Закрученная просьба не пришлась продавщице по вкусу. Жирные пальцы сжались в кулаки, глаза прищурились.

— В милицию захотел? Так я это быстро организую!

— Нет нужды. Просто захотелось выпить. В кои-то века один раз.

— Здесь тебе не распивочная — приличный магазин.

При виде положенной на прилавок стобаксовой бумажки, дама размягчилась. Пальцы разжались, в глазах появилось понимание и даже сочувствие. Судя по внешнему виду, парень не злостный алкаш и не грабитель. Захотелось выпить — обычное желание любого мужчины.

— Впрочем, говорят, что нет правил без исключений. Испробуй шампанского. Настоящего, не подвального разлива.

Федечка придирчиво оглядел бутылку, похожую на немецкую ручную гранату времен Великой Отечественной.

— Одесская? Мадам, вы изволите шутить?

— Ха! — выдохнула жиртрест. — Сказал! Все одесские шутники давно шутят в Израиле или на Брайтоне. В Москве остались только серьезные люди. Поэтому, не сомневайся. Это настоящее шампанское, разрешаю продегустировать, не отходя от кассы.

Выдала проштампованное сравнение и захохотала. Огромные груди вздрогнули и запрыгали. Как спасательные круги на крутой волне.

— Значит, «Одесса»? Уверены!

— На все сто процентов! С гарантией. Не понравится — запечатаю.

— Тогда, была не была, открывайте — продегустируем!

Толстуха не обманула — содержимое «гранаты» оказалось не суррогатом. Попросить продолжить дегустацию, на этот раз — водки, Федечка не решился. Не привыкшая к возлияниям голова закружилась. Выпьет еще — появится вполне реальная перспектива очутиться в вытрезвителе.

— Понравилось? — осведомилась развеселившаяся баба.

— Еще бы не понравилось! Пожалуйста, затарьте меня парочкой «Одессы». В дорогу.

— Нет проблем!

Расплатившись и вежливо простившись с продавщицей, поздний покупатель поспешил на вокзал...

Вагон последнего поезда пустует. Вернее сказать, почти пустует. Два храпящих алкаша и перекрашенная девица. Скорей всего, проститутка, возвращающаяся с промысла в родные пенаты.

Тишь да гладь, да Божья благодать!

Федечка полюбовался на упакованное сокровище — две «гранаты». Ах, Одесса, жемчужина у моря, пропел он полузабытую песенку. Увидел двух «транспортных» ментов и опасливо затолкнул пакет под лавку. Вообще-то, бояться нечего, не взрывчатку везет и не гранатомет, но сработала интуиция, полученная из прошлого — отчаянной борьбы с алкоголизмом. Во всех его проявлениях, начиная с вырубки виноградников.

Менты невнимательно осмотрели алкашей, прошлись заинтересованными взглядами по проститутки и прочно застыли рядом с подозрительным рыжим парнем. Стоят, выразительно переглядываясь и плотоядно улыбаясь. Будто пересчитывают деньги в кармане лоха.

Пришлось послать им подобострастную улыбочку.

— Ребята, до Окимовска еще долго?

Старший наряда ехидно улыбнулся, предупреждающе помотал черной дубинкой.

— Спи спокойно, дорогой товарищ, не дергайся, — и добавил более спокойным тоном. — Окимовск — конечная станция. Пилить и пилить. Не проедешь. Тебя разбудят.

— Спасибо, — невесть за что поблагодарил ментов Федечка. Неожиданно достал из пакета бутылку. — Угоститесь после службы, которая и опасна и трудна.

Оба дуэтом вздохнули. Прав ты, парень, до чего же трудна, до чего же опасна! Старший недоуменно поглядел на слишком уж щедрого дарителя. Не привык он к подобным презентам. Ну, сшибет штраф с пацана, курящего в неположенном месте, ну, примет мзду от карманника. Но чтоб так, без причины — такого еще не было.

Младший оказался более доверчивым.

— Разве что после службы... За что пить-то?

Федечка поднялся со скамьи, с таинственным видом прошепал менту на ухо.

— За помолвку... Только — никому... Ладно?

— Ни-ни! Могила! И ты — никому.

— Можете пить спокойно. Я не стукач...

Глава 19

Дюбин в армии по настоящему не служил — два года отбарабанил в военно-строительных частях. Но он понимал, что одиночки в сражениях не побеждают, один в поле не воин. И еще — любая операция начинается с разведки.

Ессентуки — не помощник, на роль пастуха и осведомителя он еще годится, но не больше. Дружанов, на которых можно положиться, не просматривается. За исключением Юраша, бывшего подручного Дюбина. Но кто знает, в кого он превратился сейчас? Не зря же ему перед смертью звонил Казик, предупредил о появлении восставшего из могилы монстра.

Кроме желания обрести достойного союзника, Дюбин рассчитывал на возвращение долга — доли трофеев по прежнему бизнесу. Несмотря на показное равнодушие, он не был таким уж бессребреником. И все же, основное — не в деньгах.

Враг ему Юраш или союзник?

Поэтому — разведка! Рейд в тыл противника. Или все же — союзника?

Припарковав машину в квартале от дома, адрес которого дал ему Ессентуки, Дюбин внимательно оглядел пустующую улочку, дома и подворотни. Ничего подозрительного, будто этот район города не населен, его вот-вот снесут.

На ногах — мягкие удобные кроссовки, трико плотно обтягивает тело, легкая куртка скрывает заткнутую за ремень сзади волыну. «Вальтер» сменивший после ликвидации экстрасенса «беретту». В карманах куртки — все необходимое для задуманной разведки. Набор отмычек, фонарик-карандаш, пружинный нож, запасные обоймы.

Скользящей походкой зверя, выслеживающего жертву, Дюбин пошел вдоль ограды особняка. Металлические стойки, похожие на казацкие пики, скреплены полосами. Боится владелец особняка, до озноба и поноса боится! Кого и чего? Конкурентов по криминальному бизнесу? Или бывшего подельника, которого он когда-то подставил?

Вокруг — одноэтажные домишки, даже собаки не лают. Не верится, что он идет по городской улице — чистая, вернее, грязная российская деревушка. Со всеми ее прелестями — разбитого асфальта, качающихся дверей в под»ездах, местами — луж после недавнего дождя, беспризорных собак и облезлых кошек.

Тишину нарушил рокот машины. Дюбин прижался к забору. Из легковушки выбрался Юраш, в сопровождении трех качков, вошел в открытую калитку и направился к особняку. Идут, беззаботно смеются.

— Он, понимаешь, мечом размахивает, пытается достать, — рассказывал белобрысый, с трудом удерживаясь от смеха. — Только противник попался явно не по зубам — подставляет палицу...

— Тоже не в цвет, — возразил брюнет, явно кавказского разлива. — Надо было не парировать — бить!

— Тевтон не пальцем деланный — не подставляется.

Общий смех.

Смейтесь, смейтесь, паскуды, как бы не пришлось лить слезы, с неожиданной злостью подумал Дюбин, проверяя готовность пистолета.

Кое-что прояснилось. В особняке размещается либо спортивый клуб, либо кинофирма, снимающая фильм о гладиаторах. В каком качестве Юраш? Главный тренер либо кинорежиссер?

Когда «артисты», или «ученики», вошли в особняк, Дюбин приступил к реализации задуманного плана. Сначала — бескровная разведка, потом — как получится.

Подвигал руками и ногами, шевельнул плечами. Тело, собранное в Швейцарии из осколков, действовало безотказною Даже лучше, чем до аварии. Ловко перемахнув через ограду, он подбежал к стене особняка, прижался. Вторжение на чужую территорию прошло удачно — ни собачьего бреха, ни появления охранников.

Обошел особняк. Окна наглухо закрыты, защищены решетками. Двери — на магнитных запорах, отмычками их не взять. Придется переквалифицироваться в циркового акробата.

Еще раз оглядев участок, Дюбин подпрыгнул, вцепился в решетку, огораживаюшую полукруглую лоджию, подтянулся. Окно и дверь тоже наглухо закрыты. Выдавить стекло? Ничего не даст — прыгнуть в комнату не позволит все та же решетка.

Еще одно сальто-мортале и он очутился на третьем этаже. С тем же результатом — перед массивной решеткой.

Остается одно — забраться на плоскую крышу и спуститься внутрь особняка через какой-нибудь люк. Должны же архитекторы предусмотреть необходимость проверки состояния кровли, исправность антенны, для прочистки вентиляционных каналов?

На крыше — очередная неожиданность — остекленные парники, открытые солнцу солярии. Выставив перед собой ствол, «разведчик» на цыпочках прошелся по крыше, оглядел надстройки.

Никого — ни одного человека! Будто он попал на необитаемый остров.

В конце концов, Дюбин все же отыскал лаз. Даже не лаз — дверь, оббитую сталью, с человеческим, не магнитным, замком. Слава Богу, или Сатане, повезло!

Первая комната, в которую он вошел, обставлена мягкой мебелью и низкими кокетливыми столиками. На стене красуется портрет какого-то царского вельможи, грудь и живот которого усеяны многочисленными наградами и регалиями, через плечо — муаровая расшитая лента.

Дюбин приподнял раму, провел под ней чуткими пальцами. Он не ошибся — под портретом спрятан сейф. Взломать его без горелки — зряшное и опасной занятие. Лучше познакомиться с содержимым стального хранилища позже, после беседы с Юрашом.

Что ответит бывший подельник на его деловое предложение? Согласится или откажется? Если согласится, не будет нужды копаться в его потаенном хранилище. Если откажется, придется вскрывать.

Освидетельствовав еще три помещения, «разведчик» неожиданно вышел на площадку перед спортивным залом. Увидел странную картину, будто срисованную с римских времен. Бой гладиаторов.

Не заурядный спортзал — арена Колизея.

Один гладиатор в шлеме с прорезями размахивает мечом. Не деревянным — стальным. Кажется, белобрысый весельчак. Второй, с обнаженной грудью и черными волосами, пытается достать противника дурацким трезубцем. Тоже не из плассмасы. Третий — узкоплечий, невзрачный парнишка — ожидает своей очереди. В одной руке что-то похожее на десантный штык-нож, в другой — круглый щит.

Приглядевшись, Дюбин понял: несмотря на настоящее вооружение, противники ловко избегают кровопролития. Меч останавливается за несколько сантиметров до цели, трезубец скользит мимо.

Ессентуки базарил о каком-то мюзикле. Если сейчас проходят его с"емки, где софиты, камеры, операторы? Если репетиция, почему без режиссера? Впрочем, актеры могут просто готовиться к предстоящей репетиции.

Увидев на площадке нежелательного свидетеля, сражающиеся прекратили бой.

— Ты кто такой? — угрюмо осведомился шлемоносец, выразительно поднимая лезвие меча. — Откуда взялся?

— Новый ваш тренер, — доброжелательно произнес Дюбин. — А где Юраш?

— Сваливай отсюда, «тренер». Не то разделаем на мясо.

— Пройденный этап. Уже пытались... покойники. Но если вы так хотите, могу уйти.

Он нехотя повернулся спиной, но не ушел — неожиданно, с разворотом, припечатал кроссовку к сонной артерии «гладиатора». Тот опрокинулся на спину и застыл.

Не зря Дюбин увлекался в молодости восточными единоборствами. Все же пригодилось! Скользнув под трезубец, он заломил руку черномазому — сломал ее, кулак вошел в солнечной сплетение. Тот заорал, покатился по полу и скорчился в углу. Невзрачный парнишка, попытавшийся помочь дружанам, пробил глупой башкой остекленную перегородку.

