Марк Ходдер

Таинственная история заводного человека

Злобность одного человека может стать проклятием человечества

Посвящается

ЙОЛАНДЕ ЛЕРМА

БЛАГОДАРНОСТИ

Я от души благодарен Роану Мак-Уильяму, чья замечательная книга «Претендент Тичборн: викторианская сенсация» (издательство «Hambledon Continuum», 2007) обеспечила меня материалом, песнями и цитатами.

Джордж Манн, Лу Андерс и Эмма Барнс — вы все настоящие легенды! И я не могу найти слов, чтобы выразить свою благодарность Майклу Муркоку.

В своей предыдущей книге «Загадочное дело Джека-Попрыгунчика» я чрезвычайно вольно обошелся с уважаемыми (и не очень) знаменитыми людьми Викторианской эпохи. Всем наследникам тех, чья репутация стала жертвой моих самых смелых фантазий, приношу свои извинения и заверяю в том, что данная книга ни в коей мере не является биографическим романом. Альтернативная история, описанная на этих страницах, — лишь сцена, на которой жители викторианской Англии сталкиваются с обстоятельствами, значительно отличающимися от реальных, а значит, становятся совсем другими людьми. Они ничем не напоминают своих прототипов, и их ни в коем случае нельзя рассматривать как точные портреты реально живших людей.

В особенности я хотел бы подчеркнуть свое уважение к ныне здравствующим членам семейства Тичборн-Даути. Они до сих пор живут в Тичборн-хаусе и поддерживают его в отличном состоянии, что требует невиданных затрат, особенно в наше экономически неспокойное время. Кроме того, они продолжают традицию Дара Тичборнов, ежегодно раздавая муку на Благовещение, что также не может не вызывать восхищения.

Часть первая

В КОТОРОЙ ПРИЗРАК ЖАЖДЕТ БРИЛЛИАНТОВ

«Я, Роджер Тичборн, не шучу.

Я состояние хочу.

Все говорят: я утонул.

Ну нет, я обманул акул!»[1]

Глава 1

ЛАТУННЫЙ ЧЕЛОВЕК

«Солидная награда ожидает того, кто представит любую информацию, которая поможет узнать о судьбе Роджера Чарльза Тичборна, который 20 апреля 1854 года отплыл из Рио-де-Жанейро на корабле „Ля Белла“. С тех пор никто о нем ничего не слышал. Тем не менее в Англию поступило сообщение о том, что некое судно, быть может приписанное к одному из портов Австралии (Мельбурну), подобрало часть экипажа и пассажиров корабля с таким именем. В сообщении не было указано, утонул сэр Ричард Чарльз Тичборн или выжил. В настоящее время ему должно быть около тридцати двух лет, он нежного телосложения, немного выше среднего роста, у него светло-коричневые волосы и голубые глаза. Мистер Тичборн — сын сэра Джеймса Тичборна и наследник всего его состояния».

Объявление в газетах всего мира, 1861

Труп сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона[2] был распростерт у подножия величественной лестницы в вестибюле Королевского географического общества. На груди у него лежал рыжеволосый поэт Алджернон Чарльз Суинберн,[3] казавшийся крошечным. Его голову дурманило крепкое вино, по щекам текли слезы.

Вспомнив о том, что железо надо ковать, пока горячо, Суинберн быстро сочинил элегию. Поэт вскинул голову, его волосы ярко вспыхнули в свете газовой лампы, и он продекламировал высоким пронзительным голосом:

Не знаешь разве ты, скорбит по ком

И Англия, и мир огромный весь?

Лишь чистой жаждой знания влеком,

Прошел он путь, неведомый доднесь.

Остановить его никто не мог,

Он был скорей не человек, но бог.

Суинберн икнул. Его рука, опиравшаяся о грудь Бёртона, почувствовала выпуклость в виде фляжки; пальцы украдкой полезли в карман сюртука.

— Сей полубог, чей ясный зоркий взгляд, — фыркнув, продолжал он, — читал природы тайные…

— Ужасно! — прогрохотал голос сверху. На площадке лестницы в величественной позе стоял сэр Родерик Мурчисон.[4]

— Убери от меня руки, Алджи, — раздался тихий шепот.

Суинберн посмотрел вниз. Глаза у Бёртона были открыты.

— Ужасное поведение! — опять прогрохотал Мурчисон.

Президент Королевского географического общества начал спускаться, сохраняя достойный вид. Его спина оставалась прямой, как шомпол; лысая макушка сверкала. Он проходил мимо портретов великих исследователей: Джеймса Кука, сэра Уолтера Рэли, Джона Франклина, сэра Фрэнсиса Дрейка (последний покосился, когда Бёртон ударился об него), Уильяма Ховела, Мунго Парка и многих других.[5]

— Я не собираюсь терпеть такое поведение, Бёртон! Здесь респектабельное научное учреждение, а не занюханная таверна Ист-Энда!

Суинберн скатился на пол. Его друг — бывший солдат, исследователь и разведчик, а также лингвист, ученый, писатель, фехтовальщик, географ и королевский агент — с трудом поднялся на ноги и, раскачиваясь, сердито посмотрел на Мурчисона, когда-то бывшего его покровителем.

— Ты живой? — пробормотал поэт, оторопело глядя на своего друга.

Имея рост пять футов и одиннадцать дюймов,[6] Бёртон казался еще выше благодаря широким плечам, могучей груди и гибкому атлетическому сложению. Даже сейчас, пьяный, он излучал силу. Темные гипнотические глаза, выдающиеся вперед скулы, агрессивный рот, черные короткие волосы, зачесанные назад, жесткие усы и дьявольская раздвоенная борода. Глубокий шрам на левой щеке слегка касался нижнего века, и еще был другой, поменьше, на правой: следы сомалийского дротика, прошедшего сквозь его лицо во время кошмарной экспедиции в Берберу.[7]

— Вы просто отвратительный пьяница! — рявкнул Мурчисон, добравшись до низу. Внезапно его узкие черты смягчились. — Вы сильно пострадали?

— Нужно кое-что большее, чем падение с этих проклятых ступенек, чтобы сломать меня! — огрызнулся Бёртон.

С пола поднялся Суинберн. Совсем маленький, всего пять футов и два дюйма,[8] с узкими плечами. На крошечном теле сидела голова, увенчанная гривой морковно-рыжих волос; она казалась чудовищно огромной. С чисто выбритого лица глядели ясные бледно-зеленые глаза. Он выглядел моложе своих двадцати четырех лет.

— Проклятье, — пропищал он. — Теперь мне придется использовать элегию для кого-нибудь другого. Кто-нибудь недавно умер? Заслуживающий элегии. Она тебе понравилась, Ричард? Как тебе: «Прошел он путь, неведомый доднесь»? По-моему, очень подходит.

— Помолчите, Суинберн, — прервал его Мурчисон. — Бёртон, я не пытаюсь сломать вас, если вы это имеете в виду. Стэнли[9] имел намного большую финансовую поддержку, чем вы, и мог разгадать загадку Нила. Мне оставалось лишь добавить поддержку Общества к тому, что́ он получил от газеты.

— А сейчас он исчез, — проворчал Бёртон. — Сколько летающих машин должно исчезнуть над районом центральноафриканских озер, прежде чем вы поймете, что там можно ходить только пешком?

— Я-то в курсе, сэр, и, знайте, я предупреждал Стэнли. Но газета настаивала, чтобы он использовал винтостулья.

— Ба! Я знаю эту область лучше любого человека в Британской империи, но вы решили послать этого дурака-журналиста. Кто следующий, Мурчисон? Быть может, танцевальная труппа из мюзик-холла?

Сэр Родерик застыл на месте. Он скрестил руки на груди и холодно ответил:

— Сэмюэл Бейкер хочет организовать спасательную операцию, и Джон Петерик[10] тоже, но кого бы я ни послал, это будете не вы, Бёртон, можете быть уверены. Ваши дни как географа окончились! Однако как пьяницы — похоже, еще нет!

Бёртон сжал зубы, одернул сюртук, глубоко вздохнул, задержал дыхание, выдохнул, и внезапно его хмельной задор схлынул. Он заговорил примирительным тоном:

— Сэм и Джон хорошие люди, согласен. Они умеют общаться с туземцами. Прошу прощения, сэр Родерик, но я обнаружил, что прошлое всё еще крепко держит меня. Я по-прежнему считаю, что должен найти исток Нила, хотя, откровенно говоря, сейчас я играю новую, совершенно другую роль.

— Ах, да. Ходят слухи, что вы работаете на Пальмерстона.[11] Это правда?

— Так оно и есть, — кивнул Бёртон.

— Объясните?

— Откровенно говоря, очень трудно объяснить. Он называет меня «королевский агент». Что-то вроде исследователя.

— Мне кажется, вы хорошо подходите для этой роли.

— Возможно. И тем не менее, я всё еще интересуюсь… э… сэр, если вы услышите…

— Я сообщу вам, — резко прервал его Мурчисон. — А сейчас идите. Выпейте кофе. Протрезвейте. Уважайте себя, черт побери!

Президент развернулся и стал подниматься по лестнице. Пройдя мимо портрета Дрейка, он поправил его.

Слуга принес Бёртону и Суинберну их пальто, шляпы и трости. Оба, покачиваясь, пересекли вестибюль и вышли наружу через двойные двери. Вечер, мокрый и темный, отражался в лужах, оставшихся после дневного дождя. Холодный ветер шевелил одежду.

— Кофе в отеле «Венеция»? — предложил Бёртон, застегивая пальто.

— Или бренди, пощечин и щекотки? — возразил Суинберн. — «Вербена Лодж» недалеко отсюда.

— «Вербена Лодж»?

— Это такое заведение сомнительной репутации, с поркой и…

— Кофе! — прервал его Бёртон.

Они прошли по Уайтхолл-плейс, повернули направо на Нортумберленд-авеню и направились в сторону Трафальгарской площади. Суинберн громко запел песню собственного сочинения:

Царица наслаждений,

Я мук сердечных царь.

Вдвоем с тобой мы сможем

Любовь поймать, стреножить

И приручить, о Боже,

Стреноженную тварь.

Царица наслаждений,

Я мук сердечных царь.

Его дрожащий писк привлек неодобрительные взгляды прохожих. Несмотря на плохую погоду и поздний час, вокруг было множество народу, в основном джентльменов, циркулировавших между ресторанами и клубами.

— О черт, — выругался поэт, — это же последний куплет! Надо начать сначала.

— Если для меня, то можешь себя не утруждать, — пробормотал Бёртон.

Паросипед, или пенни-фартинг, как окрестил это средство передвижения какой-то остряк, пропыхтел мимо, выбрасывая из высокого дымохода пар в и без того душную атмосферу Лондона.

— Привет! — воскликнул седок: его голос нервно вздрагивал каждый раз, когда обутое резиной переднее колесо передавало спине удар об очередной булыжник. — Ч-что с-случилось на п-площади?

Бёртон посмотрел вперед, пытаясь понять, что там происходит. Действительно, что-то вроде заварухи. Уже собралась толпа, среди цилиндров мелькали гребни полицейских шлемов. Бёртон схватил Суинберна за руку.

— Пошли, — скомандовал он. — Давай посмотрим, что там за кавардак.

— Ради бога, помедленнее, — взмолился маленький поэт, которому каждый шаг Бёртона стоил двух его, — так я протрезвею слишком быстро!

— Кстати, Алджи, об элегии на мою смерть. Наверное, тебе стоило бы более сдержанно говорить о Боге и полубоге, — проворчал Бёртон.

— Ха! Какой ты противоречивый! Одной рукой держишься за религию — другой отталкиваешь ее.

— Хм-м! Сейчас меня больше интересуют побудительные мотивы: почему человек хочет, чтобы его действиями руководил Бог, чье существование в лучшем случае невозможно доказать, а в худшем — очевидная выдумка? Мне кажется, что в те времена, когда наука и техника развиваются очень быстро, новые знания пугают среднего человека, и он отшатывается от них в сторону религии. Религия не требует ничего, кроме слепой веры, тогда как знание требует постоянного освоения всё большего объема информации. Верующий может объявить, что он знает всё, не проделав тяжелой работы по получению знаний.

— Ого! — воскликнул Суинберн. — Хорошо сказано, старина! Действительно хорошо. Ты почти не глотал слова. Ты на редкость предосудительный.

— Ты хочешь сказать, рассудительный?

— Я знаю, что хочу сказать. Но послушай, Ричард, разве теория эволюции Дарвина не заставила Бога умереть?

— Вне всякого сомнения. И это влечет за собой вопрос: какой лжи посвятят себя сейчас необразованные массы?

Они шагали, помахивая тростями и весело сдвинув шляпы набекрень. Несмотря на живительно холодный воздух, у Бёртона болела голова, и он решил выпить кофе с бренди в надежде заморозить слабое биение под черепом.

Добравшись до Трафальгарской площади, знаменитый исследователь нырнул в толпу и, с Суинберном в кильватере, протолкался сквозь нее. В это мгновение перед ними появился констебль с поднятой рукой.

— Джентльмены, назад, пожалуйста!

Бёртон достал из кармана бумажник, вынул оттуда отпечатанную карточку и показал полисмену. Тот мгновенно отдал честь и отступил в сторону:

— Извините, сэр.

— Сюда, капитан, — позвал Бёртона глубокий, слегка охрипший голос. Исследователь увидел своего друга, детектива-инспектора Уильяма Траунса из Скотланд-Ярда, стоявшего у основания Колонны Нельсона. Рядом с ним были еще двое: юный темнокожий констебль и еще кто-то, закутанный с головы до ног в одеяло и стоявший абсолютно неподвижно.

Траунс встретил их сердечным рукопожатием. Это был огромный, но добродушно выглядевший человек, невысокий, но очень широкий в плечах, с толстыми руками и ногами, бочкообразной грудью, блестящими синими глазами и большими рыжеватыми усами. Тяжелый квадратный подбородок говорил об упрямстве. На нем были темный суконный костюм и котелок.

— Привет, ребята! — весело сказал он. — Выпивши, да?

— Неужели так заметно? — пробормотал Бёртон.

— Не надо было пересекать площадь зигзагами.

— Мы собираемся выпить кофе в «Венеции».

— Отличная мысль! Крепкий, черный и побольше сахара… Это констебль Бхатти.

Худой, совсем молодой и весьма симпатичный полисмен, стоявший рядом с Траунсом, быстро отдал честь.

— Я много слышал о вас, сэр, — высказался он, говоря с легким индийским акцентом. — Мой кузен, командор Кришнамурти, участвовал в деле при Олд-Форде.

Он имел в виду недавнюю битву, в которой Бёртон, Суинберн и множество констеблей сражались с технологистами и «развратниками». Эти две обычно враждовавшие группы, одна из которых посвятила себя научным исследованиям, а другая — анархической революции, объединились, пытаясь захватить человека из будущего, ставшего известным под именем Джек-Попрыгунчик.[12] Бёртон победил их обоих и убил Джека.

— Кришнамурти отличный парень, — заметил Суинберн, — но командор? Его повысили?

— Да, сэр. Это новый ранг в полиции.

— Его сделали командиром только что сформированного Летного взвода, и вполне заслуженно, — добавил Траунс. — Я не знаю никого, кроме Кришнамурти, кто мог бы проделывать такое с винтостулом!

Бёртон одобрительно кивнул и с любопытством оглядел тихое, неподвижное одеяло.

— Итак, что здесь происходит, Траунс?

Детектив-инспектор повернулся к своему подчиненному:

— Ты можешь объяснить, констебль?

— Конечно, сэр. — Молодой полицейский посмотрел на Бёртона и Суинберна, и его глаза засверкали от возбуждения. — Это чудесно! Абсолютное чудо! Произведение искусства! Я никогда не видел ничего настолько сложного или…

— Парень, пожалуйста, только факты! — прервал его Траунс.

— Да, сэр. Извините, сэр. Видите ли, капитан Бёртон, это мой район, и я прохожу через площадь каждые пятьдесят минут. Эта ночь была очень спокойной. Я совершал обход, как обычно, и совершенно не о чем было сообщать, кроме проституток и пьяниц… э… то есть… ну…

Он остановился, прочистил горло и бросил умоляющий взгляд на начальника. Уильям Траунс улыбнулся:

— Не беспокойся, сынок. Капитан Бёртон и мистер Суинберн просто праздновали победу, вот и всё. Верно, джентльмены?

— Как-то так… — смущенно подтвердил Бёртон.

— А я собираюсь праздновать дальше! — объявил Суинберн.

Глаза Бёртона округлились. Траунс быстро обратился к Бхатти:

— И всё было как обычно?

Констебль кивнул:

— Да. Я начал дежурство ровно в семь вечера и трижды обошел участок безо всяких происшествий. Но в четвертый раз я заметил, что там, где мы сейчас стоим, собралась толпа. Я подошел узнать, в чем дело, и нашел вот это. — Он указал на закутанную фигуру.

Траунс протянул руку и снял одеяло.

Бёртон и Суинберн выдохнули.

— Замечательно, не правда ли? — воскликнул Бхатти.

Перед ними стоял механический человек, сделанный из полированной латуни, узкий, высотой пять футов и пять дюймов.[13] Голова по форме напоминала жестяную банку, плоскую сверху и снизу. Лица как такового не было, вместо него вперед выдавались три круга. Верхний круг походил на крошечный иллюминатор, сквозь который можно было видеть множество неподвижных механизмов, маленьких, сложных и великолепно сделанных, как у карманных часов. Средний круг был забран решеткой в мелкую сетку; из дыры в верхушке торчали три очень изящные проволоки длиной пять дюймов[14] каждая, слегка подрагивавшие под ветром. Шея состояла из тонких осей, кабелей и шарниров. Телом механическому человеку служил узкий цилиндр. Сквозь вырезанные в нем узкие прямоугольные отверстия виднелись зубчатые колесики и пружинки, маленькие коленчатые валы, гироскопы, маховики и маятник. Тонкие, но сильные руки оканчивались ладонями с четырьмя пальцами, а цилиндрические ноги — овальными куполовидными ступнями.

— Красота! — выдохнул констебль Бхатти. — Посмотрите сюда, на спину: видите эту дыру? Сюда вставляется ключ.

— Ключ? — удивился Бёртон.

— Да. Он заводится! Это заводной человек.

— Бхатти считается главным технологистом-любителем Скотланд-Ярда, — заметил инспектор Траунс. — Безусловно, из всех лондонских полисменов именно этот парень должен был найти такую штуковину.

— Счастливое совпадение, — заметил Суинберн.

— Это мое хобби, — подтвердил юный полисмен. — Я хожу в социальный клуб, где мы возимся с такими устройствами: пытаемся заставить их работать быстрее или использовать как-нибудь иначе. Боже мой, ребята будут вне себя, когда я продемонстрирую им этот образец!

Бёртон, разглядывавший латунную фигуру сквозь увеличительное стекло, рассеянно спросил полицейского:

— Что вы сделали, когда заметили его?

— Быстро собралась толпа: вы же знаете, как ведут себя лондонцы, завидев что-нибудь необычное, и я засвистел, вызывая помощь. После того как появилось еще несколько констеблей, я тщательно проверил механизм. Должен признаться, что я немного увлекся и не сообщил в Скотланд-Ярд сразу же. — Он виновато посмотрел на Траунса. — Простите, сэр.

— И как вы думаете, кто наш механический друг? Откуда он взялся? — спросил Бёртон.

— Я уже сказал, капитан, он заводной. Мне кажется, у него кончился завод. Но как он оказался на улице, я даже не осмеливаюсь гадать.

— Если он шел по улице, то должен был привлечь внимание прохожих. Кто-нибудь видел, как он появился на площади?

— Мы опросили всех, — сказал Траунс, — и нашли четырнадцать человек, которые видели, как он пересекал площадь, но никто не видел его до того.

— Тогда, с большой долей вероятности, его привезли на площадь в карете, — предположил Бёртон.

— Да, капитан. Я бы сказал, с очень большой долей вероятности, — согласился Траунс.

— И всё-таки он может ходить по улицам, — сказал Бхатти. — Я не говорю, что он и вправду ходил, но он способен на это. Поглядите сюда, — он коснулся пальцами застекленного отверстия в верху головы машины: — это бэббидж! Вы можете в это поверить? Я не думал, что когда-нибудь увижу хотя бы один! Только представьте себе стоимость этой штуковины!

— Как-как, констебль? — переспросил Траунс.

— Бэббидж, — ответил Бхатти. — Невероятно сложное устройство. Они вычисляют вероятность событий и действуют по полученным результатам. Самые близкие к человеческому мозгу машины, сэр, но секрет их создания известен только одному человеку на свете — их изобретателю, сэру Чарльзу Бэббиджу.[15]

— Он вроде отшельник? — спросил Суинберн.

— Да, сэр, и чудаковатый мизантроп. Он питает отвращение к так называемой «человечьей орде», в особенности к шуму, производимому людьми, и предпочитает оставаться в обществе самого себя. Он создает эти калькуляторы и встраивает в них мины-ловушки, чтобы никто не узнал, как они работают. Попытка разобрать любой из бэббиджей заканчивается взрывом.

— Необходимо принять закон, запрещающий такие действия! — проворчал Траунс.

— Я считаю, что, если латунного человека завести, он почти наверняка будет в состоянии принимать решения. Вот это, — Бхатти указал на среднее отверстие в голове, — по-моему, механическое ухо. Мне кажется, ему можно давать команды голосом. А вот это, держу пари, — он ткнул пальцем в торчащие из головы проволочки, — что-то вроде воспринимающего устройства, как усики у бабочки.

Траунс снял котелок и почесал голову:

— Итак, давайте по порядку. Кто-то выпускает этого механического человека на краю площади. Он идет, пока не натыкается на Колонну Нельсона. Здесь у него кончается завод, и он останавливается. Собирается толпа. Люди, с которыми мы говорили, утверждают, что машина стояла минут пять, прежде чем на сцене появился ты. И с тех пор прошло…

— Около часа, сэр.

— Около часа. Вот я и спрашиваю: почему владелец не выходит вперед и не требует свою собственность обратно?

— Точно, — согласился Бхатти, — один бэббидж стоит сотни фунтов! Почему он оставил его здесь?

— Неудачный эксперимент? — предположил Суинберн. — Возможно, владелец проверял алгоритм возвращения. Он оставил его здесь, сам вернулся домой, на завод, в лабораторию или еще куда-нибудь и ждет, когда эта штука вернется обратно. Но он не завел как следует проклятую железяку!

— Смешно! — фыркнул Бёртон. — Если бы ты приобрел или изобрел что-то очень дорогое, вряд ли бы ты бросил его на площади, надеясь, что оно само тебя найдет. Особенно если есть хоть малейшая возможность того, что оно этого не сделает!

Закапал дождь. Траунс с беспокойством посмотрел на темное беззвездное небо.

— Констебль Хор! — крикнул он.

От толпы отделился полисмен с большими усами и густыми бровями и вытянулся перед детективом-инспектором.

— Сэр?

— Отправляйтесь в участок на Сент-Мартин, запрягите лошадь в фургон и привезите его сюда. Двойной фургон!

— Есть, сэр.

Констебль ушел. Траунс повернулся к Бёртону:

— Я собираюсь перевезти его в Скотланд-Ярд. Конечно, у тебя будет полный доступ к нему.

Королевский агент только затянул потуже воротник. Стало холоднее, и его начала бить дрожь.

— Спасибо, детектив-инспектор, — сказал он, — мы пойдем. Не думаю, что здесь может потребоваться наше участие. Хотя всё это очень любопытно, согласен. Ты сообщишь мне о владельце, если он объявится?

— Разумеется.

— Тогда увидимся позже. Пошли, Алджи, нас ждет «Венеция» — и мне нужен кофе!

Атлетически сложенный исследователь и низкорослый поэт попрощались с полицейским, пробились сквозь толпу и направились к Стрэнду.[16] Не успели они дойти до знаменитой улицы, как начался ливень. Тяжелые капли барабанили по их цилиндрам и скатывались с полей. Головная боль у Бёртона усилилась, он почувствовал себя усталым и больным. Мимо проехал паросипед, громко шипя, когда дождь ударял в котел. Где-то вдалеке завыла сирена: краб-чистильщик предупреждал, что собирается чистить дорогу струей обжигающего пара. В такой дождь он мог бы этого и не делать, но крабы были автоматизированы и каждую ночь лязгали на улицах Лондона, вне зависимости от погоды.

— Хорошо, что латунь не ржавеет, — заметил Суинберн: — иначе такая погода убила бы заводного человека!

Бёртон резко остановился.

— Что случилось? — спросил его помощник.

— Ты прав!

— Конечно. Это сплав меди и цинка.

— Нет, нет! Я говорю о совпадениях.

Суинберн подпрыгнул.

— Ричард, давай укроемся от этого чертового дождя! Пожалуйста!

— Слишком много совпадений! — Бёртон повернулся и устремился обратно на Трафальгарскую площадь. — Наверное, слишком поздно, — бросил он через плечо.

Суинберн вприпрыжку несся за ним, быстро отставая.

— Что ты хочешь сказать? Слишком поздно для чего?

Ответа он не получил. Они выбежали на площадь и снова присоединились к Траунсу и Бхатти. Юный констебль сумел открыть самое верхнее отверстие в голове машины и во все глаза рассматривал бэббидж.

— О, вы вернулись! Взгляните сюда, капитан, — сказал он, — видите эти восемь реле на внутреннем краю отверстия? Быть может, они как-то влияют на поведение машины. Каждый из них можно поставить вверх или вниз. Сколько комбинаций мы…

— Не имеет значения, — прервал его королевский агент. — Напомните мне маршрут вашего обхода, констебль.

— Маршрут? — удивился Бхатти.

— В чем дело? — недоумевал Траунс.

Бёртон не обратил внимания на вопрос инспектора. Его глаза ярко пылали:

— Маршрут, черт побери! Ну же!

Констебль сдвинул назад шлем, его мундир поливал дождь.

— Хорошо, — сказал он. — Отсюда я иду по Кокспур-стрит, поворачиваю и выхожу на Уитком-стрит. По ней я иду вплоть до пересечения с Орандж-стрит, потом поворачиваю направо и иду до Милдью-стрит. Там я опять поворачиваю направо, прохожу мимо места работ — там укрепляют подземную реку, — вхожу на Сент-Мартин, а потом иду обратно на площадь.

— И всё это занимает пятьдесят минут? — удивился Бёртон.

— Сэр, учтите, я сую нос во все переулки, проверяю двери магазинов и еще много чего.

— А есть ли по дороге особые места, которые вы проверяете особенно тщательно?

— К чему все эти расспросы, капитан Бёртон?

— Просто отвечайте на вопрос, констебль!

— Не перечь ему, — пригрозил Траунс.

— Очень хорошо. На углу Кокспура находится основной филиал Брайт Эмпайр Бэнк, на Уиткоме — Сатьяграха Бэнк, на Орандж — почтовое отделение Тридуэл, прямо напротив него — ЛЕСБОС…

— ЛЕСБОС?

— «Лебеди, Сверхсобаки, Болтуны: Обучение и Специализация» — сокращение от названия организации.

— Вот как. Продолжайте, пожалуйста.

— Потом клуб «Лига джентльменов-енохианцев»: он на углу Милдью, напротив ведутся работы. Потом вниз по Сент-Мартин: там находятся Скрэннингтон Бэнк, ювелирный магазин Брандльуида, магазин паросипедов Прайд-Мануши, магазин антиквариата Бойда и галерея Годдарда. Конечно, там еще много всяких мест, но на эти я обращаю особое внимание.

— Траунс, бери Бхатти и пройди его маршрут со стороны Кокспура, — распорядился Бёртон. — Я и Алджи пойдем вам навстречу по Сент-Мартин.

Траунс нахмурился, пожал плечами и спросил:

— Но почему? Что мы должны искать?

— Разве ты не понял? — воскликнул Бёртон. — Эта чертова железяка, — он стукнул тростью латунную фигуру, которая в ответ громко зазвенела, — обыкновенная приманка. Кто-то бросил ее на площади, прекрасно зная, что Бхатти заинтересуется ею, будет изучать, потом позовет помощь из Скотланд-Ярда, и в результате пройдет достаточно много времени, прежде чем он вернется на свой маршрут!

— Вот черт! — воскликнул Траунс. — Ты имеешь в виду, что сейчас совершается преступление? Констебль, вперед!

Траунс отогнал зевак, приказал ближайшему сержанту полиции стеречь механического человека и побежал вместе с Бхатти к концу Кокспур-стрит. Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон и Алджернон Суинберн добежали до края площади и оттуда, сквозь дождь, на Сент-Мартин.

От возбуждения они протрезвели, но головная боль Бёртона только усилилась, и его начало́ охватывать знакомое чувство надвигающегося приступа малярии, подарка Африки. Необходимо немедленно вернуться домой и принять дозу хинина, иначе его ждет очередной приступ и придется проваляться в постели несколько дней. Они прошли мимо полицейского участка на Сент-Мартин и кивнули констеблю Хору, запрягавшему в огромный фургон несчастную лошадь.

Почти все уличные газовые лампы погасли: их чехлы не выдержали ливня. Немногие оставшиеся еще светили, но глубокие тени и проливной дождь сократили видимость до нескольких ярдов.[17] Вскоре они подошли к галерее Годдарда и сквозь закрытую решетку посмотрели в окно.

— Боже милосердный, — выпалил Суинберн, — там картина Россетти, для которой я позировал! Я должен сказать об этом Данте: он будет на седьмом небе от счастья!

Данте Габриэль Россетти[18] был одним из основателей «Истинных либертинов» — самой идеалистической фракции секты либертинов[19] и противовеса печально известным «развратникам». Он также входил в Братство прерафаэлитов — общину художников, утверждавших своей целью создание картин, которые будут воздействовать на «духовный мир» простых людей, что было прямым вызовом текущей пропаганде. Увы, мало кто восхищался ими. Наоборот, пресса высмеивала Россетти, издевалась над ним и его когортой и утверждала, что художники взывают к пустоте, ибо у простых людей из рабочего класса нет, не было и не будет ничего похожего на духовность. Суинберн постоянно общался с членами Братства, несколько раз позировал им и очень удивился, увидев, что Годдард не побоялся выставить небольшое полотно на средневековые темы, которое изображало поэта в виде огненноволосого рыцаря с копьем в руке, сидевшего на огромном коне. Тем не менее картина была наполовину скрыта намного более дорогим портретом покойного Фрэнсиса Гальтона,[20] который, широко улыбаясь, держал в руке шприц, а над ним вилась надпись: «Усовершенствуй себя! Это совсем не больно!»

Здание было темным и тихим, дверь заперта, окно не тронуто.

— Пошли, — сказал Бёртон. — Никто не собирается красть Россетти.

Старомодный брум,[21] запряженный лошадью, — они всё еще встречались на улицах — прогрохотал мимо, окатив их водой, и исчез в темноте. Между тем цоканье копыт лишь усилилось, что никак не соответствовало размерам животного, тащившего карету.

— Мегаломовик, — прокомментировал Суинберн, и Бёртон сообразил, что его помощник прав: тяжелый топот принадлежал не лошади брума, а одному из гигантских животных, выведенных евгениками — фракцией биологов из секты технологистов. Очевидно, один из них стоял где-то неподалеку, хотя стоило Бёртону подумать об этом, как звук растаял вдали.

Лавка антиквариата Бойда на другой стороне улицы тоже оказалась нетронутой.

— Здесь не произошло ничего, — сказал Суинберн, когда они пошли дальше. — Боже мой, Ричард, мы в отчаянном положении: мы оба полны до краев, но не алкоголем.

— Вот и хорошо! — ответил Бёртон. — Я думал, что отучил тебя от бутылки.

— Да, но ты же и соблазнил меня! Ты сам оставался трезвым не больше двух дней после смерти Джека-Попрыгунчика, ха-ха!

— И за это я должен извиниться. Видимо, меня переполнило разочарование от той истории с Нилом.

— Забудь о нем, Ричард: Африка больше не твоя забота.

— Да знаю я, знаю. Просто… просто я жалею об ошибках, которые сделал во время экспедиции. Жаль, что я не смогу вернуться обратно и загладить свою вину.

Мимо них, громко бранясь, быстро прошел человек с зонтиком, который усилившийся ветер вывернул наизнанку. Суинберн искоса посмотрел на друга.

— Ты хочешь вернуться в Африку физически? Или прыгнуть во времени? Что это на тебя нашло? В последнее время ты выглядишь как медведь с больной головой.

Бёртон поджал губы, ударил тростью по локтю и засунул руки в карман.

— Монтегю Пеннифорс.

— Кто это?

— Он был кэбменом, про таких говорят: «соль земли». Он знал свое положение в обществе и, несмотря на все трудности и небольшой заработок, продолжал жить без жалоб.

— И?

— И я утащил его в свой мир. Его убили, и это целиком моя ошибка. — Бёртон посмотрел на друга тяжелым мрачным взглядом. — Уильям Строян, Бербера, 1854-й. Я недооценил туземцев — не думал, что они осмелятся напасть на наш лагерь. А они осмелились — и убили его… Джон Хеннинг Спик.[22] В прошлом году он выстрелил себе в голову, лишь бы не участвовать в диспуте со мной. Сейчас половина его мозга — машина, и он думает чужими мыслями. Эдвард Оксфорд…[23]

— Человек, прыгнувший сюда из будущего.

— Да. И случайно изменивший прошлое. Он пытался восстановить историю, и я убил его.

— Это был сумасшедший Джек-Попрыгунчик.

— Он открыл мне, как будет протекать моя жизнь. Я убил его из чистого эгоизма — сломал ему шею, чтобы не дать даже тени возможности выполнить свою миссию. Я не хотел быть тем человеком, который записан в его истории.

Они пробрались сквозь груды размокшего мусора и фекалий животных. Странно, но краб-чистильщик еще не побывал на этом конце Сент-Мартин-лейн.

— Если бы он остался жив, Ричард, — сказал Суинберн, — технологисты и «развратники» использовали бы его для собственных нужд. Мы потеряли бы контроль над своей судьбой.

— Разве мы в состоянии управлять Судьбой? — возразил Бёртон.

Суинберн улыбнулся:

— He-а, не в состоянии. А значит, ответственность за смерть мистера Пеннифорса и за все остальные несчастья, которые ты упомянул, ложится на нее, Судьбу. Не на тебя.

— И это делает меня ее орудием! Бисмалла! Только этого мне и не хватало! — Бёртон остановился и указал на витрину магазина. — Это Прайд-Мануши, продажа паросипедов.

Они проверили двери и окна здания. Никакого света. Всё заперто на замок. Потом заглянули внутрь сквозь щели в металлических ставнях. Никакого движения, ничего подозрительного.

— Следующий Брандльуид, — прошептал Бёртон.

— Дьявол! Теперь-то я понимаю, почему ты хочешь вернуться на Черный континент, — воскликнул Суинберн, поднимая воротник пальто: — по меньшей мере, там тепло! Черт бы побрал этот дождь!

Они опять пересекли улицу. Только они поднялись на тротуар, как из тени перед дверью появился лохматый нищий в поношенной грязной одежде. Его лицо с боков обрамляла огромная копна седеющих волос, давно не встречавшихся ни с расческой, ни с мылом.

— Я потерял работу, джентльмены, — прохрипел он, приподнимая в знак приветствия плоскую шляпу и обнажая лысую макушку, — и это пошло мне на пользу. Но я спрашиваю вас: какого черта проклятая судьба сделала меня философом, если в голове у меня всегда путаница? Не могли бы вы поделиться со мной тремя пенсами?

Суинберн выудил из кармана монету и бросил ее бродяге.

— Бери, старина. Так, значит, ты философ?

— Очень обязан. Верно, парень! А вот вам обоим совет в обмен на монету: жизнь — естественный отбор, в котором выживают наиболее приспособленные; и умный человек всегда должен помнить, что, будучи потомком прошлого, он одновременно является родителем чертова будущего. В любом случае, — он куснул три пенса и спрятал монету в карман, — меня зовут Спенсер,[24] и я очень рад нашему знакомству. Хорошего вечера, джентльмены!

Он опять приподнял шляпу и вернулся к крыльцу, где было относительно сухо. Бёртон и Суинберн возобновили обход.

— Какой необыкновенный человек! — заметил Суинберн. — А вот и Брандльуид. На вид всё спокойно.

И действительно, всё выглядело, как обычно: решетка опущена, окна целы, никакого света.

— Интересно, как дела у Траунса с Бхатти? — сказал Бёртон. Он дернул дверь, она не шелохнулась. — Всё в порядке. Пошли к банку Скрэннингтон.

Холодный ветер трепал их одежду, ливень бил в лицо. Они опустили поля шляп как можно ниже, подняли воротники пальто как можно выше, но это мало помогло. Бёртон дрожал и не мог остановиться; он точно знал, что завтра будет еще хуже.

Впереди зачернел банк. Вода ручейками стекала по закопченному фасаду большого зловещего здания. Суинберн запрыгал по ступенькам и проверил двери: все они были закрыты, решетки опущены. Он спустился обратно и проверил окна: ставни абсолютно целы.

— Совсем не вдохновляет, — пожаловался он. — Похоже, мы идем по ложному следу. Который час?

— Почти полночь.

— Погляди вокруг, Ричард: всё исчезло — мы даже не видели ни одного автоматического животного. Мужчины, женщины, звери — все в объятиях теплых сухих кроватей. И преступники тоже!

— Похоже, ты прав, — сварливо отозвался Бёртон, — но мы должны идти, пока не встретим Траунса.

— Прекрасно! Ну, если ты так говоришь… — раздраженно воскликнул Суинберн, всплескивая руками. — Только, пожалуйста, запомни на будущее: промокнуть до нитки и продрогнуть до мозга костей — совсем не та боль, которая приносит мне наслаждение! Удар тяжелой трости — да, удар тяжелых капель дождя — нет… Что это? — спросил Суинберн, указывая на огороженный участок за перекрестком. За низким забором стояла полная темнота.

— Это Милдью-стрит, — ответил Бёртон. — Давай-ка посмотрим: здесь идут работы — укрепляют подземную реку.

Они опять пересекли Сент-Мартин и наклонились над деревянной оградой, но не увидели ничего. Бёртон вытащил из кармана заводной фонарь, открыл его и завел: из боков устройства полился свет. Он поднял фонарь над изгородью и осветил грязную яму. Промокшая земля спускалась вниз, к устью скважины, из которой торчала верхушка лестницы; потоки воды журчали по откосу и исчезали в широкой шахте.

— Смотри! — воскликнул Бёртон, указывая на пятно грязи на вершине откоса, прямо под обрушившимся участком изгороди, выходившим на Милдью-стрит.

— Ты имеешь в виду эти следы? — пожал плечами Суинберн. — Ну и что?

— Не будь дураком! — проворчал Бёртон. — Сколько следы могут оставаться на грязи при такой погоде?

— Ничего себе! Наконец-то я понял, что ты имеешь в виду!

— Они совсем свежие. Некоторые из них даже не наполнились водой.

Бёртон и Суинберн прошли вдоль барьера к разрушенной секции. Бёртон присел на корточки и тщательно изучил следы.

— Тебе они ничего не напоминают? — спросил он.

— Хм-м, похоже, кто-то вдавил в грязь плоский кусок железа, — заметил поэт. — Бог мой, эти овалы такие глубокие: тот, кто оставил следы, должен быть очень тяжелым!.. Ба! Заводной человек!

— Но не тот, который на Трафальгарской площади, — поправил его Бёртон, — у того были чистые ноги, и, когда появились эти следы, он стоял около Колонны. Здесь были другие заводные люди. Трое. И, кажется, меньше пятнадцати минут назад. Но посмотри, кто был с ними!

Бёртон повел фонарем. Круг света пробежал по грязи и остановился на линии больших, широко поставленных и очень глубоких следов. У оставившего их было три ноги. Суинберн мгновенно распознал след:

— Брюнель! — крикнул он. — Изамбард Кингдом Брюнель![25] Паровой Человек!

— Да. Смотри, видишь эти глубокие отпечатки около колодца? Очевидно, он ждал там, пока латунные люди спускались вниз. Хотел бы я знать, что́ они там искали!