Все! Теперь искать главаря этой странной компании!

Юраш появился сам, без длительных поисков. С пистолетом, нацеленным в живот давнего приятеля.

— Здорово, дружан! — вежливо поздоровался Дюбин. — Сколько лет, сколько зим. Признаюсь, соскучился по вонючей твоей харе.

— Я тоже соскучился!

Пуля разбила бра над головой. Дюбин успел прыгнуть за колонну, ответил выстрелом. Тоже — неудачным. Поврежденная лепнина осыпала «главного тренера» осколками и белым порошком.

Значит, перед ним враг! Ну, что ж, нет худа без добра и, наоборот, добра без худа. Разведка удачно завершена, знаки препинания расставлены. Перед ним — враг.

— Извини, испортил тебе пол. Не я первый начал...

Юраш выстрелил. Дюбин ответил тем же. Оба промахнулись.

— Не слепой — вижу. Странная фантасмагория: один покойничек сделал покойниками двух живых. Фантастика, елки-моталки! Разве попробовать оттереть следы щелочью? Нельзя — итальянский паркет накроется.

— Они не совсем покойнички, — пожалел Дюбин, высунувшись из-за колонны. — Только — в отключке. Что до паркета — сменишь. За мой счет. Расплачусь.

Очередной обмен выстрелами.

Двумя прыжками Дюбин преодолел открытое пространство, выскочил в плохо освещенный коридор, притаился за углом. Перезарядил «вальтер».

— Ну, кто расплатится и чем — вопрос спорный, — не опуская пистолета, пробормотал Юраш. Он по волчьи крался по коридору, прижимаясь к стене. — Базар об этом впереди.

Старые долги вспомнил? Во время последнего раздела «трофеев» Дюбин малость схимичил, прихватил больше, чем ему было положено. В частичное возмещание нанесенного ему ушерба. Но Юраш должен ему намного больше.

— Что это мы, как вшивые бомжи, базарим в темноте. Включи свет.

— Зачем? Мне все видно.

— А мне — не очень. Давно не виделись, хочу разглядеть.

Дюбин взял прислоненную к стене швабру, высунул ее. Пуля тут же пробила палку. Ничего не скажешь, метко стреляет фрайер! Настоящий снайпер! Получай! Пуля попала в натюрморт. Как бы поставила точку на изображении блюда с апельсинами..

— Значит, интересуешься? Понятное дело. Но я не кузнечик на булавке, чтобы меня разглядывать. Брось это... Да и наш Казик не бессильным мотыльком оказался. После твоего выстрела часа три протянул на травке за заправкой. Живучий был гаденыш, пополз подальше от устроенного тобой фейерверка. Повезло ему — ветер дул в другую сторону.

Значит, убиенный предатель успел до своей смерти доползти до мобильника и звякнуть Юрашу. Еще раз предупредил. Держи, мол, ушки на макушке, хвост трубой. Оживший покойничек меня замочил, очередь за тобой.

Очередная пуля угодила в картину вельможи. Прямо в лоб. Раздался звон потревоженного сейфа.

— И что Казик? Очухался? — сбежав по лестнице и укрывшись за выступом, поинтересовался Дюбин.

— Разве после твоего выстрела можно очухаться, — с плохо скрытой завистью произнес Юраш, несколько раз выстрелив. Не прицельно — наугад. — Теперь Казик ничто, в тлен превратился. Но все-таки успел перед смертью что-то несуразное наплести. Будто ты, как черт из табакерки, насобачился пользоваться гипнозом. А может, правда? Заранее предупреждаю: пуля опередит, блин, заговорить ее даже Кио не удается.

Юраш выстрелил. Опять неудачно — повредил карниз.

— Фантазер твой Казик. По этой причине и отбросил копыта. — Дюбин выстрелил и перекатился в сторону. — Включи свет, ничего не вижу.

— А зачем тебе видеть? Направленный на тебя ствол чувствуешь? Вот и достаточно... Ты обставил свое прибытие с того света на подобии цирковой клоунады. С канонадой и фейерверком. А я цирк не люблю. Мало того, побаиваюсь. Так что, извини, береженного и Бог бережет.

Дюбин сожалеюще покачал головой. И еще раз перебазировался за пилястру, поближе к выходу в лоджию. Противостояние явно затянулось, очухаются поверженные «гладиаторы», прибегут на помощь хозяину — кранты.

— Жаль. А я хотел договориться по хорошему.

— По хорошему в дверь стучат или звонят, а не в окно лезут. Да и не может между нами быть ничего хорошего. Было да сплыло.

В подтверждению сказанному — еще один выстрел. На этот раз — попадание. Не серьезное — Дюбин отделался царапиной на щеке.

— Но ты всем мне обязан. Забыл?

— Все помню, Крест не целовал, ручку не лобызал. Какие там обязательства? Сошел ты по глупости с поезда, теперь — не взыщи. Поезд катится дальше.

— Но паровоз-то — угнанный. Мой паровоз!

— Твой, говоришь? Ай ли! Про Дарвина слышал? Про его естественный отбор читал? Я сейчас сильнее — вот и весь базар про паровоз. И отберу тебя. Точно по науке, чтоб не было ни разборок, ни дележа имущества, всей этой тошниловки. Как после развода. Конечно, спасибо тебе за все. Но от Дарвина не уйдешь. Молись!

— Кому молиться а кому петь реквием, мы еще поглядим. До встречи в аду, Юрашик!

Увидев на мгновение высунувшегося противника, Дюбин выстрелил навскидку. Ответа не последовало. Неужели попал? Похоже, дерьмовый снайпер либо отдал душу Богу, либо серьезно ранен. А вдруг притворяется? Прыгнешь к желанной лоджии и глотнешь пулю.

Не стоит рисковать. Заработать еще одну дырку в уже не раз пострадавшей шкуре — незавидная перспектива!

Прошло несколько долгих минут... Дюбин решился! Прыжок к двери, ключ в замке провернулся... Путь к спасению открыт!

Во время! По коридору загрохотали шаги шестерки Юраша. Это не шлемоносец, отправленный в глубокий нокаут и не черномажзый со сломанной лапой. Скорей всего, парнишка, пробивший башкой стеклянную перегородку.

Прыжок с лоджии. Приземился неудачно — нечистый подсунул под голову увесистую каменюку. Но сознание не потерял — на подкашивающихся ногах добрался до калитки.

А появившийся в комнате Юраш, поддерживаемый истекающим кровью от порезов стеклом парнишкой, в изумлении застыл на месте. Он не был ранен — сбитый пулей большой кусок лепниы оглушил его.

Мертвец испарился. Ведь он видел, как пуля попала в голову бывшему дружану! Куда же делось его бездыханное тело? Скорей всего, колдун провалился в Преисподнюю к своему хозяину — Сатане.

— Цирк, блин... Запудрил мне глаза, иллюзионист дерьмовый, елки-моталки...

Выбравшись за ограду особняка, Дюбин в изнеможении опустился на землю. До машины не добраться. Ноги перестали слушаться, в голове — разноцветный хоровод.

Придется ловить левака.

Не пришлось! Из дома-барака, стоящего напротив особняка, вышла кокетливая дамочка, обвешанная украшениями, как новогодняя елка игрушками. Наверняка, фальшивыми. Вряд ли она живет в этой развалюхе. Скорей всего, навещала немощных родителей, отдала дань родственным чувствам и теперь торопится домой. К любимому супругу и страдающим детям.

Подошла к серебристому «мерсу», щелкнула брелком.

— Девушка... прошу... Мне — до Остоженки...

— Ишь, чего захотел! Может быть до Луны прокатить? Я тебе не Армия Спасения!

— Я заплачу, сколько скажете... Приступ... Диабет...

Женщина несколько минут изучала физиономию просителя. Кажется, не врет. Бледный, покачивается, алкоголем не пахнет. Придется помочь мужику. Появится воможность разрекламировать перед подругами свое милосердие.

— Ну, ежели приступ... Ладно, садись. Только без фокусов. — она демонстративно придвинула тяжелую монтировку, продемонстрировала газовый балончик. Я, дескать, во всеоружии. — Остоженка большая — куда тебе?

— Не бзди! Фокус уже был, больше не состоится... Там на Остоженке — японо-китайский ресторан...

— Какой именно? Их сейчас развелось, японо-китайских — не перепробовать. Не Москва — Гинза или Шанхай... Почему молчишь?

Дюбин ничего не слышал — провалился в черную пропасть...

Вот тебе и фокус? Найдут труп в ее машине — не отбрешешься.

Дамочка довезла его до развалин кирпичного завода, вытолкнула из салона, за ноги отволокла к ближайшей яме, столкнула в нее.

Серебристый «мерс» презрительно фыркнул и выкатился на асфальтированную дорогу...

Очнулся Дюбин в какой-то ямине. Над головой прохудившееся перекрытие, в его центре — небольшое овальной формы отверстие. В него и сбросила обеспамятившего «пассажира» бой-баба. Наверно, решила: сдох.

Вообще-то, ее можно понять. Из больницы тут же звякнут в ментовскую, сыскари забегают и, в конце концов, выйдут на водительницу, доставившую медикам полутруп. Начнутся допросы, очные ставки, версии и подверсии. Кому это понравится?

Снова закрыв глаза, Дюбин «прослушал», окружающую его реальность. Едва слышные шорохи, невнятные голоса. Значит, он не один. Рука скользнула под куртку нащупала рукоятку «вальтера», коснулась пружинного ножа. Если его сторожат шестерки вонючего тренера, он так просто им не дастся, прихватит с собой в ад хотя бы одного качка.

Проверив «вооружение», пострадавший перекатился на другой бок, выбросив вперед руку с пистолетом.

Трое бомжей с интересом оглядывали ожившего мертвеца. Будто иузейный экспонат.

— Чего надо? — спросил он. — Я что, в раю? Так вы на ангелов как-то непохожи, скорее — на чертей.

Старший бомж, попыхивая трубкой-носогрейкой, спокойно, без напряга, резонно заметил:

— Ты меня спрашиваешь? Я сам хочу поинтересоваться, что тебе понадобилось в нашем доме?

Убрав пистолет, Дюбин провел ладонью по ноющей голове. Рана, если она и была, вроде затянулась, кровь не течет. Череп цел. Крепко же его сшили в швейцарской клинике! Камень, к которому он приложился, наверно, рассыпался от удара, а на башке — ни одной шишки или ссадины. Только легкое головокружение.

— Мне пожевать бы, — попросил он.

Второй бомж засмеялся. Не обидчиво, с добродушным юморком.

— Ха! Занимательное желание! С такого бодуна мало кто страдает голодом. Рассольчику просят или чего кисленького.

Решили — перебравший алкаш? Какая разница, пусть будет алкащ!

— А вот мне хоть что-нибудь в топку бросить! — Дюбин выразительно провел ладогью по зппавшеиу животу. — С самого утра — ни маковой росинки, ни куска хлеба.

Он не притворялся — действительно чувствовал сосущий голод. Ничего удивительного — знакомая реакция организма на недавнюю стрессовую ситуацию.

— Ну, этого добра здесь навалом. Бифштексы-ромштексы нам не по зубам и не по карману, а вот хлеб-соль имеется. Козьего молока хочешь? Дергун, расстарайся! — не ожидая согласия свалившегося им на голову чужака, попросил-приказал пожилой бомж.

Молодой парнишка, не старше шестнадцати, кивнул и побежал к козе, привязанной у полуобвалившейся стены. В солдатский котелок забили из вымени струйки.

Не прошло и пяти минут, как голодный киллер, со вкусом жевал черствую горбушку, запивая ее парным молоком.

— Гляди-ка, оголодал мужик, — посочувствовал старший... Или — пахан? — Дергун, смотайся за добавкой. ..Ты, мужик, ежели всерьез сюда, учти: у нас правила приема новичков не дешевые.

Дюбин пошарил по карманам куртки. Пусто! Ну, шлюшонка, попадешься — руки с ногами перевяжу, на фуфелях сыграю фугу Баха!

— Нетути бумажничка, да? На нас не греши, мы тебя нашли уже ощипанным и выпотрошенным. Сразу проверили карманы... Ну, чтоб личность установить, может с родными связаться...

— Связаться, говоришь? — заинтересовался Дюбин. — Каким это макаром: голубиной почтой или — вороньей?

— Зачем? У нас у каждого по два-три мобильника. Заелись людишки — выбрасывают. Так что, без проблем.

— Понятно... Значит, имееются суровые правила приема в свалочный коллектив, да?

— А как же без правил? Место сытное, денежное...

Неожиданно Дюбин расхохотался. Держась за живот, откинувшись на вонючие отходы. В последний раз он так смеялся после выстрела в спину Лавра.

— Правила вступления... Ох, не могу!... Сытное место?

— Ты чего развеселился? — обиженно покривился пожилой бомж. Я всегда говорю серьезно. Пока не накеросинюсь. Издеваешься, да?

— Боже избавь! — перестал смеяться «весельчак». — Дай мобильник, серьезная личность. Всего на пару слов. Не бзди, приедут за мной — оплачу. С процентами.

— Бери... Тебе какой сети?

— Любой.

Дюбин выбрал мобильник корейского производства.

— Кстати, господа свалочники, как это место называется? С точки зрения географии?

— Планета Земля! — выпалил Дергун. — Самое земное дно.

— Не скажи, — вмешался пожилой. — Это с какой стороны поглядеть.

— Поглядим отсюда, их вонючей ямы. Какое шоссе и какой ближайщий населенный пункт?

Получив исчерпывающие сведения, Дюбин набрал номер...

Через сорок минут на бывший кирпичный завод приехал Ессентуки. Как всегда, серьезный и солидный. Посетовал на то, что «хозяин» не взял с собой пяток пехотинцевя. за что и поплатился.

— Ладно, проехали! — перебил его Дюбин. — Филки привез? Выкладывай!

Распростившись с бомжами, Дюбин одарил их тремя сотнями баксов — скромная цена за котелок молока и сочувствие. Приказал покорному Ессентуки ехать к покинутой неподалеку от спортивного особняка машине.

Дарить Юрашу даже такую малость он не собирался...

Глава 20

Никто Федечку не будил — проснулся сам. Электричка стоит, вагон пустой. Драгоценная папка — на месте, никто на нее не польстился. А вот пакет с бутылкой побеспокоили — фольга содрана, содержимое ополовинено.

Может быть, зря он грешит на щипачей — сам в полусне пытался взбодриться? А одну «гранату» презентовал ментам. В знак признательности за то, что отнеслись с пониманием, не польстились на бумажник, не отправили в вытрезвитель.

Оказавшись на пустующем перроне, Федечка решил допить «Одессу». Не таскать же нелегкую «гранату»? Опорожнив бутылку, он аккуратно опустил ее в ближайшую урну.

— Извините, посуду забрать можно?

Мужик интеллигентной внешности — выбрит, пострижен, одет в пристойную куртку, на голове — молодежная кепчонка с длинным козырьком. Начинащий бомж, хронический алкоголик или чокнутый, сбежавший из местной психушки?

— Конечно, бери... А что, принимают?

— Еще как! В особенности «бомбы». Для местного плодово-ягодного разлива.

Надев на руку пакет, мужик выудил из урны пустую бутыль.

— Вы случайно не подскажете...

— Подскажу, почему не подсказать, — перебил «бутылочник» — Что вас интересует?

— Во первых, где я нахожусь? В каком населенном пункте?

— В Окимовске.

— Ага! — обрадовался Лавриков. — Алгоритм моих безумных действий понемного проясняется... Следующий вопрос — как лучше добраться до бараков?

— До каких именно? У нас, считай, повсюду одни бараки.

— До тех, которые поближе к затону. Там еще барка в песок вросла.

— Вот теперь понятно! Пройдешь через вокзал и топай, никуда не сворачивая, вниз.

— А где вокзал?

— Да вот он, перед тобой стоит. И дверь через него открыта.

Федечка пренебрежительно оглядывает вполне пристойное здание.

— Действительно, высится... Поверху написано для тупых — ОКИМОВСК. Спасибо, друг, услужил... До бараков далеко?

— Как пойдешь. Ежели вприпрыжку — полчаса, вразвалку — минут пятьдесят.

Бить ноги не хочется, они — свои, не казенные. Зря он поехал не на машине — общественным транспортом.

— Такси у вас бегают... Извини за глупый вопрос...

Мужик понимающе кивнул. Москвичу, привыкшему к столичному образу жизни, провинциальный городок кажется деревней. Вежливо простившись, он отправился обследовать другие урны...

Федечка не бежал и не плелся — шел размеренным шагом делового человека, знающего себе цену. С любопытством оглядывал деревенские избы, резные и запущенные заборы, огороды и цветники.

Наконец, добрался до дощатого барака, в котором живут Осиповы. Он запомнил его с прошлого визита, когда неизвестно кто кого провожал: Лерка его или он Лерку?

Солнце, оттолкнувшись от горизонта, медленно, с одышкой карабкалось по небу. Городок еще спит, даже чуткие собаки не реагируют на нахального пришельца.

Выбив по стеклу маршеобразную мелодию, Федечка отошел на несколько шагов и застыл в ожидании. Разбуженные жильцы могут и окатить дерзкого парня ведром воды, и натравить на него проснувшихся псов.

Из окна выглянула заспанная Лерка. В ночной рубашке, с растрепанной прической.

— Ты? — округлила она глаза и торопливо влезла в укороченный, выше колен, сарафанчик. — Откуда?

— О, милая, о, жизнь моя, о, радость! — продекламировал Федечка сочиненные в электричке стихи. Если честно, они, эти сонеты, позаимствованы у Шекспира. — Стоит, сама не зная, кто она. Губами шевелит, но слов не слышно. Пустое, существует взглядов речь...

Опомнившаяся девушка ответила тем же. Из того же источника.

— Как ты сюда добрался? Для чего? Ведь стены высоки и неприступны. Тебе здесь — неминуемая смерть, когда найдут тебя мои родные!...

Федечка во все глаза смотрит на Лерку.

— Ничего себе! Литературовед! Академик изящной словесности!

— Думаешь, ты один грамотный? Я, между прочим, в театральное поступала, два раза. Не прошла по конкурсу, зато в трагедиях и комедиях ориентируюсь.

— Здравствуй, Лерка... Лерочка.

— Привет, Федечка. Ты откуда свалился?

— С электрички.

— А почему не на своей шикарной иномарке? На ней было бы гораздо эффектней.

— Конечно, эффектней... Вот только, знаешь, я выпил вдруг шампанского. И уснул. Открыл глаза, смотрю — Окимовск. Знакомое местечко. Дай, думаю, проведаю знакомых...

— С чего вдруг? Соскучился?

— Не то, что соскучился. Наверно, влюбился.

Из-за забора соседнего участка выгляли два персонажа разыгрываемой постановки: старик и старуха. Глаза так и сверкают нестерпимым любопытством, уши выросли до размеров радаров.

— Ну, чего пялитесь? — с досадой пробормотала Лерка. — Ко мне человек по пьяни прикатил из Москвы, в любви объясняется, а вы вылезли, не мывшись.

— Извини, дочка, любопытно послушать, как общаются современные влюбленные... Пошли, старуха, самовар, небось, выкипел.

Дождавшись, когда престарелые супруги покинут свой наблюдательный пункт, Федечка повернулся к девушке и открыл рот для продолжения начатого цитирования великого поэта и драматурга. И снова ему помешали.

Из-за угла выбежал коренастый парень в нелепых шароварах, с наколками на бицепсах. Огляделся, выдернул из земли увесистый кол и, пригнувшись, направился к влюбленным.

Кажется, предстоит нешуточное сражение, подумал Федечка, но не отступил, только сконцентрировался, напрягся. Редкий случай показать Лерке свою молодецкую стать и рыцарское умение.

— Костик, прекрати! Слышишь, немедленно прекрати! Ой, мамочка, что сейчас будет! — заверещала Лерка, обхватив Федечку тонкими ручонками.

Парень остановился, переводя взгляд с незваного визитера на девушку. Он явно не знал, как поступить — врезать очкарику по мозгам или ограничиться матерным лексиконом?

— Кто это? Отвергнутый ухажер или охранитель девичьей чести?

— Это Кирюшкин дружок... Не подумай плохого... Не смей драться, Константин, по рецидиву пойдешь, годков на пять, не меньше!

— Ну, и сяду! — решился парнишка и замахнулся колом. — Вышибу твоему хахалю мозги и пойду в ментовскую сдаваться!

Федечка понял, что без схватки не обойтись. Он развернулся, поднырнул под поднятую дубинку и ударил противника в грудь. Для верности добавил под вздох. Кирюшкин дружок охнул, согнулся и упал на грядку.

— Получил? — торжествующе, спросила Лерка. — Я же просила тебя, предупреждала. Он же самбист, боксер!

Федечка не был ни самбистом, ни боксером, но слушать девушкины причитания было удивительно приятно.

— Здорово ты его сделал! С виду — мозгляк, а на поверку — действительно самбист.

— Точки надо знать! — с видом знатока рукопашного единоборства похвастался Федечка.

— Какие еще точки?

— Органы, по которым бить.

— Все мужики только и знают точки с запятыми, по которым бьют ногами и кулаками. На другое ума не хватает.

— Пардон, мисс, но он хотел меня грохнуть дубиной.

— Ну, и что? Тогда я бы тебя выхаживала, лечила. Как в кино.

— Проломленные черепа неизлечимы. Похороны по первому разряду ты организовала бы.

Костик, кряхтя и ошупывая ребра, поднялся с грядки.

— Считай, я тебя, очкарик, сфотографировал. При случае рассчитаюсь.

— Только, пожалуйста, пришли пробную карточку в маленьком формате. Желательно девять на двенадцать. С приложением изображения синяка на твоих ребрах.

Лерка прикрыла лицо косынкой и засмеялась. Язвительный смех девушки еще больше разозлил Костика.

— Обеспечу стандартный формат. Два метра на шестьдесят сантиметров. Глубина зависит от грунта.

Когда побежденный и униженный парнишка, покряхтывая и поохивая, ушел, Федечка осторожно взял Лерку под руку. Рука не отдернулась.

— Слышь, а мы можем смыться из этого греческого амфитеатра?

— Без проблем... Так сбрось же это имя! Оно ведь даже и не часть тебя. Взамен его меня возьми ты всю... Не особо торжествуй, Ромео, это я для любопытных соседей — пусть вспомнят свою нафталиненную молодость.

— Пусть, — охотно согласился Федечка. — Зависть всегда взбадривает.

Они остановились на берегу, посмотрели друг на друга и рассмеялись. А дальше пошли, освященные веками, любовные игры. Девушка убегала, стараясь бежать не очень быстро, парень догонял, подбрасывал, кружил в вальсе. Не так, как недавно в Аквапарке — с большей горячностью. Там было прощание, а здесь — встреча. Встреча навсегда.