Бёртон переступил через упавшую ограду и повернулся к своему помощнику:

— Я должен посмотреть. Беги обратно к этому парню, Спенсеру. Дай ему еще три пенса и спроси, не видел ли он чего-нибудь необычного. Потом возвращайся и жди Траунса с констеблем Бхатти. Давай! У нас нет времени.

Суинберн помчался стрелой. Бёртон полуприсел, сдвигая центр тяжести вниз, и осторожно, сохраняя равновесие, начал спускаться по скользкой поверхности, помогая себе тростью и держа фонарь повыше. Вокруг него шипел дождь. Он спросил себя, правильно ли поступает. Брюнель и его команда заводных людей уже ушли, но куда? И что они тут искали?

Когда Бёртон добрался до середины короткого спуска, его ноги потеряли опору. Он упал на спину и заскользил вниз, к отверстию шахты. Через несколько секунд он ударился бедром о верхушку лестницы, которая, к счастью, оказалась крепко привинчена к стенке колодца. Он почувствовал, что его развернуло на мокрой глине головой вперед и бросило к отверстию. Не раздумывая, Бёртон отпустил трость и выбросил вперед руку. Пальцы нащупали ступеньку, он крепко схватился за нее, и тут его тело взлетело, затем упало и со всей силы ударилось о лестницу. Удар вышиб из него весь воздух, и, не удержавшись, он заскользил вниз. Нестерпимая боль пронзила плечо. Трость с треском ударилась обо что-то твердое внизу. Наконец он сумел ухватиться рукой за ступеньку, поставил ноги на другую и повис, дрожа всем телом; из губ вырвался невольный стон, он чувствовал себя слабым и больным. Несмотря на холодную погоду на лбу выступил пот. Фонарь потух.

Для надежности вжавшись в лестницу, Бёртон завел устройство. Когда фонарь с шипением вернулся к жизни, он опустил его ниже колен и осветил облицованную кирпичом дорожку, бежавшую ненамного ниже него. Рядом с дорожкой текла река, ее коричневая поверхность вздымалась и пенилась.

Бёртон начал спускаться; сверху лилась вода, струясь вокруг него. Спустившись с последней ступеньки, он разогнул затекшую руку и поморщился, потом подобрал трость и огляделся. Он находился на маленьком участке только что построенного прохода, продолжавшегося в обоих направлениях. Насколько он мог видеть — то есть совсем недалеко, — мягкие стены ненадежного туннеля были укреплены деревом. Дорожка шла вдоль реки и исчезала в темноте. По ней бежали три цепочки грязных овальных следов. Он пошел по ним.

Русло подземной реки оказалось слегка извилистым, но исследователь чувствовал, что идет более или менее под Сент-Мартином по направлению к Темзе. Через несколько минут в стене слева от него появилась дыра. Вокруг нее валялись груды камней — дорогу перегородил целый холм из булыжников. Бёртон поглядел на землю, убедился, что трое механических людей вошли внутрь, и пошел за ними.

Через короткое время, пройдя небрежно проложенным туннелем, он очутился около темного и мокрого фундамента здания. Рядом валялись разбитые куски упаковочной клети, заржавевшая железная кровать и старый комод. Грязь оставила пыльную дорожку, которая вела к открытой двери и вверх по ступенькам.

Королевский агент начал как можно тише подниматься по лестнице. Наверху оказалась еще одна дверь, которую Бёртон осторожно открыл. Фонарь осветил то, что могло быть мастерской или складом. В углу стоял большой сейф. Его дверь вырвали, и она, покореженная, валялась на полу. Сейф был пуст.

Бёртон миновал коридор и вошел в следующую комнату, окна которой выходили на улицу. Он мгновенно узнал ее, потому что несколько минут назад смотрел в нее сквозь опущенную решетку: это был ювелирный магазин Брандльуида.

Бёртон вернулся к сейфу и тщательно проверил его.

— Пуст, — негромко констатировал он. — Но для чего Брюнелю, самому знаменитому инженеру империи, красть бриллианты? Совершенная бессмыслица!

Люди верили, что Изамбард Кингдом Брюнель умер от удара в 1859 году. Его считали одним из величайших англичан, когда-либо живших на этом свете. Мало кто знал, что на самом деле он вошел в поддерживавший жизнь механизм и оттуда руководил различными проектами технологистов.

— В какие чертовы игры он играет? — пробормотал Бёртон. Больше он ничего не мог сделать, и чем дольше он оставался бы здесь, тем дальше ушли бы Паровой Человек и трое его заводных помощников.

Обратно Бёртон побежал тем же путем, которым пришел. Через несколько мгновений он добрался до лестницы и вскарабкался по ней. Кто-то звал его сквозь дождь, и он вскинул голову.

— Бёртон, Бёртон! Быстрее, парень!

— Траунс, это ты? Дай мне руку, можешь?

— Жди там.

Бёртон прищурился, стараясь разглядеть мечущиеся наверху фигуры. Кто-то скользнул к нему с обрыва, и он с удивлением увидел, как из дождя вынырнул философ Спенсер.

— Привет, босс! Хватайся за меня, и мы мигом вытащим тебя из этого дерьма!

— Здравствуй, мистер Спенсер. Вот, держи конец моей трости.

Он протянул бродяге трость, которую тот крепко схватил. Бёртон взобрался наверх и ухватился за запястье Спенсера. Как оказалось, другую руку нищего крепко сжимал Траунс, которого, в свою очередь, держал Бхатти. Суинберн, не державший никого, возбужденно прыгал за оградой, громко крича:

— Не дайте ему упасть! Не отпускайте его!

Людская цепочка вытащила Бёртона из ямы, потом его перенесли через разрушенную ограду и поставили на мостовую.

— Клянусь Юпитером, — заметил Траунс, — ну и видок у тебя!

Бёртон оглядел себя. Он был в грязи с ног до головы и чувствовал себя так же плохо, как выглядел, однако, не обращая внимания на боль, притаившуюся в костях, выключил фонарь, сунул его в карман и сообщил о своем открытии:

— Ограбление магазина бриллиантов. Они прошли к Брандльуиду через подземную реку.

— Вот это да! — выдохнул Бхатти. — Два дня назад Брандльуид получил большую партию бриллиантов. Эти бандиты разорили его до последнего пенса!

— И они отправились на восток! — объявил Траунс.

— Откуда ты знаешь? — удивился Бёртон.

— Их видел мистер Спенсер, — вмешался Суинберн.

Бёртон повернулся к бродяге:

— Объясни.

— Ну, босс, тута стоял здоровенный фургон, что твой дом. Запряженный этим чудо-юдо, ломовой лошадью; ну, ты знаешь. Дальше я ни хрена не видел, но он унесся во всю прыть прямо перед тем, как вы появились.

— Точно. Мы слышали его, — подтвердил Бёртон.

— И он проехал по Орандж-стрит черт знает куда, — сказал Траунс. — Мы его упустили!

— Ты шутишь? — воскликнул Бёртон. — Как мы можем не найти лошадь такого размера? Это же настоящая гора!

— Да, но эта гора перемещается очень быстро и может направиться куда угодно.

Внезапно королевский агент повернулся и побежал по Милдью-стрит:

— За мной!

— Что? Эй! Капитан Бёртон! — крикнул детектив-инспектор вслед удаляющейся фигуре. — Черт побери! Бхатти, за ним!

Оба полисмена побежали за королевским агентом, Суинберн — за ними, и даже Спенсер решил присоединиться к группе, надеясь на новый трехпенсовик.

Полицейские побежали по Орандж-стрит и очень скоро увидели Бёртона, барабанящего в дверь с криком:

— Именем короля, откройте!

Детектив-инспектор узнал здание: он проверял его несколько минут назад. Это был ЛЕСБОС: тренировочный центр автоматизированных животных. В ту же секунду он понял, что собирается делать Бёртон.

— Полиция! — крикнул он официальным тоном. — Открывайте!

Он услышал, как кто-то откинул засов. Подбежали Суинберн и Спенсер, тяжело дыша. Дверь приоткрылась, и к образовавшейся щели припал глаз.

— Я сплю! — запротестовал женский голос.

— Мадам, я детектив-инспектор Уильям Траунс, Скотланд-Ярд, а это мои помощники. Нам нужна ваша помощь!

Дверь открылась пошире. За ней стояла молодая женщина, одетая в ночную рубашку, чепец и тапочки. Сильное овальное лицо, карие глаза.

— Что вы хотите?

— У вас есть тренированные лебеди? — резко спросил Бёртон.

— Да. Нет. У нас не больше шести. Тренированных, я хочу сказать.

— Тогда нам придется реквизировать четверых.

— Пятерых, — поправил его Спенсер.

Женщина изумленно смотрела на них, ее взгляд перебегал от Бёртона к Траунсу и обратно.

— Пожалуйста, мэм, — мягко сказал Траунс, — это очень срочно! Вы получите компенсацию.

Она отступила:

— Входите. Меня зовут Мэйсон. Изабелла Мэйсон.

Они вошли. Мисс Мэйсон зажгла масляную лампу и подняла ее повыше.

— Помилуй бог! Что с вами произошло? — выдохнула она, увидев Бёртона, всего покрытого грязью.

— Мисс Мэйсон, вы не будете возражать, если я объясню всё позже? Сейчас нам нельзя терять ни секунды.

— Очень хорошо. Сюда, пожалуйста. — Она взяла зонтик с подставки и повела их по коридору. — Боюсь, нам придется пройти мимо болтунов. Лебеди сразу за ними.

— Мы, полицейские, привыкли к оскорблениям, — ухмыльнулся Бхатти. — Насколько я знаю, решения этой проблемы еще не нашли, не так ли?

— Нет, констебль… Через эту комнату, джентльмены: клетки снаружи.

— Констебль Бхатти, мисс.

— Нет, констебль Бхатти, еще не нашли. Секунду. — Она остановилась около двери, повертела в руках кольцо с ключами, выбрала подходящий и вставила в замок. — Приготовьтесь, джентльмены, — посоветовала мисс Мэйсон с кривой улыбкой.

Она открыла дверь, и они вошли в комнату. Вдоль стен стояли стеллажи с клетками, которые буквально взорвались оскорблениями:

— Сраные алкаши! Старые пердуны! Блудливые павианы! Дрочливые импотенты! Жирные индюки! Краснорожие ублюдки! Тупоголовые уроды! Неотесанная деревенщина! Обоссанные жополизы!

Оглушительный хор гремел не смолкая, пока они шли по длинной комнате к двери в дальнем конце.

— Прошу прощения! — изо всех сил крикнула мисс Мэйсон. — Не берите в голову.

Суинберн хихикнул. Эти попугаи-болтуны были одними из первых творений евгеников, признанных британским обществом. Человеку достаточно было отправиться на почту и сообщить птице свое послание, а также имя и адрес получателя, после чего попугай немедленно летел и доставлял сообщение. Одни евгеники знали, каким образом маленькие пестрые создания находят адресатов, но птицы не ошибались никогда.

Однако была и проблема. Болтуны ругали и оскорбляли всех, кого встречали. Каждое сообщение было щедро приперчено проклятиями, которых отправитель, естественно, не говорил. Тем не менее система оказалась очень популярной, и не в последнюю очередь оттого, что некоторые птицы изобретали полностью бессмысленные слова, которые всё равно звучали оскорбительно. Эти «новые ругательства» иногда становились последним криком моды. Недавно болтун, прилетевший с приглашением на поэтический вечер к лорду Хэверли, назвал Суинберна «болтливым чубососом», и поэт несколько дней хохотал почти без передышки. «Сердечно приглашаю вас — ты, болтливый чубосос, — на вечер вонючей поэзии и на стакан разбавленного мочой вина…»

Сквернословящие птицы наглядно показали трудность, которая с самого начала преследовала евгеников: какое бы животное ученые ни подвергали изменениям, всегда появлялся побочный эффект. Гигантские ломовые лошади, например, не контролировали свои мегапродуктивные кишки и мочевые пузыри. В Лондоне, где улицы и так воняли всем, чем только можно, это представляло серьезную проблему, пока предприимчивые технологисты не изобрели автоматических уборщиков (крабов-чистильщиков), которые каждую ночь бродили по улицам, собирая испражнения.

— Ведьмины рожи! Вонючие пасти! Ощипанные петухи! Говнюки! Идиоты! Молокососы! Грязные подонки! Обосравшиеся лунатики! Щенки-прихлебатели!

Следуя за мисс Мэйсон, мужчины добрались до конца комнаты. Юная женщина отперла дверь и, дождавшись, пока все проскочат, с шумом ее захлопнула, а потом раскрыла зонтик.

— Я думаю, на сегодня вполне достаточно. Еще раз извините, джентльмены.

Они оказались в широком поливаемом дождем дворе, около нескольких рядов клеток. В каждой клетке было вертикальное колесо, внутри которого изо всех сил бежала борзая. Их было не меньше двадцати, и за гулом от крутящихся колес не было слышно ровного шума дождя. Этих борзых называли бегунками, они составляли вторую половину Британской почтовой службы. Болтуны передавали голосовые сообщения, а собаки разносили письменные, носясь от двери к двери с бумагами, зажатыми между зубами. На самом деле они даже не могли остановиться и, прибыв на место назначения, перебирали ногами на месте, пока у них не забирали послание. Кроме того, они отличались поразительным аппетитом и требовали еды у каждого, кто их использовал.

— Они только что заснули, — сказала мисс Мэйсон, указывая на животных.

— Бегают во сне? — удивился Суинберн.

— Да. Именно поэтому я и поставила к ним в клетки колёса. Всё лучше, чем бегать по двору. Лебеди вон там.

Она указала в дальний конец площадки, где в высоких загонах стояли девять невероятно огромных лебедей. Головы на элегантно изогнутых шеях парили в воздухе на высоте пятнадцати футов.[26] Глазки-бусинки глядели на группу приближающихся людей.

— Не волнуйтесь. Они почти ручные.

— Почти? — с сомнением спросил Траунс. — Меня это не слишком успокаивает.

— Будь они чуть более дикими — моментально склевали бы вам головы. Они очень агрессивны по природе.

Траунс разгладил усы.

— Но есть четыре достаточно ручных, да? — спросил Бёртон.

— Пять, — добавил Спенсер.

— Да, сэр, хотя вам придется немного постараться. Они еще слишком упрямы.

— Давайте как можно быстрее запряжем их: у нас совсем нет времени!

Мисс Мэйсон подошла к сараю, из которого достала упряжь и несколько коробчатых воздушных змеев. Потом взяла длинную тонкую палку, вернулась к загонам и вывела наружу пять огромных белых птиц.

— Вниз! — скомандовала она, легонько стукнув одного из лебедей тростью. Тот услужливо присел, и, пока Спенсер держал зонтик над мисс Мэйсон, она показала мужчинам, как привязывать поводья к основанию шеи лебедя, проводя их над спиной. Суинберн, уже летавший раньше, помог ей пристегнуть одни концы длинных кожаных ремней к ногам, а другие — к воздушным змеям, которых Бёртон и Траунс уже развернули. Не отрываясь от работы, королевский агент сказал своим товарищам:

— Ищите крабов-чистильщиков.

— Зачем? — удивленно спросил Траунс.

— Я заметил, что конец Сент-Мартин не убран, — ответил Бёртон. — И теперь я знаю почему: крабы соблазнились мегаломовиком. Вы сами знаете, что они всегда следуют за лошадьми, убирая навоз. Я даже осмелюсь сказать, что они висят у него на хвосте!

— Отличная мысль, капитан! — воскликнул полицейский.

Мисс Мэйсон помогла констеблю Бхатти забраться в змея. Он сел на полотняное сиденье, вставил ноги в стремена и взял поводья. Женщина показала ему, как управлять птицей.

Спустя пару минут все мужчины уже сидели в воздушных змеях. Мисс Мэйсон отошла назад.

— Секунду! — крикнула она. — Подождите здесь: у меня есть идея!

И она помчалась обратно в тренировочный центр.

— Что она задумала? — недовольно проворчал Бёртон, но мисс Мэйсон уже бежала обратно, держа в руке сине-желтого болтуна.

— У всех почтовых попугаев есть уникальный код, — сказала она. — Это Пи-Оу-Экс Джей-Эр-5, из нового поколения. Как только она познакомится с вами — сможет отыскать любого: ей даже не нужен адрес. Вы можете использовать ее для переговоров в воздухе и называть просто Покс. Она держится наравне с лебедями: это самая быстрая из всех моих птиц. Скажите ей ваши имена! — И она по очереди поднесла птицу к каждому.

— Капитан Ричард Бёртон.

— Вонючий головорез! — просвистела малышка.

— Детектив-инспектор Уильям Траунс.

— Неуклюжий шут! — приветствовала она его.

— Алджернон Чарльз Суинберн.

— Тупой оборванный крохобор, — хихикнула она.

— Констебль Шиамджи Бхатти.

— Гребаный мусороукладчик! — прощебетала она.

— Герберт Спенсер.

— Красавчик с ангельским личиком, — пропела птица.

— Боже мой! — воскликнула мисс Мэйсон. — Неужели это был комплимент?

— Пожалуйста, — раздраженно выдохнул Бёртон, — нет времени!

Девушка слегка кивнула и поставила болтунью на плечо Бёртону. Та тут же присела, и королевский агент почувствовал, как маленькие коготки вонзились в его мокрое пальто.

— Удачи! — сказала мисс Мэйсон, отступая. — Констебль, забегите ко мне завтра. Вы обязаны рассказать, что происходит!

Бхатти улыбнулся и кивнул.

— Идите внутрь и обсушитесь, — посоветовал он, — ваши тапочки уже промокли насквозь!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон щелкнул поводьями. Его лебедь расправил крылья и, громко хлопая ими, взвился в воздух через пять шагов. Кожаные ремни упряжи развернулись и, туго натянувшись, устремились вслед за птицей; воздушный змей взлетел в небо.

Бёртона с силой вдавило в полотняное сиденье, но он успел заметить, что лебеди поднимаются в мокрый воздух с невероятной скоростью. Дождь бил прямо в лицо. Лебедь поднимался по спирали всё выше, и, бросив взгляд назад, Бёртон убедился, что его товарищи следуют за ним.

Охота продолжалась!

Глава 2

ПЛАН ИЗДАНИЯ УТОПИИ

«Ошибки в рассуждениях, использующих неадекватные данные, гораздо менее значительны, чем ошибки в рассуждениях, которые не используют никаких данных вообще».

Сэр Чарльз Бэббидж

Пропитанный влагой воздух колол лицо Бёртона ледяными иглами, но даже без шляпы, которую он, как и все остальные, положил во вместительную сумку в спинке воздушного змея, он чувствовал неприятный жар — верный знак приближающегося приступа малярии. Бёртон попытался сосредоточиться, но знакомое чувство раздвоения уже охватило его.

— Проклятое мерзкое рыло! — пробормотала Пи-Оу-Экс Джей-Эр-5.

Пятеро гигантских лебедей закружились над западным концом Орандж-стрит. Из-за дождя видимость была плохая, и люди заставили их держаться в опасной близости к крышам. Суинберн был самым опытным летуном, но почему-то только он один никак не мог укротить свою непокорную птицу и летел выше всех, в низком облачном одеяле.

Выследить мегаломовика оказалось проще, чем думал Бёртон. Первым его след нашел Бхатти. Вначале он летел сразу за Бёртоном, но ветер и дождь били в воздушного змея; его кидало и швыряло на длинной привязи, поэтому держаться недалеко друг от друга было совершенно невозможно. Бёртон крикнул болтунье:

— Покс! Сообщение для констебля Шиамджи Бхатти. Начало сообщения. Что у тебя? Конец сообщения. Лети.

Ярко окрашенная птица взвилась с его плеча. Спустя несколько мгновений, когда воздушный змей Бхатти болтался прямо под ним, Бёртон увидел, как Покс что-то кричит прямо в ухо юному полицейскому. Исследователь подвигал ляжками в попытке стабилизировать змея. Не самая лучшая погода для полетов!

Птица вернулась.

— Сообщение от слюнявой губкоголовы, констебля Шиамджи Бхатти, — просвистела она. — Начало сообщения. Посмотри направо, сопливый слизняк! Чертовы «крабы-чистильщики» собрались на Хей-маркет. Конец сообщения.

Бёртон приказал Покс передать сообщение Траунсу, Суинберну и Спенсеру. Потом он повернул лебедя направо и заставил пролететь вдоль Хей-маркет-стрит. Он миновал четырех восьминогих чистильщиков улиц и заметил пятого на углу Пикадилли. Дернув за поводья, Бёртон повернул налево и полетел вдоль одной из главных улиц столицы. Пролетев еще над тремя крабами, он оказался недалеко от Грин-парка. Девятый мусорный краб набросился на дымящуюся гору навоза у дверей отеля «Парфенон». Дальше, вплоть до угла Гайд-парка, крабов не было.

Покс вернулась на плечо Бёртона. На углу Грин-парка он развернулся против часовой стрелки и стал вглядываться во тьму.

Там!

Огромный фургон стоял в парке; над ним горой возвышался мегаломовик. Оглянувшись, Бёртон увидел, что его товарищи летят за ним. Внезапно птица Суинберна, громко крича, вынырнула из облаков и устремилась к земле. Воздушный змей, привязанный к ней, ударился о верхушки деревьев, разорвался, и в доли секунды от него не осталось ничего. Бёртон увидел, как крошечного поэта выбросило наружу и он стал падать, ударяясь о ветки. В сердцах выругавшись, Бёртон замедлил своего лебедя, сделал крутой вираж и пролетел над другом.

— Ты ранен? — проревел он и унесся прочь, но потом развернулся обратно.

— Да! — прокричал слабый голос снизу. — И это так увлекательно! — Бёртон, изумленный маневренностью лебедя, опять развернулся и пролетел над Суинберном. — Позови полицейских, — крикнул тот, — пускай захватят фургон!

Бёртон поднялся выше, вытер залитые дождем глаза и присоединился к остальным, кружившим над массивной повозкой. Позади нее виднелась громоздкая фигура Изамбарда Кингдома Брюнеля: он разгружал какие-то четыре машины, и три заводных человека помогали ему.

Как всегда, при виде Парового Человека Бёртона охватило благоговение. Самый знаменитый и удачливый инженер в мире стоял на трех многосуставчатых механических ногах. Они поддерживали горизонтальное дискообразное шасси, на котором располагалось основное тело, напоминавшее лежащий на боку деревянный бочонок, скрепленный медными обручами. На каждой стороне бочонка находились куполообразные выступы, от которых отходили девять многосуставчатых рук, заканчивавшихся самыми разнообразными инструментами: от тонких пальцев до острых лезвий, от отвертки до молотка, от гаечного ключа до сварочного аппарата.

Еще один купол поднимался из середины тела Брюнеля. От него тоже отходили руки (ровно шесть), больше похожие на длинные и гибкие щупальца, заканчивавшиеся ладонями-зажимами. Из прорезей в самых разных местах тела торчали вращающиеся зубчатые колеса. На одном плече поднимался и опускался поршень; на другом было устройство, похожее на кузнечные меха, которое с жутким хрипом качало воздух. Массивный механизм поддерживал жизнь в Брюнеле, но что происходило с человеком, находившимся внутри него? Как он дышал, видел, слышал и ел? И сколько в нем осталось человеческого?

Королевский агент — вместе с Суинберном, Траунсом и еще несколькими людьми — знал, что некоторые из недавних поступков инженера были не только крайне сомнительны с этической точки зрения, но и, возможно, преступили рамки закона. Однако сэр Ричард Мэйн,[27] главный комиссар полиции, заявил: «Было бы весьма неумно арестовать национального героя, человека, который столько сделал для империи и продолжает делать, хотя и тайно. У нас нет абсолютных и неопровержимых доказательств его вины». И вот доказательство не замедлило появиться.

Бёртон присвистнул от изумления, сообразив, что́ делают Брюнель и его помощники. Они распаковывали орнитоптеры!

— Сообщение для детектива-инспектора Траунса. Начало сообщения. У них орнитоптеры. Я не знаю, с какой скоростью могут летать лебеди, но, похоже, сейчас мы это проверим. Конец сообщения. Лети!

Покс тут же взлетела. Наряду с наполненными газом дирижаблями и электрическими моторами технологисты считали орнитоптеры «тупиковым» изобретением, хорошим в теории, но не на практике. Крылатые машины могли лететь с огромной скоростью и покрывать колоссальные расстояния, не пополняя запасов топлива, но ни один человек не мог ими управлять: человеческая реакция оказывалась слишком медленной и не могла компенсировать их врожденную нестабильность.

Предполагали, что орнитоптеры могут летать при помощи бэббиджа, но, конечно, бэббиджи были крайне редки и чрезвычайно дороги. Не считая того, подумал Бёртон, что сейчас под ним, внутри заводных тел, было сразу трое, и каждый из них поднимался в седло орнитоптера.

Летающая машина самого инженера поражала воображение: Бёртон никогда не видел таких больших орнитоптеров, но меньший просто не смог бы нести очень тяжелого Брюнеля.

Четыре лебедя по-прежнему кружили наверху, когда орнитоптеры покатились вперед. На плечо Бёртона вернулась Покс:

— Сообщение от вонючего детектива-инспектора Траунса, — провизжала она. — Начало сообщения. Используй револьвер. Подбей чертовы орнитоптеры, ты, простофиля с куриными мозгами, но не стреляй в желторотого Брюнеля. Конец сообщения.

Бёртон переложил правый повод в левую руку и вытащил из кармана пальто «смит-вессон». Управлять лебедем одной рукой было крайне сложно: воздушный змей немилосердно швыряло из стороны в сторону, если же к этому добавить ветер и дождь, то попасть во что-нибудь казалось совершенно невозможно. К тому же рука дрожала от надвигающейся лихорадки. Ни на что не надеясь, Бёртон направил револьвер в сторону взлетающих орнитоптеров и нажал на курок. В ту же секунду одна из машин исчезла в клубе пара и по парку покатилось эхо взрыва. В воздух взвилась латунная голова и пролетела в опасной близости от лебедя Спенсера.

— Повезло! — пробормотал Бёртон. — Наверное, пуля ударила в работающий котел.

Три оставшихся орнитоптера, махая крыльями, бежали по траве, из их воронок валил пар. Бёртон услышал громкий треск, машины взвились в воздух и начали набирать скорость.

Из змеев Бхатти и Траунса послышались выстрелы. Внезапно одна из летающих машин накренилась, перевернулась и с грохотом врезалась в землю, похоронив под собой заводного пилота. Бёртон, пролетая мимо, краем глаза увидел искалеченную дергающуюся фигуру. Он выстрелил еще раз, убрал револьвер в карман, взял поводья обеими руками и посильнее щелкнул ими, заставляя лебедя прибавить скорость.

Орнитоптеры, махавшие крыльями так быстро, что стали похожи на размытые пятна, наклонились вправо и повернули на север, потом набрали высоту и исчезли в облаках. Лебеди полетели следом.

Бёртон промок насквозь; его зубы стучали, и он не мог унять дрожь. Он вытер лицо локтем и, посмотрев вперед, неожиданно для себя обнаружил, что вылетел из грозовой тучи. Светила полная луна, окрасив блестящим серебряным цветом пелену облаков, волновавшуюся под ним. На этой высоте, где не было ни дождя, ни ветра, коробчатый воздушный змей летел гладко, без рывков, которыми сопровождалась вся погоня. Машина Брюнеля махала крыльями впереди. Где же его компаньоны?

Бёртон взглянул направо и увидел Бхатти и Спенсера, потом посмотрел налево, увидел Траунса и отчаянно закричал. Слишком поздно! Орнитоптер выжившего заводного человека бросился сверху прямо на лебедя Траунса. Металлическое крыло прошло сквозь шею птицы и отрезало ей голову. Орнитоптер описал крутую дугу и умчался прочь, а тело птицы устремилось в облако, таща за собой воздушный змей. За мгновение до того, как Траунс исчез в густом тумане, Бёртон увидел, что тот дернул аварийный ремень и отцепил воздушного змея от птицы.

Королевский агент с облегчением выдохнул. Теперь его друг благополучно приземлится, хотя, конечно, при посадке его хорошенько тряхнет. Бёртон направил лебедя поближе к двум оставшимся товарищам. Здесь, выше облаков, они могли слышать друг друга.

— Куда он делся? — крикнул Бёртон.

— Не знаю! — закричал в ответ Бхатти, поглядев вверх и вокруг.

— Вниз, в облако! — проорал Спенсер. — Он прямо под твоим проклятым змеем, босс. Он… а-а-а!

Орнитоптер вынырнул снизу и пролетел сквозь упряжь, связывавшую бродячего философа с лебедем. Змей Спенсера закувыркался, падая вниз, а лебедь, которым больше никто не управлял, повернулся и полетел обратно.

Бёртон полез за своим револьвером, нащупал его — и выронил. Королевский агент выругался и взглянул на констебля, надеясь, что его мгновенная слабость останется незамеченной. Не вышло. Бхатти глядел в его сторону, пытаясь обнаружить врага.

— Он пикирует прямо на вас! — крикнул полицейский, указывая вверх.

Бёртон резко дернул поводья, и птица, с протестующим криком, повернула влево. Пистолет Бхатти дважды пролаял, когда орнитоптер проносился в нескольких дюймах от воздушного змея Бёртона. Вражеская машина резко развернулась и появилась рядом с лебедем констебля. Пилот, приподнявшись в седле, уставился прямо на гигантскую птицу. Испуганный лебедь отреагировал с характерной для его вида агрессивностью: вытянул шею в сторону, схватил клювом латунную голову и сорвал ее с механических плеч.

Бхатти закричал от радости, которая, однако, продлилась недолго. Никем не управляемый орнитоптер врезался в птицу. Металлические крылья вонзились в тело, и на констебля обрушился поток крови. Лебедь крикнул и начал падать; орнитоптер, оставляя паровой след, устремился вслед за ним.

— Удачи, капитан! — крикнул Бхатти, выдергивая аварийный ремень. Его воздушный змей начал планировать и исчез в облаках. Орнитоптер Парового Человека, летевший впереди, слегка повернул на восток. Внезапно по телу Бёртона прошла дрожь, и он заскрипел зубами.

— Всё в порядке, Брюнель, — выдавил он из себя. — Остались только ты и я.

Он тряхнул поводьями. Охота продолжалась.

Они летели над облаками и поливаемым дождем Лондоном. Бёртон изо всех сил старался не уснуть. Он спросил себя, где теперь его бывший товарищ по путешествиям Джон Хеннинг Спик, и стал вспоминать то время, которое они вместе провели в Африке. У него начались галлюцинации: полотно воздушного змея превратилось в полотняные носилки, которые тащили туземцы. Спик наклонился над Бёртоном и полил водой из фляжки его горящий в лихорадке лоб.

— Осталось совсем немного, Дик, — сказал Спик. — Еще до заката мы будем в Уджиджи:[28] там мы сможем отдохнуть и привести себя в порядок, а потом более тщательно исследуем озеро. И дорога совсем простая, старина: плоская саванна — никаких болот, много животных. Этим утром я подстрелил трех газелей и пять грифов!

Стрельба. Всегда стрельба! Бог мой, как Спик любит убивать!

Вода продолжала брызгать на лицо.

Хватит!

Спик не остановился. Наоборот, капли били в лицо еще сильнее, и Бёртон промок насквозь. Внезапно он очнулся. Бисмалла! где Брюнель?

Злой на самого себя, Бёртон оглянулся. Они спустились и летели в облаках. Он яростно дернул поводьями, заставив лебедя подняться повыше. Вынырнув из облаков, Бёртон с облегчением заметил орнитоптер впереди, немного левее; он опускался. Бёртон последовал за ним и опять оказался в облаках. В следующее мгновение на него набросились ветер и дождь. Взглянув вниз, на улицы, он сначала не узнал их, но потом увидел знакомые ориентиры: Мазуэлл-хилл и парк «Александра». Брюнель описал широкую дугу и приземлился в Прайори-парке, маленьком клочке зелени на юго-востоке. Медленно облетев его, королевский агент нырнул вниз и, когда деревья, окружавшие парк, остались позади, резко дернул аварийный трос. Он отцепился от лебедя: мир беспорядочно закувыркался, потом земля разбухла, раздался страшный удар — и Бёртон потерял сознание.

Он открыл глаза. Почему он лежит под дождем? Почему запутался в материи? Почему?..

Память вернулась. Бёртон пошевелился, перекатился, отбросил от себя полотно со сломанными планками и встал на колени. Его вырвало. Всё тело дрожало. Он пошарил вокруг, нащупал сумку змея, вынул оттуда трость с серебряным набалдашником в виде головы пантеры и, тяжело опираясь на нее, встал на ноги.

На плечо Бёртону села Покс. Он вытащил из кармана шейный платок и вытер рот. На матерчатом квадрате осталась кровь, которую уже смывал непрекращающийся дождь. Он ощупал лицо и обнаружил на переносице глубокую рану. Прижав к ней платок, он захромал по мокрой траве к ближайшей рощице. Наконец он облокотился о ствол дерева: голова болела невыносимо.

— Покс. Сообщение для детектива-инспектора Траунса, — прохрипел он. — Начало сообщения. Брюнель приземлился в Прайори-парке, Крауч-Энд. Он в монастыре. Быстрей приезжай. Возьми с собой людей. Конец сообщения. Лети.

Покс презрительно свистнула и улетела. Бёртон, спрятавшись под ветками, внимательно рассматривал зловещее старое здание за лужайкой. Большой орнитоптер стоял перед высокими двойными дверьми. Дождь громко барабанил по металлическому фюзеляжу машины, из ее воронки поднимались усики пара.

Зачерпнув из внутреннего резервуара ту замечательную силу, которая провела его через множество приключений, королевский агент пересек лужайку и спрятался за машиной. Потом обогнул ее сбоку, скользнул под сложенное крыло и уставился на фасад монастыря. Двери открылись, изнутри сверкнул свет. Громко позвякивая, показался Паровой Человек. Зазвенели колокольчики: странный и почти непонятный голос Брюнеля. Но сверхчуткий слух лингвиста помог Бёртону легко разобрать слова:

— Входите, капитан: слишком сильный дождь.

— Вот и спрятался! — проворчал Бёртон.

Выпрямившись, он устало дотащился до входа. Брюнель посторонился, выпустив из себя клуб отработанного пара.

— Не волнуйтесь, капитан, вашей жизни ничего не грозит, — прозвенел знаменитый инженер, когда Бёртон вошел внутрь. — Входите и грейтесь у огня. Я хочу, чтобы вы кое с кем встретились.

Внутри здание полностью перестроили, для того чтобы в нем могло поместиться гигантское тело Брюнеля. Из трех этажей уцелел только самый верхний. Всё остальное превратилось в огромное пустое пространство, которое прерывалось высокими железными подпорками, заменившими внутренние стены. Наверх вела только узкая лестница без перил, слева от Бёртона. Справа от него, за деревянными ширмами с индийскими орнаментами, виднелись богато украшенная мебель, стоявшая на узорчатых коврах, и большой камин, в котором заманчиво мерцало пламя. Именно туда указывали многосуставчатые руки Парового Человека.

— Где бриллианты, Брюнель? — спросил Бёртон.

В ответ, с жужжанием шестеренок, поднялась еще одна рука. Зажимы на ее конце держали несколько плоских футляров с драгоценными камнями.

— Здесь. Объяснение ждет вас у огня. Я настаиваю, чтобы вы подошли к огню и обсушились. Иначе вы простудитесь и умрете.

Это прозвучало явно как угроза. Бёртон повернулся и неровным шагом направился к камину, минуя скамейки с разбросанными на них маленькими механическими деталями, инструментами, сверлами, латунными трубками, шестеренками и пружинами. Он обошел ширмы и увидел немолодого человека, сидевшего в кожаном кресле. Лысый, сморщившийся, с ввалившимися глазами и бледной, покрытой мелкими пятнами кожей. Никаких сомнений: это был сэр Чарльз Бэббидж.

— Будь я проклят! — воскликнул старый изобретатель надтреснутым скрипучим голосом. — Вы больны? Вы выглядите измученным! И вы промокли до мозга костей, черт побери! Ради бога, садитесь. Подтащите кресло поближе к огню. Брюнель, Брюнель! Подойдите сюда!

Бёртон прислонил трость к камину и рухнул в кресло. Паровой Человек подошел к ним, убрав с дороги пару ширм; его гигантская фигура нависла над обоими людьми.

— Где ваши манеры? — спросил Бэббидж. — Принесите сэру Ричарду бренди!

Брюнель подошел к буфету и потрясающе аккуратно вынул из него хрустальный графин с двумя бокалами. Щедро наполнив их, он вернулся и протянул людям бренди. Бёртон и Бэббидж взяли по бокалу, и Брюнель отошел на несколько шагов назад. Пар с шипением вышел из него, он опустился на корточки и замер; только его меха ритмично хрипели.

— Скрип-скрип! Скрип-скрип! — заметил Бэббидж. — Какой ужасный шум! Без остановки. И еще весь вечер дождь стучит в окно. Тук-тук, тук-тук. Как можно думать в таких условиях? Выпейте это, Бёртон. Но что с вами?

Бёртон залпом выпил бренди. Зубы с клацаньем ударились о стекло. Он отер кровь с лица, вытащил из кармана платок и приложил к ране на носу. Потом вздохнул, бросил окровавленный матерчатый квадрат в огонь и пробормотал:

— Малярия.

— Мой дорогой друг, прошу прощения! Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

— Вы можете объяснить мне, что происходит, сэр.

— Я могу объяснить, сэр Ричард, и, когда я это сделаю, вы, боюсь, поймете, что всё это преследование Брюнеля и бессмысленное уничтожение троих моих вероятностных калькуляторов — серьезное недоразумение.

— Я действовал так только потому, что Брюнель, великий инженер, унизился до обычного грабежа.

— Уверяю вас, здесь нет ничего обычного: одно то, что я добровольно пожертвовал одним из своих калькуляторов, сделав его приманкой, разве не является достаточным доказательством, как вы считаете? Разрешите мне задать вам вопрос: будет ли кража бриллиантов считаться преступлением, если миллионы людей, фактически вся империя, извлекут из этого пользу? Прежде чем вы ответите, я хочу напомнить, что подобный вопрос часто использует британское правительство для оправдания грабежа целых стран.

Бёртон поднял руку.

— Погодите. Я сам утверждаю, что распространение так называемой цивилизации мало чем отличается от вторжения, подавления сопротивления, грабежа и закабаления, но, ей-богу, не могу понять, как это связано с грязным ограблением ювелирного магазина!

Бэббидж хихикнул.

— Ну вот, вы опять. Если двое бродяг взламывают фомкой дверь и бьют полицейского по голове — вот это я называю грязным ограблением. Но механизированный гений, управляющий тремя заводными вероятностными инструментами? Ай-ай-ай, сэр Ричард! Ай-ай-ай!

— Ответьте мне… — Бёртон остановился и застонал: дрожь завладела им, стакан выпал из рук и разлетелся на куски, ударившись о край очага. Бэббидж вздрогнул от шума, но мигом опомнился. Он хотел было встать, но Бёртон остановил его взмахом руки:

— Нет, я в порядке. Скажите мне: что приобретет империя в результате сегодняшнего ограбления?

Паровой Человек звякнул, встал и вернулся к буфету с напитками.

— Я должен поделиться с вами своим представлением о будущем, — сказал Бэббидж. — Заранее хочу сказать вам, что построить новый мир возможно. При условии, конечно, что я буду долго жить.

— Каким образом эти бриллианты связаны с вашим выживанием? Я не понимаю.

— Сейчас поймете.

Бёртон взял стакан, предложенный Брюнелем. Паровой Человек вернулся на свое место. На его теле открылась маленькая заслонка: одна из рук с клещами на конце потянулась в нее и вытащила длинную толстую сигару. Заслонка закрылась, и рука вставила сигару в маленькое отверстие на несколько дюймов ниже мехов. Затем поднялась другая рука с паяльной лампой на конце и зажгла сигару. Меха поднялись и опустились, в воздухе поплыл голубой дым.

Старые привычки живут долго.

Бёртон отпил из стакана. Джин: хороший выбор. Бэббидж наклонился вперед:

— Бёртон, что вы скажете, если больше не будет необходимости в рабочем классе?

Королевский агент посмотрел на свои туфли: от них валил пар.

— Продолжайте, — сказал он, чувствуя себя странно отделенным от происходящего, словно мир, в котором он жил, был только сном и он скоро должен проснуться.

— Представьте себе, от одного конца империи до другого механические мозги непрерывно заботятся о людях: пекут нам пищу, убирают наши дома, чистят наши дымоходы, работают на наших фабриках, доставляют нам товары, поддерживают всю нашу инфраструктуру. Они служат нам, не задавая вопросов, не жалуясь, изо всех сил — и ничего не требуют взамен!

— Вы имеете в виду механических людей с бэббиджами в головах? — хрипло и невнятно спросил Бёртон.

— Фу! Ведь это только прототипы. Они сущая ерунда по сравнению с тем, что я могу создать, если проживу достаточно долго.

— Если проживете, — эхом откликнулся Бёртон. — И как вы предполагаете сделать это? Ведь вы уже старик.

— Пойдемте со мной.

Бэббидж поднялся с кресла, взял стоявшую рядом трость и шагнул за экраны. Бёртон с трудом встал, взял свою тросточку и последовал за Бэббиджем. С шумом, звяканьем и завитками пара за ними потопал Брюнель. Они подошли к центру мастерской, где стоял постамент, завешенный тонкой материей.

— Пожалуйста, — сказал Бэббидж Брюнелю. Паровой Человек вытянул руку и сдернул материю. Бёртон ошеломленно глядел на сложный латунный агрегат: фантастическое переплетение зубчатых колес, пружин и линз, собранное в похожем на мозг контейнере. Прибор казался изысканным, смущающим воображение и странно-прекрасным.

— Очередной бэббидж? — спросил он.

— Намного больше. Это мое будущее, — ответил ученый. — И, соответственно, будущее Британской империи.

Бёртон оперся на трость, мысленно попросив детектива-инспектора Траунса и его людей поторопиться.

— То есть?

— Это мое последнее создание, — сказал престарелый ученый, нежно погладив устройство, — вероятностный калькулятор, предназначенный для информации из электрического поля.

— Какой информации? — не совсем понял Бёртон.

— Вот этой, — ответил Бэббидж, касаясь своего черепа костистыми пальцами.

Королевский агент тряхнул головой:

— Нет. Электрическое излучение мозга крайне слабо — его невозможно измерить. И потом, мозг — смертный орган, не механический: после его смерти поле исчезает.

— Что касается измерений, вы ошибаетесь. Что касается смерти, вы безусловно правы. Однако кое-что вы даже не приняли во внимание. Брюнель, не будете ли вы так добры показать нам, пожалуйста?

Изамбард Кингдом Брюнель опустился пониже и поставил ящички с драгоценностями на пол. Их было ровно шесть, все из сейфа Брандльуида. Руки Парового Человека согнулись: зажимы обхватывали один ящичек за другим, тонкие пилки скользили в замочные скважины, ящички открывались — и механические руки переходили к следующему. Наконец тиски обхватили шестой и извлекли из него пять больших черных камней.

— Поющие Камни из Камбоджи, — объявил Бэббидж.

— И что это такое? — с раздражением спросил Бёртон. Его веки налились тяжестью, ноги дрожали.

— Самая большая техническая проблема, сэр Ричард, вовсе не в том, чтобы собрать информацию и потом распределить, самое трудное — ее сохранить. Создать машину, которая думает, относительно легко, однако создать машину, которая помнит, — совсем другое дело! Передайте камни нашему гостю, Брюнель.

Знаменитый инженер подчинился и уронил камни в протянутую руку Бёртона. Королевский агент внимательно осмотрел их, одновременно стараясь не уснуть.

— Вы держите в руках решение проблемы, — сказал Бэббидж. — Один французский лейтенант, Мари-Жозеф-Франсуа Гарнье, украл эти бриллианты из храма в Камбодже. Их было ровно семь. Во Франции их знают как Поющие Камни: в 1837 году обнаружили, что они испускают слабое мелодичное жужжание. Два камня Франсуа Гарнье отдал своему коллеге Жану Пеллетье, а оставшиеся сохранил для себя. Но Пеллетье оказался активным технологистом. Он знал, что мы ищем такие камни. Мы слышали, что подобные вещи существуют, и подозревали, что они обладают уникальными свойствами. Когда Пеллетье принес мне эти два камня, я исследовал их и был заинтригован возможностями, которые кроются в их весьма необычной кристаллической структуре. Я даже создал прототип устройства, которое использует эти камни. К сожалению, Пеллетье умер от сердечного приступа прежде, чем я закончил работу, и в его доме камней уже не оказалось. Нет никаких сомнений, кто-то из домашних продал их: этим низким типам невозможно доверять! Без камней мой прототип оказался совершенно бесполезен, и я отдал его Дарвину, а тот вставил его в человека, с которым вы хорошо знакомы: в Джона Спика.

Бёртон охнул от изумления.

— Без этих двух камней устройство работало не так, как я планировал, но оно всё же позволяло Дарвину управлять бедным парнем, — продолжал Бэббидж. — Хотя я до сих пор не знаю, почему он хотел этого. Впрочем, мне всё равно.

— Но он же должен был хотя бы намекнуть вам, почему Спик так важен для него? — спросил Бёртон.

— Может быть. Я забыл. Не имеет значения. Важно лишь то, что пять из семи бриллиантов недавно появились в Лондоне. Правдами или неправдами, но я должен был получить эту коллекцию Франсуа Гарнье.

— И вы выбрали неправдами.

— Я выбрал самый быстрый и эффективный метод, — ответил Бэббидж. — Видите ли, сэр Ричард, эти черные бриллианты могут запоминать состояние электрического поля, даже очень слабого. Вы понимаете, что это означает?

— Не очень.

— Я объясню как можно проще. В момент смерти в человеческом мозгу происходит всплеск электрической активности, можете назвать это передачей. Поющие Камни настолько чувствительны, что в состоянии уловить и сохранить эту передачу, если, конечно, они находятся достаточно близко. Память, сэр, они сохраняют память! Я собираюсь умереть в их присутствии, и мой интеллект будет запечатлен в них. Брюнель вставит камни в этот вероятностный калькулятор, который, как и его предшественник, может обрабатывать информацию, записанную в их структуре. Другими словами, сущность Чарльза Бэббиджа будет жить или, скорее, думать в этом устройстве.

Бёртон грустно улыбнулся:

— Вы собираетесь достичь бессмертия?

— Я собираюсь сохранить мой интеллект.

— А душу?

— Фу! — раздраженно закудахтал Бэббидж. — Я верю в эту суеверную чепуху не больше, чем вы! Я имею в виду мои процессы мышления! Квинтэссенцию меня!

— Вздор! Человеческое существо совершенно не сводится к электрическому полю, сгенерированному или содержащемуся в губчатом веществе его мозга. А что с сердцем, сэр? Что с эмоциями? Как насчет того, что человек чувствует, вспоминая свои победы и поражения?

Теперь пришел черед засмеяться старому ученому:

— Во-первых, нет абсолютно никаких эмпирических свидетельств, что эмоции находятся в сердце, — презрительно сказал он. — А во-вторых, даже если и так, они постоянно исчезают! Да и что хорошего нам дают эмоции? Они мучат нас, раздражают, ослабляют и вообще восходят к самым примитивным животным желаниям людей. Вы же не собираетесь читать мне лекцию о величии любви, верно?

— Нет, конечно нет. Однако я осмелюсь сказать, что иногда человек принимает решения вопреки доводам рассудка.

— Ерунда! Просто бывают ситуации, с которыми слабый интеллект справиться не в силах: тогда он сдается и подчиняется эмоциональным импульсам. Я же создал машину, которая выбирает лучшее решение, основываясь на логике.

Голова Бёртона клонилась на грудь. Он с трудом сдерживался, чтобы не уснуть; в теле бушевал жар. Комната крутилась, голос Бэббиджа доносился издалека. Брюнель, похоже, стоял в нескольких шагах позади.

— Нет, сэр Чарльз, это не будет лучшим решением, — проскрипел Бёртон. — Вы не заметили того простого обстоятельства, что мозг, отделенный от сердца, становится полностью аморальным. Взгляните на то, что вы с Брюнелем совершили сегодня ночью. Вы украли! Вы сделали то, что вам казалось логически обоснованным, и даже ни на секунду не представили себе последствий для мистера Брандльуида! Через несколько часов он проснется и обнаружит, что его бизнес полностью разрушен. Пострадает его репутация. Он лишится дохода. В результате ваших действий он и его семья тяжко пострадают.

— Не имеет значения, — резко бросил Бэббидж. — Этот человек ничто, простой торговец.

— А что с его сыном или дочерью? Вы знаете их судьбу?

Бэббидж облизал губы.

— О чем вы вообще говорите? Я даже не знаю, есть ли у него сын или дочь. Я вообще ничего о нем не знаю.

— Вот именно! Вы ничего о нем не знаете — и тем не менее сочли его ничтожеством. А что, если один из его детей откроет лекарство от гриппа, тайну вечного двигателя или систему, которая уничтожит бедность? На каком основании вы лишили нас всех этих открытий?

Старик выглядел расстроенным.

— Всё это очень неопределенно, — запротестовал он, — и, поскольку речь идет о работающих людях, в высшей степени маловероятно.

— Ваша неприязнь к рабочему классу хорошо известна, сэр Чарльз. Возможно, именно поэтому вы и пытаетесь заменить его думающими машинами. Но ваше презрение не в состоянии уничтожить саму возможность того, что семья Брандльуида способна сыграть критическую роль в нашей социальной эволюции.

Королевский агент подавил рвоту. Гигантские молоты били его в череп изнутри.

— Очень простое уравнение, — пробурчал Бэббидж: — вопрос вероятности. Мы вправе утверждать, что, может быть, дети Брандльуида окажут значительное влияние на будущие поколения. Но мы так же вправе утверждать и то, что я, Чарльз Бэббидж, уже оказал и еще окажу весьма значительное влияние на империю.

— Это тщеславие.

— Факт! Я безусловно сделал мир более рациональным местом!

— Однако не рациональность держит нас на плаву, — прошептал Бёртон. — Возможно, иррациональность и ошибки дают нам самый мощный импульс к росту, к изменению и улучшению самих себя?

— Нет, ошибочные вычисления замедляют нас. Я не ошибаюсь! Я имею дело только с проверенными вычислениями: иначе как я могу утверждать, что развиваюсь? Передайте мне бриллианты.

Бёртон протянул старику пять черных камней.

— Теперь вы можете убить меня, — сказал Бэббидж.

— Простите?

— Убейте меня, сэр Ричард. Всё остальное сделает Брюнель.

Дрожащей рукой Бёртон вынул рапиру из трости.

— Вы уверены? Вы действительно хотите, чтобы я убил вас?

— Конечно, хочу! Вперед, черт побери! Я должен работать дальше.

— Вы абсолютно уверены, что ваши воспоминания останутся в бриллиантах?

— Да!

— И это замечательно иллюстрирует мой тезис. В жизни нельзя быть уверенным ни в чем, сэр Чарльз: эти бриллианты подделка. — С этими словами Бёртон шагнул вперед и вонзил рапиру в сердце ученого. — Теперь вы согласны с моей точкой зрения?

— Подделка?.. — прошептал Бэббидж и умер. Тело соскользнуло со шпаги Бёртона и рухнуло на пол.

Королевский агент повернулся к Паровому Человеку. Громадная машина стояла без движения, только меха на ее плече безостановочно поднимались и опускались. От сигары осталось немногим больше дюйма.[29]

— Разве коллекция Франсуа Гарнье не подлинная? — прозвенели колокольчики.

— Это кристаллы оникса.

— Но это невозможно.

— Взгляните сами.

Бёртон отступил на шаг. Брюнель прогрохотал мимо, взял один камень из руки Бэббиджа и какое-то время держал его в воздухе, пока другая рука держала перед ним увеличительную линзу. Бёртон не имел понятия, как работают глаза инженера.

— Вы правы, — прозвенел Брюнель. — Значит, Бэббидж напрасно умер, и его устройство бесполезно.

Королевский агент почувствовал, что его колени подкашиваются. Он убрал рапиру обратно в трость.

— Я не могу сражаться с вами, Брюнель: я едва стою. Лучшее, что я могу сделать для вас, — это дать вам совет.

— Совет?

— Перестаньте общаться с безумными учеными. Власти и так уже заинтересовались вами после истории с Дарвином и его сообщниками. А эта последняя выходка совсем не улучшит вашей репутации. Исправьте себя, Изамбард. Исправьте!

Слова еще не успели отзвучать, как комната закружилась, Бёртон пошатнулся и упал на пол. Огромный инженер наклонился над ним:

— Сэр Ричард, в моей секте есть люди, которые могут убить вас.

— Не сомневаюсь ни секунды, — прошептал Бёртон, и перед глазами у него сгустилась темнота. — Держу пари: первый среди них Джон Спик.

— Вы ошибаетесь: лейтенант Спик больше не состоит в секте технологистов. Несколько недель назад небольшая группа евгеников сбежала в Пруссию, и он вместе с ними.

Глаза Бёртона почти закрылись.

— Делайте со мной что хотите, — сонно сказал он. — Я в ваших руках.

— Я бы хотел попросить вас.

— Попросить? О чем?

— Моя невеста, сестра Флоренс Найтингейл,[30] исчезла. Больше месяца никто не видел ее и не слышал о ней. Найдите ее.

— Вы хотите, чтобы я…

— Нашел ее. Вы попытаетесь?

Бёртон сумел кивнуть. Комната закрутилась вокруг него.

— Я заберу тело сэра Чарльза и похороню на тихом кладбище. Он ненавидел шум. Мы еще встретимся, сэр Ричард, — прозвенели далекие колокольчики.

Забвение.

Хлопнул полог палатки, и появился Спик, высокий худой мужчина с бледным лицом, ясными глазами, светло-каштановыми волосами и длинной кустистой бородой. Его взгляд обычно бывал мягок и немного застенчив, но сейчас глаза горели диким блеском.

— Они обрушили палатку прямо мне на голову! Едва не избили! Почему мы не стреляем?

— Да, похоже, придется это делать, — согласился Бёртон, с опозданием сообразив, что положение намного серьезнее, чем он думал. — Быстрей, вооружаемся! Будем защищать лагерь.

Они переждали несколько минут, проверяя оружие и вслушиваясь в шум снаружи.

— Их очень много, а наши охранники дали деру! — сообщил Хёрн, вернувшийся из разведки. Он едва переводил дух. — Я пару раз выстрелил в толпу, но запутался в веревках от палаток. И какой-то огромный сомалиец замахнулся на меня здоровой дубиной. Я пустил в негодяя пулю! Строян или убит, или без сознания; я не смог добраться до него.

Вдруг что-то ударило по стене палатки. Потом еще и еще, и вот уже целый вал страшных ударов обрушился на полотно; дикие крики неслись со всех сторон. Нападавшие роились вокруг, как шершни. Сквозь вход полетели дротики, в парусину вонзились ножи.

— Бисмалла! — завопил Бёртон. — Надо срочно добраться до боеприпасов и вооружиться как следует. У задней стенки к шесту привязаны копья. Давай их сюда!

— Слушаюсь, сэр! — ответил Хёрн, метнувшись в заднюю часть палатки. Потом закричал оттуда: — Эти гады режут брезент!

Бёртон выругался.

— Если палатка обрушится, мы будем, как котята в мешке! Все наружу! Быстро!

И он вылетел из палатки в африканскую ночь, где его поджидали человек двадцать туземцев. Остальные шныряли по лагерю, угоняя верблюдов и грабя припасы. Бёртон с криком бросился в гущу сомалийцев, орудуя саблей.

Не лейтенант ли Строян лежит там, в тени? С этого места было не видно. Бёртон с трудом прорубил себе дорогу к лежащей ничком фигуре, вопя от боли каждый раз, когда получал удар дубиной или древком копья; из ран его сочилась кровь.

Черт, где остальные? Он бросил мгновенный взгляд назад и увидел, что Спик пятится к палатке, его рот раскрыт, а в глазах ужас и паника.

— Стой! Ни шагу назад! — заорал Бёртон. — Иначе они решат, что мы отступаем!

Спик посмотрел на него непонимающим диким взглядом, и именно тогда, в пылу сражения, их дружбе пришел конец, потому что Джон Хеннинг Спик понял: его считают трусом.

В тот же миг дубина ударила Бёртона в плечо. Он повернулся и, не вглядываясь, наотмашь полоснул нападавшего. Бёртон метался взад-вперед, как затравленный зверь, и размахивал саблей. Чьи-то руки схватили его за спину. Он резко обернулся, подымая саблю, и в самый последний миг узнал Эль-Балюза.

Рука с саблей замерла на полпути. И тут голова его словно взорвалась от боли. Какая-то тяжесть ударила его в бок и швырнула на каменистую землю. Пронзенный болью, Бёртон не сразу понял, что произошло: заостренный дротик впился ему в левую щеку, прошел насквозь и вышел из правой, выбив несколько зубов, порезав язык и раскрошив нёбо.

Он изо всех сил цеплялся за сознание, но оно уплывало.

Боль.

Черт побери, Спик, помоги мне! Помоги!

Мокрая тряпка на лбу. Под ним сухие простыни.

Бёртон открыл глаза. Над ним стоял Алджернон Суинберн и ухмылялся:

— Ночной кошмар, Ричард. Тот самый.

Бёртон подвигал языком во рту. Сухо, крови нет.

— Воды, — прохрипел он.

Суинберн потянулся к прикроватному столику:

— Сейчас.

Бёртон заставил себя сесть, взял предложенный стакан и жадно осушил. Его друг взбил подушки, и Бёртон снова лег, чувствуя тепло, уют и бесконечную слабость. Он находился в своей собственной спальне на Монтегю-плейс, 14.

— Это была очень плохая атака, — сообщил Суинберн. — Я имею в виду малярию, а не события в Бербере, — с усмешкой добавил он.

— Всегда тот же самый проклятый сон! — буркнул Бёртон.

— Но ведь тут нечему удивляться, верно? — заметил Суинберн. — Ночные кошмары будут мучить любого, кому проткнут дротиком харю.

— Давно?

— Атака в Бербере?

— Давно я без сознания, чертов клоун?

— Пять дней у тебя была лихорадка, а потом ты еще три дня спал без просыпу. Доктор Штайнхауэзер заглядывал каждые несколько часов и давал тебе дозу хинина. И еще мы дважды в день вливали в тебя куриный бульон, хотя я очень сомневаюсь, что ты это помнишь.

— Не помню. Последнее воспоминание — Брюнель в монастыре. Восемь дней! А что с тобой? В последний раз, когда я тебя видел, ты кувыркался между деревьями.

— Да, треклятый лебедь оказался непокорным мерзавцем. Потом я кликнул эскадрон констеблей, и мы притащили фургон в Скотланд-Ярд. Только зря потратили время: там не было никаких отпечатков пальцев и вообще ничего связанного ни с ограблением Брандльуида, ни с Брюнелем и его заводными людьми. В общем, пока хирург из Скотланд-Ярда занимался моими порезами и ушибами, приплелись Уильям Траунс, Герберт Спенсер и констебль Бхатти, точно в том же виде, что и я. Мы знали, что ты должен послать нам весточку, поэтому, после того как нас перевязали, утешили, потрепали по головке и пожелали счастья, мы отправились в офис Траунса, сели у огня и стали ждать. Потом прилетела Покс и передала твое сообщение. Мы собрали констеблей и на паросипедах отправились в Крауч-Энд. Ты валялся в монастыре без сознания, рядом с тобой лежали бриллианты. И ни малейшего следа Изамбарда Кингдома Брюнеля.

— Вы нашли одно из устройств Бэббиджа? На пьедестале.

— Да, Траунс забрал его как улику. Бриллианты вернули Брандльуиду. Нельзя сказать, однако, что он запрыгал от счастья: оказалось, что Брюнель подменил несколько камней.

— Черные? Поющие Камни Франсуа Гарнье?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Расскажу потом, Алджи. Но вы ошиблись: настоящие бриллианты похитил вовсе не Брюнель. А сейчас я должен поспать. Потом, когда ко мне вернутся силы, я напишу полный отчет. Да, кстати, что стало с Гербертом Спенсером?

— Он получил небольшую награду от Скотланд-Ярда за то, что помог нам. И мисс Мэйсон дала ему работу. Сейчас он чистит клетки болтунов в ЛЕСБОСе.

— Значит, у него толстая кожа!

— Она ему не нужна. Птицы его очень любят и осыпают комплиментами! — Суинберн встал. — Я буду в соседней комнате. Если что — звони в колокольчик.

— Спасибо, — сонно ответил Бёртон, но его друг уже вышел.

Королевский агент лег на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Прошло две недели. Бёртон работал над расширенным изданием своей книги «Озерные области Центральной Африки». Силы восстанавливались крайне медленно. Многострадальная домашняя хозяйка, миссис Энджелл, готовила ему замечательные блюда и очень расстраивалась, когда он отсылал их назад, едва попробовав. Бёртон всегда мало ел, но сейчас, как она говорила ему каждое утро и каждый вечер, ему нужна еда, чтобы восстановить силы. Она недооценивала его железный организм. Мало-помалу впалые щеки округлились, темные тени вокруг глаз исчезли, руки окрепли. Алджернон Суинберн, вернувшийся в свою квартиру на Графтон-стрит (Фицрой-сквер), часто навещал Бёртона и с удовлетворением отметил, что желтое лицо его друга опять посмуглело.

Бёртон наконец написал отчет о словесном поединке с сэром Чарльзом Бэббиджем, ничего в нем не утаив. Скрутив документ, он поместил его в коробочку, которую вставил в странный прибор из меди и стекла, стоявший у него на столе, потом набрал номер 222 и нажал кнопку. Из прибора вырвалась шипящая струя пара, коробочку со скрежетом засосало в трубу, и она отправилась в резиденцию премьер-министра. Едва Бёртон устроился в кресле и достал сигару, раздался стук в дверь и вошла миссис Энджелл.

— Графиня Сабина хочет видеть вас, сэр.

— Не может быть, клянусь святым Иаковом! Пошлите ее наверх, пожалуйста.

— Вам составить компанию?

— Нет необходимости, миссис Энджелл: мы с графиней старые знакомые.

Спустя несколько мгновений в кабинет поднялась женщина. Высокая и когда-то угловато-красивая, сейчас она выглядела измученной; рыжие волосы с проседью, четко очерченное лицо, обгрызенные некрашеные ногти. И необыкновенные глаза — большие, темно-карие, слегка раскосые. Сабина была самой известной в Лондоне пророчицей и хироманткой, а потому дала Бёртону много пищи для размышлений в деле Джека-Попрыгунчика.

— Графиня, — воскликнул он, — какая неожиданная радость! Садитесь, прошу вас. Не хотите ли чего-нибудь?

— Пожалуйста, воды, капитан Бёртон, — ответила она подчеркнуто мелодичным голосом, потом села, пригладила черную кринолиновую юбку и поправила шляпку. Он подошел к столу и налил воды.

— Прошу прощения за вторжение, — сказала Сабина, когда Бёртон подал ей стакан и сел напротив. — Бог мой, да вы выглядите совсем больным!

— Уже не совсем, графиня. И будьте уверены: я рад видеть вас, и ваш визит вовсе не вторжение. Могу ли я чем-нибудь помочь вам?

— Да… нет… да… Не знаю, но, может быть, можете, окольным путем. Я… у меня были видения, капитан.

— Обо мне?

Она кивнула и отпила глоток.

— Помните, вы были у меня в прошлом году, — продолжала она, — и я увидела, что вы вступили на дорогу, которая не предназначена для вас, и тем не менее она приведет вас к большим свершениям?

— Помню. Вы еще сказали, что неправильный путь — единственный правильный.

— Да. Но в последнее время я всё больше узнаю об альтернативе, капитан. Я имею в виду ваш первоначальный путь. Он, собственно говоря, не ваш, но был предназначен для нас всех, пока не появился человек на ходулях и не сбил нас с него.

— Да. Эдвард Оксфорд. Путешественник во времени.

— Во времени, — тихо повторила она, глядя куда-то вдаль. Потом прошептала: — Прошу прощения, я собиралась кое-что рассказать вам, но оно захлестнуло меня. Я не могу остановить его. Я должна… я должна…

Бёртон бросился вперед и подхватил стакан, выпавший из ослабевших пальцев. Глаза у Сабины закатились, она начала раскачиваться на стуле, а потом заговорила совершенно чужим голосом — так, словно отошла вдаль и вещала сквозь длинную трубу:

— Я буду говорить. Я буду говорить. Всё неправильно. Никто не тот, кем должен быть. Ничего не происходит так, как назначено. Скоро разразится шторм, ты будешь свидетелем Конца Великого Цикла и ужасающих мук при рождении Нового; прошлое и будущее вступили в ожесточенную схватку.

Холод сковал сердце Бёртона.

— Берегись, капитан, пальцы шторма тянутся к тебе. Они слой на слое, один обман скрывает другой, но и этот только завеса над третьим. Не верь тому, что видишь. Малые — не те, кем кажутся. Кукольница — сама кукла, и волшебник еще не родился. Мертвые будут считать себя живыми.

Она откинулась назад и мучительно застонала.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Нет. Нет. Я могу слышать песню, но ее нельзя петь. Нельзя петь! Человек на ходулях ломает тишину веков; и волшебник слышит, и кукольница слышит, и мертвый слышит, и… о, помоги мне бог… — внезапно закричала она, — я слышу! Я тоже слышу!

Сабина хлопнула руками по ушам, выгнула спину, ударилась о сиденье и потеряла сознание.

— Бог мой! — выдохнул Бёртон. Он взял ее за плечи и посадил прямо; вынул из кармана платок, смочил его водой и положил ей на лоб; потом порылся в шкафу и достал бутылку с нюхательной солью.

Через несколько мгновений она замигала и закашлялась. Он налил ей немного бренди:

— Вот, выпейте, графиня.

Она глотнула, опять закашлялась, тяжело задышала и постепенно пришла в себя.

— Прошу прощения. Я впала в транс?

— Да.

— Я подозревала, что произойдет что-нибудь в таком духе, хотя надеялась, что смогу управлять собой. Уже две недели я чувствую, что должна увидеть вас и передать вам послание, но я сама не знала, какое именно, потому и не приходила.

Бёртон повторил то, что она сказала ему.

— Вы знаете, что это означает? — спросил он.

— Нет. Я никогда не знаю, что говорю во время транса, и редко понимаю, что сказала.

Бёртон внимательно посмотрел на нее.

— Графиня, есть еще что-нибудь? Вы передали послание, и всё равно вы неспокойны.

Пророчица внезапно встала и начала ходить взад-вперед, ломая руки в перчатках.

— Это… это… я не верю, что это послание истинно, капитан!

— Почему?

— Я знаю, это звучит странно, но то, что я делаю, — вижу не только будущее, но много будущих, — это невозможно!

— Не уверен, что понял… У вас отличная репутация: ваши предсказания совершенно точны — я убедился в этом на собственном опыте. Так что ваш талант не только возможен, но и, безусловно, существует!

— Вот в этом-то и проблема! Предсказания, хиромантия, спиритизм — всё это существует в другой истории, но здесь они не работают, и к тем, кто утверждает, будто они обладают подобными способностями, должно относиться как к шарлатанам и мошенникам.

Бёртон встал на ноги, взял свою гостью за плечи и повернул к себе.

— Графиня, вы и я знаем то, чего не знает почти никто: естественный ход истории нарушился, и мы живем в мире, отличном от того, который должен был существовать. Люди столкнулись с препятствиями и возможностями, с которыми не должны были сталкиваться, и это целиком изменило их. Приборы будущего, на которые намекал Эдвард Оксфорд в своих беседах с Генри Бересфордом[31] и великое множество которых, опираясь на современную науку, создал Изамбард Кингдом Брюнель, скорее всего, вообще не должны были появиться на свет. Тем не менее во всем этом хаосе есть то, в чем мы можем быть уверены: изменение времени не меняет законов природы. Я не знаю, к какой области науки относятся спиритические способности, к физике или к биологии, но я знаю, что они существуют реально. И вы — живое доказательство моих слов.

Глаза Бёртона и Сабины встретились, и он увидел в них неколебимую уверенность.

— Тем не менее в том мире, который должен быть, они не реальны, — сказала она. — Они не реальны. Каким-то образом, капитан Бёртон, я чувствую, что это ключ.

— Ключ к чему?

— К… к выживанию Британской империи.

Позже в тот же день Бёртон стоял у окна, курил манильскую чируту, наполняя кабинет едким запахом, и глядел на улицу внизу, не видя ее. В это мгновение на подоконник сел болтун. Бёртон приподнял окно:

— Сообщение от тупоголового детектива-инспектора Траунса. Начало сообщения. Мне сообщили, что ты, грязный стрелочник-минетчик, встал на ноги. Буду у тебя в восемь. Конец сообщения.

Бёртон хихикнул. «Грязный стрелочник-минетчик». Не забыть рассказать Алджи!

Так он и сделал, и, когда поэт появился, Бёртон был вознагражден взрывом хохота, который, впрочем, быстро оборвался, потому что Фиджет, пес Бёртона, укусил Суинберна за щиколотку.

— Йоу! Черт побери этого проклятого пса! Почему он всегда кусается? — завизжал поэт.

— Таким образом он показывает, как любит тебя.

— Не можешь ли ты выдрессировать его так, чтобы он стал менее восторженным?

Они сели и принялись болтать, наслаждаясь компанией друг друга. Наверное, более странной пары друзей не было во всем Лондоне: жесткий, атлетически сложенный исследователь — и крошечный, женоподобный поэт. Тем не менее их связывали интеллектуальные и, возможно, духовные узы, начавшиеся с обоюдной любви к творчеству Камоэнса,[32] укрепившиеся взаимным интересом к границам человеческого поведения (если такие существуют) и закалившиеся в огне многочисленных испытаний и опасностей, через которые они прошли вместе на королевской службе.

Ровно в восемь, минута в минуту, в парадную дверь постучали, после чего на лестнице послышались шаги и порог пересекла миссис Энджелл, нервно вытирая руки о фартук:

— Детектив-инспектор Т-траунс и какой-то юный к-констебль хотят видеть вас, сэр, — запинаясь сказала она. — И… и… Господи, помилуй меня!

— Миссис Энджелл, что с вами?

Траунс уже вошел в комнату, за ним — констебль Бхатти.

— Привет, капитан! Привет, Суинберн! — радостно воскликнул детектив-инспектор. — Миссис Энджелл, дорогая моя, не волнуйтесь. Клянусь вам, он абсолютно безобиден!

— Н-но… спаси меня бог! — только и смогла выговорить пожилая дама, вскинула руки и вылетела из комнаты.

— Кто безобиден? — не понял Бёртон.

— Да ты выглядишь как раньше! — воскликнул Траунс, игнорируя вопрос. — Не имеет значения. Под небом случаются вещи и похуже!

Суинберн рассмеялся.

— Джентльмены, угощайтесь: вот виски и сигары, — сказал Бёртон, указывая на графин и хьюмидор.

Гости отведали того и другого, потом взяли кресла и расположились вокруг камина вместе с поэтом и королевским агентом. Фиджет устроился у их ног, на коврике.

— Капитан, у нас есть для тебя подарок, — сказал Траунс с озорным огоньком в глазах.

— Да ну? И за что же?

— За оказанные услуги и всё такое прочее. И потом, я заметил, что твои туфли не чищены, воротнички не накрахмалены и манжеты истрепались.

— Детектив — всегда детектив! Но, черт побери, почему тебя заинтересовала моя личная гигиена?

— Мне кажется, что капитан Бёртон отчаянно нуждается в слуге-джентльмене!

— У меня уже есть домашняя хозяйка и служанка! Еще немного людей — и мне придется управлять «двором»!

— Нет: только теми, кем надо управлять, — сказал Траунс и кивнул Бхатти.

Юный констебль улыбнулся и позвал:

— Входи!

Фигура из полированной латуни вошла в комнату, закрыла за собой дверь и встала, тихо жужжа. Фиджет тявкнул и спрятался за кресло.

— Ничего себе! — воскликнул Суинберн. — Это же заводной человек с Трафальгарской площади, верно?

— Тот самый, — объявил Траунс. — Последние три недели констебль Бхатти изучал его.

— В монастыре мы нашли к нему ключ, — добавил констебль, — а потом осталось только поэкспериментировать. Как я и подозревал, за поведение бэббиджа отвечают маленькие реле на передней панели. Его можно сделать более агрессивным, раболепным или независимым, заставить подчиняться либо всем, либо некоторым голосам, либо только одному. Что скажете, капитан?

Бёртон оглядел каждого из гостей, потом перевел взгляд на латунного человека.

— Откровенно говоря, джентльмены, я даже не знаю, что сказать. Вы хотите, чтобы этот механизм стал моим слугой?

— Да, — сказал Траунс. — Он будет делать всё, что ты ему прикажешь.

Бхатти кивнул и добавил:

— Он достаточно самостоятелен и может выполнять однажды порученную работу без напоминания. Например, если вы велите ему каждый день чистить ваши туфли ровно в шесть часов утра, то вам нет необходимости еще раз напоминать ему об этом.

— Хотел бы я то же самое сказать о своей жене! — пробормотал Траунс.

— Подождите, капитан, — сказал Бхатти, вставая. Он подошел к латунному человеку и встал перед ним. — Прошу тишины. Капитан Бёртон, не могли бы вы сказать несколько слов, когда я кивну вам?

— Несколько слов? Каких?

— Любых. Это не важно!

Констебль вынул из кармана маленькую отвертку, повернулся к механическому человеку, вывинтил маленький иллюминатор у него на «лбу» и опустил вниз одно из маленьких внутренних реле.

— Следующий голос, который ты услышишь, — сказал он устройству, — будет единственный, которому ты будешь подчиняться, пока не получишь других инструкций.

Повернувшись, он кивнул Бёртону. Знаменитый исследовать растерянно прочистил горло:

— Я… э… я Ричард Бёртон, и, видимо, ты мой слуга.

Голова латунного человека начала медленно поворачиваться, пока не оказалось, что он смотрит прямо на Бёртона. И тут он отдал честь.

— Таким образом он подтверждает, что понял вашу команду, — сказал Бхатти. Затем он протянул руку к реле, поставил его обратно, закрыл маленькое стеклянное окно и начал было завинчивать шурупы.

— Минутку, констебль, — остановил его Бёртон. — Если вы не возражаете, я бы хотел, чтобы устройство принимало команды от всех здесь присутствующих, и еще от миссис Энджелл.

— Ты уверен? — спросил Траунс.

Бёртон кивнул и потянул за шнурок, висевший рядом с камином. В подвале зазвенел звонок, вызывая хозяйку дома. Она пришла, и Бёртон рассказал ей о новом слуге, а Бхатти повторил весь процесс для нее, Траунса и Суинберна.

Миссис Энджелл вышла с озадаченным выражением лица, а Бхатти присоединился к остальным сидевшим вокруг камина и зажег трубку. Он с улыбкой глядел, как Бёртон осматривает механизм сверху и снизу, касается его груди и проверяет маленькие зубчики, вращающие голову.

— Полезно, — пробормотал королевский агент. — Очень полезно. Могу ли я натренировать его как партнера по фехтованию?

— Конечно, — ответил Бхатти. — Хотя вы, вероятно, обнаружите, что он слишком быстрый соперник.

Бёртон приподнял брови.

— Кстати, — добавил констебль, — вы должны заводить его раз в день, и ему надо дать какое-то имя: так будет легче отдавать команды.

— Ах, да. Я понимаю, о чем вы. — Бёртон встал перед своим новым слугой: — Ты понимаешь мой голос?

Латунный человек отдал честь.

— Запомни: тебя зовут Адмирал Лорд Нельсон!

Латунный человек вновь поприветствовал Бёртона. Гости расхохотались.

— Браво, Ричард! — воскликнул Суинберн.

Королевский агент повернулся к полицейским:

— Благодарю вас, детектив-инспектор Траунс и констебль Бхатти, это замечательный подарок! А сейчас я предлагаю закончить дело заводного человека на Трафальгарской площади и отдать моему слуге первый приказ.

Траунс одобряюще кивнул.

— Адмирал Лорд Нельсон! — скомандовал Бёртон. — Подай напитки!

Напитки были поданы, причем совершенно правильно.

Позднее, ночью, Бёртон обнаружил, что не в силах заснуть. В голове назойливо звучал один-единственный вопрос. Наконец он не выдержал и задал его темноте:

— Что же случилось с настоящими Поющими Камнями?

Глава 3

ГЛАЗА И ПРОКЛЯТИЕ

[33]«МОЯ ДОРОГАЯ МАМА,

Слишком много времени прошло с моего последнего Письма от 22 апреля, 54, и мне очень трудно Начать это Письмо. Я глубоко сожалею о твоих пережеваниях и безпакойстве которые причинял тебе не пиша раньше. Но они известны моему поверенному а более интимные делали я сохраню для твоих Ушей. В одном еще лишь Уверяю тебя хотя я вел скромную Жизнь я никогда не совершил ничего позорного ни для тебя ни для моей Семьи. Я был всего лишь Бедняком и не хуже того. Мистер Гиббс придлажил мне вспомнить и написать тебе што знаем только мы с тобой штобы ты была уверена што это пишу я. Не думаю што это необходимо Моя Дорогая Мама. Впрочем шлю. А именно коричневая родинка у меня на боку. И та карточная игра у Брайтоне. Заверяю Мою Дорогую Маму с тех пор выполнить ее обешанъе. Пожалуйста когда будешь писать мне вложи письмо для мистера Гиббса во избежании нинужнова расследования ибо я ни желаю штобы кто-то узнал меня в этой стране. Когда я займу приличное мне звание и положение. Так решившись вернутся и вновь пересечь океан я вынужден попросить выслать мне Средства на это и на уплату некаторых неотложных долгов. Я бы вернул их наземной Почтой. Сумма Денег и других росходов будет больше двухсот фунтов, ибо я собираюсь Плыть из Виктории не этой Колонии И плыть из Мельбурна под своим Именем. Теперь штоб я мог зделать это моя дорогая Мама ты должна выслать мне хотя бы 400 фунтов».

Письмо от Претендента Тичборна

Первый понедельник апреля 1862 года. Пять недель со дня смерти сэра Чарльза Бэббиджа.

Шипение, грохот и звук, похожий на тот, который издает большая пробка, вылетающая из кувшина, объявили о прибытии ящичка в устройство на столе сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона. Фиджет поднял голову с коврика у камина, тявкнул, проскулил и заснул опять. Служанка, пятнадцатилетняя Элси Карпентер, отложила веник, вышла из комнаты, взбежала по лестнице на верхний этаж и постучала в дверь библиотеки. Оттуда лилась экзотическая музыка.

— Входите, — послышался чей-то голос.

Она вошла и сделала реверанс. Бёртон, завернутый в джуббу, скрестив ноги сидел на полу среди груды книг и курил кальян. На голову он повязал тюрбан, на ноги надел тапочки с загнутыми концами. Несколько дней назад он сбрил раздвоенную бороду и теперь щеголял длинными экзотическими усами, свисавшими по обеим сторонам рта. Он стал выглядеть моложе и, по мнению Элси, значительно привлекательнее.

В углу комнаты на корточках сидел еще один человек, значительно менее приятный, чем ее хозяин, и играл на нэе[34] навязчивую, тягучую мелодию. Старый, смуглый и тощий, он носил просторную желто-белую полосатую одежду и высокую феску. Бёртон кивнул мужчине, и он отложил инструмент.

— Спасибо, Аль-Маслуб. С годами твой талант сверкает всё ярче и ярче. Возьми из серванта всё что тебе нужно, и да благословит тебя Аллах.

Старик встал, поклонился и прошептал:

— Барак Алляху фикя.[35]

Он подошел к тяжелому серванту справа от двери и открыл маленькую деревянную шкатулку, стоящую на нем. Взяв оттуда несколько монет, он молча прошел мимо Элси и вышел из комнаты.

— В чем дело, мисс Элси? — спросил Бёртон.

— Извините, сэр, — сказала она, опять сделав реверанс. — Простите, что перервала вашу музыку, но из этой штуковины на вашем столе вывалилось письмо.