Утомившись, присели на лежащий у кромки воды ствол дерева.

— Признайся, чего это ты с утра пораньше в нашем Шанхае появился? Дело или безделье?

— Ни то, ни другое. Импульс.

— Чего? — девушка непонимающе распахнула и без того большие глазища.

Парень снял очки, снова водрузил их на место. Он почему-то побаивался признаний в любви, хотя они, эти признания, висели на кончике языка, перехватывали дыхание.

— Как бы тебе объяснить... Ну, стало как-то плохо... Почувствовал себя совсем одиноким на сером асфальте... Вот и поехал...

Лерка сочувственно вздохнула.

— Иногда я тоже чувствую себя одинокой. Совсем-совсем одной. Только не на асфальте — в пыли. У нас асфальт давно отслоился, его по кусочкам перетащили на огородные дорожки... Значит, ты приехал ко мне?

— Значит, к тебе, — помедлив признался Федечка. — Не к твоему же Костику, — добавил он с оттенком ревности.

— Тоже нашел соперника, — пренебрежительно отмахнулась Лерка. — Ежели на свидание, к чему папочка для бумажек?

— Ее некуда было девать. Вез еще шампанское — «Одессу», но оно куда-то делось. То ли алкаши употребили, то ли сам выпил.

Помолчали. Парень мысленно выстраивал продолжение разговора, девушка с нетерпением ожидала признаний.

— Все ясно и понятно... Только учти, бычек-милок. Я со всякими вожусь, всякое могу ляпнуть... Но я не... такая... Понимаешь?

— Ну, с «такими» в Москве как раз нет проблем. Кататься на край света нет нужды. Да и не охотник я до всяческих легких романов.

Молодец, сам себя похвалил Федечка, здорово припечатал по поводу «развлечений». Пусть она знает, что перед ней — солидный бизнесмен, будущий покоритель Окимовска.

Неожиданно для парня, да и от себя тоже, девушка легонько погладила Ромео по щеке.

— Конопушки пытался выводить?

— Зачем? Во первых, модно, во вторых, говорят, что они сами сходят.

— Правда? Жалко, если сойдут — они тебе личат.

— У тебя тоже имеются. На лбу и на подбородке.

Хотел было прикоснуться к девичьему лицу, но побоялся слишком уж быстрого сближения. Которое может с такой же скоростью смениться отторжением.

— Конопушки бывают только у солнечных людей. Значит, мы с тобой — солнечные...

Снова помолчали. Очередная тема — о веснушках-конопушках исчерпана. Так и не дождавшись любовного признания, Лерка решила пойти на приступ первой.

— Ну, и что будем делать, «солнечник»? Целоваться? — зажмурилась она, приоткрыв пухлые губежки.

— Это уж как пойдет. Может, и не будем, — девушка обиженно дернулась и отстранилась. — Сначала ты примерь одну фиговинку, согласна?

— Еще бы, конечно, согласна! Даже дрожу от любопытства.

Из папочки сам собой выпрыгнул пакетик с логотипом ювелирного магазина. Федечка бережно достал из него замшевый мешочек, из него — сафьяновую коробочку.

— Вот! Ювелир сказал: если подойдет размер, тогда — судьба.

— А ты мой размер заметил? — спросила Лерка, любуясь щедевром ювелирного мастерства. — Когда только успел? А если не подойдет?

— Тогда тоже судьба. Только наоборот.

Почему-то девушка вздрогнула. Скорей всего, испугалась возможного расставания. Значит, по душе ей пришелся рыжий бизнесмен, то веселый, то серьезный любитель острозакрученых фраз и сравнений.

— Ошибаешься! Так в сказках не бывает. Должны начаться всякие коварные испытания.

— Не тяни — примеряй!

— Боюсь...

— Давай, трусиха, действуй!

Колечко оказалось впору — засверкало на девичьем пальчике, заиграло. Лерка повертела ручкой, любуясь украшением, даже прикоснулась к колечку губами. И тут же чмокнула дарителя в щеку. В те самые конопушки, которые ему к лицу.

— Спасибо, милый... Цен я, конечно, не знаю. Но любая девушка, даже такая, как я, беспросветно темная, кожей чувствует — дорогое, очень дорогое колечко. И тебя за него могут убить...

Федечка победоносно усмехнулся. Во первых, колечко определило его судьбу, во вторых, порадовал девичий поцелуй в конопушки, в третьих — явное беспокойство о его безопасности.

— Не убьют! Оно не украдено — куплено. Я в состоянии самостоятельно покупать такие вещи. Никому не подотчетен! К примеру, хочешь куплю тебе ваш завод?

— Консерву? Зачем он мне нужен?

— Мне нужен! Нам с тобой!

Это и есть признание в любви и верности, Недосказанное, завуалированное, но обоим понятное. Странно, он общался с Сашкой совсем по-другому, применял совсем другие слова и выражения. А с этой провинциалочкой размягчился, сюсюкает на подобии пацана, еще не достигшего уровня мужской зрелости.

— Хочешь — покупай... Только, зря это сейчас...

— Что зря?

— Купишь-не купишь... Романтично, конечно, но не самое главное... Знаешь, Федечка, от твоего колечка — будто эдектрические разряды. Покалывает. Честное слово, приятно.

Еще одна тема — позади. Осталась главная, ради которой Федечка примчался в Окимовск. Хватит облизывать конопушки и колечки, пора говорить серьезно. Мужик он или не мужик?

Девушка будто подслушала мысли парня — мучительно покраснела, завертела на пальчике подаренное колечко. Словно советовалась с ним: как поступить, что ответить?

— Видишь ли, Лер, я ужасный зануда, ну, совершенно не романтичный человек. Обычный любитель заработать и красиво жить, но... Так уж вышло, что увидел тебя и влюбился. Самым, что ни на есть, кретинским образом. Сам себе удивился. Как и от твоего колечка пошли по телу электрические мураши. Не скрою — тоже приятные.

Скорей всего, «электричество» породила магнитную «аномалию». Влюбленных потянуло друг к другу, губы безошибочно отыскали губы.

— Это — ответ? — спросил Федечка после затяжного поцелуя.

Лерка распахнула глазища, недоуменно и обиженно поглядела на парня. К чему глупые вопросы, зачем о чем-то говорить, что-то обещать, когда поцелуй уже все сказал? Или требуется письменное объяснение, со штампом и с печатью?

— Знаешь, оно сразу возникло, как я увидела тебя...

— Что возникло? Если любовь, то она женского рода.

— Электричество... Флюиды...

Объяснение состоялось, с некоторым облегчением подумал Федечка. Без высокопарных выражений и клятвенных заверений. По деловому — коротко и ясно. Ведь любовь — тот же бизнес, она не терпит недоговоренностей и возвышенности. Товар — деньги — товар. Коротко и ясно. Теперь он — не перекати-поле и не одинокий волк — почти женатый мужчина...

Глава 21

Кирилл после первой же встречи московского бизнесмена и сестры подметил непростые отношения, возникшие между ними. Заинтересонные взгляды парня и стыдливые, какие-то покорные — Лерки. Неужели появился укротитель, способный покорить своенравную соплюшку?

Вообще-то, он не цербер, приставленный для охраны Лерки, она все равно поступит по своему. С другой стороны — обидно. Не чужая девка из подворотни — сеструха. А ежели вдуматься, сестренке не век сидеть в девках, беречь свою невинность. Она, эта невинность, похожа на созревшую ягоду, которую все равно кто-нибудь сорвет. Так лучше пусть ею полакомится симпатичный москвич.

А у него — свои проблемы. Сложные и запутанные. С тех пор, как он, недипломированный химик-самоучка продал Маме свое изобретение — технологию изготовления едучего самопала, шестерки авторитета безустали охмуряют автора. Не по душе им пришелся спившийся, излишне совестливый Аптекарь, желают заменить его на Осипова. Причина лежит на поверхности. Прежде всего — автор-изобретатель может усовершенствовать процесс, увеличить производительность и придать ядовитому напитку этакую мягкость и более привлекательный запашок. Потом — Кирилл свой парень, окимовский, не пришелец со стороны. Заершится — надавят на мать, возьмут в оборот сестру. Мигом опомнится правдолюбец, превратится в ласково мяукающего котенка.

Особенно старается приближенный Мамы Пашка Черницын, бывший одноклассник Кирилла и первый его соперник по ухаживанию за местной красоткой. К тому же грешник всегда завидует святому, а единственный раз согрешивший Кирилл в представлении Пашки — именно святой.

От участия в мамыкинской афере изобретатель открещивается, как черт от ладана. Продать свою технологию его заставила болезнь матери. Мамыкин не стал скупиться и торговаться — выложил солидную пачку баксов. Воодушевленный запахом немалых денег эскулапы удвоили свои усилия, победили страшную болезнь.

Все, решил Осипов, торг состоялся, партнеры разошлись, как корабли в море. Никаких лабораторий, никаких усовершенствований, тем более он не собирается работать на Маму. Лучше займется семейными делами.

Сейчас, сортируя на палубе баржи улов, он поглядывал на парочку, сидящую на поваленном дереве. Шепчутся, обмениваются вопросительными и отвечающими взглядами.

Любовь, лямур!

— Лерка! — не выдержал Кирилл. — Кого ты там охмуряешь, Да еще на глазах брата! Не совестно?

Девушка отодвинулась от Федечки, густо покраснела.

— Тоже, сказал! Словечко-то какое: охмуряешь! У нас сцена из Шекспира, а ты... Всегда все испортишь!

— Ничего он не испортил. Мы взаимно охмуряемся, — рассмеялся Федечка. — И пронизываемся одним и тем же электричеством.

Кирилл подошел к борту баржи, присмотрелся. Вернее, сделал вид, что присмотрелся. На самом деле узнал Лаврикова с первого взляда.

— Елки-моталки, Федор?

— Собственной персоной, — церемонно раскланялся Федечка. — Без подделки и реставрации.

— Опять колесо сперли?

— Нет, машина — в Москве. Если и сопрут, то целиком.

Кирилл многозначительно помолчал. Если бизнесмен заявился на электричке, значит, с нешуточными намерениями.

— Заходи. На ушицу или жареху — что сообразит мужикам Лерка. Я как раз рыбки наловил — и окуньков и плотвичек. Знатная получится закуска!

— Идем! — поднялась Лерка. — Федечка приехал не для каких-нибудь бизнесменских дел — персонально ко мне... Сам объявил...

— Каюсь, соврал, — наклонив повинную голову, признался Лавриков. Но одарил девушку таким лукавым взглядом, что она покраснела еще больше. Даже слезы появились. —

Потому-что под шумок любовных признаний должен провернуть еще одно мероприятие. Тогда моя жадная бизнесменская половина не будет терзать вторую — трепетную и зачарованную.

Лерка негодующе вздернула головку. Будто предъявила ультиматум.

— Если я возьму тебя, то целиком, без всяких половинок. Прошу учесть! Мне Федечка в разрезе не нужен.

— К моменту взятия обязуюсь быть цельным. Как, впрочем, и в дальнейшем...

— Лерка, кому сказано? Хватит облизываться — займись рыбой!

— Не погоняй, Кирюшка, сейчас изготовлю и жареху и ушицу. Вот только сниму Федечкин подарок, — продемонстрировала на колечко. Даже оттопырила пальчик, даже поднесле его к лицу брата.

Услышав о готовности заняться рыбой, Кирилл одобрительно кивнул. Увидев дорогое украшение, нахмурился. Ну, и хват же москвич! Знает, что горько, а что сладко. Похоже, помолвка уже состоялась. Без матери невесты, ее брата и обязательных свидетелей.