— Спасибо. И ты, наверное, имела в виду прервала?

— Конечно, сэр. Перервала.

Девушка опять неуклюже присела, вышла из комнаты, сбежала вниз по лестнице, подобрала метлу и выскочила из кабинета прежде, чем Бёртон вернулся туда. Потом она спустилась в подвал:

— Всё блестит как стеклышко, мэм, — сообщила Элси миссис Энджелл.

— Пыль с книжных полок смахнула?

— Да, мэм.

— А с камина?

— Да, мэм.

— А со старого африканского копья?

— Да, мэм.

— Шпаги отполировала?

— Да, мэм.

— Подушки взбила?

— Да, мэм.

— А что с ручками дверей?

— Вы можете смотреться в них, как в зеркало, мэм.

— Хорошая девочка! Отрежь себе фруктового торта и отдохни. Ты это заработала.

— Спасибо, мэм. — Элси взяла кусок торта, положила его на тарелку и села на стул. — Кстати, мэм, музыкальный шах ушел, и еще хозяин получил письмо из штуковины.

— Шейх, — поправила ее хозяйка дома и вздохнула. — О, дорогая, я убеждена, что этот прибор может доставлять только неприятности!

Мисс Энджелл повернулась к заводному человеку, который стоял у стола и чистил картошку:

— Пожалуйста, идите к сэру Ричарду, Лорд Нельсон.

Слуга отложил нож, отсалютовал, вытер пальцы о тряпку, ровным шагом вышел из кухни и отправился вверх по лестнице в кабинет Бёртона. Войдя, он подошел к письменному столу, стоявшему между окнами, и замер в ожидании приказа. Бёртон сидел у камина.

— Только послушайте, — рассеянно сказал он, — письмо от Пальмерстона.

Маленькая записка, которую Бёртон держал в руке, гласила: «Исследуйте Претендента на титул Тичборна».

— А я-то надеялся избежать этого проклятого идиотизма! — вздохнул королевский агент. Потом он посмотрел вверх, увидел слугу и сказал: — Ах, это ты, Нельсон. Не вынешь ли мой дневной костюм? Похоже, мне придется навестить старину Траунса-Попрыгунчика и выяснить, что он думает об этом деле.

Через полчаса Бёртон вышел из дома на Монтегю-плейс и направился в сторону Уайтхолла. Не успел он сделать и трех шагов, как кто-то окликнул его:

— Привет, кэп! Да вы, вроде, здоровы как бык!

Это был мистер Граб, уличный торговец. Зимой он продавал каштаны, подогретые на небольшой жаровне, а летом — моллюсков, береговых улиток и заливных угрей, которых возил на ручной тележке.

— Да, мистер Граб, чувствую себя намного лучше, спасибо. Как дела?

— Хреново!

— Что на сей раз?

— А я знаю? Может, мое место, кэп.

— Но свою тележку вы всегда ставите именно там. Если это место плохое, почему бы вам не перейти на другое?

Граб сдвинул со лба суконный картуз.

— Перейти? Фу! И не подумаю! Я торчу здесь много лет, а до меня торчал папаша. Не хотите ли пакетик моллюсков? Свежие, еще утром плавали в Темзе!

— Нет, благодарю вас, мистер Граб. Я иду в Скотланд-Ярд.

«Неужели что-то выловленное в Темзе можно назвать „свежим“?» — невольно спросил себя Бёртон.

— О сэр, что за чертовщина: никто ничего не хочет! — вздохнул мистер Граб. — Будьте здоровы, кэп.

— И вы, мистер Граб.

Бёртон приподнял шляпу и пошел дальше. Стоял прекрасный весенний день. По всему городу в неподвижный воздух поднимались тонкие струи дыма, исчезая в голубом небе. Между ними летали винтостулья, оставляя за собой дымные следы и рисуя в воздухе неровную белую решетку. Лебеди тоже проносились среди колонн, словно насекомые сквозь лес.

Королевский агент шел мерным шагом, не обращая внимания на суету вокруг. Вопили беспризорники-оборванцы; заманивали клиентов и бранились проститутки; спорили уличные торговцы; музыканты пели, показывали фокусы и танцевали; пешеходы размахивали тростями и зонтиками, приподымая шляпы и шляпки; лошади цокали копытами; паросипеды шипели и пыхтели; паролошади бурчали и громыхали; кареты тарахтели, скрипя колесами по булыжным мостовым; лаяли собаки… Какофония, абсолютно типичная для Лондона.

Внезапно Бёртон заметил знакомое лицо:

— Эй, Язва! — крикнул он, размахивая тростью. У витрины кондитерской стоял Оскар Уайльд, девятилетний сирота, сбежавший от вечного ирландского голода и зарабатывавший на кусок хлеба продажей газет.

— Привет, капитан! — улыбнулся Оскар, обнажая плохие зубы. — Не поможете ли мне выбрать: мятные конфеты или леденцы? Я склоняюсь к леденцам.

— Согласен с тобой, парень.

Оскар снял потрепанную шляпу и почесал затылок:

— Ну, если люди соглашаются со мной, я всегда чувствую, что ошибся. Так что пускай будут мятные конфеты. — Он вздохнул. — А может быть, и то и другое? Мне кажется, единственный способ избежать соблазна — это поддаться ему. Как вы думаете, капитан Бёртон?

Исследователь захихикал. Юный Оскар великолепно владел словом и отлично острил, вполне оправдывая свое прозвище.

— Неужели ты стал транжирой, маленький пострел?

— О да, мои карманы полны монет. Я продал все свои газеты меньше чем за час. Похоже, весь Лондон хочет прочесть утреннюю газету! Читали сегодняшние новости?

— Еще нет. Я с утра зарылся в книги.

— Тогда вы то самое исключение, которое подтверждает правило. Я имею в виду разницу между журналистикой и литературой: литературу не читают, а журналистику и читать не стоит!

— Надо полагать, дело Тичборна по-прежнему в заголовках всех газет?

В это мгновение находившийся рядом шарманщик начал выжимать из своей жалкой машины что-то похожее на мелодию. Оскар вздрогнул и повысил голос:

— Еще бы! Все только и болтают об этом — от лордов до бродяг. И у каждого есть свое мнение.

— Какие же самые последние новости? — крикнул Бёртон, стараясь заглушить немузыкальные стоны, писки, завывания и свистки.

— Претендент прибыл в Париж, и мать узнала его.

— Клянусь святым Иаковом, неужели?

Дело Тичборна произвело фурор — и затронуло очень болезненную сферу чувств Бёртона: родственные узы связывали Тичборнов с Арунделлами, к семейству которых принадлежала Изабель, бывшая невеста Бёртона.

Тичборны считались одним из старейших семейств в южных графствах, но на протяжении последних двух-трех поколений их состояние — если верить слухам — неуклонно таяло из-за древнего проклятия. Сейчас династию представляли лишь двое наследников. Старший, Роджер, был вполне типичным образчиком плохо образованного аристократа; младший же, Альфред, был еще большим бездельником, к тому же игроком. Однако Роджер, главная надежда семьи, пропал в океане в 1854 году по дороге из Южной Америки в Англию, где по смерти отца должен был принять титул баронета. Так что последним в длинной цепочке баронетов Тичборнов стал Альфред, при котором семейное поместье в графстве Хэмпшир близ Уинчестера пришло почти в окончательный упадок, ибо деньги утекали из его рук как вода. Его мать, леди Анриетта-Фелисите, была француженкой. Брак не принес ей счастья, и она вернулась в Париж задолго до того, как овдовела. Издали она наблюдала за тем, как тает семейная казна, а когда положение стало критическим, отправила друга семьи, полковника Франклина Лашингтона, управлять всеми финансовыми делами имения Тичборнов. Лашингтон сумел обуздать самые ужасные крайности ее сына, но даже ему не удалось превратить юного баронета в завидного жениха. Так что сэр Альфред, по-видимому, рисковал оказаться последним в роду Тичборнов.

Но тут произошло нечто совершенно неожиданное. Ровно за год до того, как вдова Анриетта-Фелисите гостила в Тичборн-хаусе, туда в поисках милостыни забрел нищий русский матрос. Старая леди, к тому времени уже болезненная и ослабевшая умом, спросила, не слыхал ли он что-нибудь о корабле «Ля Белла», на котором ее старший сын должен был пересечь океан. Оказалось, моряк не только слышал об этом судне, но и знал, что небольшая группа выживших была спасена с пакетбота, носившего такое имя, и что все они высадились в Австралии.

Леди Анриетта-Фелисите немедленно поместила объявление в «Империи» и в нескольких австралийских газетах. Месяц назад она получила ответное письмо с кучей грамматических ошибок — оно было от Роджера, и он был жив. В письме говорилось, что он живет под именем Томас Кастро и работает мясником в городке Уогга-Уогга в Новом Южном Уэльсе, на полпути между Сиднеем и Мельбурном. Он просил мать выслать ему денег, чтобы вернуться домой, и в доказательство того, что он действительно ее сын, просил вспомнить свое коричневое родимое пятно на боку. Вдова припомнила пятно и выслала деньги. А теперь, похоже, человек, которого газетчики окрестили «Претендентом», встретился со старой женщиной, которая убедилась, что он не обманул ее. Давно потерянный Роджер Тичборн вернулся!

Как Оскар объяснил Бёртону, высшие классы радовались тому, что древний род не угаснет, а низшие злорадствовали о том, что аристократ жил, как простой рабочий. Вдова леди Анриетта-Фелисите светилась от радости, но всё остальное семейство Тичборнов — многочисленные двоюродные и троюродные родственники, большинство которых носили фамилии Даути и Арунделл, — отнюдь. Они не верили ни единому слову письма.

— Он вскоре потребует поместье! — выкрикнул Оскар под скрежет и излияния шарманки. Бёртон задумчиво кивнул, вынул из кармана шесть пенсов и вложил их в руку мальчишки.

— Увидимся попозже, Язва, — сказал он. — Здесь деньги на пирог. Нельзя жить на одних сластях!

— Зато растолстею, если проявлю упорство. Благодарю вас, капитан!

Оскар исчез в магазине, и Бёртон пошел дальше, с облегчением слыша, как звуки шарманки тают вдали. На углу Бейкер-стрит он махнул кэбу, запряженному паролошадью — уменьшенному варианту знаменитой «Ракеты» Стивенсона.[36] Тот, прогрохотав по Уигмор-стрит, довез королевского агента уже до половины Риджент-стрит, как вдруг кэб тряхнуло и он остановился: коленчатый вал развалился, проделав хорошую дыру в котле.

Отмахнувшись от извинений кэбмена, Бёртон поймал другого и через Хеймаркет доехал до Уайтхолла и Скотланд-Ярда. Поднявшись по ступенькам грозного старого здания, он уже собрался было зайти к Траунсу, но увидел, как тот спускается ему навстречу.

— Кого я вижу! — обрадовался детектив-инспектор.

— А я как раз собираюсь просить тебя пораскинуть мозгами, — сказал Бёртон, пожимая руку приятеля.

— Я иду задать перцу Фредди Блю, владельцу ломбарда. Хочешь со мной?

— Давай. А за что? Чем он провинился?

Они спустились по лестнице и пошли к Трафальгарской площади.

— Одна маленькая птичка сказала мне, что он опять начал торговать краденым.

— Попугай?

Траунс покачал головой:

— Нет. Воробей, юный карманник. А для чего тебе понадобилось, чтобы я тряхнул своим серым веществом?

Они обогнули край площади и вышли на Нортумберленд-авеню, загроможденную грузовыми фургонами, которые направлялись от реки в центр столицы.

— Я хотел спросить: что ты знаешь о Претенденте Тичборне?

— Только то, что написано в газетах.

— И всё? Неужели Скотланд-Ярд не расследует это дело?

— С чего бы? Ведь никто никого не обвиняет. А в чем здесь твой интерес, капитан?

— Откровенно говоря, ни в чем. По мне, это дело мало чем отличается от обычной газетной сенсации. К сожалению, Пам думает иначе.

— Пальмерстон? С какой стати этим заинтересовался премьер?

— Кто ж его знает! Человеческий мозг непостижим, как и эти бэббиджи.

Траунс промычал в знак согласия.

— Кстати, — сказал он, — тебе надо было видеть тех двоих, которых он прислал забрать бэббидж из монастыря в ночь ограбления Брандльуида. Они выглядели, как пара треклятых гробовщиков!

— Это Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр, его разнорабочие.

— Разно-? Я бы сказал, страннорабочие: вот уж и вправду никогда не видел странней!..[37] Кстати, о странном: как дела у молодого Алджернона?

— Он работает над новыми поэмами. Ну и, конечно, с увлечением отдается своему хобби.

Траунс фыркнул. Оба знали, что «хобби» Суинберна — это посещение борделей, где старательные жрицы любви хлестали его кнутами.

— У него очень странные вкусы, — пробормотал детектив-инспектор, — не представляю, как можно получать удовольствие от того, что тебя секут розгами. Пару раз меня выдрали в школе — и мне это совсем не понравилось.

— Чем больше я узнаю его, — ответил Бёртон, — тем больше верю, что боль для Суинберна удовольствие: здесь он превосходный объект для психологического исследования.

— И полный извращенец. Хотя невероятно смелый, черт побери. Абсолютно бесстрашный — в жизни такого не видал!.. А вот и лавка мистера Блю. Но туда я схожу один, если не возражаешь. Подождешь меня здесь?

— Конечно. Только не избей его до полусмерти.

— Исключительно словесная головомойка! — Траунс усмехнулся, хрустнул пальцами и исчез в ломбарде.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон оперся на трость и от нечего делать стал изучать проезжавшие мимо экипажи. По большей части в повозки торговцев были запряжены обычные лошади: паролошадей могли позволить себе немногие. Кучера, крепкие мужики, носили рубашки с закатанными рукавами, которые обнажали их мускулистые предплечья, толстые кости и жесткую кожу. Ни в одном из них не было ни унции жира, ни намека на претенциозность — и ни капли духовности: они усердно работали, потом ели, потом спали, потом опять работали и никогда не желали ничего другого. Бёртон восхищался ими и, как ни странно, немного завидовал им.

Спустя несколько минут он обернулся, услышав сзади тяжелые шаги. Из лавки вышел Траунс:

— Он заныл, как младенец, даже раньше, чем я успел сказать пару слов, — объявил детектив-инспектор. — Надеюсь, что какое-то время он пребудет на стезе добродетели. Это его второе предупреждение, третьего не будет — иначе я надену на него железные браслеты. Что скажешь, если мы заскочим к Брандльуиду? Его магазин недалеко, за углом.

— Отличная мысль.

И они отправились туда.

— Ты что-нибудь слышал о местонахождении Поющих Камней? — спросил Бёртон.

— Ни шепотка, но, быть может, до Брандльуида дошел какой-нибудь слух с того последнего раза, когда я говорил с ним. Он продолжает утверждать, что в тот вечер запер настоящие бриллианты в сейф. Однако мы точно знаем, что Изамбард Кингдом Брюнель похитил подделки. Так что либо Брандльуид врет — во что мне трудно поверить, ибо у него безупречная репутация, — либо какой-то невероятно искусный взломщик опередил Брюнеля, не оставив следов.

Они вернулись к Трафальгарской площади, пробились сквозь толпу, вышли на Чаринг-Кросс-роуд и направились к Сент-Мартин.

— Ты кого-нибудь подозреваешь?

Траунс снял котелок, хлопнул по нему и надел снова.

— Как мне кажется, главным подозреваемым должен быть… — начал детектив, но тут же оборвал себя: — Нет, ты только посмотри на это!

Из-за угла вывернуло причудливое средство передвижения и с грохотом двинулось к ним навстречу на огромной скорости. Это была транспортная многоножка. Евгеники брали живое насекомое, выращивали его до нужного размера, а затем убивали и отдавали труп инженерам, которые срезали верхнюю половину длинного трубчатого тела и удаляли внутренности. Оставался затвердевший хитиновый остов, который заполнялся паровыми машинами с педальным управлением. К каждому сегменту огромного тела привинчивали платформы, к ним крепили сиденья, над которыми натягивали полог, в точности повторявший отсутствовавшую половину тела. Водитель сидел спереди на стуле, вырезанном из головы насекомого: чтобы управлять этой диковинной машиной, он должен был умело манипулировать длинными рычагами.

Этот новый тип омнибуса был битком набит пассажирами: каждое сиденье занимали по трое, многие стояли, а некоторые, рискуя жизнью, свисали наружу, гикая и ухая в восторге от того, что кэбы и экипажи, телеги и паросипеды, лошади и пешеходы торопятся убраться с дороги и зачастую вылетают на противоположную часть улицы. Трубы по бокам выбрасывали в воздух густые облака горячего пара, и, когда омнибус пролетал мимо Бёртона и Траунса в узкой щели, образовавшейся посреди потока экипажей, оба на мгновение ослепли. Из толпы раздались яростные проклятия и богохульства; потом послышались громкий треск, резкий крик и паническое ржание.

— До чего же уродливо это чудище! — прорычал Траунс, вынул из кармана платок и отер лицо.

— Одна из самых экстравагантных вещей, когда-либо виденных мною! — воскликнул Бёртон. — Я читал, что технологисты экспериментируют с панцирями насекомых, но понятия не имел, что они добились такого прогресса!

— Неужели ты это считаешь прогрессом? — возразил Траунс, махнув шляпой на улицу которая постепенно появлялась из-под истончавшейся дымки. — Взгляни: это же самый настоящий хаос! Мало нам лошадей, паровых лошадей и пенни-фартингов на улице в одно и то же время — так теперь еще и чертовы паронасекомые! Скоро люди будут гибнуть у них под ногами!

— Хм-м, — согласился Бёртон. — Мы безусловно должны что-то сделать с таким обилием не подходящих друг другу машин.

— Обилием? Называй как хочешь, Бёртон, но если эти проклятые ученые не одумаются и не начнут хоть как-то обуздывать свою инженерную фантазию, то движение в Лондоне полностью остановится, попомни мои слова! Неужели так трудно это предвидеть? Что за безответственность!

— Так ведь разве я спорю? Идем. О чем ты говорил? А, о подозреваемом.

— Подозреваемом? Ах да, дело Брандльуида. Самый очевидный претендент на роль взломщика — Маркус Декстер: нет такого сейфа, который он не смог бы открыть; к тому же он хитер как лис. Но как раз тогда он совершенно точно промышлял на Кейптаунском рынке в Сохо. Сирил Брэйди, по кличке Муха, сидит в Пентонвильской тюрьме, а Тобиас Флетчер болен туберкулезом и не встает с кровати. Насколько я знаю, в Лондоне больше нет никого, кто мог бы вскрыть сейф Брандльуида без динамита.

Вдруг прямо перед Траунсом возник одноногий нищий с костылем.

— Джентльмен, дайте несчастному инвалиду пенни на чашечку чая! — умоляюще прохрипел он.

Детектив-инспектор сердито оглядел бродягу и приказал убираться прочь, но, прежде чем тот ушел, сунул ему в руку монету.

— Я почти склоняюсь к версии продавца бриллиантов, — пробормотал Траунс.

— У Брандльуида есть версия?

— Что-то вроде того. Он думает, что алмазы украл призрак.

Бёртон остановился и изумленно поглядел на своего спутника:

— Призрак?

— Да. Он вбил себе в голову, что в тот вечер видел призрак женщины.

— Ты ведь не веришь ему, правда?

— Конечно нет. Наверное, он задремал, и призрак ему приснился. Вот только…

— Что?

— Этот приятель Франсуа Гарнье, которому он дал два бриллианта… как его?

— Жан Пеллетье.

— Да, точно. Я обратился в Париж, в Сюртэ женераль.[38] Они подтвердили, что Жан Пеллетье умер от сердечного приступа.

— И?

— Его нашли в собственной квартире; дверь комнаты была заперта изнутри, окна закрыты. Тем не менее на его лице застыло выражение крайнего ужаса. Детектив, с которым я говорил, даже сказал: «Словно он увидел привидение…»

— Любопытно.

— Хм-м… Так или иначе, послушаем, что скажет Брандльуид. И давай-ка поторопимся!

Спустя несколько мгновений они вошли в магазин. Эдвин Брандльуид поглядел на них из-за прилавка, укрепленного сзади полосами металла. Это был сутулый джентльмен среднего возраста, с узким подбородком и рыжей остроконечной бородой. Картину дополняли рано полысевший череп, тонкие губы и очки с толстыми стеклами, сидевшие на крючковатом носу.

— О, детектив-инспектор, как приятно видеть вас! Есть новости?

— Боюсь, что нет, мистер Брандльуид. Позвольте представить вам капитана Бёртона — того самого джентльмена, который обнаружил грабеж.

— Я в долгу перед вами, сэр, — сказал торговец, — если бы не вы, пропали бы и остальные бриллианты — тогда я был бы полностью разорен. Прошу вас, проходите, джентльмены!

Брандльуид подошел к двери, вделанной в железо слева от прилавка, открыл ее, отступил на шаг, разрешая своим гостям зайти внутрь, и закрыл ее за ними.

— Я только что заварил чай, и еще у меня есть коробка печенья с кремом. Не желаете ли присоединиться ко мне, джентльмены?

Бёртон и Траунс утвердительно кивнули. Спустя пять минут все трое уже сидели за столом.

— Мистер Брандльуид, — начал Бёртон, — я совершенно озадачен. Почему таинственная личность подменила только Поющие Камни и больше ничего не тронула в вашем сейфе?

Королевский агент помнил про особые свойства пропавших драгоценностей, о которых поведал ему Бэббидж. Но он хотел выяснить, кто еще осведомлен об этом.

— Хороший вопрос! — ответил Брандльуид. — Я верю, что преступник — специалист и коллекционер, то есть человек, интересующийся бриллиантами не столько из-за стоимости, сколько из-за их истории. Вам известно их происхождение?

— Только то, что их обнаружили в 1837 году, когда они начали петь. Вскоре после этого лейтенант Франсуа Гарнье забрал их из храма в Камбодже; сначала их было семь, но два он отдал приятелю, и после его смерти они исчезли.

— Совершенно верно. Однако их история намного длиннее, и именно из-за нее оставшиеся камни — заветная мечта любого коллекционера. Черные алмазы совсем не похожи на белые: их не находят ни в южноафриканских, ни в канадских копях. Современные ученые полагают, что это аэролиты.[39]

— Да, такая теория мне известна.

— Согласно одной загадочной и малопонятной рукописи (если не ошибаюсь, шестнадцатого века, она цитируется в книге Скёйлера «De Mythen van Verloren Halfedelstenen»[40]), крупный доисторический аэролит развалился на три части еще в воздухе: один кусок упал на Западе, другой — в Африке, третий — на Дальнем Востоке; все они известны под именем Глаза́ Нага.[41]

— Три глаза?

— Да, три глаза: странно, не правда ли? Боюсь, что я не настолько владею голландским, чтобы прочесть том Скёйлера: могу одолеть лишь его краткое изложение в «Легендарных камнях» Джеррольда Уилсона. Однако я верю в то, что Скёйлер пересказывает две легенды. Одна — южноамериканская: согласно ей, из того места, куда упал с неба большой черный алмаз, вытекает Амазонка. Другая — камбоджийская: она гласит о пропавшем континенте, на котором большая река тоже вытекала из места падения черного камня. Также Скёйлер полагает, что похожая легенда об истоке Нила бытует в срединных районах Африки.

— Так оно и есть, — воскликнул Бёртон, — однажды в городе Казехе,[42] что между озерами Виктория и Танганьика, мне рассказали историю о мифических Лунных Горах,[43] где от удара аэролита образовался кратер. И мой рассказчик утверждал, что великая река вытекает именно оттуда.

— Ведь это не может быть совпадением, правда? — сказал Брандльуид. — Я полагаю, что эти мифические аэролиты и вправду упали. Так или иначе, Поющие Камни вполне могут быть фрагментами дальневосточного Глаза. Если это правда, тогда первоначальный алмаз должен был быть больше Кохинура.[44]

— Хм-м, — проворчал Бёртон. — Наги. Я встречал ссылки на них. Они полностью совпадают с индусскими мифологическими описаниями семиголовых змеев, которые основали подземную цивилизацию задолго до того, как обезьяны Дарвина научились ходить прямо.

— Вот как, — уклончиво прокомментировал Брандльуид.

— Этот вопрос я должен изучить, — задумчиво пробурчал Бёртон. — А что с африканским и южноамериканским алмазами?

— Никаких следов, — ответил торговец. — Были смутные предположения, что лет семьдесят назад какой-то английский аристократ нашел в Чили огромный черный алмаз. Однако я очень сомневаюсь в истинности этого слуха, поскольку такого камня не видел ни один ювелир, не говоря уже о том, чтобы огранить его и выставить на продажу.

— Имя этого аристократа?

— Не знаю, капитан. Всё это очень мутные слухи.

— Хм-м. А что случилось с Франсуа Гарнье? Почему он решил продать свою коллекцию?

Брандльуид презрительно фыркнул.

— Хотите верьте, хотите нет, но он утверждает, что они оказывают на окружающих вредоносное влияние. Абсолютная чепуха, разумеется!

— У вас уже есть потенциальные покупатели?

— Еще нет, но мое объявление в газете было опубликовано буквально за два дня до кражи. И меня только один раз спросили о них. Какой-то человек, судя по виду, денди-«развратник», поинтересовался, не собираюсь ли я выставлять их на продажу. Но он не оставил ни имени, ни адреса, и больше я о нем ничего не слышал.

— Я попытался отыскать его, — вмешался Траунс, — но не нашел никаких следов этого парня.

Бёртон допил чай и уставился в коробку с печеньями, напряженно думая. Потом он посмотрел на торговца.

— Есть ли какое-нибудь объяснение тому, что бриллианты издают звуки?

— Во всяком случае, я о нем не знаю. Но звук я слышал собственными ушами: это такое очень слабое жужжание. Я полагаю, вы сможете отыскать Скёйлера в Британской библиотеке: быть может, автор упоминает об этом феномене.

— Благодарю вас, мистер Брандльуид. Последний вопрос: что там с призраком?

Торговец бриллиантами смутился и закашлялся, потом запустил пальцы в бороду и поскреб подбородок.

— Э… откровенно говоря, капитан, мне кажется, что я заснул и мне это всё приснилось.

— Всё равно расскажите мне!

— Хорошо, но имейте в виду: в тот день после обеда я чувствовал себя очень странно. Не знаю, отчего. Болела голова, я стал нервным и раздражительным. Почему-то мне показалось, что жизнь не удалась и дальше будет только хуже. Этот маленький бизнес я унаследовал от отца и никогда даже не думал, что могу заниматься чем-нибудь другим. Однако тогда я внезапно возненавидел ювелирное дело и решил, что оно мешает мне заниматься чем-то другим, более важным.

— Чем же именно?

— В том-то и дело: я понятия не имел! Сама мысль о том, что я могу бросить семейный бизнес, — полный абсурд! В любом случае, я был в очень плохом настроении и в четыре часа пополудни — я запомнил время, потому что часы внезапно перестали тикать и я не смог их завести, — решил закончить работу. Я уже убрал коллекцию Франсуа Гарнье в сейф, но перед уходом решил еще раз проверить ее. И не успел я войти в мастерскую, как заметил фигуру женщины. Откровенно говоря, джентльмены, я чуть не свихнулся: она стояла в углу, вся белая — и просвечивала! Я вздрогнул, и она исчезла. Поверьте, я так испугался, что тут же сбежал из магазина, хотя все-таки сумел закрыть его. Но по дороге домой мне стало лучше — быть может, из-за свежего воздуха: мигрень прошла, и я начал чувствовать себя самим собой. К тому времени, когда я переступил порог своего дома, я чувствовал себя замечательно. Спать я отправился рано и всю ночь спал как убитый. Проснулся только утром, когда в мою дверь постучала полиция.

Бёртон поглядел на Траунса.

— Какой-нибудь галлюциногенный газ? — предположил он.

— И я так думал, — отозвался детектив-инспектор. — Но мы проверили каждый дюйм дверей, стен, потолков и не нашли никакого осадка, равно как и никаких труб, по которым газ мог проникнуть в дом. Разумеется, из подвала он не мог проникнуть тоже: подземный туннель прокопали лишь несколько часов спустя.

Последовало долгое молчание, которое прервал Бёртон:

— Прошу прощения, что мы отняли у вас столько времени, мистер Брандльуид. Я надеюсь, что алмазы вернутся.

— Я тоже надеюсь, что они выплывут на поверхность, капитан.

— И тогда я услышу об этом! — сказал Траунс.

Мужчины встали и обменялись рукопожатиями, после чего Бёртон и Траунс ушли.

— Что теперь? — спросил детектив, когда они оказались на улице.

— Траунс, старина, всё это так подогрело мое любопытство, что я собираюсь с головой зарыться в книги до конца дня. Посмотрим, что я нарою об этих нагах! А в среду я собираюсь прокатиться на винтостуле.

— Куда?

— В Тичборн-хаус. Как бы я ни жаждал расследовать это алмазное дело, приказ есть приказ — и я должен поговорить с будущим экс-баронетом.

Бёртон провел скверный полдень в Британской библиотеке за изучением «De Mythen van Verloren Halfedelstenen» Маттейса Скёйлера и еще нескольких книг и рукописей. Он чувствовал, что заболевает. Малярия подобна землетрясению: за первым страшным приступом следует серия более слабых, и вот один из них подкрался к королевскому агенту. Сначала стало трудно видеть правым глазом, потом он начал потеть, в пять часов началась дрожь, и он почувствовал себя хуже некуда. Тогда он решил отправиться домой и выспаться.

Кэб, подпрыгивая на булыжниках, ехал на Монтегю-плейс, а Бёртон обдумывал то, что успел прочитать. Согласно оккультному тексту, приводимому Скёйлером, в Индийском океане когда-то существовал континент Кумари Кандам: именно там располагалось королевство нагов. Через его столицу протекала большая река Пахрули, и вытекала она из того места, в которое ударил прилетевший с неба черный камень. Эти наги были рептилиями. Они постоянно воевали с обитавшими на материке людьми, порабощали их, приносили в жертву и даже, судя по некоторым намекам, ели. Однако людей становилось всё больше, а нагов — всё меньше, и настало время народу рептилий просить у людей мира.

Люди послали к ним брамина по имени Каундинья, который, чтобы закрепить достигнутый мир, женился на дочери короля нагов. Однако Каундинья оказался не только послом, но и разведчиком. Он обнаружил, что, когда наги собираются вместе, они действуют как один, потому что их сознания связывает воедино черный кристалл. Каундинья прожил у рептилий целый год и всё это время очень убедительно играл роль любящего мужа. За это наги оказали ему честь, допустив к великому слиянию умов. Каундинью поставили перед гигантским алмазом, и он, не протестуя, наблюдал, как в жертву камню принесли человеческого раба. Потом был проведен великий пышный ритуал, Каундинья впал в транс, и его ум переселился в камень.

Но что это был за ум! Тренируясь почти с младенчества, брамин Каундинья достиг вершины на пути эмоционального самоограничения и духовного самоусовершенствования. Целый год наги втайне пытались прочитать его мысли, и целый год, несмотря на постоянные вторжения в его мозг, он казался им простым дружественно настроенным послом, хотя на самом деле он был живым оружием — оружием возмездия. Как только его сознание погрузилось в кристаллическую структуру камня, Каундинья внедрился в каждую его грань, в каждую линию и в каждую вершину. Он настолько наполнил собою весь камень, что не осталось ни одной его крошки, им не занятой. А потом брамин вернулся в глубины собственного мозга и взорвал главную артерию. Кровоизлияние мгновенно убило его, но, поскольку внедрился он во все крупицы камня, тот разлетелся на куски вместе с сознаниями всех нагов Кумари Кандам, находившихся в нем, — и это была для них катастрофа… Спустя много поколений из-за сильнейшего землетрясения разлетелся на куски и сам континент. Сейчас, в 1862 году, от доисторической расы рептилий сохранились только изображения, вырезанные в нескольких храмах Ангкор-Вата,[45] но невозможно было установить, насколько они соответствуют действительности.

Однако еще больше сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона впечатлило то, что миф о погибшей цивилизации рептилий существовал не только в Камбодже, но и в Южной Америке, где люди-рептилии, так называемые черуфе, тоже не выдержали конкуренции с разросшейся человеческой расой. Люди завоевали их королевство, почти все черуфе были убиты, немногие выжившие бежали. Но и эту маленькую группу, унесшую с собой священный алмаз, преследовали по всему континенту вплоть до крайнего юга, где они исчезли, и больше никто о них никогда не слышал. Легенды о читаури, людях-рептилиях, также рассказывали и зулусы; другие племена района центральноафриканских озер называли их шайтури.

Конечно, вся эта информация ничем не могла помочь расследовать кражу коллекции Франсуа Гарнье, но владевшая Бёртоном, по его собственным словам, «мания открытий» заставляла его снимать слой за слоем с любого объекта, который он исследовал. По меньшей мере это давало ему возможность изучать явление в более широком и, зачастую, в более интересном аспекте. Но было здесь еще кое-что. Камбоджийские фрагменты камня были обнаружены в 1837 году: какой-то монах услышал жужжание во время медитации. Он прожил в этой комнате сорок семь лет, но никогда не слышал таких низких мелодичных звуков. Тогда он начал осматривать основание стены и высвободил кирпич, за которым обнаружил семь камней.

1837 год. Тот самый, в который забросило Эдварда Оксфорда из 1840-го, когда он ненароком вызвал убийство королевы Виктории.

Совпадение, конечно.

Около шести часов Бёртон вернулся домой. Едва он успел повесить шляпу и пальто, как сверху спустилась миссис Энджелл, подозрительно оглядела его и сказала:

— Ваш лоб, мистер Бёртон, буквально пылает. Рецидив?

— Похоже на то, — ответил он. — Мне нужно поспать. Я приму хинин и немного поработаю над книгами.

— Вы примете хинин и отправитесь прямо в кровать! — поправила она.

У него не было сил спорить. Десять минут спустя она принесла ему кувшин с водой и кружку чая. Он уже спал. И в его сон вторглось то, о чем он прочел сегодня.

Сквозь закрытые веки пробивался яркий обжигающий свет. Бёртон открыл глаза, ожидая увидеть отблески огня, мигающего под крышей палатки. И вместо этого увидел сверкающее синее небо пустыни. Повернув голову, он обнаружил, что лежит на спине, руки и ноги у него раскинуты, а запястья и лодыжки привязаны к деревянным кольям, глубоко уходящим в землю. Во все стороны от него подымались дюны. Сзади доносились голоса, спорившие между собой на одном из аравийских диалектов. Он не мог разобрать слов, но один из голосов точно принадлежал женщине. Он открыл рот и попытался позвать на помощь, но сумел только захрипеть. Горло пересохло, кожа горела. Солнце выпило из воздуха всю влагу, ленивый горячий ветер бросал в лицо раскаленные песчинки. Бёртон не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Что-то толкнуло его левую руку. Около его запястья стояла крошечная фея с прозрачными крыльями, трепещущими за лопатками. На лбу у нее переливалась бинди — отметка, по форме напоминающая третий глаз. Бёртон мигнул: ему показалось, что он видит маленькое создание недостаточно четко, хотя оно было совсем близко. Фея походила на мираж, словно на ее изображение в его сознании кто-то наложил что-то еще, и он безуспешно пытался отогнать иллюзию. Крылатая фея посмотрела на него золотыми глазами, обнажила острые зубки и начала грызть его узы.

Появилась вторая фея и вцепилась в веревку на его правой руке. Что-то задвигалось в районе лодыжек — значит, феи работали и там. Пятая забила крылышками на его животе, перепорхнула на грудь, и он услышал свой собственный голос: «О, человече! Длинный медленный цикл времени поворачивается и поворачивается. Ты — один из немногих, кто знает, как представители твоего странного вида переходят на следующий уровень Спирали, в которой ты пребываешь ныне и которую называешь своим временем. Сие действо знаменует Разделение. Тем не менее, путь твой — эхо другого, потерянного пути, и отныне начинается Переход: один Великий Цикл перетекает в другой. Но остерегайся — ибо буйны будут грядущие перемены! Многих мягкотелых из твоего рода вихрь сбросит с поверхности Земли, но ты останешься, когда прогремит гром, ибо время, выделенное тебе, наполнено парадоксами. Назначено тебе сыграть роль — и должно тебе сыграть ее до конца. Род твой наполнит мир, в котором тьма лишь оттого, что есть свет, смерть лишь оттого, что есть жизнь, зло лишь оттого, что есть добро. И ведай, что мир сей сотворен в противоположностях, в Вечных Циклах созидания и уничтожения. Только эквивалентность может привести или к разрушению, или к окончательному выходу за грань. Помни сие, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, и не забывай. Только эквивалентность может привести к разрушению».

«Или к окончательному выходу за границы», — хотел он добавить. Узы упали с его лодыжек и запястий. Все пять фей взвились в воздух, приземлились на четвереньки, побежали по песку, как ящерицы, а потом стали зарываться внутрь и вскоре исчезли из виду. Бёртон поднял руки и растер запястья. На дюне перед ним появилась Изабель Арунделл, одетая в развевающееся белое платье и излучающая веселье. Она посмотрела на него сверху вниз, открыла рот и…

Он сел. Сквозь занавески в спальню струился свет. Было позднее утро среды. Он протянул руку и дернул веревку звонка рядом с кроватью. Мгновение спустя дверь открылась и вошел слуга.

— Пожалуйста, как обычно, Нельсон.

Заводной человек отдал честь и исчез.

Только эквивалентность может привести к разрушению.

Совершенно бессмысленная чепуха! Как и всё остальное. Очевидно, слова графини Сабины перемешались со вчерашним исследованием и населили его воображение маленьким народом и абракадаброй о циклах времени.

Малые — не те, кем кажутся.

Королевский агент обдумывал свой сон до тех пор, пока слуга не принес ему таз с горячей водой и поднос с завтраком. Бёртон встал с кровати, вынул из буфета маленькую бутылку, накапал ровно пять капель в стакан с водой и выпил его залпом. Доктор Штайнхауэзер потребовал от него во время приступов не пить ничего, кроме хинина, но втайне Бёртон принимал микстуру Зальцмана, которой Штайнхауэзер не доверял, ибо фармацевт упорно скрывал ингредиенты популярного лекарства. Врач подозревал, что в состав этой настойки входит кокаин.

Бёртон быстро побрился и вымылся в тазу. По телу потекла теплая энергия: настойка начала действовать, наполнив артерии медом и светом. Тем не менее он всё еще чувствовал слабость, а потому решил провести остаток этой среды, завернувшись в джуббу, и изгнать последние следы малярии сильным табаком, а может быть, стопкой-другой бренди.

Завершив туалет и заведя механического слугу, Бёртон вернулся в кабинет, закурил манильскую чируту и начал листать утренние газеты. Множество страниц было посвящено делу Тичборна, и Бёртон сообразил, что еще слишком мало знает о нем. Пришло время, решил он, отработать свое жалованье.

Немного позже, когда миссис Энджелл принесла кофе, он попросил ее написать следующую записку:

«Мистеру Генри Арунделлу.

Дорогой сэр! Хотя, к моему великому сожалению, отношения меж нами продолжают оставаться натянутыми, я надеюсь несколько поправить их, предложив Вам свои услуги в деле Тичборна. Премьер-министр велел мне заняться им, и я был бы очень рад получить совет того, кто намного лучше меня знает эту семью. Любезно прошу Вас отужинать со мной в отеле „Венеция“ в семь часов вечера.

Всегда искренне Ваш,

Ричард Бёртон».

— Пошлите это с бегунком, пожалуйста. Мистер Арунделл сейчас находится в семейном доме на Оксфорд-сквер, тридцать два.

— Прекрасное место для тех, кто может себе это позволить, — высказала свое мнение пожилая дама. — Могу ли я спросить: были какие-нибудь известия от мисс Изабель?

— Насколько я слышал, ее родители получили два письма. Похоже, моя бывшая невеста связалась с Джейн Дигби, королевой преступного мира в Дамаске. Полагаю, они организовали банду и теперь грабят караваны по всей Аравии.

— Боже милостивый, — воскликнула миссис Энджелл, — кто бы мог подумать!

— Арунделлы всё еще считают, что именно разрыв нашей помолвки заставил ее сбежать в Дамаск. Думаю, что получу от ее отца холодный ответ.

Домоправительница вышла из комнаты, спустилась по лестнице, сняла с крюка свисток и трижды подула в него. Через несколько мгновений перед дверью возник бегунок. Он жалобно скулил и крутился вокруг крыльца, пока она не достала из-под стола в холле жестяную коробку. Вынув из нее кусок ростбифа, она накормила прожорливую гончую, потом поместила запечатанный конверт между ее зубов и назвала адрес. Собака тут же умчалась прочь.

В кабинете Бёртон сел за основной стол и переписал в дневник те заметки, которые сделал вчера в Британской библиотеке, добавив обширные аннотации и перекрестные ссылки. Часом позже он переместился к другому столу и начал переводить рассказ из «Тысячи и одной ночи». Для этого он использовал уникальное механическое устройство, сконструированное покойным мужем миссис Энджелл. Этот «автописец» существовал в единственном экземпляре, и Бёртон играл на нем, как на пианино: каждая его клавиша соответствовала букве алфавита или знаку препинания и, будучи нажатой, печатала соответствующий символ на листе бумаги. Королевскому агенту потребовалось две недели, чтобы научиться работать на удивительной машине, зато теперь он мог писать с феноменальной скоростью.[46]

В четыре часа дня бегунок принес ответ:

«Сэр Ричард! Вся „Венеция“ снята какой-то неведомой особой, поэтому я зарезервировал для нас столик в „Афинском клубе“. Жду Вас в семь часов.

Генри Арунделл».

— Холодно, но вполне удовлетворительно, — пробормотал Бёртон.

Он встал из-за стола, плюхнулся в любимое кресло и стал обдумывать порученное дело.

Со своим несостоявшимся тестем Бёртон повстречался в назначенном месте и в назначенное время. Они пожали друг другу руки, и Арунделл воскликнул:

— Да вы решительно походите на скелет!

— Малярия, — объяснил Бёртон.

— До сих пор треплет вас?

— Да, хотя приступы случаются всё реже и реже. Вы получили что-нибудь от Изабель?

— Я не хочу обсуждать свою дочь, давайте договоримся об этом сразу.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Бёртон. Он заметил, что Арунделл выглядел измученным и озабоченным и, пока они шли в клубную гостиную, почувствовал острый укол вины.

«Афинский клуб», как обычно, был переполнен, но, сохраняя репутацию одного из бастионов британского общества, присутствовавшие джентльмены разговаривали цивилизованным шепотом. Как только Бёртон и Арунделл вошли в пышно украшенную гостиную, их окутал негромкий шум разговоров; появившийся метрдотель сразу же провел их к столику. Перед едой они решили заказать бутылку вина.

— Как вы думаете, почему лорд Пальмерстон заинтересовался этим делом? — не стал терять времени Арунделл.

— Я действительно не знаю.

— Вы не пытались выяснить?

— А вы с Пальмерстоном встречались?

— Да.

— Тогда вам известно, как крепко он сжимает губы. И я не имею в виду хирургию.

Бёртон намекал на то, что премьер-министр лечился у евгеников, пытаясь сохранить юность. По их оценкам, теперь его жизнь должна была продлиться до ста десяти лет, и они так натянули его кожу, что он стал напоминать бесстрастную восковую фигуру.

— Из него клещами слова не вытянешь, — согласился Арунделл, — как и из любого политика: это их кредо. Но, я думал, он по крайней мере на что-то намекнул.

Бёртон покачал головой:

— В прошлом году, давая мне первое задание, он сказал: «Взгляните на это», — а всё прочее оставил на мое усмотрение. И сейчас в точности то же самое. Возможно, он не хочет, чтобы у меня сложилось какое-нибудь предвзятое мнение.

— Хм-м… Возможно. Ну хорошо, чем же здесь могу помочь я?

— Расскажите мне о проклятии Тичборнов и об их блудном сыне.

Генри Арунделл коснулся указательным пальцем стола, уставился на бокал с вином и какое-то время задумчиво глядел сквозь него. Потом он поднял глаза на Бёртона и кивнул.

— Тичборн-хаус занимает площадь в сто шестнадцать акров[47] и находится рядом с деревней Олсфорд, неподалеку от Уинчестера.[48] Епископ Уинчестерский даровал его Вальтеру де Тичборну в 1135 году, и спустя несколько лет поместье унаследовал его сын Роджер де Тичборн, воин, распутник и зверь. Именно его жестокое обращение с женой, умиравшей от изнуряющей болезни, и стало причиной проклятия рода Тичборнов.

— Расскажите, как это произошло.

— Ну, что скажешь ты мне, лекарь Дженкин? Умрет ли ведьма сей ночью?

Сквайр Роджер де Тичборн бросил на стол охотничий стек и упал на стул, заскрипевший под его тучным телом. Его лоб сиял от пота. Весь день он с товарищами провел на охоте, но добычей стала одна тощая лиса, которая даже не думала сопротивляться: собаки покончили с ней за несколько минут. Затем сквайр и его люди выпускали пар в таверне.

Домой пьяный де Тичборн вернулся мрачнее тучи и во весь голос крикнул слуге, хотя тот стоял меньше чем в пятнадцати футах:[49]

— Хобсон! Тупой бездельник! Что ты стоишь как истукан? Сними с меня эти проклятые сапоги, черт тебя побери!

Слуга, низенький безответный человек, подбежал к хозяину, встал на колени и принялся стаскивать левый сапог.

— Итак, Дженкин, стану ли я наконец свободен? Или эта грязная старая карга еще поскрипит?

Лекарь, высокий, костистый и мрачный на вид, нервно сжал большие руки, и его рот задергался.

— Недуг леди Мабеллы тяжел, милорд, — объявил он. — Но она еще может пребывать на этом свете.

Хобсон, державший левое бедро де Тичборна, поглядел вверх и сказал:

— Миледи изъявила желание видеть вас, сэр.

Де Тичборн размахнулся правой ногой и со злым ворчанием впечатал сапог в лицо Хобсону. Слуга вскрикнул и повалился на пол, из его носа хлестала кровь.

— Тысяча чертей! Стало быть, я прав? — рявкнул хозяин. — Эй ты, пес смердящий! Ступай наверх и скажи этой гарпии, что увижу я ее, когда сам захочу, а не когда захочет эта ведьма, приползшая из ада! Прочь с глаз моих!

Слуга с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, пошел из пышной гостиной, ударился о край стола, снова едва не упал и скрылся.

— Сколько она еще будет мозолить мои глаза? — переспросил лекаря де Тичборн, затем наклонился и начал сдергивать с себя сапог. — Сколько? Часы? Дни? Недели, сохрани меня бог?

— Недели? О нет, милорд. Не недели — и даже не дни. Хорошо, если она переживет сию ночь и узрит рассвет.

Высвободив правую ногу, де Тичборн с такой яростью швырнул высокий сапог через всю комнату, что тот ударился о стену и упал.

— Хвала Создателю! Не принесешь ли мне чего-нибудь выпить, мастер лекарь? И себе налей тоже.

Дженкин кивнул, подошел к бюро, на котором стояли графинчики с вином, наполнил два кубка, вернулся к камину и поставил один из них на столик, случайно оказавшийся рядом со стулом хозяина. Второй сапог освободился и последовал за первым, но в полете расколотил вазу, стоявшую на буфете, и упал прямо в груду обломков.

— Наконец-то фортуна надо мной смилостивилась, — пробормотал сквайр, — на рассвете я освобожусь от проклятой клячи! — Затем он осушил кубок одним глотком, вскочил со стула, подошел к бюро в одних чулках и налил себе еще. — Отправляйся в библиотеку, лекарь, а я пойду наверх взглянуть на старую каргу.

— Но, милорд, — запротестовал Дженкин, — леди Мабелла не сможет принять вас!

— Она примет своего чертового мужа, и если это будет ее последнее усилие, тогда ты разделишь со мною веселый пир!

Дженкин облизал губы, поколебался, горестно кивнул и с кубком в руке зашаркал через гостиную к двери, ведущей в библиотеку. Презрительно усмехнувшись в спину старого лекаря, де Тичборн тоже вышел из комнаты. Войдя в залу, он отыскал туфли, застегнул их и взошел по широкой изогнутой лестнице на галерею. Здесь он остановился, осушил кубок, перебросил его через балюстраду и отер рот; оловянный сосуд с лязгом покатился по полу. Затем сквайр вошел в коридор и отправился в спальню жены.

Служанка, сидевшая у двери, при его приближении встала, сделала книксен и отошла в сторону. Он скользнул по девичьей фигуре оценивающим взглядом, потом открыл дверь и, не объявляя о себе, вошел в плохо освещенную комнату.

— Ты еще жива, жена?

Что-то зашевелилось на широкой кровати с пологом, и трепещущий голос сказал двоим служанкам:

— Оставьте нас.

— Да, мэм, — хором сказали они, встали и, неуклюже присев, прошли мимо сквайра, торопясь присоединиться к подруге, оставшейся в прихожей. Де Тичборн закрыл за ними дверь.

— Подойди, — прошептала леди Мабелла.

Он подошел к кровати и с отвращением посмотрел на ее сморщенное лицо, впалые щеки и белые волосы. В ответ на него посмотрели угольно-черные глаза.

— У меня осталось мало времени, — сказала она.

— Аллилуйя! — ответил он.

— Пьяный дурак! — воскликнула она. — Неужели тебе не жаль собственную душу? Неужели не осталось у тебя никаких чувств? А ведь было то далекое время, когда ты прижимал меня к своей груди!

— Древняя история, старуха!

— Да. Скоро я избавлюсь от тебя, и с великой радостью, ибо ты, Роджер, распутник и грязное животное!

— Болтай что хочешь, женщина, мне всё равно. Ибо утром ждет тебя суд Божий!

Женщина попыталась сесть. Де Тичборн холодно смотрел на нее и не шевельнул даже пальцем, чтобы помочь. В конце концов она сумела немного подтянуть себя вверх и села, опираясь на подушку.

— Суд Божий не волнует меня, муж мой, ибо разве я не раздавала милостыню беднякам из нашего прихода каждый печальный год, проведенный здесь? И вот моя последняя воля: я хочу, чтобы и ты делал то же самое.

— Ха! Будь я проклят!

— О, в этом я уверена. Тем не менее я хочу, чтобы каждый год на Благовещение де Тичборны раздавали беднякам плоды с полей.

— Лучше пусть они сгорят в аду!

— Ты будешь отдавать им сей дар, муж мой. Или с последним вздохом я прокляну и тебя, и всех твоих потомков!

Сэр Роджер побледнел.

— Неужто я мало страдал от твоего дьявольского глаза? — нерешительно пробормотал он.

— За всё, что я претерпела от тебя? О нет, за это всего будет мало! — прокаркала старуха. — Так ты даешь обет?

— Да, я сделаю так, как ты хочешь, — после долгого молчания ответил де Тичборн, — но с одним условием. Размер дара ты установишь сама.

Старуха с изумлением посмотрела на мужа.

— Я не ослышалась? — воскликнула она. — Ты хочешь, чтобы я сама выбрала меру зерна?

— Почему бы и нет? Я предлагаю тебе установить границы полей, с которых будет собрана пшеница. И я буду дарить беднякам нашего прихода всё то, что вырастет на этих полях. Но ты сама должна будешь обойти их за то время, пока горит факел.

— Что ты говоришь! — с ужасом выдохнула леди Мабелла. — О боже! Неужели ты хочешь, чтобы я шла сама?

— Ну тогда ползи, — рявкнул де Тичборн. — Ползи! — Он шагнул к двери, открыл ее и проревел: — Эй, вы там! Возьмите свою хозяйку и оденьте ее. Живо!

Три молодые женщины, ждавшие снаружи, смущенно поглядели друг на друга.

— Милорд? — запинаясь сказала одна из них. — Что… что?..

— Молчать, шлюха! Оденьте ее и выведите из дому, иначе, клянусь божьими зубами, вам всем не поздоровится!

Он оттолкнул их и вышел из комнаты, громко зовя Хобсона, который встретил его у подножия лестницы. Из левой ноздри слуги свешивался перекрученный окровавленный платок.

— Тащи из погреба две бутылки бордо, и поторопись! — приказал де Тичборн. — Я буду снаружи, перед домом.

Потом он прошел в гостиную, оттуда в библиотеку, нашел лекаря и крикнул:

— Эй, Дженкин, иди за мной: сейчас мы немного развлечемся! — С этими словами он вывел озадаченного лекаря в прихожую. — Ну-ка помоги мне: надо вынести эту скамью наружу.

Он указал на огромную дубовую скамью, стоящую у стены недалеко от входа. Вдвоем они подняли ее и вынесли через большие двойные двери, потом пронесли через портик, спустили по лестнице, пересекли дорогу и поставили на землю на краю пшеничного поля.

— Садись, приятель!

Дженкин сел, дрожа всем телом. На ясном небе ярко светила полная луна, излучая пронзительный холод. Сквайр Роджер де Тичборн, посмеиваясь, сел рядом с лекарем. Из особняка появился Хобсон и принес две бутылки вина. Одну из них де Тичборн протянул Дженкину.

— А сейчас, — рявкнул он, — принеси три факела и кремень для розжига. Да поживей, идиот!

Хобсон поспешно убежал. Де Тичборн открыл бутылку зубами и сделал большой глоток.

— Пей! — приказал он Дженкину.

— Милорд, я…

— Пей!

Дженкин откупорил бутыль, поднес ее ко рту и немного отпил. Когда вернулся Хобсон, де Тичборн воткнул по факелу с каждой стороны скамьи и зажег их. Потом он взял в руку третий факел и прогнал Хобсона.

— Вот она! — выдохнул он спустя несколько мгновений, посмотрев на дом. Обернувшись, Дженкин вскрикнул от ужаса: поддерживаемая служанками, леди Мабелла, высохшая старая женщина, почти ничем не отличавшаяся от завернутого в саван скелета, вышла неверной походкой и стала спускаться по лестнице. Поверх ночной рубашки на ней был накинут халат, голова обернута шалью, ноги обуты в тапочки.

— Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья! — воскликнул Дженкин. — Что всё это значит?

— Погоди, лекарь! Заткнись и не вмешивайся!

Дженкин снова поднес бутыль к губам и на этот раз отпил большой глоток.

— Будь здорова, жена! — проревел де Тичборн. — Прекрасная ночь, хоть и немного прохладная! — захохотал он.

Женщина, которая упала бы на землю, не будь рядом служанок, дрожа, стояла перед ним.

— Ты настаиваешь на своем? — прохрипела она.

— Ты истребовала сей дар? Изволь назначить его меру: это твой жребий. Или, может быть, хочешь отказаться от своей последней воли?

— Нет.

— Тогда вот тебе факел. Пшеничные поля вон там. — Он повернулся к лекарю: — Мой дорогой Дженкин, леди Мабелла возжелала, чтобы я каждый год жертвовал зерно беднякам нашего прихода. И я дал согласие. Сейчас добрая леди обойдет те поля, урожай с которых пойдет на это благодеяние.

Дженкин, вставший при появлении леди, снова упал на скамью: ноги не держали его.

— Но она едва ходит, милорд! — выдохнул он.

Не обращая на него внимания, де Тичборн зажег факел и протянул жене:

— Бери и прикажи девкам отойти. Теперь покажи мне поля, урожай с которых я должен жертвовать. У тебя есть время, пока горит этот факел.

Костлявая рука вытянулась и взяла мерцающий факел. Какой-то миг бездонные черные глаза вглядывались в де Тичборна. Потом беззубый рот прошептал:

— Отпустите меня!

Служанки отступили. Леди Мабелла немного постояла, покачиваясь, потом повернулась и, похрустывая суставами, побрела к краю поля. Сквайр зло рассмеялся, поднес бутыль ко рту и стал пить большими глотками; потом он сел. Безмолвный и беспомощный, лекарь Дженкин смотрел, как старуха упала на колени и поползла, одной рукой помогая себе, а в другой держа факел.

— Ты только посмотри, мастер лекарь, — хихикнул де Тичборн, — сегодня ночью у нас турнир! Не желаешь ли заключить пари? Бьюсь об заклад, что она обойдет поле на пол мешка зерна, а потом дьявол схватит ее за грудки!

— Не желаю и помыслить о таком нечестивом пари! — воскликнул Дженкин и попытался встать, но рука де Тичборна крепко ухватила его.

— Сиди! Бог свидетель: попытаешься уйти — продырявлю тебя мечом!

Дженкин сел, вынул из кармана платок и отер лоб. А старуха ползла — всё дальше, дальше и дальше. Сквайр Роджер де Тичборн с мрачным видом глядел на то, как его жена пересекла одно длинное поле, потом переползла к следующему, протащила себя вдоль длинного откоса, достигла дальнего конца и поползла обратно. В оранжевом свете факела он видел, что из ее коленей сочится кровь, а по щекам текут слезы.

— И откуда только у старой карги столько силы? — пробормотал он. — Это от дьявола! Вот чертова ведьма!

— Ради всего святого, милорд, — спросил лекарь, слегка запинаясь: — сколько акров леди Мабелла собирается обойти?

— Если она вернется сюда до того, как погаснет факел, тогда двадцать три!

Болезненно преодолевая дюйм за дюймом, умирающая проползла по оставшейся границе поля, переползла через дорогу и упала на землю у ног де Тичборна. Факел затрещал, оплыл и погас.

Сквайр влил в себя последние капли вина, в бешенстве отбросил бутыль, посмотрел на женщину и рявкнул Дженкину, скривив губы:

— Позаботься о ней!

Лекарь присел и перевернул леди Мабеллу на спину. Ее глаза округлились, и она уставилась на мужа, шевеля губами.

— Что? — рявкнул де Тичборн. — Что она говорит?

— Милорд, она просит вас склониться к ней.

Аристократ фыркнул, но все-таки встал на колени.

— Два поля пшеницы, сэр, — прошептала умирающая. — Два поля!

— Неужто ты мнишь, будто я сдержу слово перед ведьмой и шлюхой? — яростно прошипел сквайр. — Грязная некромантка! Сварливая мегера! Два поля беднякам? Да ни за что! Они не получат от меня ни зернышка!

— Тогда выслушай последние мои слова, муж мой, — прошептала леди Мабелла. — Всем сердцем моим проклинаю тебя и семя твое, и да падет проклятие мое на всех потомков твоих! И если хотя бы в одном году дар сей не будет выдан, родится в сем нечестивом роду семь сыновей, и ни у кого из них не будет мужеского потомства. Семь дочерей последуют за ними, и имя де Тичборнов исчезнет навсегда. И да рухнет дом сей, и только ветер да тронет пыль над останками семьи твоей!

Ее глаза закрылись, из горла раздался хрип. Дженкин посмотрел на де Тичборна:

— Леди Мабелла мертва, милорд.

— Так пусть душу ее заберет дьявол! — Сквайр посмотрел на пшеничные поля. — Вот же ведьма! Двадцать три акра,[50] будь я проклят!

— И вы исполните последнюю волю леди?

— У меня нет выбора: ведь она прокляла всю мою семью! — Де Тичборн взглянул на звезды и пробормотал: — И да помилуют небеса тех, кто придет следом!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон сидел с открытым ртом, держа перед собой бокал с вином.

— Боже! Этот де Тичборн — настоящее животное! — моргнув, выдохнул он.

— Верно, — согласился Генри Арунделл, — первостепенный хам. И его жестокость имела далеко идущие последствия. С тех пор как он убил свою жену — будем называть вещи своими именами, — каждый год Тичборны выдавали Дар, за исключением краткого периода, начавшегося в 1796 году.

— И что же тогда произошло?

— Сэр Генри, седьмой баронет, после долгих путешествий по миру вернулся в Тичборн-хаус и прекратил платить, утверждая, что поместье и так на грани разорения. Следующие несколько лет он прожил отшельником и не покидал добровольного заточения вплоть до наполеоновских войн. К тому времени у старшего из его семерых сыновей родилось семь девочек, а все остальные оказались бездетны. Лишь когда большая часть имения превратилась в руины, сэр Генри сообразил, что проклятие настигло его. Он немедленно возобновил ежегодную выплату, снес дом и на его фундаменте построил новый особняк.

— Вы сказали, что он много путешествовал, — прервал его Бёртон. — Не знаете ли, где именно?

— Насколько я знаю, главным образом по обеим Америкам. Однако, несмотря на возобновление Дара, несчастья Тичборнов на этом не закончились. Третий сын сэра Генри, Джеймс, воевал во Франции и там женился на очень взбалмошной особе по имени Анриетта-Фелисите. И хотя в январе 1829 года она родила ему наследника, Роджера Чарльза Даути-Тичборна, их брак с Джеймсом очень скоро дал трещину.

Заметив приближающегося официанта, Арунделл прервался:

— Мы что-нибудь закажем?

Бёртон, полностью поглощенный рассказом, рассеянно махнул рукой:

— Да-да, конечно.

Генри Арунделл заказал куриное филе с картофелем в горчичном соусе. Бёртон, которому было всё равно, что́ есть, взял себе то же.

— Стало быть, этот Роджер Тичборн и есть тот самый повеса, о котором сейчас пишут все журналисты?

— Да, это он. Мать любила его до безумия, и он вырос французом: до двенадцати лет он вообще не говорил по-английски, да и потом говорил с сильным французским акцентом. И тут родился второй сын. Настоящая неожиданность, знаете ли, учитывая то, что Джеймс и его жена к тому времени возненавидели друг друга. Этот Альфред — очень слабовольный парень, и Анриетта-Фелисите почти не обращала на него внимания: вся ее любовь досталась первенцу. Но вернемся на мгновение к деду, сэру Генри: после его смерти Эдвард, старший брат Джеймса, стал восьмым баронетом. Эдвард сменил фамилию на Даути — только при этом условии он мог получить наследство. И вот здесь в игру вступила моя семья, потому что сэр Эдвард Даути женился на моей тетке, Кэтрин Арунделл, и в 1834-м у них родилась дочь, Кэтти Даути. У нее были романтические отношения с Роджером Тичборном, который, окончив иезуитский колледж Стоунихёрст,[51] поступил в Шестой Драгунский гвардейский полк и проводил отпуск в Тичборн-хаусе. Моя тетка категорически возражала против этого романа, полагая, что у Роджера нет никаких перспектив, так как он не обладал манерами истинного английского аристократа; кроме того, девушка была его кузиной. Роджер, которому запретили видеться с ней три года, решил показать себя и, как всегда, дал волю своей фантазии. Согласно семейной легенде, сэр Генри обнаружил в Южной Америке мифический алмаз…

— Что?! — крикнул Бёртон, вызвав ропот недовольных шепотков за соседними столиками.

Арунделл с изумлением посмотрел на него и покачал головой.

— Нет-нет, Бёртон, — сказал он, — это лишь ничем не подтвержденная фантазия: разумеется, этого бриллианта никто никогда не видел. Если же учесть нынешнее состояние финансовых дел семьи, то его никогда и не было.

— Откровенно говоря, не знаю, что и думать, — признался Бёртон.

— Отчего же?

— Достаточно сказать… хм-м, не имеет значения… что произошло потрясающее совпадение!

— Что-нибудь, о чем мне следует знать?

— Нет. Да. Нет. О, прошу прощения, сэр, я в замешательстве! Дело в том, что несколько недель назад неизвестные преступники дерзко ограбили один ювелирный магазин…

— Что-то не припоминаю.

— Об ограблении не сообщалось: Скотланд-Ярд держит всё в тайне, пока идет следствие. Я некоторым образом вовлечен в это дело, и последующее расследование заставляет предположить, что украденные бриллианты связаны с другим камнем, который, по слухам, один английский аристократ нашел в Чили.

— Вот как?

— Но мне не смогли назвать имя этого аристократа!

— Так вы думаете, что речь идет о сэре Генри Тичборне? Вынужден разочаровать вас, но на самом деле это выдумка, вроде детских сказок о феях.

При упоминании о феях Бёртон прочистил горло.

— Хотя и соблазнительная выдумка, вынужден признаться, — продолжал Генри Арунделл. — Безусловно, юный Роджер подпал под ее обаяние и решил побывать везде, где путешествовал его дед, надеясь наткнуться на несметные богатства. Довольно смешная попытка, и она была бы напрасной тратой времени, даже если бы ему и удалось побывать во всех этих местах. Однако, как только Роджер высадился в Вальпараисо,[52] ему сообщили, что его дядя, сэр Эдвард Даути, умер.

— И баронетом стал его отец, Джеймс?

— Совершенно верно. Однако семь дней спустя он тоже умер от сердечного приступа, так что баронетом стал наш повеса, приобретя вместе с титулом и имение Тичборнов, и все их богатства. Тогда он сразу же сел на корабль «Ля Белла» и отправился домой, но 20 апреля 1854 года утонул без следа: таким образом, за две недели умерли три баронета! Имение унаследовал младший брат Роджера, Альфред, и он непременно пустил бы его по ветру, если бы мать не прислала своего друга, полковника Лашингтона, который быстро прибрал юного баронета к рукам.

Генри Арунделл остановился, отпил немного вина и приветственно кивнул знакомым за соседним столом.

— Если сэр Альфред полное ничтожество, — спросил Бёртон, — почему тогда Арунделлы и Даути так заволновались, когда оказалось, что его старший брат жив? Почему они так резко возражают против притязаний Роджера Тичборна?

Арунделл возмущенно выдохнул и резко сказал:

— Да потому что человек, находящийся сейчас в Париже, не Роджер Тичборн!

Королевский агент удивленно посмотрел на сэра Арунделла:

— То есть как? Леди Анриетта-Фелисите утверждает обратное. Неужели вы считаете, что мать не в состоянии опознать собственного сына?

— Разумеется!

— И отчего же?

— Оттого что вдова уже стоит одной ногой в могиле и давно отчаялась увидеть пропавшего сына. Оттого что она почти слепа и глуха. Оттого что Роджер Тичборн всегда, без единого исключения, писал матери по-французски — а этот человек пишет только по-английски, причем с грубыми ошибками. И наконец, оттого что он пишет совсем другим почерком!

— Ну, за десять лет почерк может измениться.

— Возможно. Однако английский аристократ не может забыть правила английской грамматики!

— Хм-м, — хмыкнул Бёртон.

Официант принес еду, и несколько минут оба молча ели.

— То есть сэр Роджер Тичборн… — начал Бёртон.

— Претендент, — прервал его Арунделл. — Слишком много чести называть его Тичборном, пока он не продемонстрирует без тени сомнения, что он действительно тот, за кого себя выдает!

— Хорошо, пускай Претендент. Он еще в Париже?

— Да. Вероятно, у него стригущий лишай. Сейчас его лечат, но на следующей неделе он, скорее всего, появится в Тичборн-хаусе и, боюсь, вышвырнет оттуда полковника Лашингтона.

— Я бы хотел быть там, когда он приедет. Вы сумеете это устроить?

Арунделл посмотрел Бёртону прямо в глаза.

— Если вы появитесь как представитель семейств Арунделл и Даути — да. Но будете ли вы действовать в наших интересах? Между мной и вами стоит не слишком красивая история, Бёртон, и с моей женой случится истерический припадок, если она узнает, что я вовлек в это дело вас.

— Сэр, в это дело меня вовлек премьер-министр, и будьте уверены: я сделаю всё от меня зависящее, чтобы узнать правду, какова бы она ни была!

Арунделл пошевелил вилкой по тарелке, вздохнул и сказал:

— Что ж, достаточно честно. Я пошлю сообщение Лашингтону. Он заслуживает всяческого доверия, хотя чересчур говорлив, и он окажет вам всю необходимую помощь. Когда вы собираетесь туда?

— Завтра после полудня.

— Хорошо. Вы безусловно будете там раньше Претендента. Помимо сэра Альфреда и Лашингтона в доме есть еще двое, о ком вы должны знать. Один из них — доктор Дженкин, семейный врач: он принадлежит к той самой династии лекарей, которая, начиная с первого года Дара, связала свою судьбу с Тичборнами. Сейчас он лечит сэра Альфреда от какой-то нервной болезни.

— Связанной с возвращением его брата?

— Не знаю. Второй — Эндрю Богль, старый ямаец, бывший дворецкий сэра Эдварда Даути; сейчас он служит у сэра Альфреда. Оба знали Роджера Тичборна до того, как он уехал в Южную Америку. Вот, пожалуй, и всё, что я могу вам рассказать.

Доев свои блюда, Арунделл и Бёртон распрощались. Первый ушел, а второй отправился в курительную и наткнулся там на Сэмюэла Бейкера и Джона Питерика, добродушных густобородых членов Королевского географического общества. Они собирались отправиться на поиски Генри Мортона Стэнли, следуя из Каира вверх по течению Нила к его истокам. Бёртон счел их план наивным и слишком честолюбивым, поскольку воинственные племена, населявшие верховья великой реки, никому не разрешали пересекать их территорию.

— Так вы ничего не добьетесь, — решительно сказал он, отлично зная местные условия Африки.

— Посмотрим, сэр Ричард, посмотрим! — ответил Бейкер, улыбнулся и хлопнул Бёртона по плечу.

Все трое еще около часа обсуждали экспедицию, после чего будущие спасатели ушли. Бёртон только покачал головой.

— Дураки! — пробормотал он. — Там они найдут только смерть.

Бёртон допил свой стакан и, повернувшись, оказался лицом к лицу с еще одним членом Географического общества — Ричардом Спрюсом, автором книги «Травы Амазонки, Перуанских Анд и Эквадора».[53] Спрюс провел в Южной Америке пятнадцать лет и очень хорошо знал ее.

— А, Спрюс, — воскликнул королевский агент, — вас-то мне и надо! Не разрешите ли купить вам выпивку? Сразу признаюсь, что у меня есть тайная цель: хочу допросить вас с пристрастием по поводу Бразилии и Чили.

Спрюс согласился, и около получаса Бёртон расспрашивал его о черных алмазах и о мистических черуфе. Спрюс только пожал плечами, ответив, что в этой части света вообще нет алмазов и что о доисторической цивилизации рептилий он ничего не слыхал. Потом, однако, он с такой страстью начал рассказывать о своей совместной работе с евгениками по спасению Ирландии от голода, что Бёртон почувствовал себя неудобно. (Он всегда себя так чувствовал, когда общался с фанатиками.)

— Зёрна, которые создали я и мои коллеги, уже проросли! — бушевал Спрюс. — Вы должны увидеть их! Из них вырастут гигантские растения! Гигантские, Бёртон, гигантские! И плоды на них появляются намного раньше, чем мы ожидали! — Он с такой силой ударил кулаком по стойке, что все стаканы на ней зазвенели. — И это только начало! Вскоре мы сможем выращивать такие растения, которые будут выполнять специфические функции, примерно те же, что и машины. Представьте себе фабрику, которая, на самом деле, одно-единственное растение! Представьте себе, что будет, если мы сможем выращивать всю индустриальную инфрастуктуру из одних семян!

Бёртон, не так давно встречавшийся с Чарльзом Дарвином и Фрэнсисом Гальтоном, а совсем недавно — с Чарльзом Бэббиджем, относился к подобным идеям весьма настороженно. Он извинился, попрощался и поторопился уйти.

Отчего-то поведение Ричарда Спрюса Бёртона сильно нервировало.

Глава 4

ПРИЗРАКИ

«ГУСЕНИЦА — МУСОРНЫЙ ЯЩИК

Легкий способ избавиться от растительных отходов.

Нет ничего противнее, чем зловоние мусорного ящика!

Вашу проблему решат гусеницы Манн-Войта!

Внутри обычного оловянного мусорного ящика находятся наши гусеницы, усовершенствованные евгениками. Можете выбросить любой овощ — он будет съеден в считаные минуты!

ПРИ ЭТОМ ГУСЕНИЦ НИКОГДА НЕ НУЖНО МЕНЯТЬ!

Каждая гусеница Манн-Войта превратится в бабочку Манн-Войта, которая отложит яички только в мусорном ящике Манн-Войта.

Поэтому вам никогда не понадобятся новые гусеницы для уничтожения отходов!

Зачем открывать зловонные резиновые крышки ваших мусорных ящиков, если вы можете откинуть цветное одеяло из бабочек?

ПОЛНАЯ СИСТЕМА МАНН-ВОЙТА ПО УНИЧТОЖЕНИЮ МУСОРА.

Всего два фунта в месяц.

Заказывайте в нашем магазине Манн-Войта: Ниббинс-роуд, 6, Рай».[54]

Из рекламного объявления

Следующим утром Алджернон Суинберн звонил в дверь дома на Монтегю-плейс, 14. Миссис Энджелл провела его в дом, а затем, через двор, в гараж. Там он нашел сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона, который протирал маслом движущиеся части своих винтостульев.

— Ого! Что стало с твоей бородой? — поинтересовался поэт-коротышка.

— Тщеславие заело, — признался Бёртон, — надоело видеть в зеркале раздвоенное птичье гнездо.

— Ты выглядишь моложе, но так же варварски… Тебе лучше? На вид ты тощий и желтый!

— Худшее позади, Алджи: теперь я каждый день буду чувствовать себя всё лучше и лучше. Чем занимаешься? На-ка, подержи.

— Что это?

— Маховик. Хочу смазать подшипники.

— А, — вздохнул Суинберн и взял деталь. — Я тут познакомился с одной весьма привлекательной шлюхой, которая любит заниматься такими делами. Тебе бы она понравилась.

Бёртон неодобрительно щелкнул языком.

— Тогда ты ответил на мой вопрос. Вот чем ты занимаешься!

На лице Суинберна немедленно появилось выражение оскорбленной невинности:

— Я пишу, между прочим! Кстати, мои последние экзерсисы вызвали ажиотаж.

— Да, я читал. «Империя» называет тебя гением.

— А «Таймс» — извращенцем.

— Ничего удивительного. Твоя поэзия, если можно так выразиться, какая-то витиеватая… Подай-ка мне его обратно.

Суинберн отдал маховик Бёртону, и тот аккуратно поставил его на место.

— Грязная — вот слово, которое использовала «Таймс». Ты собираешься куда-то лететь? Или просто чинишь машину?

— В полдень собираюсь в Хэмпшир.

— А там куда?

— В Тичборн-хаус.

— Что-что? — закричал Суинберн, подпрыгивая и дергаясь, как сумасшедший. — Ты же не собираешься вмешиваться в это дело!

Бёртон взял тряпку и вытер руки, испачканные машинным маслом.

— Боюсь, уже вмешался. И есть небольшая вероятность, что коллекция Франсуа Гарнье тоже замешана в этом деле.

— Э… что?.. Погоди, Фран, ты хочешь сказать, что Брюнель…

— Алджи, ты действительно самый непонятный поэт из всех, кого я встречал за всю свою жизнь! Но я отвечу на вопрос, который ты не сумел задать: нет, я не думаю, что Паровой Человек каким-то образом связан с делом Тичборна. Однако я сильно подозреваю, что кража бриллиантов прямо у него из-под механического носа может быть связана с вернувшимся наследником.

— A-а! Стало быть, в клане Тичборнов есть взломщики сейфов?

— Почему бы и нет? Вот что мне удалось узнать… — И Бёртон рассказал поэту легенды, связанные с Глазами Нага, а также историю рода Тичборнов. — Сейчас я исхожу из предположения, что сэр Генри нашел южноамериканский Глаз (хотя Арунделл отверг эту идею моментально) и что кто-то из Тичборнов завладел Поющими Камнями тоже, — заключил он.

— Остается не найденным только африканский алмаз, — прокомментировал Суинберн.

— Да.

— В этом есть что-то очень странное.

— Почему?

— Потому что речь идет о Ниле.

— Согласно мифу — да. Но к чему ты клонишь?

— К тому, что и ты, и Спик искали исток этой реки. А потом был Генри Стэнли — и его экспедиция исчезла.

Бёртон нахмурился:

— Его экспедиция исчезла потому, что он глуп как пробка и решил пролететь над этим районом на… — Он с силой ударил по боку винтостула. — Ни одна летающая машина, появившаяся там, не вернулась обратно. Он знал об этом, но всё равно полетел.

— Да, но это не то, что я имел в виду.

— Ты о чем?

— Пошли в дом. Закури сигару и расскажи мне одну историю.

Королевский агент какое-то время глядел на друга, потом пожал плечами, кивнул и убрал инструменты. Через несколько минут они удобно устроились в кабинете. Бёртон отпил портвейна и спросил:

— О чем ты хочешь узнать?

— О твоей экспедиции со Спиком. Насколько я помню, в марте пятьдесят восьмого вы достигли озера Танганьика. Что случилось потом?

— Болезни, главным образом. Мы услышали, что на восточном берегу озера находится порт Уджиджи, в котором можно разбить базовый лагерь. Но когда мы добрались туда, оказалось, что весь город — это несколько ветхих ульевидных хижин и жалкий рынок…

Капитан Ричард Фрэнсис Бёртон ослеп.

Половину лица Джона Хеннинга Спика парализовало.

Они оба настолько ослабли, что не могли пройти и нескольких шагов.

Две недели они оставались в наполовину разрушенной хижине и ели только отварной рис, который приносил им их проводник, Сайди Бомбей. Они лежали на койках, раздавленные томительной жарой, страдали, спали, их рвало, они то теряли сознание, то опять приходили в себя.

— Матерь божья! Дик, неужели это того стоит? — прошептал Спик.

— Должно быть. Мы почти на месте. Ты слышал, что сказал мне утром Бомбей?

— Нет. У меня был такой жар, что я ничего не видел и не слышал.

— Туземцы утверждают, что из северной части озера вытекает река. Если мы наймем дау,[55] то, уверен, очень скоро обнаружим, что плывем вниз по Нилу, мимо воинственных племен, прямо в Каир.

Бёртон уцепился за эту мысль и с ее помощью медленно вытягивал себя из болезни. Как назло, Спик, намного менее целеустремленный, чем его командир, выздоравливал гораздо быстрее. Вскоре он уже отваживался по утрам и вечерам выходить из хижины на живительный холодный воздух, купаться в озере и делать покупки на маленьком рынке. Там он появлялся в компании туземца, державшего над ним зонтик, в темных очках; через его руку были перекинуты нитки бус на продажу.

Спик был застенчивым беспокойным человеком. Высокий и худой, длиннобородый и ясноглазый, заикающийся и нерешительный, казалось, он находится в мире с самим собой только на охоте. Лейтенант Спик стрелял во всё. Он всаживал пули в бегемотов и антилоп, жирафов и львов, слонов и носорогов. Он убивал с радостью и без разбора, и все семьсот миль их пути от Занзибара[56] были усыпаны трупами животных… Теперь день медленно тянулся за днем, и Спик начал сходить с ума от мерцающего ландшафта, от высохших деревьев и трав, от бесконечных просторов твердой растрескавшейся земли.

— Коричневое! Повсюду только одно проклятое коричневое, ни одного зеленого пятнышка! Я больше не могу: в этом чертовом аду даже на охоте скучно! Почему мы не можем отправиться дальше? Кажется, я схожу с ума!

— Скоро, Джон, но мне нужно время, — ответил Бёртон, который еще плохо видел и не мог даже пошевелить ногами.

— Ну тогда хотя бы разреши мне взять каноэ и пересечь озеро вместе с Сайди! — проворчал Спик. — Мы ведь знаем, что шейх Хамед где-то там, и у него есть дау. Я попробую его нанять: он должен кое-что знать о северной реке.

— Это слишком опасно. Скоро сезон дождей. Туземцы говорят, что на озере бывают ужасные штормы.

Спик, однако, настаивал на своей идее и постепенно убедил Бёртона разрешить ему эту поездку. Он уехал третьего марта и отсутствовал около месяца. Бёртон сам отмеривал себе утром, днем и вечером дозу микстуры Зальцмана, предаваясь позже описанным им «снам о прошлой жизни, видениям нынешней».

К тому времени, когда лейтенант вернулся, Бёртону стало немного лучше. Он уже ясно видел и мог, хотя и медленно, ходить без поддержки.

— Река? — страстно спросил он.

— Ее называют Рузизи.[57] Хамед уверяет, что она вытекает из озера. Племена в этом районе достаточно дружелюбны и могут проводить нас к ней.