Возможно, не только помолвка

— Никак не могу врубиться. Всего-навсего вторая встреча и — на тебе, любовь! Как-то не вяжется...

— Складывается по разному. Иногда и одной встречи бывает достаточно, — рассудительно проинформировал Лавриков.

— Бывает, но редко, — согласился Кирилл. — Знаешь что, Ломоносов, я в твою бизнесменскую химию не лезу, вот и ты, пожалуйста, не лезь в наши семейные, и не только семейные проблемы... Лады?

— Заметано. Двойным швом... Я сейчас ненадолго смоюсь, а вы выясняйте отношения. Вернусь — обсудим. Не переживай — только одна короткая встреча на высоком уровне.

— Бросаешь? Я так и знала, — обиженно проворчала Лерка. — Не успели толком объясниться, как — в кусты.

— Никакого бросания — выбрось из головы! Маленькая разведка боем. После нее я ваш раб.

— Чего оправдываешься? — поморщился Кирилл, будто унюхал неприятный запах тухлятинки. — Никто тебя не неволит — поступай, как хочешь. Свободен, как птица...

— Был свободен да сплыл, — снова недовольно вмешалась в мужскую беседу Лерка.

Федечка, не стесняясь Кирилла чмокнул ее в подставленную щечку. Странно, но поцелуй пришелся в губы. То ли девушка недостаточно ловко повернула головку, то ли парень малость ошибся.

— Джульетта права...

Приемная главы городской администрации, будто срисована с множества других приемных. Тот же монитор компьютера, то же переговорное устройство, такие же журналы и бювары. Даже секретарша похожа на своих коллег в любом другом офисе.

Кокетливо поглядывая на посетителя, она любуется наманикюренными пальчиками, поправляет кружевной воротничок блузки, перекладывает с места на место папки с бумагами.

Обычно ожидающие приема комплиментничают, предлагают вместе поужинать, одаривают шоколадками и флакончиками духов, вообще ведут себя расковано. А этот «рыжик» сидит на диване и о чем то думает. На секретаршу не обращает внимания. «Голубой» или импотент?

— Кажется, дождь собирается, — закинула девушка тощего червячка, насаженного на острый крючок. — Дня не проходит без него.

— Именно так говаривал товарищ Вини Пух... Долго мне ожидать?

— Об этом знает один мэр...

Многоопытная секретарша на это раз ошиблась — Бабкин ничего не знал и не хотел знать. Потому-что он только числился градоначальником, на самом деле был бесправной пешкой, которую передвигали в нужном направлении. Кому нужном? Конечно, господину Мамыкину. Фактическому хозяину Окимовска, который по неизвестным причинам выбрал затрапезного чиновника и продвинул его на высокую должность хозяина района.

Николай Анисимович не думал о своем незавидном положении марионетки, он занимался важным делом, не терпящем ни вмешательства посторонних лиц, ни особых размышлений. Чистил воблу. Вдумчиво, со старанием.

На письменном столе расстелен сегодняшний номер газеты, в стороне стоят несколько бутылок с пивом местного производства, вместительный стакан и тарелка с еще не чищенной рыбешкой.

Придется оторваться от любимого занятия — доложиться боссу, решил мэр. Узнает босс про утаенную мнформацию — грянет оглушительный раскат грома, засверкают над головой зигзаги молний. С непредсказуемыми последствиями. Возвращаться в районное управление соцобеспечения, выслушивать жалобы старичков и старушек — незавидная перспектива. А господину Мамыкину для того, чтобы расправиться с непослушным мэром, совсем нетрудно шевельнуть мизинцем

Одно слово — хозяин!

Отложив недочищенную воблу и отхлебнув для успокоения пивка, Бабкин снял трубку черного, старомодного телефонного аппарата, стоящего на отдельном столике по левую руку. По правую — белый телефон для связи с канцелярией областного губернатора, сиреневый — местный, общедоступный, и самый опасный — багрового цвета — московский. Между ними — скромная, еще не совсем изученная трубка мобильника.

Поколебавшись, Бабкин отодвинул черный аппарат, взял мобильник.

— Григорий Матвеевич? Желаю здравствовать! Какие проблемы? По сравнению с вашими — карликовые. Опять ко мне младший Лавриков десантировался... Подскажи, что делать, как поступить. Ага, значит решил самолично пощупать... Понял... А вот этого не понял. Ясно, выступишь в роли директора... Ладно, он у меня уже сидит в людской... Сейчас допью пивко и пообщаюсь...

Допивать пиво Бабкин не стал. Не потому-что не хотелось — Мама не станет долго ожидать, может за «неисполнительность» вышибить из кресла главы администрации. У него не заржавеет. Под толстой задницей — и районное, и областное начальство, и даже кое-кто из московских деятелей.

Достать из серванта бокалы, вилки с ножами, стограммовые стакашки, из холодильника — бутылку родной водочки и заранее приготовленный закусон — минутное дело. Удовлетворенно оглядев накрытый гостевой столик, Бабкин нажал на клавишу переговорного устройства.

— Запускай!

Федечка с интересом и удивлением оглядел кабинет. Как не удивляться, если его никогда еще не принимали с такой помпой! Надо же, — красно-черная икорка, балычек, водка, коньяк. Впечатление — градоначальник принимает главу государства либо навороченного инвестора.

— Присаживайтесь, господин Лавриков, — медовым голосом пригласил Бабкин. — Угощайтесь. По русскому обычаю сначала вздрогнем, потом займемся делами.

«Вздрагивать» Федечка не собирается. Алкоголь туманит мозги, расслабляет, а ему сейчас нужна максимальная сосредоточенность.

— Извините, но в бизнесе наоборот: в начале — дело, после — банкет.

Разочарованный Николая Анисимович принял из рук просителя, или контролера, бумагу с печатью, штампом и витиеватой росписью.

— Так... Понятно... Вернее, непонятно... В качестве прохождения стажировки... Ого, сильно сказано!... Рекомендуем... Надо же, не командируем, а рекомендуем!... Пойдем дальше... Податель сего является перспективным студентом отделения эффективного мене... мине... Ах, вот что — мененджмента! Тьфу, вот это завернули!... Для изучения системы управления на районом уровне... Подпись какого-то профессора... Печать... Ясно!

Бабкин снял очки, протер линзы, заодно — утомленные чтением глаза. Попытался вернуть «окуляры» на привычное место — не получилось. Не держатся на переносице, либо сползают, либо вообще падают.

— Дужки какие-то наждачные, — пожаловался он. — Легко оденешь — падают, покрепче — мозоли на ушах.

— Замените оправу, — посочувствовал Федечка. — И вместо стекол — пластик. Сейчас есть очень хороший — антибликовый. Полезный для глаз.

— Наверно, стоит безумных денег?

— Нормально. Сто, сто двадцать баксов. Это если из последней коллекции. Мелочевка.

Похоже, у главы Окимовска время не считано, с досадой подумал Федечка. Вместо выполнения многочисленных обязанностей по строительству, ремонту, торговле, выплате пенсий и пособий, ведет безразмерный треп. Или пытается охмурить посланца престижного института? Зря старается, пренебрежительно подумал Лавриков, все равно ничего не получится, я — непрошибаем.

— Спасибо, москвичек, что считаешь по-нашенски: в долларах, а не во вшивых евро... Значит, ты — из зтих?

— Из которых, Николай Анисимович?

Бабкин осторожно напялил на нос очки, пошатал их, убедился в устойчивости.

— Из отряда юных хищников неправедно оболганного и ныне возрожденного империализма.

— Вообще-то, я привык мотаться сам по себе, без отрядов.

— Похвально, — изобразил понимающую улыбку Бабкин. — Ну, и чего надо в нашем захолустьи? Ежели икорки или рыбки — мигом сообразим.

— В рекомендации четко прописано...

— А мне любые рекомендации до фени! Перенасыщен отношениями, инструкциями, предупреждениями — в глазах темнеет, в башке — головокружения... Какая тут, к дьяволу, система управления, когда все рушится, рассыпается. Бессистемно! Неприятности лезут на неприятности. Там котельная рванула, здесь — фекальный выброс в Оку... Вот и весь, изволите видеть, мененджмент. Говнецо изучать охота появилась, что ли?

Зри в корень — сказал многопытный Крючков. А корень здесь, действительно, подгнивший. Хватит трепаться, рекомендация института свое отыграла, пора переключить стрелки на главный путь.

— Если честно, институтская рекомендация — для протокола. Понимаете, господин Бабкин, — увертюра. У меня — шкурный интерес.

— Другого интереса и быть не может, — резонно возразил Николай Анисимович. — Своя рубашка завсегда ближе к телу. Так было, есть и будет в безоблачном будущем... Все же желательно прояснить ваш шкурный интерес.

— Вполне законное желание. Ради Бога, проинформирую. Так уж получилось, что я — как бы один из крупнейших величин... Смешно звучит, тем не менее — акционер достаточно большой сети супермаркетов «Твоя Империя»... Может, слышали?

— Кажется, краем уха. Значит, Империя? Приятное название...

— И полезное! — подхватил Федечка. — Наша политика — максимально возможное переключение на отечественных производителей-поставщиков. Вы ведь считаете себя отечественным производителем?

Чертовые очки все же свалились с переносицы на стол. Прямо на рекомендательное письмо. Слава Богу, не разбились.

— А как же! — возликовал глава администрации. — К примеру, консервный окимовский гигант! Наипервейший в России!

«Стрелка» сработала, как нельзя лучше, вывела собеседников на главную тему.

— Именно то, что надо. Подойти с умом — сколько бы новых рабочих мест открылось для города и района, какие бы налоги потекли в бюджеты — и в местный, и в федеральный!

— Действительно, заранее дух захватывает... А кой тебе годик, мужичок-с-ноготок?

Вопрос со значением. Прежде, чем решиться, не мешает измерить глубину, в которую предстоит нырнуть. Или высоту, с которой придется падать. Не так уж и прост, этот мужиковатый градоначальник!

— Ох, лучше не напоминайте, — горестно вздохнул институтский посланец, видный акционер «Империи». — Уже разменял третий десяток. Почти старик... Словом, хотелось бы глянуть на ваш гигант.

Бабкин простодушно улыбнулся.

— Какие проблемы? Смотри, любуйся. Не режимный об"ект. Сейчас звякну директору, он закажет пропуск. Ему и нарисуешь красивые картинки. После будем совместно обдумывать.

— Спасибо, Не ожидал такой оперативности... Я пойду?

— Погоди, торопыга, а как же обещанный банкет? — обиделся Бабкин. — Стол накрыт...

— Будет банкет, обязательно будет! Но только после полной победы...

Федечка не шел — летел по улице. Первый рубеж успешно взят, впереди — второй, более сложный. За ним — неоглядные солнечные просторы большого бизнеса.

В кармане призывно запищал мобильник. Неужели, беспокоится Лерка? Вроде рановато — они расстались всего-навсего час тому назад. Боится, как бы не сбежал женишок? Зря боится, окованный цепями Гименея, Федечка не помышляет о бегстве...

Нет, не Лерка — на экранчике высветился знакомый номер. Отец? Примется советовать и поучать. Не ко времени, вернется в Москву блудный сын — будет и серьезная беседа, и примирение...

Глава 22

Санчо измучился. Легко ли ежедневно мотаться из деревни в город и обратно? По выражению Клавы он спал с лица. Хорошо еще, что не с тела. В городе — страдающий Лавр, которого необходимо приободрить, заставить надеяться на благополучную поездку Феденьки в бесов Окимовск. В деревне — одинокая, переживющая Клава, которую тоже нужно успокоить.