Бёртон ударил кулаком воздух:

— Слава Аллаху! Ты достал дау?

— Он хотел сдать его нам на три месяца за пятьсот долларов.

— Что? Что за чушь! Почему ты не обменял его на что-нибудь?

— Дик, я же не владею языками.

Бёртон вскипел. Что за трата времени и средств! Черт бы побрал некомпетентность Спика!

По идее, лейтенанту следовало бы успокоиться после неудачи с дау. Вместо этого он стал еще более странным и холодным — словно что-то скрывал. Через несколько дней он подошел к Бёртону с просьбой:

— Старина, не поможешь ли привести в порядок мои заметки? Ты же знаешь, какой я страшный дилетант, когда дело доходит до бумаг!

— Конечно, — ответил Бёртон. Оба устроились за самодельным столом и открыли дневник Спика.

С первых же страниц Бёртон начал указывать, где нужно более подробное описание, где необходимо вставить ссылки, а где (довольно часто) — исправить грамматические ошибки. Перевернув очередную страницу, он обнаружил набросок карты.

— Что это?

— Северное побережье озера.

— Ты имеешь в виду это озеро? Танганьику?

— Да.

— А что это за подковообразные горы на севере?

— По-моему, это Лунные Горы.

— Но, Джон, это невозможно! Туземцы утверждают, что Лунные Горы намного севернее озера.

— Люди шейха Хамеда уверены в обратном. Они были на самом северном берегу, в тени этого кряжа.

— Ну а Рузизи? Неужели ты полагаешь, что она вытекает из Танганьики и течет в горы, вверх?

Спик неуютно задвигался.

— Не знаю, — прошептал он.

— И потом: если они так велики, как утверждает легенда, тогда мы безусловно видели бы самые высокие пики прямо отсюда, разве нет?

— Может быть, к северному побережью спускаются пологие склоны, а пики находятся за горизонтом.

Бёртон не поверил собственным ушам. Черт побери, что несет его спутник?.. Он перевернул страницу и продолжил работать, но Спик внезапно потерял интерес к дневнику:

— На сегодня хватит. Я собираюсь прогуляться.

Он вышел из хижины, и спустя несколько минут Бёртон услышал винтовочные выстрелы: еще несколько животных пали жертвами кровожадности Спика…

Постепенно дни стали сырыми и дождливыми. Здоровье Бёртона продолжало улучшаться, и он решил рискнуть пересечь озеро. Наняв два больших каноэ у жителей Уджиджи, он велел Сайди Бомбею загрузить их припасами и подобрать самых сильных гребцов.

— Ты достаточно здоров для экспедиции? — спросил его Спик.

— Я в полном порядке. И мы должны узнать, куда течет Рузизи: слухов совершенно недостаточно — я должен увидеть всё своими глазами.

— Я думал, нам следует подождать, пока ты окрепнешь.

Бёртон от раздражения заскрипел зубами:

— К черту, Джон! Почему ты так упорно противишься экспедиции?

— Вовсе нет! — запротестовал Спик. Тем не менее, когда оба каноэ были нагружены и Бёртон сел в первое, лейтенант устроился во втором с таким же угрюмым видом.

Озеро волновалось, экипаж греб на север. Погода всё время менялась: то их мочил проливной дождь, то поджаривало солнце. Наконец они высадились на берег в деревне Увира,[58] и там гребцы из Уджиджи взбунтовались.

— Им очень страшно, — объяснил Сайди Бомбей. — Люди в деревне говорить: если мы плыть еще на север — нас всех убить. Там очень плохие племена: всегда воевать. — Потом последовал страшный удар. — Хозяин, люди говорить: Рузизи входит в озеро, а не выходит из него!

— Шейх Хамед говорил иначе! — воскликнул Бёртон. Сайди Бомбей покачал головой:

— Нет-нет. Мистер Спик — он не понимать шейх Хамед.

Бёртон впал в уныние. Лейтенант сторонился его. Исследователи вернулись в Уджиджи, а потом отправились в глубь страны, в деревню Кауэле.

Бёртон выздоровел. Он был уверен, что собранные им научные данные помогут ему найти спонсоров для новой, лучше оснащенной экспедиции. И ей-богу, он возьмет с собой совсем другого спутника!

— Я бы хотел обогнуть Танганьику, — сказал он Спику, — но нам нужно сэкономить припасы на обратный путь к Занзибару. К тому же, если путешествие продлится слишком долго и мы не успеем отправить доклад в Географическое общество, тогда наши полномочия будут потеряны.

Лейтенант сухо согласился, и 26 мая Бёртон со Спиком отправились в долгий путь на восток. До Уньяньембе,[59] где их ждала почта, они добрались только в середине июня. Одно письмо извещало Бёртона о кончине его отца десять месяцев назад, другое — о том, что его брата Эдварда зверски избили в Индии и теперь он страдает от тяжкого душевного расстройства; обе новости усугубили депрессию Бёртона. Тем не менее путешественники упорно продвигались сквозь бесконечную саванну, пока не достигли арабского торгового города Казеха; здесь они остановились на отдых.

Спик убеждал Бёртона использовать микстуру Зальцмана, чтобы избавиться от последних следов малярии, и даже сам отмеривал дозу. Однако никакое лекарство не могло полностью защитить англичанина от коварных африканских болезней; вдобавок они оба страдали от постоянных головных болей. Смерть, тиранический правитель этой части Африки, терпеливо подкарауливала их.

Однажды Спик пересказал Бёртону сообщения туземцев об огромном водном пространстве, отстоящем на пятнадцать или шестнадцать переходов к северу.

— Мы должны исследовать его, — сказал он.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — ответил Бёртон, — одышка, мысли путаются… словно голова не на месте. Я даже не заношу в журнал научные данные, потому что не доверяю себе. Кроме того, у нас плохо с припасами.

— Как насчет того, чтобы я предпринял небольшую экспедицию? Я могу путешествовать быстро и налегке, а ты останешься здесь и наберешься сил.

Бёртон, лежавший на койке, попытался сесть, но не сумел.

— Где твое лекарство? — спросил Спик. — Я приготовлю тебе дозу.

— Благодарю тебя, Джон. Ты действительно думаешь, что сможешь быстро сходить туда и обратно и не съесть всю нашу провизию?

— Уверен.

— Очень хорошо. Тогда собирайся и иди.

Втайне Бёртон даже обрадовался, что какое-то время сможет побыть без надоевшего спутника. Начиная с визита к шейху Хамеду, Спик стал колючкой в боку: за всё время, пока они находились в Казехе, лейтенант ни разу не подчинился восточному этикету и постоянно оскорблял арабских гостей, принуждая Бёртона извиняться.

Отъезд Спика снял бремя с плеч Бёртона. Исследователь перестал принимать лекарство и начал составлять словарь местных диалектов для будущих путешественников. Как всегда, занятие наукой подняло ему настроение.

Лейтенант Джон Хеннинг Спик вернулся через полтора месяца и триумфально объявил:

— Это настоящее внутреннее море! Его называют Ньянза, или Наза, или Зива, или Укереве, или еще как-то…

— На языках банту ньянза — это просто «озеро», Джон.

— Да-да, но это не важно: я назвал его в честь короля![60] Клянусь богом, Дик, я открыл исток Нила!

Бёртон попросил своего товарища описать всё, что он видел. Оказалось, что Спик видел очень мало. Кое о чем он догадывался, но не мог ничего доказать. На озере он был всего три дня и не плавал по нему, а осмотреть сумел лишь небольшой отрезок юго-восточного берега.

— Откуда ты знаешь размер этого озера? Чем можешь доказать, что это действительно внутреннее море? И откуда ты знаешь, что именно из него вытекает Нил?

— Я говорил с одним туземцем, великим путешественником.

— Говорил?

— Жестами.

Бёртон взглянул на карту, набросанную его спутником.

— О боже! Да ведь ты нанес северный берег в четырех градусах широты[61] от южного! И это только на основании взмахов руки туземца?

Спик немедленно замолчал. Он стал невероятно придирчивым, что вызывало недовольство у носильщиков, и почти не разговаривал с Бёртоном. Кроме того, скоро выяснилось, что он использовал значительно больший запас еды, чем планировал, и теперь они не могли отправиться на север. Как бы ни было велико то озеро, возможный источник Нила, ему придется подождать.

Настал сентябрь, они вышли из Казеха, и начался долгий переход к восточному берегу Африки. Последующие недели оказались исключительно трудными из-за сражений, споров, воровства, дезертирства и других происшествий. Бёртон был вынужден наказать некоторых носильщиков, а кое-кого уволить, не заплатив. Однажды, разъярившись, он ударил африканца кожаной плетью и потом стоял над ним, тяжело дыша, смущенный и растерянный, со стуком в голове, не очень понимая, что наделал.

Каждый шаг на пути домой давался с боем, но Спик не помогал Бёртону ничем. Наоборот, его отношение к туземцам только ухудшало положение. За месяц оба исследователя не обменялись и словом, но вдруг Спик серьезно заболел. Они остановились, и Бёртон ухаживал за ним, пока из-за высокой температуры у лейтенанта не началась угрожающая жизни горячка. Он громко бредил: очевидно, его терзали ужасные галлюцинации.

— Они вонзили когти мне в ноги! — выл он. — Боже, спаси меня! Я слышу его в комнате над нами, но они не разрешают мне подойти. Я не могу приблизиться. Ноги, мои ноги!

Бёртон смочил лоб Спика, чувствуя, как от него пышет жаром.

— Всё в порядке, Джон, — попытался он успокоить больного.

— Они не люди! Они ползают в моей голове. О Иисус, убери их от меня, Дик! Прогони их! Они вонзают в меня когти! Они оттаскивают меня от него, через всю пещеру!

«Оттаскивают от чего?» — спросил себя Бёртон. В этот момент тело Спика изогнулось, он неистово задрожал, и его охватил приступ эпилепсии. Бёртон позвал Сайди Бомбея, который помог ему вставить между зубов лейтенанта кожаные ножны от кинжала, чтобы не дать ему откусить себе язык, и крепко держали его, пока тот бился в судорогах.

— Хобгоблины, — прошептал он. — Огромные толпы хобгоблинов вываливаются из храма. Помоги мне небо, они внутри моей души! Они собираются освободить своих драконов!

Внезапно свирепая судорога перекосила лицо Спика, глаза его стали стеклянными, и он залаял, как собака. Его стало невозможно узнать, и Сайди Бомбей с суеверным ужасом отшатнулся от лейтенанта.

— Это кичомачома,[62] — крикнул туземец. — На него нападать злые духи! Он умирать!

Спик начал кричать. Он кричал не смолкая весь день, но все-таки не умер. Постепенно он стал спокойнее, хотя то терял сознание, то вновь приходил в себя, и наконец заснул.

Прошла еще неделя. Джон Спик сидел в палатке и пил чай.

— Как ты себя чувствуешь, Джон? — спросил Бёртон, зайдя в палатку.

— Лучше, Дик. Я думаю, что скоро смогу идти. Через пару дней. — Спик поставил чашку на пол и посмотрел Бёртону прямо в глаза. — Ты не должен был говорить это.

Озадаченный Бёртон нахмурился:

— Говорить что?

— В Бербере. Когда на нас напали. Ты сказал: «Ни шагу назад! Иначе они решат, что мы отступаем!» Я не трус.

— Трус? О чем ты говоришь? Бербера была три года назад.

— Ты думал, что я отступил из-за страха.

Брови Бёртона поднялись. Он растерялся:

— Я… что? Я и не…

— Ты обвинил меня в трусости!

— Джон, ты всё не так понял: я никогда не говорил ничего подобного! Клянусь, я ни на мгновение не усомнился в твоей храбрости!

Спик покачал головой.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Джон… — начал было Бёртон, но Спик прервал его:

— Я посплю.

Он лег и отвернулся. Бёртон какое-то время стоял, глядя на него, потом тихонько вышел.

Через три дня путешествие продолжилось, хотя лейтенанта пришлось нести на носилках. Длинная вереница людей — два исследователя и носильщики — извивалась как змея по холмистому ландшафту. Иногда Бёртону казалось, что они стоят на месте: миля шла за милей, а повсюду вокруг была одна сожженная солнцем трава. На самом же деле они постоянно поднимались, воздух становился холоднее, и постепенно лихорадка перестала трепать измученные тела англичан, хотя они по-прежнему страдали от ужасной головной боли.

Миновало Рождество. К тому времени они поддерживали холодно-вежливые отношения и никогда не говорили об экспедиции Спика к большому озеру.

Дезертирство и дерзость носильщиков заставили их остановиться еще на две недели. Бёртон предупредил африканцев, что ничего им не заплатит, если они немедленно не упакуют вещи и не начнут двигаться. Они отказались. Тогда он нашел и уволил зачинщиков, а потом нанял девять новых людей из проходившего мимо каравана.

Снова дорога. Всё идти и идти. Будет ли конец?..

И конец настал. 2 февраля 1859 года Бёртон со Спиком взобрались на очередной холм и увидели вдали синее искрящееся море.

— Гип-гип ура! — весело закричал Джон Спик, подбросив в воздух кепку. — К черту этот грязный проклятый континент! И я буду молить бога, чтобы моя треклятая головная боль осталась за кормой вместе с ним!

— Мы достигли Занзибара и отплыли в Аден,[63] где я решил ненадолго задержаться, чтобы восстановить силы. Джон, однако, сел на первый же корабль, идущий в Европу. Он обещал дождаться моего прибытия в Лондон, чтобы мы смогли вместе доложить Королевскому географическому обществу о наших открытиях. Вместо этого он отправился туда один и приписал себе всю честь открытия истоков Нила.

Бёртон швырнул в камин окурок сигары.

— Ужасное предательство, — сказал Суинберн.

— Самое худшее в моей жизни. Я был его командиром. Это была моя экспедиция. К тому же его полная некомпетентность запутала всё это дело до невозможности.

Оба какое-то время молчали. Бёртон пробежал кончиком указательного пальца по шраму на правой щеке, словно вспомнил о какой-то старой мучительной боли.

— Конечно, — продолжал он, — это было не его решение. Не сомневаюсь, что отправиться в Общество с докладом его надоумил предводитель «развратников» Лоуренс Олифант,[64] когда они возвращались в Англию. — Бёртон встал, подошел к окну и посмотрел на экипажи, которые гремели, выбрасывали пар, лязгали и натужно пыхтели, проезжая по Монтегю-плейс. Потом сказал, едва слышно: — Ведь ты думаешь, что Джон предал меня до того, как мы уехали из Африки? На берегу Танганьики, верно?

— Да. Прости Ричард, но всё сходится. Я думаю, Спик узнал от шейха Хамеда, что Лунные Горы где-то неподалеку, но дальше на северо-восток, что племена к северу от Уджиджи настроены враждебно и что Рузизи втекает в озеро, а не вытекает из него. И он решил убедить тебя в обратном, надеясь, что ты зря потратишь время и припасы, а потом будешь вынужден вернуться в Занзибар.

Бёртон вздохнул.

— Жажда славы. Он хотел стать Джоном Хеннингом Спиком — человеком, который открыл исток Нила.

— Да, похоже, так всё и было. Хотя его карта не обманула тебя: ты слишком хороший географ, чтобы поверить в такое абсурдное положение гор, но всё остальное сработало. Твоя попытка увидеть Рузизи помешала дальнейшим исследованиям. — Королевский агент сжал кулаки и уперся костяшками в раму, а лбом — в стекло. — Потом началось длинное путешествие на восток, — продолжал поэт, — а когда ты достиг Казеха, Спик стал давать тебе такие дозы микстуры Зальцмана, что ты уже не мог ясно мыслить. При этом он использовал слухи об озере, для того чтобы оправдать собственную экспедицию на север — туда, куда ему указал шейх Хамед и где находятся настоящие Лунные Горы. Нашел он их или нет, но там явно что-то произошло, и вопрос о Ниле перестал его интересовать.

Бёртон выпрямился, повернулся к поэту и нахмурился:

— Ты имеешь в виду его последующие галлюцинации?

Суинберн кивнул.

— Ты сказал, что он бредил о драконах, оттаскивавших его от какой-то вещи. Драконы, Ричард, — это мифические рептилии, в точности как и шайтури, африканские наги. Неужели ты думаешь, что это совпадение?

— А эти наги ассоциируются с черным алмазом, который упал с неба и породил Нил, — прошептал Бёртон. — Черт побери, Алджи, неужели он видел африканский камень?

— И это безусловно объясняет все его последующие действия.

Бёртон присвистнул и запустил руку в волосы. Потом подошел к камину, вынул сигару из ящичка на каминной полке, но тут же забыл о ней и уставился на Суинберна:

— Бэббидж говорил, что технологисты знают о черных алмазах. Тогда я еще удивился, откуда. Теперь ясно: Спик рассказал Олифанту, а Олифант — технологистам.

— Да, и это меняет всю игру. Позволь задать вопрос: как Спику удалось заручиться поддержкой Мурчисона для второй экспедиции? Географ он никакой, оратор ужасный, писатель плохой, да и вообще на него нельзя полагаться. Тем не менее выбрали все-таки его, а не тебя. Почему?

Нижняя челюсть Бёртона отвисла. Сигара выпала из его пальцев.

— Боже мой… — пробормотал он. — Боже мой! Наконец-то всё стало ясно: технологисты и «развратники» предложили ему найти камень!

— Но ведь что произошло во время второй экспедиции, так до сих пор и неизвестно! Спик взял с собой молодого солдата по имени Джеймс Огастес Грант[65] (не знаю, технологист он или «развратник», но уверен, что кто-то из них), и они прилетели в Казех на лебедях. Спик не сумел как следует организовать охрану своих птиц, и лебедей сожрали львы. Но это было лишь первое из череды несчастий, заставивших Спика вернуться в Занзибар. Причем прибыл он туда один, без Гранта, утверждая, что его спутник умер от лихорадки и похоронен на берегу озера.

Бёртон опустился в кресло:

— Он подтвердил, что нашел исток Нила, но все его доказательства вновь оказались неверными.

Суинберн хмыкнул в знак согласия.

— В прошлом году он должен был представить более полный отчет в Батской ассамблее.[66] Вместо этого, прекрасно зная о том, что ты собираешься обнародовать всю его некомпетентность, он прострелил себе голову. Олифант похитил его из больницы, и технологисты заменили поврежденную часть мозга часовым механизмом…

— …бэббиджем. Но раньше я никак не мог понять, зачем они это сделали. Бисмалла! Он должен был показать им, где находится черный алмаз! Но потом вмешалось дело Джека-Попрыгунчика: технологисты объединились с «развратниками», чтобы захватить Джона Оксфорда, и Спик последовал за ними, ожидая приказов. Я нанес поражение альянсу и убил Олифанта — вот тут он и сбежал.

Суинберн дернулся, весь изогнулся и вскочил на ноги:

— И где он сейчас, как ты думаешь?

— Брюнель сказал, что в Пруссии.

— Хм-м, — прожужжал Суинберн. — Хотел бы я знать, почему именно там. А мог он организовать кражу у Брандльуида?

— Ты хочешь сказать, что он охотится за Глазами?

— Вполне вероятно. Если Дарвин со товарищи вставили ему в голову бэббидж, чтобы добыть африканский Глаз, тогда так ли уж невероятно, что они же вынудили его похитить бриллианты из Камбоджи? Если Спик или альянс изучали это дело, то они могли раскопать, что существуют три Глаза и что Поющие Камни — фрагменты одного из них.

— Послушай, Алджи, в твоих словах есть зерно! Так или иначе, если южноамериканский камень находится у Тичборнов и Спик об этом узнал, тогда именно они и будут следующей целью.

— Тогда хватит трепать языками: поехали в Тичборн-хаус!

Суинберн подпрыгнул и побежал к двери. Бёртон последовал за ним.

— Алджи, на самом деле ты вовсе не обязан ехать со мной.

Они спустились в прихожую.

— Обязан! Сам знаешь, что неприятности, как собаки, гонятся за тобой по пятам, а ты сейчас не в самой рабочей форме. Что может быть лучше, чем позвать на помощь верного помощника? Кстати, о собаках: где твой проклятый пес?

— Фиджет? Не знаю. Скорее всего, на кухне у миссис Энджелл.

— Отлично! Пускай там и сидит, маленький негодяй! Что скажешь?

— Не возражаю — и, уверен, он тоже. Особенно учитывая те куски вырезки, которыми моя обожаемая хозяйка наполняет его прожорливое брюхо!

Суинберн закричал и громко зааплодировал:

— Ах ты, клоун! Я имею в виду поездку вместе с тобой в Тичборн-хаус!

Бёртон улыбнулся, снял со стойки шляпу Суинберна и надел ее на рыжую гриву поэта.

— Очень хорошо, Алджи. Откровенно говоря, я рад твоей помощи, хотя, признаться, собирался лететь на винтостуле. Люблю полетать! Как жаль, что он предназначен только для одного человека… Стало быть, отправимся поездом.

— А у меня есть идея получше! — ухмыльнулся Суинберн.

— О, капитан Бёртон и мистер Суинберн, — воскликнула мисс Изабелла Мэйсон, — как приятно видеть вас снова! Входите, входите! — Сняв шляпы, оба вошли в здание ЛЕСБОСа. — Я только что приготовила суп. Не хотите ли присоединиться?

— Благодарю вас, с большим удовольствием, — ответил Бёртон. Он и Суинберн отправились на кухню вслед за девушкой. Как только они переступили порог, до их ноздрей донесся божественный аромат, а до ушей — возглас:

— Привет, привет! Добро пожаловать в комнату чудес, джентльмены!

Они узнали скорее голос, чем лицо: бродячий философ Герберт Спенсер расцвел и стал выглядеть намного респектабельнее. Прежде всего, он был вымыт, борода подстрижена, большие бакенбарды расчесаны, и всклокоченный тонкий венчик волос, когда-то окружавший лысую макушку, был теперь аккуратно приглажен. К тому же философ изрядно пополнел, и трудно было узнать в нем того изможденного дистрофика, с которым Бёртон и Суинберн повстречались в первый раз.

— Клянусь вам, — сказал он, пожимая их руки, — что во всем этом чертовом мире нет женщины, которая готовит, как мисс Мэйсон!

— Герберт, — сказал удивленный Суинберн, — ты выглядишь просто новым человеком!

— Это всё жратва! Хотя юная леди творит чертовы чудеса с собаками и птицами, но, доложу я вам, родилась она с поварешкой в руке! Никогда еще мое брюхо не имело такого хавчика!

— Спасибо вам, Герберт, — сказала мисс Мэйсон. — Не поставите ли на стол еще две тарелки для наших гостей?

Несколько минут спустя королевский агент и его помощник уже вкушали густой овощной суп со свежевыпеченным хлебом.

— В высшей степени вкусно! — объявил Бёртон.

— В наивысшей! — уточнил Суинберн.

— Что я говорил! — подтвердил Спенсер. — Ну, как же тут не потолстеешь!

— И ты, похоже, не худеешь, — отпарировал Суинберн в стихах.

— Кстати, капитан Бёртон, вы ведь, кажется, были больны, не так ли? — спросила мисс Мэйсон. — Выглядите вы слегка… желтоватым.

— Время от времени меня трясет малярия. После Африки приступы случаются всё реже, но последний меня едва не прикончил. Да и полет на вашем лебеде во время ливня оказался неважным лекарством.

— То была ужасная ночь, босс! — заметил Спенсер. — Я и сам слег с простудой: текло у меня тогда изо всех щелей!

— Кстати, мисс Мэйсон…

— Просто Изабелла.

— …Изабелла, мы пришли к вам как раз по поводу лебедей. Я бы хотел нанять пару.

— Когда вы нанимали моих лебедей в прошлый раз, двое были убиты, а один до сих пор не вернулся, — заметила юная хозяйка, криво улыбнувшись.

Бёртон виновато кивнул:

— Надеюсь, Скотланд-Ярд компенсировал вам убытки?

— О да, и весьма щедро.

— Юный констебль Бхатти ошивается здесь почти каждый чертов день, прохвост, — объявил Спенсер, махнув ложкой.

— Вы же знаете, Герберт, он просто патрулирует эту улицу! — запротестовала мисс Мэйсон.

— Ну, разумеется! Да он положил на вас глаз: вот что я знаю!

— По правде сказать, меня больше привлекают ваши мозги, — сказала Изабелла, и ее щеки слегка покраснели, — когда вы оба начинаете философствовать, я не понимаю ни слова!.. Господин Бёртон, у меня есть пара новых лебедей, которые ведут себя прилично. На какой срок они вам нужны?

— Два-три, от силы четыре дня. Мы отправимся в одно поместье в Хэмпшире. Насколько я помню, неподалеку есть большое озеро: птицам там будет вполне комфортно.

— Особенно если я пригляжу за ними, — вставил Спенсер.

— Тебе незачем утруждать себя, старина, — сказал Бёртон.

— Это вообще не труд.

— Замечательная мысль! — согласилась мисс Мэйсон. — Хоть лебеди и почти ручные, но, джентльмены, у Герберта волшебные руки: его любят даже болтуны! Я буду чувствовать себя намного спокойнее, если он полетит с вами: наверняка там есть какая-нибудь деревня, где он сможет остановиться, или, может быть, хозяева поместья выделят ему комнату среди слуг?

Бёртон внимательно оглядел бродячего философа и спросил:

— Ты не будешь возражать, если и вправду поживешь со слугами? Для меня было бы очень полезно иметь своего человека внутри, понимаешь?

— Не волнуйся, босс, я знаю свое место в жизни. Для такого, как я, людская — это шаг наверх!

— Тогда я буду счастлив, если ты составишь мне компанию в Тичборн-хаусе.

— Тичборн? — одновременно воскликнули Изабелла и Герберт.

— Да, я занимаюсь этим делом.

— Сдохнуть мне на этом месте: в жизни не делал ничего подобного!.. Да-а, уж это точно шаг наверх, — философски добавил Спенсер.

Через час все трое устроились поудобнее в коробчатых воздушных змеях, попрощались с Изабеллой и взмыли в воздух. Лавируя между вертикальными столбами дыма, они направились на восток и пересекли столицу, оставив за собой огромный сверкающий купол собора Святого Павла. Стояла мягкая приятная погода, и Бёртон, окруженный безграничной пустотой, почувствовал радость свободы. Горизонты Англии всегда вызвали у него что-то вроде клаустрофобии: они так не походили на огромные пространства Индии, Африки или Ближнего Востока, что он почувствовал удивительную свободу, увидев, как далеко они убежали назад. Вскоре грязный, запруженный людьми город исчез; теперь ландшафт составляли маленькие городки, деревни, поля, леса и реки. Почти полностью покрытая зеленью, природа дышала каким-то непривычно теплым уютом.

— Похоже, не так-то уж ты и плоха, старушка Англия! — пробормотал он и удивленно выдохнул: раньше он подобных чувств не испытывал.

— Йо-о-о-хо-хо! — послышался крик, и мимо него промелькнул рыжеволосый Суинберн под белым опереньем лебедя.

— Проснись, босс: гонка началась! — проорал Спенсер, обгоняя Бёртона с другой стороны.

Королевский агент дико оскалился, дернул поводья и проревел:

— Эй-эй-эй!

Лебедь изо всех сил замахал крыльями и полетел так быстро, что Бёртона буквально вдавило в полотняное сиденье. Воздушный змей плавно скользил по спокойному воздуху без выворачивающей кишки болтанки, которая так досаждала королевскому агенту во время погони за Брюнелем. Внизу скользнул Уэйбридж,[67] и здесь Бёртон обогнал Спенсера.

— Не отставай, лодырь! — крикнул королевский агент. Оставив философа позади, Бёртон заметил, что Суинберн здорово опередил его. Без сомнения, поэту досталась самая резвая птица, но хватит ли у нее выносливости, чтобы лидировать всю дорогу до Тичборн-хауса? Королевский агент пустился в погоню. Они пролетели над Уокингом, затем позади остался Олдершот, и только за Фарнемом[68] он наконец нагнал своего помощника.

— Твоя птица сдыхает! — крикнул Бёртон.

— Нам не следует так сильно их гнать! — прокричал в ответ Суинберн. — Признаю поражение: ты выиграл — сбавляй скорость!

Они расслабились и полетели медленнее, скоро их догнал Спенсер. Солнце уже лениво катилось за край неба, когда впереди появилась Долина Итчен; золотой свет играл на зеленых пастбищах, тени стали длинными и темно-синими. Бёртон опередил друзей, снизился и пролетел над полями и крышами Бишоп-Саттона. Долетев до Алресфорда,[69] они повернули на юго-запад, миновали высокие изгороди и заливные луга и вскоре добрались до поместья Тичборнов.

Сделав круг над озером, окруженным ивами, все трое высвободили аварийные ремни. Отцепившихся воздушных змеев ветер отнес на восток, и скоро они коснулись травы. Лебеди забили крыльями, перелетели через ивы и сели на воду, громко брызгаясь и трубя от удовольствия. Довольные, они плавали и сквозь ветви, склонившиеся к воде, глядели на людей, которые, выбравшись из деревянно-полотняных кабин, доставали свои дорожные сумки.

— Очень сомнительное удовольствие приземляться на этих чертовых штуках! — заметил Спенсер.

— Зато какое волнующее! — отпарировал Суинберн.

— Верно, дорогуша, вот здесь ты прав, — согласился философ. — Пойду распрягу лебедей.

Пока Спенсер занимался лебедями, Бёртон и Суинберн разобрали и сложили воздушных змеев. В это время к ним подошел человек, одетый во фланелевый охотничий сюртук и мешковатые вельветовые штаны; на сгибе его локтя висела двустволка. Короткие темные волосы, обвисшие усы и смуглая кожа делали его похожим на королевского агента, хотя он был ниже ростом и выражение его лица не было столь мрачным.

— Что здесь происходит? — полюбопытствовал он.

— Добрый день, сэр. Не беспокойтесь, нас ждут: я капитан Бёртон.

— Ах да, сэр, извините, сэр. Полковник Лашингтон предупредил меня о вашем приезде. Я Гилфойл, смотритель парка.

— Рад видеть вас, мистер Гилфойл. Не возражаете, если мы оставим наших лебедей на озере?

— Конечно, сэр. Там для них полно еды.

К ним подошел Спенсер, и Бёртон представил его:

— Это мистер Спенсер, тоже смотритель — но лебедей. Время от времени ему понадобится их навещать.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Гилфойл, приветливо приподнимая шляпу. — Вас ждут в доме, джентльмены: я покажу дорогу. Воздушных змеев вы можете оставить здесь: я найду им надежное место.

— Спасибо.

Вслед за смотрителем они пошли по полого поднимавшемуся газону, который вывел их к задней стене дома, затем обогнули обвитое плющом здание и вышли к главному входу. Пшеничные поля тянулись прямо от дороги до подножия низкого холма.

— Это и есть знаменитые Карачки, — заметил Гилфойл.

— Карачки?

— Поля, которые старуха Мабелла Тичборн обползла на карачках, чтобы установить размер Дара. Вы знаете легенду?

— Да. Бисмалла! Вот это расстояние! Неудивительно, что она умерла!

— Верно, сэр, и неудивительно, что сначала она прокляла это место!

Гилфойл кивнул, прощаясь, и уже собирался уйти, но остановился и придушенно кашлянул.

— Что-нибудь еще? — осведомился Бёртон.

Смотритель снял шляпу и нервно покрутил ее в руках.

— Да, сэр, то есть… ну… я хочу сказать…

— Говорите смело.

— Пожалуйста, джентльмены, будьте осторожнее ночью. Оставайтесь в ваших комнатах. Это всё. Просто не выходите оттуда.

Он повернулся и быстро ушел, не оглядываясь.

— Как необычно! — воскликнул Суинберн.

— Да, весьма странно, — согласился Бёртон. — Пойдемте, нам надо представиться.

Портик из четырех белых тосканских колонн обрамлял вход в большое здание. Гости Тичборн-хауса поднялись по лестнице, миновали колонны и подошли к парадной двери. Суинберн дернул за шнурок колокольчика — тот остался у него в руке.

— Хм-м… Похоже, сломалась пружина! — проворчал он, взялся за медный дверной молоток и стукнул. Примерно через минуту дверь открылась и их приветствовал маленький седоволосый ямаец с приятным лицом: это был Эндрю Богль, дворецкий.

— Сэр Ричард Бёртон и его спутники желают видеть полковника Лашингтона, — объявил королевский агент.

— Да, сэр. Пожалуйста, входите. Прошу вас подождать в приемной, а я сообщу полковнику о вашем приезде.

Слуга проводил их в роскошную комнату и ушел. Через несколько минут к ним присоединился высокий безукоризненно одетый джентльмен: военная выправка, загар от постоянного пребывания на открытом воздухе, очень короткие седеющие волосы, на вид немного за шестьдесят. Его бакенбарды отличались экстравагантностью: узкие вверху, они расширялись книзу, при этом их тщательно навощенные кончики высились над широкими плечами.

— Добрый день, — пролаял он. — Или вечер. Впрочем, не важно. Меня зовут полковник Франклин Лашингтон. Просто Лашингтон — тоже подойдет. Формальности не требуются. Можно полковник, если угодно. Рад видеть вас, сэр Ричард: Генри Арунделл очень вас хвалил. Вы ведь сэр Ричард Бёртон, верно? Я не ошибся?

— Да, сэр, не ошиблись. Я Бёртон.

Они пожали друг другу руки, и Бёртон представил своих товарищей. Договорившись о комнате для Спенсера — «под ступеньками», вместе со слугами, куда Богль и увел Спенсера, — Бёртон и Суинберн вслед за Лашингтоном отправились в библиотеку. Там они уселись в кресла с высокими спинками, получили обязательные бренди с сигарами и перешли к делу.

— Сэр Альфред присоединится к нам за ужином, — сообщил Лашингтон. — Или не присоединится. Тут уж давайте без обиняков: в последние дни он ведет себя очень странно и нелогично; разумеется, прошу вас хранить это в тайне. Он не всегда в полном разуме: какое-то нервное расстройство, я полагаю.

— Возможно, причина — появление его старшего брата? — предположил Бёртон.

— Полностью с вами согласен. В любом случае, это исключительно моя теория. И, должен предупредить вас, он непременно расскажет совершенно невероятную историю о призраке.

— Призрак? Вот как! — воскликнул Бёртон, потрясенный еще одним совпадением. Сперва Брандльуид, а теперь и Тичборн!

— Абсолютная чушь, конечно, — добавил Лашингтон. — Хотя, кто знает… Я слышал, что сейчас в Лондоне очень модно столоверчение, так что в этой чепухе, жизни после смерти, может, что-то и есть. Правда, лично я думаю иначе. Вы когда-нибудь бывали на их сеансах? Я — нет. Не вижу необходимости.

Бёртон наклонился вперед:

— А вы сами что-нибудь видели?

Лашингтон заколебался, отпил из стакана, потом ответил:

— Я не видел ничего, но… Мои глаза не видели ничего. Но, должен допустить, уши что-то заметили. Заметили? Нет. Ха-ха! Человек не может видеть ушами! Хм-м… Видите ли, я что-то слышал. Но в таком большом старом доме можно услышать много чего. Значит, это была мышь, хотя я никогда не слышал, чтобы мыши стучали.

— Вы слышали стук? — Беспорядочная манера разговора полковника изрядно утомила Бёртона.

Лашингтон тряхнул головой, кашлянул и кивнул:

— Да. Слышал. Стук. Две ночи подряд, словно кто-то шел по дому, колотя в стены. Тогда не мышь. Не знаю, почему я сказал мышь.

— Вы пытались что-нибудь выяснить?

— Конечно. Инстинкт солдата: найти врага! В обоих случаях, когда я подходил, стук прекращался.

— То есть вражеская мышь убегала? — ехидно уточнил Суинберн.

— Точно. Если это была мышь. Но, очевидно, нет.

— Тогда что? — спросил Бёртон.

— Понятия не имею. Ни малейшей идеи. Совершенно не понимаю… А, вот: это фундамент просел из-за дневной жары — загадка решена!

В течение следующих двух часов Бёртон и Суинберн вновь услышали историю рода Тичборнов и обстоятельства, приведшие к грядущему прибытию Претендента. Он должен был явиться послезавтра, и Лашингтон страстно желал увидеть виновника такого фурора.

— Богль, дворецкий, с Ямайки — во всяком случае, я думаю, что он с Ямайки… ну, в общем, откуда-то из Вест-Индии, это уж точно, — много лет служит в этой семье. Он знал Роджера Тичборна и безусловно узнает его, когда увидит. Потом еще лекарь, или доктор… какая разница?.. В общем, этот Дженкин, и смотритель, э-э-э…

— Гилфойл, — подсказал Суинберн.

— А! — ответил Лашингтон. — Неужели это он? А ваше имя, сэр?

— Алджернон Суинберн. Меня представили раньше, если вы помните. Вы действительно управляете финансами поместья?

— А что думает сэр Альфред? — поспешно перебил его Бёртон. — Вы же не можете игнорировать его мнение: ведь он, в конце концов, брат.

— Верно. Но он кровно заинтересован в том, чтобы этого парня признали отъявленным негодяем. Иначе он потеряет имение.

Бёртон удивленно посмотрел на полковника:

— Неужели вы полагаете, что он может отказаться от брата лишь ради сохранения титула?

— Бог мой, да почему ж нет?

Прозвенел гонг, и его эхо разнеслось по всему особняку.

— Призыв на обед, ужин или что-то в этом роде. Который час? Часы здесь не ходят, и я никогда не знаю, который сейчас чертов час!

Королевский агент нахмурился и вынул из кармана часы:

— Половина седьмого. Вы хотите сказать, что ни одни часы в доме не ходят?

— Ну да, так оно и есть. Остановились почти месяц назад. Осмелюсь предположить, что и ваши остановятся, если пробудете здесь подольше. Возможно, это как-то связано с местоположением дома и земным магнетизмом. Не знаю. Я солдат, а не технологист! Не важно. Богль проводит вас в комнаты для гостей и принесет ваши вещи. Вы сможете надеть вечерние костюмы. Просто формальность. Соблюдение ритуала. Признак цивилизованности. Человек всегда должен одеваться, всё равно для чего, не так ли? Мы собираемся в столовой через пятнадцать минут, там вы встретитесь с сэром Альфредом. Если он придет. Может и не прийти.

Четверть часа спустя, надев вечерние костюмы, Бёртон и Суинберн спустились по главной лестнице. (Поэт хихикнул, вспомнив, как несколько недель назад его друг спускался по похожей лестнице менее контролируемым способом. «Интересно, простит ли когда-нибудь Бёртона сэр Родерик Мурчисон?» — спросил себя Суинберн.) Вдоль стен холла молчаливыми стражами стояли полированные доспехи. Гости миновали холл и оказались в длинной столовой. В центре стоял огромный стол, все стены были увешаны портретами. Когда Бёртон и Суинберн вошли, Богль поклонился, а Лашингтон весело их приветствовал.

— Это юный Роджер Тичборн, — сказал он, указывая на один из портретов. — А это, — повернулся он, указав на другой, — его предок, печально знаменитый Роджер де Тичборн. То же самое имя, заметьте, за исключением де. Это по-французски значит «из», я полагаю. Роджер из Тичборна. Вследствие того факта, что он…

Полковник прочистил горло и замолчал.

— Что он? — спросил Суинберн.

— Из Тичборна, черт побери!

— О да. Весьма неприятная личность!

— Я бы так не сказал, — послышался голос из двери. — Но возможно, потому что я слишком похож на него.

Все обернулись и увидели двоих вошедших.

— Сэр Альфред Тичборн, джентльмены, — отрапортовал полковник. — А это наши гости: сэр Ричард Бёртон и его помощник, м-м-м…

— Алджернон Суинберн, — подсказал поэт.

— Добро пожаловать, джентльмены! Слава богу, что вы приехали помочь мне! — Альфред Тичборн направился к ним, протянув руку.