И там колко, и здесь горько!

После раздрая с сыном Лавр окончательно свихнулся. Больше молчит, но если и говорит — только о Федечке, о его сумасшедшей идее покорить приокский городишко с несчастным консервным заводом. А это — вотчина какого-то Мамы, который ни за что не отдаст ее. Федечка тоже не отступится.

Предстоит кровавая разборка, победителем в которой станет не малоопытный мальчишка — закоренелый бандит.

В качестве сильнодействующего лекарства Санчо и придумал учить друга водить машину. Ежедневно, с утра до вечера. Начальные познания в этой области у Лавра имеются, дело за малым — превратить их в автоматические рефлексы. Как лучше выжать сцепление, когда только слегка притормозить, а когда резко остановиться, научиться лавировать между остроконечными столбиками, припарковываться и покидать парковку.

Вечером Санчо доставил вымотанного, потного ученика к под"езду его дома. Тоже уставший, он мечтал поскорей оказаться в деревне, где его ожидает Клавдия. С холодными закусками и горячей вкуснятиной.

— Переночуешь к меня? — с плохо спрятанной надеждой спросил Лавр. С некоторых пор он страшился одиночества. — Дело ли ехать по темну...

— Извини, не могу, Лавруша, ну, никак не могу. Там же одна Клава — мало ли что...

— Не убудет от твоей Клавдии, ежели одну ночку поспит одна! Наоборот, соскучится.

Сомнения разрывали толстяка. Одни тянули в деревню к одинокой Клавке, другие, с неменьшей силой — к ночевке с таким же одиноким Лавром.

— Пойми, Лавруша, западло это — кинуть женщину. К тому же, в твоей квартире стол имеется, а вот спальных мест — явный дефицит. Класть меня на стол, вроде, рановато.

Хотел было Лавр пошутить — дескать, маловат стол для такой фигуры, не поместишься, но шутка не получилась. От нее так и несет горечью одиночества.

— Уступлю раскладушку.

— Издеваешься, да? Какая раскладушка выдержит мой вес?

Лавр усмехнулся. Прав «оруженосец», под него бы не хлипкую раскладушку — металлическое устройство.

— Ладно, черт с тобой — катись... Встретимся завтра утром на площадке.

— Обязательно! За тобой заехать?

— Не нужно, пехом допру. Или — трусцой. Говорят — полезно для здоровья...

Боясь передумать, Санчо врубил скорость и умчался. Переключал скорости, покорно выстаивал перед запрещающим красным зрачком светофоров, обгонял неторопливо едущие машины и про себя извинялся перед Лавром. Сидит сейчас бывший авторитет в своей так и не отремонтированной берлоге и изводит себя мыслями об опасностях, подстерегающих сына. Некому ободрить его, одарить незамысловатой шуткой, отвлечь наспех придуманной историей.

На окраине Москвы Санчо остановился возле продуктового магазина. Пока он доберется до накрытого Клавкой стола, пока умоется, приведет себя в порядок, ответит на многочисленные вопросы — пройдет немалой время. А желудок не терпит — требует заполнить его хотя бы десятком бутербродов или пирожков. Неважно с чем — курагой, капустой, мясом. Главное — прожевать, проглотить.

Пристроив на сидении пакет с продовольствием, Санчо снова врубил скорость. Рулил и жевал, жевал и рулил. Миновав Московскую Окружную, он поехал быстрей. Бутерброды бутербродами, но не помешает миска борща и тарелка с изготовленными вручную пельмешками.

Вдруг…

Любого водителя, и новичка, и многоопытного, на дороге ожидает множество, мягко выражаясь, неприятностей. Выберется с проселка пьяный в дым тракторист или подставится огромная фура, или вильнет одурманенный наркотой мотоциклист.

На этот раз Санчо увидел припаркованный к обочине «москвичок» и стоящих рядом с ним двух парней. Одного — с лисьей мордой, второго — с узкими гляделками. Знакомые личности, о встрече с которыми он давно мечтает. Помог Боженька, спасибо ему! Только не торопиться, не подставиться преждевременно.

Не получилось — пастухи узнали. Мигом нырнули в свой драндулет и — ходу!

Брешете, сявки, не слиняете! Санчо втиснул педаль аксельратора до пола, послушный «жигуль» помчался за пастухами. На подобии гончего пса, преследующего зайцев. Дерьмоый «москвич» явно проигрывал — уже можно различить номер, видны парни, испуганно оглядывающие преследователя.

Решились пойти на обгон длиной фуры. Опасный маневр — едва избежали столкновения с «волгой», чудом вывернулись. Санчо усмехнулся, пропустил «волгу» и, аккуратно об»ехав фуру, снова сел на хвост «москвичу». Тот заметался, ткнулся было на правую полосу, потом — на левую — не получилось. Трасса переполнена машинами — ни малейшей щели.

Ага, на перекрестке свернули на более свободное шоссе. Здесь он их и достанет! Санчо достал пистолет, снял его с предохранителя, сунул за пояс. Поравнявшись с «москвичом» принялся теснить его на обочину.

Лучше, конечно, таранить, как он таранил Дюбина, но тогда он преследовал киллера, стрелявшего в Лавра, а сейчас перед ним рядовые пастухи. Стоит ли рисковть?

Впереди — остановочный павильон. Выбор для удирающих парней невелик: либо врезаться в него, либо остановиться. Сидящий за рулем Китаец выбрал последнее — остановился. Оба выбрались из салона и застыли рядом с машиной. Им бы броситься в лесок. Попытаться удрать, а они стоят и смотрят на неторопливо подходящего мужика. Которого Китаец оглушил кастетом. Будто загипнотизированные. Даже оружия не достали.

В первую очередь Санчо расплатился за шишку на голове — ударом кулака отправил узкоглазого в беспамятство. Побледневшего «лиса» прижал к дереву. Душить не стал — втиснул в ребра ствол.

— Набегался, сявка? Цынканешь имя заказчика — помилую, не цынканешь — замочу!

Хорек понял: мужик не шутит — выстрелит, не задуиываясь. Расправится за предательство хозяин или простит — вопрос спорный, а сейчас старуха с косой стоит рядом.

— Ессентуки, — запинаясь, прошептал он. — Помилуй…

— Ладно, — Санчо убрал ствол. — Двигай ходулями. Только больше мне не попадайся, овца шебутная!

Дважды повторять не пришлось. Забыв о «москвиче» и о лежащем без сознания дружане, Хорек метнулся в лес…

Час от часу не легче! Сначала — известие об ожившем мертвеце, теперь о бывшем начальнике охраны Лавра, который по неизвестной причине пасет не только его, но и Санчо. Зачем, почему, с какой целью? Вдруг они об»единились — Ессентуки и Дюбель? Тогда опасность удваивается…

Проводив тоскливым взглядом «жигуль», Лавр постоял, подышал далеко не свежим воздухом и поплелся к лифту. Войдя в квартиру, вздохнул и достал мобильник. Конечно, позорно первому идти на сближение, но Федечка обязан понимать и прощать отца.

Длинные гудки напоминают траурную мелодию. Приятный женский голос, который сейчас кажется Лавру скрипучим, проинформировал: абонент временно вне досягаемости. Подумаешь, досягаемость, до Оки рукой подать. Просто сын не желает с ним говорить.

Держит фасон, гуманоид? Ну, ну, держи, припечет — помягчеешь...

Ночь была слишком длинной. Отчаянно ругая себя за слабоволие, Лавр бесцельно бродил по комнатам, то и дело набирал номер мобильника сына, выслушивал известие о «недосягаемости». Сна — ни в одном глазу. Только в пять утра задремал и тут же проснулся. Почудился телефонный призыв…

Хватит сопливеть, приказал он сам себе. Придется навестить вотчину Мамы, побазарить с ним по-мужски, на басах. Не получится миром — пустить в ход волыны. Свою и Санчо…

Санчо все же заехал. На заднем сидении — неизменная корзинка, накрытая чистым полотенцем. Гостинцы для Лавра, издающие умопомрачительные запахи свежеиспеченных пирожков. Подкормить несчастного, брошенного человека — сверхзадача такой женщины, как Клавдия.

— Как спалось? — с напускным равнодушием спросил «оруженосец», после обмена приветствиями.

— Ништяк.

Бывший авторитет изъясняется «по фене» только в состоянии горестной растерянности и только, общаясь с «оруженосцем». Значит, глаз не сомкнул, бродил из комнаты в комнату, изобретая способы спасения сына.

Санчо и понимал и не понимал друга. Конечно, сын есть сын, его не бросить и не забыть о его существовании. Но Лавр должен понимать: Федечка уже не сопливый ребенок — взрослый мужик, у него — своя жизнь, неподвластная ни отцу, ни какому-нибудь наставнику. Захочет — попросит помощи, не пожелает — хоть кол теши на голове, хоть ползай на коленях…

Друзья молча доехали до площадки, предназначенной для обучения начинающих водителей и тренировок асов. Шины, разложенные на асфальте, обозначают границы проезжей части «дороги», конусы из жести расставлены для виртуозной езды с частыми поворотами и разворотами.

Учитель и ученик поменялись местами: Лавр сел на место водителя, Санчо — инструктора. Поехали, медленно, на первой скорости. Первый заезд — попроще: доехать до крайнего конуса, развернуться и возвратиться в исходную позицию.

— Стоп, бездарь! Забыл включить сигнал поворота.

— Подумаешь, поворот! Мы ведь не на дороге, за нами никто не едет — кого предупреждать?

Санчо покосился на гореводилу. Волнуется? Отлично! Пусть лучше переживает по поводу своего промаха, нежели по причине исчезновения Федечки.

— Или ты учишься водить тачку, или станешь изобретать оправдания своему ротозейству.

— Не дави на сознание, инструктор хреновый! Я уже прекрасно вожу!... В моем возрасте это равносильно подвигу!

— Ладно, герой, переключи скорости — коробку передач поломаешь.

Лавр мотнул головой, но послушался — передвинул рычаг.

— Я бы сделал это и без подсказки...

— Без моей указки ты уже сделал все, что мог. И все — не в цвет,.

— Что ты имеешь в виду? — избежав столкновения с очередным конусом, спросил Лавр.

— Сложил депутатские полномочия. На подобии рыцаря, который перед турниром снял доспехи. А твоего верного прокурорского дружана и коллегу по депутатскому корпусу кое-кто подталкивает, чтобы он накатил на тебя, предлагают отыграться.

— Откуда информация? С потолка?

— Откуда, откуда? Купил! За списания немалого биллиардного долга. Получил от ессентукинских пастухов… Так что, считай, крестовый поход на тебя уже объявлен.

— Кем объявлен? Этим-то? — Лавр ткнул указательным пальцем в сторону центра.

Пришлось рассказать о второй и, кажется, последней встрече с Хорьком и Китайцем. Вряд ли они, после внушения, полученного возле остановочного павильона, решатся попасть на глаза лавровому оруженосцу.

— Правда, они — пешки, возомнившие себя всесильными дамками. Их просто передвигают, нацеливают. Но любые пешки могут больно укусить. На подобии пауков с крестами на спинах.

— Видал я таких «крестоносцев»! Не одного «сделал».

Санчо рассвирепел, на жирных скулах вспухли желваки. Что он, не понимает либо придуряется?

— Это когда был в законе, видал и делал. Или под прикрытием депутатской неприкосновенности. А когда ты голый — ни хрена ты, Лавруша, не можешь. Ни видеть и ни делать. Боюсь, скоро увидишь. Небо покажется в овчинку.

— А ты не особенно бойся за меня, оруженосец. Еще не все зубы выпали.

— Считай, все. Нельзя было думской дверью хлопать, не просчитав последствий... Припаркуйся вон к той скамейке. Малость отдохнем и продолжим. Не то все конусы переколотишь, тачку изуродуешь.

Лавр приткнул машину к месту, указанному «инструктором», выбрался из салона, достал портсигар с традиционными беломоринами.

— Пока я не хлопал. Но могу... Так хлопну — все содрогнутся. Хватит гнать панику, сам все знаю и понимаю. Лучше позвони Федьке. Вторые сутки молчит дерьмовый бизнесмен в пеленках.

Покряхтывая, Санчо с трудом выбрался из машины, выразительно поглядел на Клавкину корзинку, огладил выпирающее пузо. Дескать, не пора ли позавтракать. Лавр отрицательно покачал головой. Рано!

— Твой ребенок, ты и звони. Мне звонить западло.

— Не дождется неслух!

— Е-мое, какие мы гордые! Прям — патриарх! Похоже, я телесами теку, а ты, Лавруша, мозгами истекаешь. Точно! Закисание и внутренняя утечка серого вещества.

Лавр обозлился. Он вообще не выносил любой критики, тем более исходящую от оруженосца.

— Ты мое серое вещество не трожь! Сначала свое взвесь! Федька первый пренебрег моими советами! Прикажешь в ножки ему кланяться?

— Чем пренебрег? Советы — слишком опасная вещь...

— Тогда — моим мнением! Просьбой! Отцовским приказом! Ты даже представить себе не можешь, во что он может меня вляпать!

Стараясь успокоиться, Лавр снова задымил. Санчо отказался от предложенной папиросы. Устроились друзья-противники не на скамейке — на шинах.

— Ежели ты Синайский проповедник, который слышит только одного себя, тогда не кури, пожалуйста, не тумань и без того заплесневелые мозги.

— Буду курить! — упрямо заявил Лавр. — От никотина в голове светлеет!

— Отсюда следует, что никакой ты не Синайский проповедник, а заурядный старый дурак! Пойми, Лавруша, старость предполагает мудрость, мудрость — терпимость. А не ишачье упрямство.

Лавр погасил недокуренную папиросу, огляделся в поисках урны и спрятал окурок в карман.

— Насобачился словоблудить! Чего ты хочешь от меня, самый мудрый и терпимый из Санчев?

— Чистой ерунды. Позвони ребенку и, как ни в чем не бывало, побазарь с ним. «Привет, сынок! Ты жив-здоров? Я пока тоже. Не забывай о родителе, он у тебя совсем плох». Вот и все! Короткий человеческий диалог!

Лавр поправил очки, внимательно поглядел на внешне равнодушного наставника. Санчо насторожился. Неужели не удалось пробить броню гордости, неужели друг пошлет его по известному адресу?

— Ты настоящий клещ-мутант, — нервно посмеиваясь, Лавр достал мобильник. — Прокурорский доставало после тебя — беззубый младенец...

— Хоть горшком обзывай, но — звони.

— Пожалуйста! Делаю первый шаг, — набирая знакомый номер, объявил Лавр. — Цени мое послушание...

— Ценю. Только разговаривай уважительно, по-отцовски. Не дави на сознание, не воспитывай. Не с младенцем базаришь — с взрослым мужиком. К тому же, миллионером…

В кармане у Федечки снова запипикал мобильник. Поглядев на определитель номера, он поспешно отключился. Очередные наставления сейчас ни к чему. Вот возвратившись в Москву — ради Бога, постарается покорно выслушать и... сделать наоборот...

— Отключился, дребанный гуманоид, — с досадой выругался Лавр. — Не желает беседовать с отцом. Вот тебе, мутант, и весь родственный разговор. Просто вырубил трубку. Пришельцы какие-то, а не дети.

— Не гони волну, Лавр! Это могут быть не пришельцы-гуманоиды, а эфирные помехи, Началась связь и вдруг оборвалась. Обычный сезон гроз, циклон в обнимку с антициклоном, только и всего. Попробуй еще раз!

— Тебе бы по ящику погоду прогнозировать. Хватит, пробовать не стану — напробовался, аж тошнит!... Поймаю паразита — выпорю. Кажется, пришла пора исполнить отцовский долг. Лучше поздно, чем никогда!

Санчо безмятежно улыбнулся. Он уже не раз слышал подобные угрозы в адрес непокорного сына и всегда они сменялись ласковым тенорком. В молодости жестокий авторитет на старости лет превратился в размазню…

Нет, до «размазни» Лавру еще далеко, дойдет до разборки — покажет прежнюю свою силу.

— Не помню у какого поэта вычитал. В гневе он бывает страшен, черной молнии подобен… Не про тебя ли сочинили?

— Заткнись, балаболка, уши вянут слушать тебя.

— Авось, в мозгах просветлеет... Еще раз позвонить не хочешь?

— Уже сказано: гуманоид не дождется! Запас унизительных уступок исчерпан! — твердо заявил Лавр, забираясь в салон машины. На место водителя. — Поехали!

Пришлось подчиниться. Санчо втиснулся на пассажирское сидение. Все равно он добьет этого упрямца! Не сегодня, так завтра, но — добьет.

— Погоди, стажер, куда рулишь? — заволновался «инструктор», когда машина покатилась к выходу с площадки. — Программа обучения на сегодня едва начата...

— Домой. У меня, наконец-то, имеется своя квартира. Без зажравшихся дворецких, крикливых телок, обнаглевших детей и прочих спиногрызов.

Прозрачный намек на свою занудливость Санчо привычно пропустил мимо ушей. Знает, что «рыцарь» относится к нему по прежнему с любовью, а его обидные слова — дань растерянности и тоски.

— Согласен, есть все для полного счастья. Только пусти меня за руль. Таранишь кого или собьешь — еще одна статья Уголовного кодекса.

— И не подумаю! Машина — тоже моя!

— А как же я?... Осторожно! Тормози!

— Ни за что!

Лавр, дождавшись разрешающего зеленого света, ловко обошел «рено» и вписался в поток машин. Так ловко, что резко затормозила черная «Волга», шестисотый «мерс» выскочил на обочину и едва не опрокинулся. Водители осыпали виновника матерными сравнениями.

Слава Богу, обошлось. Как и во время первой самостоятельной поездки к Оленьке, — ни смертоубийства, ни столкновений.

Санчо открыл зажмуренные глаза, вытер со лба пот.

— Мы еще на этом свете?

— Пока на этом... Если не считать безобразного поведения разных «мерсов»... Ну, как? Кто я по-твоему: новичок за рулем или настоящий водила?

— Нет слов! Ас!

— То-то же... На худой конец, смогу зарабатывать извозом. На овсянку уж точно хватит...

— Не особо зазнавайся… Куда прешь? Это тебе не родная квартира — дорога! Разобьешь машину, придется пешком ходить! Если живым останешься!

С трудом избежав столкновения с автобусом, Лавр победоносно ухмыльнулся. Дескать, знай наших. Санчо снова вытер со лба выступивший пот…

Не успел Лавр перешагнуть порог квартиры, как недобрые предчувствия навалились на него. Когда он общался с окружающими его людьми, с тем же Санчо, эти мысли как бы отодвигались на обочину сознания и посылали оттуда тревожные сигналы. А вот в одиночестве они терзали душу, заставляли мучиться.

Переодевшись в любимый теплый халат, Лавр включил стоящий на полу телевизор. Передавали старый фильм с участием Орловой. Ему бы смеяться, негодовать и любить вместе с героями, а он взял мобильник. Хотел было позвонить Оленьке, но непослушные пальцы «выбили» на клавиатуре совсем другой номер. И снова, в который уже раз, прозвучала скрипучая фраза о недосягаемости абонента.

С трудом удержавшись от того, чтобы швырнуть наглую трубку в окно, Лавр занялся приготовлением кофе.

— Хозяин, каким колером будем крыть спальню?

Лавр обрадовано обернулся, Слава Богу, он в этой пустыне не один, рядом живая душа. «Живой душой» оказалась кокетливая девчонка в рабочем комбинезоне, заляпанном краской. Будто палитра художника. Чем-то она походила на умершую Катеньку. Изящной фигуркой, лукавыми глазенками? Или раскованными жестами?

— Кройте любым колером, только светленьким. И — побыстрей. Надоел раскардаш в квартире.

— При евроотделке любым не кроют, — с важностью профессионала заметила девчонка.

— А мы сделаем не евроотделку, пойдем азиатским путем, — смешливо предложил «хозяин». — Согласна?

Малярша подумала, почему-то окинула вопрошающим взглядом бидоны, бутыли и мешки. Потом, видимо, приняв окончательное и бесповоротное решение, она строго поглядела не неуча, ничего не понимающего в малярном искусстве.

— Каким путем не ходи, от колера зависит ваше психологическое расположение. И — физическое тоже.

Лавра изрядно забавляла беседе между неграмотным мужиком и всезнающей девчонкой. Тревога за сына отступила еще дальше, предупреждающие сигналы были едва слышны.

— Да ну? Неужто правда?

— Давно доказано. Холодные тона бодрят, настраивают на деловой лад. Теплые — наоборот, расслабляют. Тем более, в спальне.

— Вот даже как? — непритворно удивился Лавр. — Навесила ты мне проблемку! С одной стороны, в спальне нужно расслабляться. Но, с другой, нередко приходится быть сильным и бодрым.

Девчонка хихикнула, но не покраснела и глазенки не опустила. Ничего не скажешь, современная телка! Растерялся Лавр. Дожил старикан, ляпает непристойности.

— Это зависит от того, с кем спать и какой темперамент.

— Интересно получается! Раньше мы и спали и размножались без учета колера.

— Потому-что раньше не было такой стрессовой нагрузки, — профессорским тоном продекламировала малярша. — Не требовалось релаксировать.

— Чего не требовалось? — не понял Лавр.

— В переводе — расслабляться. Все было ясно. Шел в магазин и знал, что масло — три пятьдесят, кефир — тридцать копеек, «жигулевское» мужу — тридцать семь, картошка — десять. А сейчас идешь и — еждневный стресс. Вернешься домой, а тут тебе стены, к примеру, темно-красные или краплаковые. Опять стресс!

— Согласен! Значит, угнетающего краплака не надо... А вообще, погоди. Позвоню невесте — пусть сама решает про спальный колер.

— И еще решите про краскопульт.

— А что, он тоже давит на психику, — невольно рассмеялся Лавр. — Удивительное несоответствие!

— Краскопульт влияет и на психику маляра и на скорость его работы. Санек, ну, маляр из Орши, одолжил на время краскопульт, возвратил неочищенный. А в нем засохла краска в подающих трубках. Попробовали расковырять — куда там, не поддалась... Придется покупать новый.

— Может, лучше пылесос, Помнится, раньше советские пылесосы умели белить. Для этого труба к заднему месту цеплялась, к выхлопу.

— Раньше умели, сейчас разучились.

— Уговорила, профессионалка. Допиваю кофе и — рысью за пультом.

— О колере тоже не забудьте!

— Обязательно! Психологический настрой в спальне имеет сейчас для меня огромное значение. По сравнению с ним все остальное — чепуха...

Проводив разбитную молодку смешливым взглядом, Лавр снова позвонил сыну. И снова безрезультатно...

Глава 23

Федечка немного постоял перед проходной. Той самой, которая, если верить песне, кого-то куда-то вывела, а его — введет. Нерешительности не было — все сомнения остались в Москве. Просто он еще раз продумывал предстоящую нелегкую беседу с директором «консервки».