Вид Тичборна поразил Бёртона, ибо, хотя баронет был очень молод, его волосы уже полностью побелели, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. Крепко сложенный, ростом пять футов и девять дюймов,[70] он действительно напоминал человека на портрете, по крайней мере внешне, но если черты лица предка выражали жестокость, то у сэра Альфреда — слабость: неприятно рыхлые и мокрые губы, чересчур скошенный подбородок, излишне широко расставленные глаза. В вечернем костюме он казался изнеженным, чуть ли не женственным, а в руке, которую пожал Бёртон, казалось, вообще не было костей. Исполненные страха глаза баронета всё время бегали. Больше он ничего не успел сказать, так как вмешался второй вошедший:

— Уверен, что сэр Ричард сделает всё, чтобы помочь вам, сэр Альфред, но, может быть, не будем просить его об этом на голодный желудок, да?

— Доктор Дженкин, джентльмены, наш местный лекарь, — сказал Лашингтон. — Или лекарь Дженкин, наш местный доктор. Не знаю, как правильно. Или так, или этак.

— Рад познакомиться с вами, да? — сказал Дженкин. Он был высокий и худой, с большими руками и ногами, длинной челюстью, торчащими ушами и близко поставленными бледно-голубыми глазами. Локоны его седых зачесанных назад волос спадали на шею.

Все пятеро сели за стол, служанки принесли еду, Богль подал вино. Альфред Тичборн подергивался и ерзал так, что перещеголял даже Суинберна.

— Чем я могу помочь вам, сэр? — спросил его Бёртон. — Вы хотели бы знать мое мнение о Претенденте?

— Вздор, — в ярости воскликнул Тичборн, — обыкновенный дешевый мошенник! Нет, Бёртон, я хочу, чтобы вы выгнали проклятую ведьму, пока она не выгнала меня!

— Ведьму?

— Да, леди Мабеллу! Гнусная колдунья, которая хочет видеть меня, последнего из Тичборнов, мертвым!

— Сэр Альфред полагает, что в дом наведывается жена… вот этого человека, — пояснил Дженкин и указал на портрет.

— Вы действительно видели призрака, сэр? — спросил Суинберн.

— Трижды!

— Сознание способно выкинуть весьма убедительные трюки, особенно в состоянии возбуждения, — предположил Дженкин.

— Я не вообразил ее себе! — крикнул баронет. В этот момент громко звякнула упавшая поварешка, которую уронила одна из служанок.

— Осторожнее, юная леди, должна быть дисциплина! — рявкнул Лашингтон. — Случайность, я думаю. Не имеет значения. Сходите-ка, милочка, и принесите новую.

— Погодите, — прервал его Бёртон. — Как вас зовут, мисс?

— Кристина Розано, сэр, — ответила девушка, покраснев как свекла, и сделала книксен.

— Вы тоже видели призрака, мисс Розано?

Девушка сглотнула, облизала губы и беспокойно оглядела каждого.

— Я… я…

— Вы можете говорить совершенно свободно, — сказал Лашингтон. — Прошу прощения, что рявкнул на вас. Военная привычка. Что вы видели?

Девушка шмыгнула носом и заговорила:

— Прошу прощения, сэры, там есть коридор, ведущий на кухню. Две ночи назад, ну, перед рассветом, мне не спалось, и я захотела пить. Вот пошла я этим коридором и слышу: тук-тук-тук. Я-то подумала, это миссис Пиклторп, там наверху, чем-то стучит.

— Пиклторп — это наша повариха, — объяснил Лашингтон Бёртону и Суинберну. — Значит, не мышь, как я думал. Хотя нет. Не думал то есть.

— Да, сэр, повариха. Вот иду я на кухню и думаю: посмотрю, всё ли там в порядке. И вдруг, в коридоре… там… там… — Девушка сильно задрожала и закрыла лицо руками. — О-о-ох! — простонала она.

— Что вы увидели, мисс Розано? — спросил Бёртон.

Она посмотрела вверх. Ее лицо из пунцово-красного стало мертвенно-белым.

— Женщину, сэр, но сделанную из тумана. Она стучала по стене, а потом как повернется и как поглядит на меня!

— Вы видели ее глаза?

— Д-да! Ей-богу, такого страха ни в жисть не видала: как черные булыжники, плавающие в облаке! Она так зло посмотрела на меня и — пуфф! — исчезла. Будто ветер дунул — и нету, словно дым унесло!

— Да, — крикнул сэр Альфред, — эти глаза! Силы небесные, они ужасны!

— Благодарю вас, мисс… э-э-э? — сказал Лашингтон.

— Розано, сэр.

— О, очень приятное имя: напоминает мне о… э-э-э… о цветах. Ну, что ж, возвращайтесь к своим обязанностям, пожалуйста.

Девушка кивнула и выбежала из комнаты. Суинберн посмотрел на Бёртона и приподнял бровь. Бёртон слегка пожал плечами и повернулся к Тичборну:

— А вы, сэр Альберт, видели то же самое?

— Да! Я слышу этот чертов стук почти месяц — и всегда ночью!

— Месяц? То есть он начался примерно тогда, когда в доме остановились все часы?

— Действительно, вы правы. Каждый раз, когда я слышал стук, я шел туда, но он тут же прекращался, и я ничего не видел. Но вот две недели назад, где-то часа в три утра, я не мог заснуть, пошел в библиотеку, закурил сигару и решил почитать. Я сидел в одном из этих кресел с высокими спинками, лицом к камину. Если ты в нем сидишь и кто-нибудь входит, то он тебя не видит, хотя ты тоже его не видишь. И вот, незаметно для меня, кто-то вошел.

Сэр Альфред вздрогнул, обхватил себя руками и замолчал, глядя на тарелку; он не съел еще ни куска. Впрочем, за этим столом никто не уделял еде большого внимания.

— Внезапно с другой стороны комнаты послышался стук, и я чуть не выпрыгнул из кожи. Звук такой, словно кто-то простукивает деревянные панели дальней стены: тук-тук, тук-тук. Снова и снова, вдоль всей стены. Я наклонился над ручкой кресла, посмотрел назад и увидел призрака.

— Ту же самую женщину, которую видела мисс Розано?

— Вплоть до малейших деталей! Она плыла вдоль стены и поднятой рукой стучала по панелям. Я смотрел на нее, не побоюсь признаться, парализованный страхом. Прошло полминуты — и что-то, не знаю что, предупредило призрака, что в комнате кто-то есть. Внезапно она обернулась, и пара черных как смоль глаз посмотрела на меня с такой откровенной ненавистью, что я закричал от ужаса. А потом она исчезла именно так, как рассказала девушка, — словно ее ветер сдул. — Сэр Альфред взглянул на портрет. — Это была леди Мабелла, — прошептал он.

— Почему вы так думаете?

— Глаза.

— Но, черт побери, леди Мабелла умерла несколько веков назад! Откуда вы знаете, какого цвета были ее глаза?

Тичборн встал.

— Подождите здесь, — сказал он, — я вам кое-что покажу, — и вышел из столовой.

— Что скажете? — тихо спросил Бёртона Лашингтон.

— Если бы призрака видел только сэр Альфред, тогда я бы решил, что у него душевное расстройство, — ответил Бёртон. — Но мы слышали рассказ девушки. Да и сами вы тоже ведь слышали стук.

— Я ничего не слышал, — сказал доктор Дженкин, — а у меня очень чуткий сон, да?

— Не буду спать всю ночь, — восторженно объявил Суинберн, — хочу увидеть это загадочное привидение своими глазами!

— Часы тоже нельзя не принимать во внимание, — добавил Бёртон, — это доказывает, что в доме происходит что-то действительно очень странное.

— В таком случае, добавьте сюда и оружейную, — сказал Лашингтон.

— Как вы сказали?

— Все ружья в доме испортились. И этому нет объяснения. Сейчас в поместье исправны только те ружья, которые смотритель хранит в своей комнате.

— Что-то невероятное! Прав ли я, полагая, что они перестали работать одновременно с часами?

— Не уверен, но, похоже, так оно и есть.

Какое-то время все молча ели, пока не вернулся сэр Альфред с листом пергамента в руках. Он сел и сказал:

— Послушайте, что здесь написано. Это стихотворение хранилось в семье на протяжении многих поколений. Никто не знает, что оно означает. — И он прочел:

Ужасный черный сумрак, ты покрыт

Слезами, что из глаз текут миледи.

Согнулся я под тяжестью обид,

И скован цепью Дара старой леди.

От чертовых проклятий не сбежать,

И недовольству бедных нет предела.

Побольше ешь, коль хочешь обнажить

Чернющий глаз, как у самой Мабеллы.

— Клянусь голубыми перьями на шляпке у тетушки Агаты, — воскликнул Суинберн, — но ведь это ужасно: кошмарные стихи! Кто написал их? Какой-нибудь простолюдин?

— Согласно семейному преданию, их написал сам Роджер де Тичборн, — сказал сэр Альфред, прочистив горло. — Мой отец получил этот пергамент от деда, а тот — от своего отца. — Тичборн протянул пергамент Бёртону. — Как видите, здесь ясно говорится о том, что у леди Мабеллы были черные глаза.

Бёртон поглядел на пергамент, кивнул и сказал:

— Не могу ли я позаимствовать этот документ? Я хотел бы исследовать его более тщательно.

— Ради бога.

— Эй, Ричард, — возбужденно сказал Суинберн, — это скорее…

Но он остановился, поймав свирепый взгляд своего друга.

— Итак, вы видели призрака еще дважды, — сказал Бёртон, обернувшись к Тичборну. — Как это произошло?

— Второй раз — спустя три ночи. Я проснулся от стука, который раздавался с верхней лестничной площадки. Я встал и вышел посмотреть. Там опять была леди Мабелла: она медленно летела с самой верхушки лестницы вниз, вдоль стены, методично ударяя по ней. Как только я заметил ее, она повернулась, пронзила меня своими страшными глазами и исчезла. Еще через две ночи я увидел ее опять, на этот раз — в коридоре, который ведет из гостиной в бильярдную. Я шел вниз за сигарами. Где-то в полвторого ночи.

— Еще одна бессонная ночь?

— Верно. С того времени, как проклятый Претендент затеял свою аферу, у меня их было с избытком. Впрочем, не важно. Я шел по коридору, когда внезапно воздух передо мной сгустился и появившийся туман принял форму леди Мабеллы. Она, похоже, смотрела в другую сторону, ибо, когда я отступил и подо мной скрипнула половица, туман обернулся и просверлил меня взглядом. А потом привидение внезапно бросилось вперед — и от ужаса я потерял сознание. Очнувшись, может быть, через полчаса, я с трудом добрался до кровати и опять потерял сознание. А утром я обнаружил, что полностью поседел.

— Бог мой, — воскликнул Бёртон, — не хотите ли вы сказать, что поседели за одну ночь?

— И доктор, и полковник могут подтвердить мои слова: еще недавно волосы у меня были темно-коричневыми.

Бёртон посмотрел на Дженкина и Лашингтона. Оба кивнули. Какое-то время в комнате царило молчание. Служанки ушли, вокруг стола двигался только Богль, подливая вино и воду.

— Могу ли я еще кое о чем вас спросить? — осведомился Бёртон.

— Разумеется, сэр Ричард. Спрашивайте.

— Что вы знаете о другой семейной легенде — о сказочном алмазе?

— Бог мой, откуда вам об этом известно?

— От Генри Арунделла. Итак, что это за история?

— О, сущие пустяки. Ходили слухи, будто мой дед нашел в Южной Америке большой черный алмаз. Полная чушь!

— Но ведь эти слухи были на чем-то основаны, не так ли?

— Пустая болтовня! Вернувшись из путешествия, сэр Генри прекратил выдавать Дар и стал вести отшельнический образ жизни: во всяком случае, запрет на посещение имения коснулся всех. Пытаясь объяснить это, местные жители вообразили, будто он привез легендарный камень и с тех пор боится пускать посторонних… Пустая болтовня, не более того: уверяю вас, здесь нет никакого алмаза!

— Тогда как вы объясните его действия?

— Боюсь, очень прозаически. Ежегодная раздача зерна привлекала сюда орды нищих — вот он и решил это прекратить. А что касается запрета на посещение имения, то и это не совсем точно. Наоборот, он пригласил целую ораву строителей. Старый дом уже рушился, тогда он его снес и построил этот. Естественно, дед не велел никому приезжать в имение, пока не закончилось строительство.

— Понимаю. Действительно, совершенно банально.

— Тем не менее, — прокомментировал Суинберн, — прекратив выдачу Дара, он навлек на свою голову проклятие ведьмы.

— Именно это он и сделал, старый осел!

После ужина все перешли в главную гостиную, где курили, пили и строили планы на ночь. Было решено, что Бёртон будет патрулировать дом от полуночи до трех, а потом его сменит Суинберн. К десяти вечера сэр Альберт, который пил без остановки, стал клевать носом.

— Все эти дни я почти не спал, — произнес он заплетающимся языком. — Возможно, сегодня чертов призрак оставит меня в покое! — Он извинился и, пошатываясь, отправился к себе.

В одиннадцать Богль проводил обоих гостей к лестнице в их спальни, находившиеся друг против друга: их разделял узкий коридор. Имея час в запасе, королевский агент и его помощник собрались на совет в комнате Бёртона. Положив на стол пергамент со стихотворением Тичборна, Бёртон достал лупу, внимательно изучил его и объявил:

— Я так и думал.

— Подделка?

— Ясно одно: его не передавали из поколения в поколения в семье Тичборнов, Алджи. Уверен, ты и сам догадался об этом по языку: стихотворение написано в нашем столетии. Более того, я готов утверждать, что бумага и чернила значительно моложе, чем думает сэр Альфред. Готов держать пари на любую сумму: это написал его дед, сэр Генри!

— Заодно было бы неплохо как следует выдрать его, — заметил Суинберн, — писать такие ужасные стихи — уголовное преступление!

— Не могу с тобой не согласиться. — Бёртон отложил в сторону пергамент и посмотрел на поэта. — Сэр Альфред верит, что в стихотворении говорится о леди Мабелле, однако и тебе, и мне ясно: речь идет о южноафриканском алмазе. Наш хозяин упорно отрицает его существование; тем не менее Глаз Нага — вполне реальная вещь. Подозреваю, что его дедушка перестал выдавать Дар и закрыл поместье вовсе не затем, чтобы перестроить дом. На самом деле он строил тайник.

Бёртон поднял пергамент.

— И это — карта сокровищ!

Глава 5

ПРЕТЕНДЕНТ

«Я думаю, что в голове моего бедного дорогого Роджера всё перемешалось; он живет, как во сне; и я верю, что он мой сын, хотя его утверждения отягчаются от моих».

Вдова леди Анриетта-Фелисите Тичборн

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон неслышно шел по комнатам и коридорам Тичборн-хауса с заводным фонарем в руке; его уши ловили каждый звук, глаза всматривались во все тени и укромные уголки. Проверив курительную, он вошел в коридор и двинулся к бальному залу.

На ходу он обдумывал все факты дела. Сэр Альфред утверждал, что в первый раз услышал стук в доме «почти месяц назад». А это означает, что посещения призрака начались вскоре после того, как Поющие Камни Франсуа Гарнье исчезли из сейфа Брандльуида, и оба эти события случились за несколько дней до появления Претендента. Он взглянул на карманные часы. Ровно половина второго ночи.

— Совпадения? — пробормотал он. — Очень сомневаюсь.

Большой мрачный бальный зал был пуст, и шаги Бёртона эхом отдавались от стен, пока он шел через него, поглядывая на тяжелую люстру. Открыв украшенную орнаментом двойную дверь, он попал в следующий коридор, который привел его в заднюю часть дома. Здесь была оружейная: ее стены украшали олени, кабаны, тигр, два льва и массивная носорожья голова, возвышавшаяся над рядами полок с ружьями. Остекленелые взгляды трофеев вызвали у Бёртона невольную дрожь: внезапно ему пришло в голову, что Джон Спик был бы здесь в своей стихии.

Тяжелый занавес прикрывал стеклянную дверь в противоположной стене. Бёртон подошел к ней, откинул занавес и посмотрел на мощеный дворик с зеленой лужайкой позади него. Белый туман, освещенный полной луной, колыхался вокруг дома, стекал по склону, низко стелился над травой и смешивался с водой озера. Ивы на берегу карикатурно горбились и походили на закутанных в саван монахов, сошедшихся на нечестивое сборище. Бёртон подумал, что в них есть нечто ужасающе разумное. Затем он презрительно усмехнулся: идиот, это же просто деревья! Он отвернулся, прошел через оружейную, вышел из дальней двери, пересек небольшую гостиную и оказался в длинной прямоугольной музыкальной комнате, из которой, как и из оружейной, занавешенная стеклянная дверь вела во дворик.

Едва Бёртон вошел, как в фонаре кончился завод, его свет заколебался и погас. К счастью, королевский агент не оказался в кромешной тьме: сквозь щель занавеса в комнату пробивался лунный лучик, в слабом свете которого Бёртон разглядел очертания скрипок, мандолин и гитар, висевших на стенах. В углу стояла виолончель, а в самом центре комнаты — большое пианино с изящным канделябром, накрытое парусиновым чехлом. Вдоль стен стояли кресла семнадцатого века.

Бёртон завел фонарь. Из темноты проступили четкие контуры предметов, но свет почему-то казался здесь совершенно неуместным. Над широким камином висел портрет Генри Тичборна во весь рост: у его ног сидели три охотничьи собаки, в одной руке он держал стек, в другой — треуголку; длинная борода, суровое и высокомерное выражение лица… Бёртон приподнял фонарь, всмотрелся в жесткое холодное лицо и невольно отступил: осуждающие глаза сэра Генри глядели на королевского агента в упор, и его охватила такая странная тревога, что даже закололо в затылке.

— Какие силы потревожил ты, старый козел? — тихо спросил Бёртон. Ответ пришел сзади: это была тихая низкая нота, как будто кто-то нажал клавишу пианино. Бёртон застыл на месте. Аккорд повис в воздухе. Холодные пальцы бежали по позвоночнику, пока звук таял, медленно и страшно.

Бёртон резко обернулся к пианино: никого. Он выдохнул. Выдохнутый воздух сгустился у его лица. Слева от себя он заметил запертую дверь. Что-то — он еще не понял что — привлекло к ней его внимание. Он внимательно посмотрел на дверь и подпрыгнул от ужаса: фонарь закачался, по потолку и стенам побежали тени. Он никого не увидел, но определенно почувствовал, что за дверью кто-то есть.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон был, без сомнения, человеком храбрым, но суеверным; к тому же он боялся темноты и всего сверхъестественного. Темный мрачный дом и так тревожил его; теперь же, оказавшись лицом к лицу с чем-то нематериальным, он задрожал всем телом, и его волосы на затылке встали дыбом. Глубоко вздохнув и подавив инстинктивное желание убежать, он подкрался к двери, положил пальцы на медную ручку и прижал ухо к холодному дереву.

С той стороны не было ни единого звука. Тем не менее ощущение чьего-то присутствия упорно не исчезало. Крепко стиснув зубы, Бёртон собрался с духом, повернул ручку и нажал плечом на дверь.

Потом он остановился.

Что это? Вроде бы он что-то услышал. Голос?

— На помощь! На помощь!

Кричат снаружи, не в доме. И опять:

— На помощь! На помощь!

Знакомый голос… Ну, конечно, Герберт Спенсер! Отпустив ручку, Бёртон метнулся к двери во двор, откинул занавес, распахнул ее и выскочил на спокойный ночной воздух. Герберт взбирался по склону, густой молочный туман клубился вокруг его ног.

— Это ты, босс? Помоги мне!

Бёртон подбежал к нему:

— Герберт! Что стряслось?

Философ бросился к Бёртону и схватил его за руку: глаза округлились, губы крепко стиснуты, зубы стучат. Спенсер явно был напуган до смерти.

— Там! — крикнул он, указывая на озеро.

Бёртон видел только туман, ослепительно-белый в лунном свете; огромной амебой он медленно полз меж стволами согнувшихся ив.

— Но, Герберт, там же ничего нет! В чем дело?..

— Босс, ты что, не видишь их?

— Их? Где? Кого?

— Там… там фигуры, — запинаясь, пробормотал философ. — Не в тумане, а из тумана!

— Какого черта! Что ты хочешь этим сказать?

— Призраки! — прошептал Спенсер, дрожа.

Королевский агент отступил, утаскивая философа с собой.

— О чем ты говоришь? И почему ты вообще здесь ночью? Ты что, лунатик?

— Нет, — квакнул Спенсер. — Я пришел… — Внезапно он замолчал и, широко раскрыв испуганные глаза, крикнул: — Там!

Бёртон посмотрел на озеро. Движется ли там фигура, или темный завиток тумана колышется посреди белого облака?

— Пошли в дом, — сказал он.

Долго уговаривать Спенсера не пришлось. Они побежали, пересекли дворик, влетели в дом и закрыли за собой дверь. Потом они в ужасе посмотрели друг на друга: обоим внезапно показалось, что в комнате кто-то есть. Вжавшись спинами в дверь, они внимательно оглядели музыкальную комнату, но увидели только тени.

— Матерь Божья, — прохрипел Спенсер, выпучив глаза, — неужели дьявол уже здесь?

Стало трудно дышать, заметно похолодало. Фонарь Бёртона покружил по комнате, и его свет задержался на мерцающих глазах сэра Генри Тичборна. Его лицо источало злобу: королевскому агенту вдруг показалось, что портрет изменился и стал изображать совсем другого человека — мрачного, злого, затеявшего недоброе. Свет скользнул вниз по портрету. На мгновение глаза прожгли темноту, потом потускнели, когда свет пробежал обратно по комнате, скользнул по полу и втянулся в заводной фонарь. Тот мигнул и погас, погрузив обоих во тьму. Только серебряный параллелограмм лунного света вытянулся на полу, обрамленный двумя тенями.

Сердце Бёртона бешено заколотилось. Наконец глаза привыкли к темноте, и обоих потянуло к двери, которую Бёртон чуть не открыл раньше. В этот миг ее ручка начала поворачиваться. Королевский агент стоял, как прикованный, не подозревая, что Спенсер тоже глядит на дверь. Мучительно медленно, мало-помалу, медная ручка поворачивалась.

В это мгновение вдалеке зазвучал знакомый аккорд; он подлетал всё ближе и ближе, наполняя комнату. Пианино ответило. Дверь открылась. В комнату вступила странная фигура. Бёртон и Спенсер заорали от ужаса.

— Клянусь своей шляпой! Что тут происходит? — завизжал Суинберн, потому что он и был этой странной фигурой: маленький, с покатыми плечами, на голове корона ярко-рыжих волос. Он озадаченно посмотрел на своих товарищей, которые, тяжело дыша, держались друг за друга.

— Эй! Вы что, напились? И не позвали меня?! Проклятые негодяи!

Из груди Бёртона вырвался почти истерический смешок. Он повернулся к двери во двор и тут же опять закричал от ужаса, отступив назад: из темноты на него глянуло демоническое лицо.

Его собственное отражение.

Бисмалла!

— Ты бледен как полотно! — воскликнул Суинберн.

— Какого… какого черта ты шляешься по дому в такое время? — спросил Бёртон, не сумев скрыть дрожь в голосе.

— Мы же договорились: я сменю тебя в три.

— А что, уже три?

— Наверное. Мои часы остановились.

Бёртон вытащил часы из кармана пиджака и поглядел на них. Стоят. Он тряхнул их, завел и тряхнул опять. Бесполезно: они отказывались работать. Тогда он попытался завести фонарь, но обнаружил, что сломался и он: пружина не оказывала сопротивления.

— Герберт, — пробормотал он, — что ты делал снаружи?

Спенсер нервно сглотнул, вытер рукавом лоб и пожал плечами:

— Я… я могу… нет, я не могу дрыхнуть под чертов храп миссис Пиклторп! Ее комната рядом с кухней, я в двух комнатах оттуда, но в этой части дома звук так странно распространяется, что — могу поклясться! — мне показалось, будто она ревет, как паровоз, прямо за стеной! Черт побери, я уже просто не мог терпеть — вот и решил пойти проведать лебедей. Я-то думал, холодный воздух и всё такое, вот ко мне и прилетит этот… как его… а, Морфей. Но как только я начал спускаться к озеру, меня окружили призраки. Ну и страху я натерпелся!

— Призраки? — возбужденно спросил Суинберн. — Что за призраки? Откуда?

— Герберт думает, что он видел фигуры в тумане, — объяснил Бёртон.

— Из тумана, — поправил его философ.

— А стук? — спросил поэт. — Откуда он шел?

— Стук?

— Как, ты его не слышал? Стучали или в этой комнате, или в следующей, но перестали, как только я вошел в коридор.

— Хм-м, — проворчал Бёртон. — Да, в этом доме странная атмосфера, и я не могу ее объяснить. Однако сейчас вроде всё успокоилось. Герберт, почему бы тебе не вернуться в кровать? Нет никакого смысла не спать нам всем. Алджи и я покрутимся здесь еще пару минут, но, думаю, на сегодня вечеринка закончена.

— Твоя правда, босс, сдохнуть мне на этом месте! Я готов слушать чертов храп каждый день — только бы не видеть треклятых призраков!

Часом позже Бёртон лежал в кровати, пытаясь понять, что он в точности испытал. Какая-то форма месмеризма?[71] Или дурманящий газ, как он предположил у Брандльуида? Но как объяснить внезапную порчу пружин в часах и в фонаре? И как объяснить ауру зла, наполнившую музыкальную комнату? Она исчезла с приходом Суинберна, потом они оба обошли дом и не встретили никого.

Он заснул.

Было уже позднее утро, когда Бёртон и Суинберн спустились. Богль сообщил им, что полковник Лашингтон вместе с адвокатом семьи Тичборнов ждет их в библиотеке. Войдя, они увидели двух джентльменов, стоящих у камина, и были поражены мрачным выражением их лиц.

— Новости, — объявил полковник. — Плохие. Прошлой ночью вдова леди Анриетта-Фелисите почила с миром в своих апартаментах. В Париже.

— Причина смерти? — спросил Бёртон.

— Сердце остановилось. Возраст, без сомнения. Она уже давно болела. — Он перевел взгляд на Суинберна, потом опять посмотрел на гостей. — Прошу меня простить, я забыл вам представить. Учтивость прежде всего. Хм-м. Забывчивость. Джентльмены, это мистер Генри Хокинс. Адвокат. Он защищает семью от Претендента. Мистер Хокинс, позвольте представить вам сэра Ричарда Бёртона и мистера… м-м-м…

— Алджернона Суинберна, — вздохнул Суинберн.

— Рад встрече, — сказал Хокинс, вышел вперед и пожал им руки. Это был человек среднего роста и самого обыкновенного вида; его бесцветное лицо совсем не соответствовало его репутации. Бёртон слышал о «висельнике Хокинсе» и знал, что его перекрестные допросы в суде считались чрезвычайно резкими, даже «дикими», как говорил кое-кто. Намек на это содержался в следующих словах Хокинса:

— Конечно, смерть вдовы — скорее удар по нашим оппонентам, чем по нам. Признание матери, произнесенное лично, было бы очень трудно опровергнуть в суде. Теперь же мы сможем представить его как вздорный слух.

— А этот человек, утверждающий, будто он ее сын, был с ней в момент смерти? — спросил Бёртон.

— Нет. Он уже в Лондоне. А сюда приедет завтра днем.

— Что с сэром Альфредом? — вмешался Суинберн. — Ему уже сообщили?

Полковник Лашингтон кивнул:

— Час назад. Боюсь, это сильный удар по его нервам. Сейчас с ним Дженкин. Как ваш ночной патруль? Вы повстречали мышь, то есть леди Мабеллу?

— Прошу прощения, о чем речь? — спросил Хокинс.

— О, обычная чепуха о проклятии Тичборнов, — ответил Лашингтон. — В высшей степени вздор и галиматья, вне всякого сомнения! Молодой Альфред вбил себе в голову, что дом посещает призрак. Можете себе представить? Призрак, будь я проклят!

— Ну и ну! Необходимо не дать ему упомянуть об этом в суде. После этого никто не поверит ни одному его слову!

— А вдруг это правда? — спросил Суинберн. Бёртон ткнул поэта пальцами под ребра.

— Нет, полковник, — ответил Бёртон, — я не видел призрака женщины, плавающего в воздухе, и, откровенно говоря, даже не ожидал увидеть. Однако и на склоне холма, и на озере я видел великолепный ползучий туман.

— Ах, да, — сказал Лашингтон, — самый обыкновенный случай. Туман, вот и всё. Он поднимается с Карачек и сползает вниз. Покрывает озеро.

— Очень интересно! — воскликнул Бёртон. — Он что, образуется только над Карачками? Не над другими пшеничными полями?

— Так оно и есть. Тот самый случай. Странно, если подумать. Не знаю, почему. Что-то, связанное с положением полей, возможно. Вы ели?

— Нет.

— Как и мистер Хокинс. И, если подумать, я тоже. Полагаю, завтрак не помешает, даже такой поздний. Что вы скажете? Чашка чая, по меньшей мере, да? Поддерживает силы.

Позже, когда Лашингтон и Хокинс работали в библиотеке над судебным делом, Бёртон и Суинберн сидели в курительной и обсуждали поэму Тичборна.

— Я совершенно уверен, что «чернющий глаз, как у самой Мабеллы» — это ссылка на Глаз Нага, — объявил Бёртон.

— Не могу не согласиться, — сказал Суинберн. Потом передразнил Лашингтона: — Или нет? Я не знаю!

— Прекрати, Алджи.

— Конечно. Или конечно нет. В зависимости от обстоятельств.

Бёртон вздохнул и, безнадежно покачав головой, продолжал:

— И, как мне кажется, значительная часть первой строфы относится к Карачкам.

Суинберн кивнул:

— «Миледи» и «скован цепью Дара». Быть может, «покрыт слезами, что из глаз текут» — это намек на туман?

— Не знаю. Но мне так не кажется. А что вот с этой строчкой: «От чертовых проклятий не сбежать»?

— Ее проклятие: семья должна выдавать Дар вечно, иначе останется без наследника, — заметил Суинберн. — Но вспомни: Дар привлекал в имение орды бродяг. Может, именно это и имеется в виду: одно проклятие влечет за собой другое?

— Возможно. Но «недовольству бедных нет предела». Недовольству! Почему бедняки должны быть недовольны бесплатным зерном? Нет, Алджи, это не то. — Королевский агент зажег спичку и прикурил от нее уже третью манильскую чируту за день. Суинберн сморщил нос. — Если алмаз закопан под Карачками, — задумчиво сказал Бёртон, — то «побольше ешь, коль хочешь обнажить» становится указанием: обнажишь сокровище, если съешь зерно.

— Или сожжешь его.

— Верно. Но сейчас, когда пшеница только начинает расти, семья ни за что не позволит нам уничтожить урожай — хотя бы из-за того, что тогда невозможно будет выдать Дар. Впрочем, мы ничего не потеряем, если прогуляемся там. Заодно свежий воздух пойдет нам на пользу.

— Это уж точно, — заметил Суинберн, выразительно глядя на зажженную сигару.

Где-то через полчаса королевский агент и его помощник встретились под входным портиком. Оба надели твидовые костюмы, высокие сапоги, теплые матерчатые кепки и взяли с собой трости. Они уже спустились по лестнице, когда их окликнули:

— Эй, джентльмены, вы не будете против, если я к вам присоединюсь?

Оказалось, что это сэр Альфред; его изможденное лицо, красные глаза и седые волосы резко выделялись на фоне темного траурного костюма.

— Вовсе нет, — ответил Бёртон. — Мои соболезнования, сэр Альфред, мы слышали новость.

— Мать жила только ради брата, — ответил баронет. Они спустились к дороге и пошли по ней. — Когда он пропал, она очень быстро состарилась. В последний раз, когда я видел ее, она была очень слаба. И если прохвост, выдающий себя за Роджера, действительно тот, за кого себя выдает, тогда я с полным основанием могу обвинить его в ее кончине. Если же нет — а я по-прежнему считаю, что нет, — тогда я смогу обвинить его вдвойне. Я чувствую, что внутри, в сердце своем, она знала, что этот мужлан — самый обычный самозванец. И умерла от разочарования: я в этом полностью убежден.

— Но разве перед смертью она не утверждала, что ее старший сын вернулся?

— Утверждала. Последняя надежда несчастной, сломленной горем женщины. А куда мы идем? Просто гуляем?

— Я хочу взглянуть на Карачки и понять, почему туман поднимается только от них, а от соседних полей — нет.

— Ах, да. Загадка, верно? Я и сам часто спрашиваю себя об этом.

От края пшеничного поля все трое пошли вдоль его правой границы, отмеченной низкой изгородью.

— В этом году будет хороший урожай, — сказал Тичборн. — Посмотрите на яркую зелень всходов!

— Теперь, когда вы указали на это, — задумчиво сказал Бёртон, — мне кажется, что Карачки зеленее, чем другие поля.

— Верно, и в этом есть глубокая ирония, не так ли? Самое лучшее зерно мы вынуждены дарить!

Королевский агент остановился и внимательно оглядел ландшафт.

— Я не вижу никакого природного объяснения такому феномену. Все поля на этом склоне находятся в одинаковых климатических условиях. Если бы Карачки были чуть пониже других полей, тогда я мог бы заподозрить подземный источник, но, похоже, они, наоборот, слегка выпирают кверху.

Суинберн присел на корточки, использовал свою трость как уровень и посмотрел на горизонт.

— Ты прав, — сказал он, — эта часть склона определенно выше, хотя и едва заметно. Бог мой, Ричард, вот что значит глаз географа!

— Глаз вполне достаточный для того, чтобы понять: эти поля не лежат на одном уровне с другими. На этой высоте, достаточно низкой, туман должен формироваться в пустотах, а не подниматься с выпуклой части склона. Единственное объяснение — теплый подземный источник. Тем не менее, как я уже сказал, склон тогда был бы слегка опущен, а не поднят. Идемте дальше.

Они поднялись к концу поля и пошли вдоль него.

— Ничего себе! И леди Мабелла проползла весь этот путь? — воскликнул Суинберн.

— Влекомая дьяволом. — Тичборн дернул плечами. — Вы слышали стук прошлой ночью?

— Нет, — мгновенно ответил Бёртон, не дав Суинберну открыть рот. — А вы?

— Боюсь, я слегка перебрал за ужином, — сказал баронет, — и по голове словно ударили подушкой: ничего не соображал, пока не проснулся сегодня утром.

— Кое-что весьма странное произошло в музыкальной комнате. Пианино играло ноту…

— …но за ним никого не было, — договорил Тичборн. — Держу пари, что вы перепугались.

— Поздравляю, вы выиграли. Стало быть, подобное уже случалось раньше?

— Сколько себя помню. Три или четыре раза в неделю — бонг! — и безо всякой причины. Всегда одна и та же нота.

— Си под средним до.

— Неужели? Я в этом ничего не понимаю. Обычно говорят, что это «у дедушки приступ раздражения». Но я считаю, что пианино вытягивается и сокращается под влиянием температуры.

Они забрались на вершину откоса, и Тичборн указал на близлежащую землю:

— Все эти пшеничные и ячменные поля — часть имения, вплоть до вон той линии деревьев. Те дома — деревушка Тичборн, в ней живут главным образом семьи, работающие на наших полях. Так что всё поместье — это узкий склон между рекой и долиной Итчен. А вон там, — он указал на северо-восток, — деревня Алресфорд.

Они пошли дальше вдоль границы Карачек, повернули на углу поля и начали спускаться к особняку. Дойдя до нижнего поля, Бёртон внезапно остановился и пошел прямо по росткам пшеницы.

— Что вы делаете? — спросил Тичборн.

— Погодите.

Бёртон вонзил трость в суглинок и налег на нее всем телом. Она стала погружаться в мягкую землю, пока сопротивление почвы не остановило ее.

— Нашел что-нибудь? — спросил Суинберн.

— Нет.

— А чего вы ожидали? — спросил Тичборн.

— Не знаю. Но я убежден, что под этими двумя полями что-то есть. Вот я и подумал, что конец трости может упереться в камень или в кирпичную кладку.

— Корни пшеницы могут уходить на глубину до четырех футов,[72] — сказал баронет, — так что почва здесь глубокая. Слишком глубокая, чтобы ваша трость могла достичь дна, если оно вообще есть.

Бёртон вытащил трость, отер ее платком и вернулся к краю поля. Они пошли вниз к дороге.

— Я бы с удовольствием поглядел на ваших лебедей, — сказал Тичборн. — Не хотите ли прогуляться со мной по берегу озера?

— Конечно, — согласился Бёртон.

По дороге королевский агент искоса поглядывал на аристократа. Похоже, настроение сэра Альфреда изменилось, притом самым странным образом: он глядел на свое имение так, словно прощался с родным домом. И интуиция подсказывала Бёртону, что это не ожидание скорого прибытия предполагаемого брата. Нет, баронета явно тревожило что-то другое.

— Мне кажется, что завтрашнее прибытие Претендента принесет вам частичное успокоение, — сказал Бёртон, — после стольких недель ожидания вы наконец увидите этого человека и по крайней мере поймете, кто же он такой.

— Да, возможно, — рассеянно ответил Тичборн и замолчал, погрузившись в себя. Они обошли вокруг озера и вернулись к дому, не обменявшись ни единым словом.

Ко времени ужина, несмотря на ярко горящие лампы с камфорным маслом и свечи из кротового жира, в доме царила угрожающая атмосфера. Сэр Альфред, сидя за столом вместе с Бёртоном, Суинберном, Лашингтоном и Хокинсом, налегал на спиртное даже больше, чем вчера. Говорили мало и ни о чем, а ели с еще меньшим аппетитом, хотя повариха постаралась на славу.

— Ваша миссис Пиклторп — просто чудо! — нарушил долгое неловкое молчание Суинберн.

— Да, — с легким пренебрежением ответил сэр Альфред. — Кладовые Тичборнов всегда считались лучшими во всем Хэмпшире, и она, безусловно, отдает должное их содержимому.

Бёртон застыл, держа в руке вилку, на которую успел нанизать кусок бифштекса.

— Что, Ричард? — поинтересовался Суинберн, обеспокоенный и озадаченный выражением лица своего друга. Бёртон опустил вилку.

— Могу ли я осмотреть кухню и кладовые? — спросил он.

— Конечно, — разрешил Тичборн. — А зачем? Вы что, интересуетесь кулинарией?

— Нет, вовсе нет. Меня интересует архитектура дома.

— Повариха со слугами сейчас чистят там всё и закончат поздно. Что вы скажете, если мы отправимся туда завтра утром, перед прибытием Претендента?

— Благодарю вас, сэр.

Наконец все наелись. Тичборн встал и, слегка покачнувшись, сказал:

— Я бы не прочь сыграть несколько партий в бильярд. Джентльмены, не хотите ли присоединиться?

— Сэр Альфред… — начал доктор Дженкин, но баронет оборвал его резким жестом:

— Не волнуйтесь, Дженкин, я замечательно себя чувствую. Лучше присоединяйтесь к нам.

Все отправились в бильярдную. Хокинс начал играть с Суинберном и был поражен, обнаружив в поэте грозного противника. Богль подал портвейн и сладкий херес. Лашингтон зажег пенковую трубку, Дженкин — вересковую, а Бёртон, Хокинс и Тичборн взяли по сигаре. Спустя несколько минут комнату наполнили синие клубы табачного дыма.

— Ей-богу, это настоящее избиение! — воскликнул адвокат, когда Суинберн один за другим уложил в лузу три шара.

— Лучше бы ты с такой же точностью стрелял! — прошептал Бёртон другу.

— Ну, если уж быть до конца честным, — усмехнулся Суинберн, — то я попал не в те шары, в которые целился. Те, в которые я попал, упали в лузу, но это чистое везение!

Он выиграл партию у Хокинса, потом сыграл с Лашингтоном и разбил его в пух и прах. Следующим кий взял сэр Альберт.

— Теперь агнцем на заклание буду я, — объявил он, и они начали игру.

Очень скоро Бёртон осознал, что чувствует странную тревогу, и, оглядев остальных, понял, что они испытывают то же необъяснимое предчувствие, словно вот-вот что-то произойдет. Он встряхнулся и одним глотком осушил стакан.

— Еще портвейна, Богль.

— Конечно, сэр.

— Откройте заодно окно. А то здесь туман, как в Лондоне.