Вообще-то продумывать нет нужды. Потому-что неизвестно, как поведет себя директор, какие виражи заложит, какие требования обрушит на свалившегося на его голову инвестора. Вполне может послать его куда подальше.

В проходной, за остекленной перегородкой — два вохровца. Пожилой и молодой. Пожилой равнодушно поглядел на незваного посетителя, молодой оскалился в ехидной улыбке. Дескать, узнал наглого очкарика, которого недавно, при попытке проникнуть на охраняемый об"ект, вышиб на улицу.

— Там пропуск заказан на Лаврикова, — Федечка склонился к окошку, показал раскрытый паспорт.

— Лавриков? Поглядим... Леонов, Луковичный, Сидоренко... Ага, есть такой! Иди.

На паспорт — ни малейшего внимания. Будто у парня на лбу написано, что он — Лавриков, а не Сидоренко.

— Не подскажете, как найти директора?

Простой вопрос задан со значением. Посетителя не интересуют ни мастера, ни начальники цехов, ни даже главный инженер. Все это — шушера. Его уровень — только один директор.

— Сразу упрешься в кирпичный корпус, через железную дверь на второй этаж. Там спросишь...

На второй этаж Федечка не поднялся. Притормозил возле открытых дверей, ведущих в один из заводских цехов. Осторожно заглянул. Вполне современное оборудоване. По ленте конвейера, на подобии солдат в строю, плывут одномастные бутылки. Автомат впрыскивает в них какую-то жидкость, второй завинчивает пробки. Рабочий следит за порядком конвейре, второй, наверно, наладчик, что-то подвинчивает-подкручивает.

— Господин Лавриков, вам — на второй этаж!

Ехидный вохровец стоит за спиной, покачивает черной палкой.

— Извините, заблудился, — вежливо отозвался Федечка, открывая тяжелую дверь, ведущую на лестницу.

Секретарша беспрепятственно пропустила его в кабинет. Даже не спросила: кто и по какому вопросу? Или здесь все на распашку, или внешний вид молодого бизнесмена вызывает чувство доверия.

Кабинет, как кабинет. Деловая, без излишеств, обстановка. Стол, заваленный чертежами и бумагами, несколько жестких стульев, непременный компьютер устаревшей марки, старомодный ламповый приемник.

Мамыкин по хозяйски открыл дверь, прошел к тумбочке, выключил приемник.

— Лавриков Федор Федорович? — устало вздохнув, осведомился он. Дескать, осточертели ревизоры и аудиторы, мешают работать, дергают, донимают разными каверзными вопросами. — Я не ошибся?

— Не, не ошиблись... Здравствуйте.

— Тогда садитесь.

Не поздоровался, не представился. Как обращаться: товарищ директор или господин директор? Впрочем, разговор только начался...

— Можно, я постою?

— У меня — геморрой, это понятно, — доброжелательно посетовал Мамыкин. Когда это требовалось, он мог быть и суровым, и доброжелательным, и холодно вежливым. — А у вас-то что? Неужели — тоже болезнь? В таком возрасте?

— У меня не геморрой, у меня — такой стиль, — туманно признался Федечка. — Манера поведения.

— Ничего не скажешь, хороший разброс по представителям эпох. У одних — проблемы с проктологией, у других — стиль... Николай Анисимович предупредил меня, что вы не совсем обычный юноша. Это правда?

Пришлось скопировать собеседника — изобразить такую же доброжелательную гримасу.

— Почти правда. Главное мое достоинство в том, господин директор, что я совершенно точно знаю о своей обычности. Более того — заурядности. Такое знание спасает от многих ощибок и разочарований.

Хитро закрученному монологу позавидует любой адвокат. Федечка сам себе мысленно поаплодировал. Правда, о победе говорить рано, пока счет — ноль-ноль, но наметки просматриваются.

— Ну, что ж, давайте говорить стоя.

— Давайте. Сейчас я начну долго и занудливо вещать о грандиозных инвестиционных планах, вы будете одобрительно кивать. Потом пошлете меня отдохнуть на пару дней, а сами станете советоваться с акционерами. Хотя мнение уже, наверняка, выработано... Угадал сценарий?

Мамыкин с интересом и с опаской оглядел безмятежную физиономию собеседника. Ох, и непрост он, этот рыжий наследничек своего хитроумного папаши! Только и он не лыком шит, многие пытались взять его на зуб, после ходили с вставной челюстью. Если вообще ходили.

— Почти угадали... Вы всегда с ходу перехватываете инициативу?

— Учился этому... перехвату.

— Чувствуется неплохая школа... Только сценарий напрашивался сам собой. Не надо быть великим драматургом, чтобы сочинить его. Да и в нашем Богом забытом уезде нет собственных Шекспиров. Иногда появляются приезжие.

Явный намек на появление московских делопутов? Ничего, подумал Федечка, стерпим, сделаем вид, что по неопытности не врубились.

— Тогда предлагаю перепрыгнуть «протоколы о намерениях» И сразу взять быка за рога. То-есть, заняться второй серией под условным названием... Например, «Захват-два». По-моему, очень перспективное коммерческое название.

Мамыкин изобразил понимающую улыбку. На самом деле, он пока ничего не понял. Лихо закрученные фразы, какой-то «захват», упоминание малопонятных «протоколов» — все это переплелось в его сознании.

— Действительно... Только кажется уже было. Я не любитель остросюжетных произведений, могу и ошибиться.

— Как сказано мудрецами: «Что было — уже есть, и чему быть — уже было».

— О! Мы и в Писание заглядываем? Похвально!

В божественном Мамыкин был полным профаном. Будь возможность — проконсультировался бы с женой. Приходится рядиться в монашескую скуфью инока, только что поступившего в монастырь.

— Экклезиаст выпадает из библейских текстов. Странно, что его вообще в апокриф не сбросили.

— За что? — равнодушно осведомился Мамыкин. Прегрешения незнакомого ему Экклезиаста мало интересовали его, но надо же как-то поддерживать на плаву тонущую беседу.

— За поэтическое вольнодумство.

— Значит, сбросили за дело... Тогда самое время вернуться к ортодоксальной прозе... Вы сколько миллионов готовы выложить?

Разговор перешел от обнюхивания в деловую плоскость. Забыв о мнимом геморрое, Мамыкин опустился на стул. Федечка занял место напротив. Лицом к лицу.

А вот о моих возможностях знать тебе рановато, подумал Федечка. Речь о вложениях пойдет позже, когда разрешится главный вопрос.

— Цифры назовут эксперты.

— Так-то оно так, но потолок, возможности, перспективы определяют не они. Кошелек вашей «Империи».

И о компании знает? Слава Богу, не догадывается о том, что бизнесмен никого сейчас не представляет — одного себя. Придется приоткрыться

— В принципе согласен... Для предприятия такого типа имеется примерная шкала... Если не ошибаюсь, постройка семидесятых годов?

— Семьдесят восьмого, — уточнил Мамыкин. — Имеет значение?

— Еще какое! Похоже, с тех пор ничего не трогалось — ни коммуникации, ни оборудование.

— Само собой. Только косметика к с"ездам. Потом и с"езды приказали долго жить.

Федечка поднялся со стула, ероша, как всегда, взлохмаченные космы, заходил по кабинету. Он забыл про осторожность — охватил азарт первооткрывателя.

— Значит, капремонт — до десяти миллионов по самому минимуму. Замена устаревших технологических линий — к двадцатке подкатывает. Прибавим на разворование, взятки и прочие непредвиденные расходы. Всего встанет в районе пятидесяти.

— Здорово просчитано! — похвалил Мамыкин. — За пару минут решена задача на сложение!

— А чего тянуть?

— Значит, вы готовы инвестировать пятьдесят миллионов?

— А вот это уже предмет для более длительного разговора. И не здесь. И не сейчас.

— Наверно вы правы... Но даже на уровне элементарной арифметики подобная сумма превращает нынешних держателей акций в пустое место.

О так называемых акционерах Мамыкин не особо беспокоился. Каждый за себя: он — за свой кошелек, полунищие держатели заводских акций — за свой. Принцип рынка. Если подойти с умом, предстоит неплохой навар.

Он знал, что щедро обещанные миллионы — блеф, наживка для глупых рыбешек, к числу которых себя не относит. Но заставить себя не мечтать не мог. Это было превыше его.

— А что вашим нынешним акционерам выгодней? — Федечка недоуменно развел руками. — Допустим, иметь две копейки с рубля в год или иметь их же, но чувствовать себя хозяевами? Или выгодней перестать быть хозяевами развалин, но получить уже рубль за рубль?

Трезво мыслит младенец, мысленно покривился Мамыкин. Придется возвратить его с ангельских высот на грешную землю.

— Чувство собственника, молодой человек, не всегда рационально. И не всегда подчиняется выгоде, рентабельности и прочей красивой терминологии. Это — чувство, а не гольная цифра. Ирреальная, я бы сказал.

Федечка снова занял покинутой место напротив оппонента. Досадливо поморщился.

— Ерунда, извините, словоблудие. Вы не вишневым садом торгуете.

— Покуда я ничем не торгую. Нет у меня таких полномочий. И еще... Как сказал известный вам вольнодумный поэт — «Лучше покоя на одну ладонь, чем полные горсти тщеты и ловли ветра...». Сильно сказано! — он встал со стула, навис над самовлюбленным пацаном, возомнившим себя великим реформатором. — Разговор окончен!

— То-есть? — Федечка тоже поднялся. — Что вы хотите сказать?

— Я вовсе не директор! Меня зовут Григорий Мамыкин. Ма-мы-кин, — по слогам продекламировал Мама. — Окимовский хозяин... А вы, Федор Федорович, лезете в авантюру. Никто вам не доверил вести переговоры, никакая «Империя» за вами не стоит и стоять не может. Пару дней назад я предостерегал вашего папеньку от подобных происков, он, видимо, не внял, не проникся. Поэтому вынужден повторить его прощальные слова. Пошел вон отсюда! И дальше других слов не будет. Дальше начнут трещать шейные позвонки. Уходите. И побыстрей. Это относится и к вашему пребыванию в городе. Пошел вон!

Федечка подошел к двери, остановился.

— Думаешь, испугался? А мне почему-то не страшно.

Дверь захлопнулась с такой силой, что с притолоки посыпалась известка.

Несколько долгих минут Мамыкин успокаивался. Казалось бы, полушутливая беседа изрядно потрепала его нервы. Прийдя в себя, взал мобильник, набрал знакомый номер.

— Губернатора срочно! Как это занят? Пусть освободится! Мамыкин говорит, деточка, МАМЫКИН! Пора узнавать по голосу... Юрий Сергеевич, привет! Ты там своего Лазаря Ильича поторопи, вставь ему фитиль в надлежащее место. Финансовый фитиль или тротиловый — это по ситуации! Чего, чего, спрашиваешь? Опять нервы дергали. Пацан был, младший Лавриненок, которому, как и папаше, палец в рот не клади — отхватит. Пусть берут Лавра, Юрик! Немедленно берут! Сейчас десять утра с минутами, так вот, до вечера вопрос должен быть закрыт. А с мальчишкой я как-нибудь сам управлюсь... Тоже мне, полез Давидик на Голиафа!... Это я говорю не тебе, Юра, ты этого не проходил...

Мамыкин говорил и смотрел в окно, провожая ненавидявшим взглядом идущего к проходной Федечку...

Content

Виктор Багров
NEXT 3. Маски сброшены

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23