— Я могу, сэр, но снаружи еще хуже.

— Хуже? Что вы хотите этим сказать?

— Туман, сэр. Сегодня ночью он поднялся необыкновенно высоко, сэр, и совершенно неожиданно. Доходит до второго этажа — такого плотного я не видел никогда.

Бёртон подошел к окну и откинул занавес. В стекле отражалась комната, и за ним он не видел ничего. Повернув защелку, он слегка приподнял раму, наклонился и сквозь щель посмотрел наружу. Плотная белая стена тут же проникла внутрь, туман потек на подоконник и на пол комнаты.

Бёртон как можно скорее закрыл окно и задернул его занавесом. Внезапно у него за спиной установилось полное молчание. Стакан ударился о пол и разбился. Королевский агент обернулся: Суинберн, Лашингтон, Хокинс, Тичборн и Богль стояли неподвижно. Даже сквозь голубой туман Бёртон увидел, что кровь отхлынула от их лиц и что они широко раскрытыми глазами глядят в угол.

Бёртон тоже посмотрел туда. В углу стояла женщина или, скорее, колонна густого табачного дыма, принявшая форму крепкой широкобедрой женщины. Она подняла расплывчатую руку и пальцем, похожим на завиток тумана, указала на сэра Альфреда Тичборна. Блеснули черные глаза. Тичборн вскрикнул и стал пятиться назад, пока не уперся спиной в стену, ударившись о стойку с бильярдными киями, которые с грохотом покатились по полу.

— Леди Мабелла! — простонал он.

По обе стороны от него туман внезапно сгустился, образовав две призрачные неясные фигуры с цилиндрами на голове. Просвечивающие пальцы схватили руки сэра Альфреда.

— Проклятие! — выдохнул Хокинс.

— Ради бога, помогите! — заскулил Тичборн.

Прежде чем кто-то успел пошевелиться, призраки потащили баронета через всю комнату. Леди Мабелла кинулась вперед, обхватила его серыми руками и вместе с ним исчезла за дверью. Сама дверь не открылась и не разбилась: призрачная женщина, привидения и человек прошли сквозь дерево так, будто и вправду были галлюцинациями. Из коридора за дверью раздался приглушенный крик:

— Спасите! О Иисус Христос, они хотят убить меня!

— За ним! — рявкнул Бёртон, разрушая чары, приковавшие всех к полу.

В три длинных прыжка он добрался до двери и успел открыть ее как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тичборна протащили через дальний конец коридора. И снова баронет, из плоти и крови, прошел сквозь дверь, не открыв и не разбив ее. Бёртон промчался по коридору, распахнул дверь и влетел в гостиную; остальные последовали за ним. Испуганные глаза Тичборна уставились на него:

— Бёртон! Пожалуйста! Пожалуйста!

Леди Мабелла подняла черные глаза на королевского агента, и в его мозгу прозвучал отчетливый женский голос: «Не вмешивайся!» Он споткнулся и схватился за голову, чувствуя себя так, словно ему в мозг вонзилось копье. Спустя мгновение боль прошла, но, когда он опять смог видеть ясно, привидение с Тичборном исчезли сквозь дверь, ведущую в главную гостиную.

— Как ты? — спросил Суинберн, поддерживая его.

— В порядке! Вперед!

Они бросились в коридор, пробежали по нему и ввалились в вестибюль замка. Два призрака вместе с леди Мабеллой тащили сэра Альфреда вверх по главной лестнице. Он плакал и истерически молил о пощаде. Громыхнул выстрел, и со стены рядом с ним в воздух взлетели осколки разбитых кирпичей. Бёртон оглянулся и увидел Лашингтона с пистолетом в поднятой руке.

— Не стрелять! — заорал он. — Попадешь в баронета, дурак!

Бёртон бросился вверх по ступенькам. Сэра Альфреда уже утащили за угол, эхо от его криков неслось через весь дом. Пытаясь догнать быстро движущихся призраков, Бёртон, Суинберн и остальные пробежали по коридору, ведущему в заднюю часть особняка, пересекли будуар, малую гостиную, гардеробную и оказались в большой спальне за ней.

Бёртон ввалился в спальню, как раз когда леди Мабелла схватила Тичборна за пояс и исчезла вместе с ним в закрытом окне. И опять тело баронета прошло сквозь стекло, не разбив его. Снаружи раздался короткий вопль ужаса, но он сразу же оборвался. Два призрака парили в воздухе за стеклом. Один из них обернулся, протянул руку и приподнял призрачный цилиндр, после чего оба исчезли.

Бросившись к окну, Бёртон поднял раму и выглянул наружу. Тремя футами ниже[73] клубы непроницаемого белого тумана подымались и опускались, словно морские волны.

— Дженкин, — проревел Бёртон, резко поворачиваясь, — за мной! Во двор! Быстрее, черт побери!

Врач, отставший от остальных и только сейчас вошедший в комнату, обнаружил, что его крепко схватили за руку, поволокли вниз по лестнице и потащили в заднюю часть дома. Остальные последовали за ними.

— Что случилось? — резко спросил Лашингтон. — Где сэр Альфред?

— За мной! — крикнул Бёртон.

Они вбежали в оружейную, и королевский агент распахнул дверь во двор. Как только все выбежали наружу, их сразу же поглотил густой туман.

— Я ничего не вижу! — пожаловался Дженкин.

— Сюда!

Бёртон опустился на колени рядом с сэром Альфредом Тичборном. Его переломанное тело лежало на камнях, из головы текла кровь.

— Его выбросили из окна, — объяснил Бёртон подошедшему Дженкину.

Тичборн взглянул на них, мигнул, закашлялся и прошептал:

— Больно, доктор.

— Не шевелитесь, — приказал врач. Глаза сэра Альберта остановились на Бёртоне:

— Я хочу… — он вздрогнул и застонал. — Я хочу… чтобы вы… кое-что сделали.

— Что именно, сэр Альфред?

Из глаза баронета выкатилась слеза.

— Не важно, кто потребует это… это имение… завтра. Мой брат… настоящий брат… и я… были последними… Тичборнами. Не дайте никому… присвоить это имя!

Он закрыл глаза и глубоко выдохнул. Дженкин склонился над ним и печально объявил:

— Сэр Альфред присоединился к своей матери.

Хотя было около полуночи, Бёртон взял лошадь с коляской и поскакал в Алресфорд, где барабанил в дверь почты до тех пор, пока жильцы не открыли окно, чтобы узнать, какого черта он тут делает и что о себе думает. Показав бумагу, полученную от премьер-министра, он быстро добился доступа в птичник и послал с болтуном сообщение в Скотланд-Ярд.

Рано утром высоко над восточным горизонтом появилась и устремилась вниз, в имение, узкая полоска дыма. Она тянулась за винтостулом, который спустя несколько минут тяжело ударился о гравий прямо перед Тичборн-хаусом. Из него выбрался плотный коренастый человек, снял кожаные защитные очки и стал подниматься по ступенькам к портику. В это время входная дверь открылась, и на пороге появился Бёртон.

— Привет, Траунс, рад тебя видеть!

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Капитан, скажи мне: болтун пошутил, ведь так?

— Что значит пошутил?

— Он сообщил мне, что произошло убийство — призраками!

— Как бы странно это ни звучало, но, боюсь, это правда: я видел убийство своими собственными глазами.

Траунс вздохнул и пробежал пальцами по коротким жестким волосам.

— И как, черт возьми, я сообщу об этом комиссару Мэйну?

— Пошли в дом, я расскажу тебе всю историю.

Спустя несколько минут детектив-инспектор Траунс был представлен полковнику Лашингтону, адвокату Хокинсу и доктору Дженкину, у которых он немедленно взял показания. Потом он осмотрел тело сэра Альфреда, которое лежало в малой спальне, ожидая приезда коронера[74] графства. Наконец Траунс устроился в курительной вместе с Бёртоном и Суинберном.

— Совершенно ясно, что его убило падение, — проворчал он. — И как я начну расследование? «Призраки, клянусь Юпитером»? Абсурд! Сначала Брандльуид, и вот теперь Тичборн!

— Есть интересная мысль, — сказал Бёртон. — Мы можем утверждать, что оба преступления связаны, но не только призраком.

— В каком смысле?

— Мы решили, что призрак, о котором рассказывал Брандльуид, — это или сон, или галлюцинация, порожденная каким-то газом. Однако прошлой ночью я видел, как призраки протащили бедного сэра Альфреда прямо сквозь твердые предметы. Тогда мне пришло в голову, что если они могут проделывать такое с людьми, то, конечно, способны таким же образом похищать и бриллианты.

— Не хочешь ли ты сказать, что призрак забрался в сейф Брандльуида, вытащил оттуда настоящие камни Франсуа Гарнье и заменил их ониксами, не открывая двери? И всё это за те несколько минут, которые оставались до прибытия банды заводных людей Брюнеля?

— Именно так.

— Быть может, это тот же самый призрак, капитан? Леди Мабелла?

— Почему бы и нет? Мотив кажется тем же самым: ей нужны черные алмазы. И есть слух, что один из Глаз спрятан где-то в поместье. Недаром леди Мабелла ночь за ночью простукивает стены. Что бы ты предположил?

— Она ищет тайник?

— Конечно! Хотя очень странно, что ей нужно стучать по стенам, если она может проходить сквозь них. Как бы там ни было, у нас, похоже, есть призрак, жаждущий алмазов. Я думаю, что мы должны найти камень первыми: тогда, возможно, мы поймем, почему он так важен для нее.

Траунс, с выражением раздражения на лице, потер руками лоб.

— Прекрасно! Просто превосходно! Но вот чего я не пойму: каким чертовым образом призрак может использовать алмазы?

— Как я уже сказал, друг мой, это и есть суть дела.

— А для чего она убила сэра Альфреда?

— Возможно, для того чтобы расчистить дорогу Претенденту.

Суинберн громко зааплодировал.

— Ведьма и подлый проходимец — не разлей вода! — воскликнул он.

— Много лет весь Скотланд-Ярд смеялся надо мной, — проворчал Траунс, — и лишь потому, что я верил в Джека-Попрыгунчика. Бог знает какие насмешки обрушатся на меня теперь, но давайте приниматься за дело! Откуда мы начнем?

— С кухни.

— Почему с кухни?

— Ну конечно, — пришел в восторг Суинберн, ибо его осенило: — Храп миссис Пиклторп!

Траунс какое-то время переводил взгляд с королевского агента на поэта-коротышку и обратно:

— Вы отлично знаете, что я легко могу разлюбить вас обоих! Во имя дьявола, о чем вы говорите?

— С нами приехал Герберт Спенсер, бродячий философ, — объяснил Бёртон. — Он живет вместе со слугами. И он жаловался, что храп кухарки доходит до него через две стены. Возможно потому, что стены полые.

— А еще есть ужасное старое стихотворение, — добавил Суинберн, — в котором написано: «Побольше ешь, коль хочешь обнажить». Мы считаем, что алмаз спрятан под двумя полями, лежащими прямо напротив дома. Вначале мы решили, что эти так называемые стихи приказывают собрать урожай и копать, но, возможно, есть способ полегче.

— Ты хочешь сказать, тайный проход из кухни? — спросил Траунс.

— Или, скорее всего, из одной из этих знаменитых кладовых, — ответил Бёртон.

— Боже мой! — воскликнул Траунс. — Боже мой!

— Скоро должен прибыть Претендент, так что я предлагаю немедленно отправиться туда. Даже не знаю, будут ли нам рады в поместье, после того как он объявится здесь.

Траунс кивнул. Они вышли из курительной и отправились на поиски полковника Лашингтона, которого обнаружили шагающим взад-вперед по его рабочему кабинету, прилегающему к библиотеке.

— Еще новости, — объявил он, увидев их. — Плохие. Может быть, хорошие. Не уверен. Или то, или то. Зависит, как пойдет. Хокинс считает, что будет гражданский процесс: Тичборн против Лашингтона.

— Почему? — спросил Бёртон.

— Претендент, который называет себя Роджер Тичборн, собирается опротестовать мое право действовать от имени семьи. И попытается удалить меня из дома. Изгнать. Как говорится, вышвырнуть. Однако, если он не Роджер Тичборн, мы возбудим против него уголовное дело. Суд. Присяжные. И так далее. Король против Претендента.

— Очень хорошо, — проворчал Траунс, — тогда к делу можно будет подключить Скотланд-Ярд.

— Давно пора! — согласился Лашингтон. — Я бы очень хотел знать побольше о том, чем этот парень, Претендент, занимался в Австралии, когда называл себя Томас Кастро!

— Будьте уверены, полковник: если начнется расследование, Скотланд-Ярд пошлет кого-нибудь в колонию.

— Полковник, — вмешался Бёртон, — может быть, это покажется вам незначительным и несвоевременным, но, как я уже говорил прошлым вечером, у меня есть очень веская причина осмотреть кухню. Уверяю вас, это связано с нашим делом. Вы не против?

Лашингтон озадаченно посмотрел на Бёртона, но кивнул, позвал Богля и попросил показать Траунсу, Бёртону и Суинберну место «под ступеньками». Там они обнаружили, что цокольный этаж особняка разделен на множество мелких комнатушек: спальни для слуг, гостиные, ванные, кладовые, склады угля, посудомойни и столовую. Кухня оказалась больше всех; туда выходили три кладовые, заполненные копченым мясом, кувшинами с провизией, мешками с мукой, сушеными бобами, сахаром, сырами, подсолнечным маслом, уксусом, овощами, бочонками пива и полками с бутылками вина.

— Пускай каждый возьмет по одной комнате, — предложил Бёртон. — Проверим стены и пол: поищем потайную дверь.

Он вошел в среднюю комнату и начал отодвигать мешки и кувшины, пробиваясь через холмы еды к оштукатуренной задней стене. Он слышал, как его товарищи делают то же самое в двух соседних комнатах. Он всё тщательно осмотрел, но ничего не нашел.

— Эй, капитан, иди сюда! — позвал Траунс.

Бёртон вышел из своей кладовой и вошел в правую.

— Что-нибудь нашел?

— Возможно. Что ты думаешь вот об этом?

Детектив-инспектор указал на самый верх задней стены, туда, где она упиралась в потолок. Поначалу Бёртон не увидел ничего необычного, но, присмотревшись, заметил тонкую темную линию, бегущую вдоль стыка.

— Хм-м, — пробормотал он и взобрался на бочонок пива. Опершись о стену, он пробежал кончиками пальцев по линии. Потом спрыгнул на пол. — Я совершенно не проголодался и не в состоянии ни проесть, ни пропить дорогу сквозь стену, несмотря на указание стихотворения. Давайте вынесем всё из кладовой на кухню и расчистим место.

Затем он позвал Суинберна.

— Что? — послышался голос поэта.

— Иди сюда и пролей хоть немножко пота.

Все трое быстро передвинули содержимое кладовой, обнажив заднюю стену.

— Линия продолжается вниз по краям и проходит через основание стены, — заметил Бёртон.

— Дверь? — спросил Суинберн.

— Другого объяснения не вижу. Впрочем, не вижу и никакого намека на дверную ручку.

Траунс уперся обеими руками в стену и надавил на нее.

— Ничего, — проворчал он, отступая.

Следующие несколько минут каждый надавливал на разные участки барьера. Потом проверили всё маленькое помещение, надеясь найти какой-нибудь рычаг или тумблер.

— Безнадежно, — проворчал детектив-инспектор. — Если и можно как-то открыть эту проклятую дверь, то только не отсюда.

— Возможно, мы что-то упустили в стихотворении? — заметил Суинберн.

— Возможно, — откликнулся Бёртон. — Сейчас лучше подняться наверх: мы же не хотим пропустить появление Претендента? Вернемся позже. Алджи, найди Герберта и расскажи ему о двери. Пускай послоняется здесь, пока мы будем заняты, а я попрошу повариху не заходить в эту кладовую.

Некоторое время спустя королевский агент и его товарищи присоединились к Лашингтону, Хокинсу и Дженкину в библиотеке. Полковник, покручивая кончики своих эксклюзивных усов, нервно шагал взад-вперед.

— Мистер Хокинс, — сказал он, — расскажите мне побольше об этом парне, Кенили.

— А это еще кто? — спросил Бёртон.

— Доктор Эдвард Воан Хайд Кенили, — сказал Хокинс, — адвокат Претендента. Он также считает себя поэтом, литературным критиком, проповедником и будущим политиком. Кроме того, он закоренелый «развратник», вхожий в их внутренний круг, который, как полагают, образовался вокруг нового предводителя, кем бы он ни был.

— Вот это да! — воскликнул Бёртон. — Действительно, очень занятно!

Раньше «развратников» возглавляли Лоуренс Олифант и Генри Бересфорд, «Безумный маркиз». В прошлом году Бёртон убил их обоих, и несколько месяцев во всей секте царил хаос.

— Но не Джон Спик, конечно! — пробормотал самому себе Бёртон. Недавние события стали бы более понятными, если предположить, что Спик руководит «развратниками» и использует их для поисков черных алмазов, но Бёртон пока не мог поверить в это. Его бывший партнер не обладал качествами лидера; кроме того, он был предельно консервативен и сдержан — в отличие от всех адептов философии «развратников».

Бёртон спросил себя, сумеет ли он выведать что-нибудь у адвоката Претендента.

— Занятный — это не то слово, каким я описал бы Эдварда Кенили, сэр Ричард, — заметил Генри Хокинс, — я бы использовал слово спятивший. Совершенно сумасшедший! И к тому же грубое животное. Десять лет назад он заработал месяц тюрьмы за физическое насилие против собственного шестилетнего сына: избил мальчишку до полусмерти и едва не задушил. Еще его обвиняли в нападениях на проституток, хотя так и не осудили. Он очень активный последователь маркиза де Сада и верит, будто страдания ослабляют социальные ограничения и высвобождают дух.

Траунс поглядел на Суинберна, который в ответ нахмурился и пробормотал:

— Некоторые причиняют боль, а некоторые наслаждаются болью, инспектор.

— Он также придерживается довольно бестолкового течения в богословии, которое утверждает, будто высшая сила начинает изменять мир. Мы находимся, утверждает он, на тонкой грани между двумя великими эпохами, причем трансформация одной в другую вызовет социальный апокалипсис, который сбросит нынешнюю элиту и отдаст власть в руки рабочего класса.

Бёртон невольно поежился, вспомнив пророчество графини Сабины и ее последующее странное видение.

— Он опубликовал множество многоречивых и бессмысленных текстов, в которых объясняет свою веру, — продолжал Хокинс. — Но если вы спросите меня, то извлечь из них можно лишь одну полезную информацию: их автор эгоист, фанатик и фантазер. В целом же, джентльмены, наш соперник очень опасен и непредсказуем.

— И, судя по внешности, именно он сейчас едет по дороге, да? — заметил доктор Дженкин, стоявший у окна. — А с ним небольшой айсберг.

Лашингтон шумно выдохнул и вытер руки о брюки:

— Ну, мистер Хокинс… хм-м… давайте пойдем и, как говорится, положим глаз, то есть посмотрим на человека, который утверждает, что он Роджер Тичборн. Джентльмены, если вы будете так добры и подождете здесь, я представлю вам Претендента и его сумасшедшего адвоката.

Оба вышли из комнаты. Суинберн подошел к окну как раз в тот момент, когда карета, запряженная лошадьми, подъехала к портику и исчезла из виду.

— Как вы думаете, — тихо спросил он у Дженкина, — самозванец? Или повеса?

— Я придержу свое мнение до тех пор, пока не увижу его и его действий, да?

Бёртон, стоявший возле большого книжного шкафа вместе с Траунсом, поймал взгляд своего помощника. Кивнув на Дженкина, поэт подошел к исследователю, который указал ему на обтянутый кожей внушительный том. На корешке Суинберн прочитал:

— Маттейс Скёйлер. «De Mythen van Verloren Halfedelstenen». Что это? — спросил он.

— Та самая книга, в которой изложена легенда о трех Глазах Нага.

— Хм-м, — хмыкнул поэт. — Косвенное доказательство, согласен. Но связи между Тичборнами и черными алмазами крепнут прямо на глазах!

— Еще бы! — согласился Бёртон.

Вошел Богль, держа в руках графин и несколько стаканов. Графин он поставил на буфет, а стаканы стал протирать полотенцем, собираясь подать прохладительные напитки. Дверь открылась. Вошел Лашингтон — и тут же отошел в сторону; глаза его остекленели, челюсть слегка отвисла. За ним последовал Хокинс, на лице у него застыло выражение дикого ужаса. Руку он держал возле головы, словно она нестерпимо болела.

— Джентльмены, — прохрипел полковник, — позвольте представить вам доктора Эдварда Кенили и… и… и Претендента на… поместье Тичборнов!

Фигурой доктор Кенили напоминал Уильяма Траунса: невысокий, крепкий и плотный. Но там, где у детектива-инспектора бугрились мышцы, у адвоката был только жир. Голова его не походила ни на что: огромный куст черных волос и густая борода обрамляли широкое лицо. Верхняя губа длинного рта была чисто выбрита, из-за очков с маленькими толстыми стеклами сверкали маленькие кровожадные глазки. В целом он напоминал лесного дикаря, выглядывающего из густого подлеска.

Поприветствовав каждого коротким кивком, Кенили заговорил агрессивным тоном:

— Добрый день, джентльмены. Я представляю вам… — здесь он сделал паузу для драматического эффекта, — сэра Роджера Тичборна!

В двери возникла чья-то тень, и Кенили отошел в сторону. Огромная масса грубого сукна, трещавшего от раздувшейся плоти, заполнила весь дверной проем слева направо и сверху донизу без остатка, медленно протиснулась в него и лишь затем выпрямилась и развернулась в полные рост и ширь, которые оказались поистине огромны. Претендент Тичборн был шести с половиной футов[75] в высоту, невероятно жирен и совершенно отвратителен. Огромная раздувшаяся масса стояла на коротких ногах (каждая шириной в три торса обычного человека), обтянутых грубыми коричневыми штанами. Колоссальное брюхо, нависшее над ними, натягивало пиджак до такой степени, что материал вокруг пуговиц протерся и порвался. Длинная и толстая правая рука, которую плотно облегал черный пиджак, оканчивалась пухлой волосатой ладонью с раздутыми пальцами. В отличие от нее, левая рука была короче и тоньше ниже локтя; казалось, она принадлежала более изящному человеку, с гладкой кожей и длинными узкими пальцами. Огромная шаровидная голова, сидевшая на широких плечах без малейшего намека на шею, вполне могла бы присниться в ночном кошмаре. Лицо, безусловно напоминавшее Роджера Тичборна (если только портрет, висящий в столовой, чего-то стоил), казалось грубо пришитым к черепу толстыми нитями хрящей. Кожа была натянута так туго, что черты его исказились: глаза сузились, ноздри расширились, а губы, едва прикрывавшие огромные зеленоватые зубы, вытянулись в тонкую линию. Из-под этой карикатурной маски сверкали темные и пустые глаза кретина, в данный момент они медленно оглядывали комнату. Безволосый череп был усеян какими-то жуткими желтыми пятнами; вокруг него, подобно короне, торчали семь выступов, каждый из которых был прорезан линией стежков.

Внезапно раздался грохот: Богль уронил стакан. Дворецкий схватился за виски, лицо его перекосилось, глаза наполнились слезами.

— О сэр, как сильно вы поправились! — проговорил он.

Чудище хрюкнуло и попыталось улыбнуться, оттянув назад губы, нависавшие над гнилыми зубами и кровоточащими деснами; с нижней губы закапали розоватые слюни.

— Да-а-а… — протянул он медленным рокочущим голосом. — Я… не тот малец… каким был… когда смотался из Тичборна.

Говорил он нерешительно и вяло, как умственно отсталый.

— То есть вы узнаёте моего клиента? — требовательно спросил Кенили у Богля.

— О да, сэр! Это мой хозяин. Это сэр Роберт Тичборн.

— Разрази меня гром! Что за чушь? — возразил Хокинс. — Лицо этой… этой персоны… может быть, слегка и напоминает лицо сэра Роджера, но совершенно ясно, что… — Внезапно он остановился и отшатнулся назад, тяжело дыша: — О! Моя голова!.. — простонал он.

Лашингтон испустил придушенный смешок и упал на колени. Доктор Дженкин бросился вперед и коснулся его плеча:

— Вам плохо? — спросил он.

— Да. Нет. Нет. Я думаю… я думаю… у меня кружится голова. Мигрень.

— Осторожнее, — сказал доктор, поднимая полковника на ноги. — Бог мой, да вы едва стоите!

Лашингтон выпрямился, покачнулся, оттолкнул врача и прочистил горло:

— Прошу… прошу прощения, джентльмены. Я… я чувствую себя немного… С разрешения сэра Роджера я… я пойду к себе… полежу часок.

— Отличная мысль! — сказал Кенили.

— Иди, иди, — проворчал Претендент, ввалившись на самую середину гостиной. — Полежи. Станешь лучше. Ага.

К величайшему удивлению остальных, полковник Лашингтон, которому понадобилось меньше минуты, чтобы начать называть Претендента «сэр Роджер», пошатываясь, вышел из комнаты.

— Что за черт?.. — пробормотал Траунс.

— Он будет в полном порядке, после того как отдохнет, да? — объявил доктор Дженкин. Потом он обернулся к Претенденту и протянул ему руку: — Добро пожаловать, сэр Роджер, добро пожаловать домой! Какой замечательный день! Я уж и не надеялся увидеть вас снова!

Мясистая правая лапища Претендента обхватила руку доктора и пожала ее.

— Вот тебе и мнение! — прошептал Суинберн Бёртону. — Хотя, может, он и прав: это совсем не самозванец.

Бёртон с изумлением посмотрел на поэта. Хокинс тряхнул головой, словно хотел что-то сбросить с нее. Потом он обернулся к Дженкину:

— Не хотите ли вы сказать, что узнали это… это?..

— Конечно узнал, — воскликнул Дженкин: — это молодой сэр Роджер!

— Как… как приятно видеть вас… мистер… э… мистер?..

— Доктор Дженкин, — подсказал врач.

— Да-а-а… — последовал ответ. — Я помню. Вас. Ага.

Хокинс в раздражении всплеснул руками и поглядел на Бёртона. Тот уклончиво пожал плечами.

— Могу ли я узнать у вас, джентльмен: кто вы такой? — в своей агрессивной манере поинтересовался Кенили.

— Меня зовут Генри Хокинс и я действую в интересах родственников, — зло огрызнулся адвокат.

— Вот как! Тогда посоветуйте им не вставать на пути у моего клиента, сэр! Он пришел получить то, что принадлежит ему по праву, и я намерен в этом удостовериться!

— Думаю, мы отложим обсуждение этой темы до зала суда, сэр, — сказал Хокинс. — А сейчас я ограничусь требованием этикета и представлю вам сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона, мистера Алджернона Суинберна и детектива-инспектора Уильяма Траунса из Скотланд-Ярда.

— И, стесняюсь спросить, что они здесь делают?

Траунс выступил вперед и самым официальным тоном объявил:

— Я здесь, сэр, для того чтобы расследовать убийство сэра Альфреда Тичборна. И я советую вам не мешать мне исполнять свой долг!

— Да я и не собираюсь мешать! Убийство, вы говорите? Когда это произошло? И как?

Траунс переступил с одной ноги на другую.

— Прошлой ночью. Он выпал из окна при загадочных обстоятельствах.

— Мой… братан? — пробормотал Претендент.

— Да, верно, сэр Роджер, — сказал Кенили, обернувшись к чудовищной фигуре. — Могу ли я первым принести вам свои соболезнования?

— Да-а, — придурковато промычал Претендент.

Кенили посмотрел на Траунса:

— А почему вы уверены, что это было убийство? Может быть, несчастный случай? Или самоубийство?

— Дело расследуется. И я не уеду, пока не соберу и не проверю все улики.

— Очень хорошо. А вы, сэр Ричард? Какова причина вашего пребывания здесь?

Бёртон сердито посмотрел на адвоката и произнес — очень медленно и отчетливо:

— Мне не нравится ваш тон, сэр.

— Тогда я извиняюсь, — сказал Кенили голосом ни в чем не виноватого человека. — Однако должен напомнить вам, что действую по поручению сэра Роджера Тичборна, в чьем доме вы в настоящий момент находитесь.

— Это мы еще посмотрим, Кенили! — прервал его Хокинс. — К вашему сведению, сэр Ричард и мистер Суинберн гости полковника Лашингтона: они находятся здесь по требованию семейств Даути и Арунделл, которые заинтересованы в этой собственности, и личности их не вызывают сомнения.

— Не хотите ли вы сказать, что личность моего клиента вызывает сомнения? — рявкнул Кенили.

— Безусловно, — ответил Хокинс. — И я собираюсь преследовать его в судебном порядке. Мне совершенно ясно, что этот тип самозванец!

Доктор Дженкин вышел вперед, качая головой:

— Нет, мистер Хокинс, — сказал он, — вы ошибаетесь: это сэр Роджер. Я не мог обознаться: ведь я знаю его с первых недель его жизни.

Хокинс обернулся к врачу:

— Не знаю, в какие игры вы играете, сэр, но если я обнаружу, что вы добровольно участвуете в этом заговоре, клянусь, вы окажетесь за решеткой!

— Врач и дворецкий подтвердили личность моего клиента, — отрезал Кенили, — а полковник Лашингтон…

— Протестую, — немедленно возразил Хокинс, — полковник обмолвился, и лишь оттого, что почувствовал себя плохо!

— В любом случае, два джентльмена, служившие в этой семье еще до того, как сэр Роджер отправился в Южную Америку, подтвердили, что он именно тот, за кого себя выдает. Должен ли я напомнить вам, что его узнала собственная мать?

— Ма-мо-чка-а-а… — простонал Претендент, глядя на Хокинса пустыми глазами.

— Те, кто противостоят моему клиенту, никогда не знали сэра Роджера, — продолжал Кенили. — И не нужен никакой суд, чтобы выяснить, за кем сила, не так ли?

— Господи! Да что вы за адвокат? — воскликнул Хокинс.

— Мистер Хокинс! — рявкнул Кенили. — Когда мы будем состязаться перед судьей, я буду обязан соблюдать приличия и никогда не скажу вам того, что скажу сейчас: заткните свой поганый рот, сэр! Вы не в том положении, чтобы критиковать меня или противоречить мне! Даже против своего желания я разрешаю и вам, и полковнику Лашингтону оставаться в доме и быть гостями моего клиента, но только до тех пор, пока закон не посчитает, что ваше присутствие здесь безосновательно. Вот тогда я с удовольствие вышвырну вас отсюда, а от себя еще и добавлю хороший пинок под зад! Детектив-инспектор Траунс может оставаться здесь, пока не закончит свое расследование. Что касается вас обоих… — он повернулся к Бёртону и Суинберну, — вы можете уехать немедленно: ваше присутствие здесь не нужно и нежелательно.

— Кенили! — завопил Хокинс. — Как вы смеете? Это же форменное беззаконие!

— Я еще и обвинитель, Хокинс! — проревел Кенили: лицо его налилось краской, на лбу начали пульсировать вены. — Я отлично знаю, что вы собираетесь подать иск. Но пока дело не открыто, вы не можете сделать ничего вопреки желаниям моего клиента, а он желает, чтобы Бёртон и Суинберн убирались отсюда к чертовой матери!

Хокинс открыл рот, чтобы ответить, но Бёртон опередил его:

— Всё в порядке, мистер Хокинс, мы уедем. Мы не хотим усложнять это положение, и без того нелегкое.

— Да-а-а… — протянул Претендент… — Уходи. Ага.

Не сказав больше ни слова, Бёртон взял Суинберна за руку и направился к двери.

— Сэр Ричард! — позвал его Хокинс, когда они пересекали порог. Бёртон остановился, встретился глазами с адвокатом и едва заметно покачал головой.

— Всё, — сказал Суинберн, когда они поднимались по лестнице в свои комнаты. — Наша работа закончена.

— Ты действительно думаешь, что мы встретили настоящего сэра Роджера? — спросил Бёртон.

— А ты?

— Конечно нет!

— Неужели? И что, черт побери, в нем подозрительного?

— Алджи, ты серьезно?

— Да.

— А тебе не кажется странным, что сэр Роджер был худощавым человеком ростом пять футов и восемь дюймов[76] самое большее, а Претендент вымахал футов до семи,[77] и, вероятно, это самый жирный из всех людей, кого я когда-либо видел?

— Жизнь в Австралии может изменить кого угодно, Ричард. В любом случае, я не вижу причин оставаться здесь. Возвращаемся в Лондон?

— Всему свое время.

Спустя полчаса, когда Бёртон собирал дорожную сумку, Траунс постучал в его комнату, вошел и с порога крикнул:

— Что это за чертовы игры? Вы сматываетесь?

— Нет, Билл, мы с Алджи собираемся переселиться в трактир «Дик Уиттингтон» в Алресфорде, — ответил королевский агент. — А ты? Сколько еще ты собираешься оставаться здесь?

Траунс шумно выдохнул:

— Уф!.. Ну, что я могу сделать? Как может человек расследовать преступления призраков? Нет, капитан, я вернусь в Скотланд-Ярд сегодня к вечеру, и тогда мы узнаем, что скажет комиссар Мэйн об этом печальном деле.

— В таком случае, не сделаешь ли мне одолжение: не передашь сообщение Герберту Спенсеру? Он должен провести нас в дом и в кладовую. Так или иначе, нам необходимо проникнуть за потайную дверь: я убежден, что алмаз за ней, и хочу добраться до него раньше, чем призрак! Скажи Герберту, чтобы он встретил меня и Алджи у озера в три часа ночи.

Траунс пожал руку Бёртону:

— Ладно. Удачи, капитан!

— Чертова дверь открыта, босс! — прошептал Герберт Спенсер. — Но открыл ее не я!

Он нервно оглянулся. Туман опять скатывался по склону, наползая на озеро, и Спенсеру было не по себе. Гигантские лебеди, не замеченные Кенили и его клиентом, спокойно спали на гладкой, как зеркало, воде, откинув головы назад и засунув клювы под крылья. Спенсер, Бёртон и Суинберн притаились под изогнутыми ивами.

— Открыта? — прошептал Бёртон.

— Да! Я проверил ее, прежде чем идти сюда, и забодай меня комар, если задняя стена не провалилась прямо сквозь пол!

— А что за ней?

— Туннель.

— Проведи нас туда, Герберт: нам надо спешить!

Пригнув головы пониже, все трое поднялись по откосу в заднюю часть Тичборн-хауса. Несмотря на поздний час, нижний этаж был ярко освещен. Они обогнули дворик, подошли вслед за Спенсером к левой стороне здания и увидели, что дверь на склад угля открыта.

— Придется спуститься по лотку, джентльмены, и, боюсь, вы слегка испачкаетесь.

— Не бойся, — прошептал Суинберн, — в таких делах я эксперт!

Он имел в виду то время, когда был подмастерьем у трубочиста Винсента Снида.[78] Поэт усердно работал, а его злобный хозяин ужасно обращался с ним, но именно это помогло Бёртону разоблачить заговор ученых, собиравшихся использовать Британскую империю в качестве объекта для социальных экспериментов, и сорвать их планы.

Суинберн ловко вспрыгнул на лоток для подачи угля и скользнул в темноту, Бёртон и Спенсер последовали за ним. Они встали на пол, стряхнули с себя пыль и вошли в коридор, который вывел их к трем кладовым. Правая всё еще пустовала, а ее содержимое громоздилось в коридоре.

— Герберт, возвращайся в кровать, — тихо приказал Бёртон, не отрывая глаз от облицованного кирпичом коридора, чернеющего в задней стене маленькой комнаты. — Я хочу, чтобы ты оставался в доме как можно дольше: ни Претендент, ни его адвокат не знают, что ты приехал с нами, и примут тебя за обычного слугу — в таком идеальном положении ты сможешь следить за домом. Если произойдет что-то интересное, беги на почту в Алресфорде и пошли болтуна с сообщением ко мне на Монтегю-плейс, 14.

— Есть, босс! — ответил философ. — Когда вернешься в Туман, скажешь мисс Мэйсон, что ее лебеди целы и невредимы? Она очень переживает за них!

— Обещаю.

— Ну, удачи, джентльмены!

И Герберт Спенсер исчез.

— Вперед, Алджи: поглядим, куда ведет этот ход.

Королевский агент и его помощник пересекли кладовую и вошли в туннель восьми футов в высоту и столько же в ширину.[79] Через несколько шагов туннель повернул направо; еще несколько шагов — и опять поворот, на этот раз налево. Бёртон содрогнулся. Он не любил замкнутых пространств и приободрился, когда они достигли горящего факела, который был вставлен в металлическое кольцо, вделанное в стену; в его свете Бёртон проверил пол, стены и потолок.

— Кирпичная кладка, — прошептал он поэту. — И не очень старая. Держу пари: его построил сэр Генри. Кстати, посмотри: туннель ведет к Карачкам.

Они прошли еще немного, и кирпич сменили обычные каменные блоки.

— Гранит, — заметил Бёртон, — мы больше не под домом. Видишь, какой ровный этот туннель, хотя мы знаем, что над нами склон. Наверняка он прокопан сквозь породу под пшеничными полями леди Мабеллы.

— Бр-р, не упоминай о ней: не хочу опять увидеть этого проклятого призрака!

Они осторожно пошли дальше. Через равные промежутки тьму перед ними рассеивал свет горящего факела, укрепленного на каменной стене. Через несколько минут они оказались на развилке.

— Скорее всего, мы под нижним краем Карачек, — заметил Бёртон и проверил пол. Он был совершенно чист: ни пыли, ни следов, вообще никаких признаков того, что этим путем кто-то прошел.

— Что думаешь, Алджи?

— Помнишь, сэр Альберт показывал нам Карачки? Тогда мы шли против часовой стрелки. Давай пойдем тем же путем, то есть направо.

— Чертовски хорошая мысль.

Они свернули в правый проход и осторожно двинулись вперед, вслушиваясь в тишину. Суинберн положил руку на левую стену, остановился и приложил ухо к камню.

— Что там? — полюбопытствовал Бёртон.

— Стена теплая, и я слышу журчание воды по ту сторону.

— Подземный источник. К тому же горячий. Я так и думал: это объясняет происхождение тумана. Идем дальше.

Пока они шли, Бёртон, державший в голове карту местности, мысленно соотносил с ней маршрут их движения. Он точно знал, что они идут вдоль нижнего края Карачек, и предсказал, что через несколько ярдов[80] туннель повернет налево. Так и произошло.

— Мы спускаемся еще глубже, — заметил он.

Суинберн искоса посмотрел на своего друга. Бёртон так сильно сжал челюсти, что мышцы конвульсивно дергались. Знаменитый исследователь, который большую часть молодости провел в путешествиях по открытым пространствам, сражался с клаустрофобией.

— На самом деле, не так уж и глубоко, — ободряюще сказал поэт, — поверхность не очень далеко.

Бёртон кивнул и, уставившись в темноту, облизал губы. Тишину нарушал лишь звук невидимых падающих капель. Они продолжали идти, пока не обнаружили отверстие в левой стене.

— Мы где-то на середине правого края полей, — прошептал королевский агент, — проход должен привести нас вовнутрь.

Они пошли по новому туннелю. Через несколько шагов он внезапно повернул влево, по направлению к дому. Оба продолжили идти и наконец достигли сначала одного, а через несколько минут другого правого поворота.

— Возвращаемся в поля, — сообщил Бёртон, — но на этот раз к их левой границе.

Бёртон ожидал, что, когда они окажутся примерно под серединой левого края, появится проход направо. Однако вместо этого проход дошел до конца поля и повернул влево. Здесь они миновали высшую точку Карачек, а потом свернули налево под прямым углом.

— Обратно к дому, — прошептал Бёртон.

— Да это просто смешно, — сказал Суинберн.

Туннель довел их до средней точки нижнего края Карачек, повернул вправо и через несколько шагов — опять вправо.

— Возвращаемся к верхней границе. Мы медленно кружим внутри, Алджи. И в этом есть смысл: именно так устроены классические лабиринты.

— Но ведь у нас нет мотка пряжи!

— Нам он и не нужен. В лабиринтах такого типа всегда один маршрут: дорога ведет в центр. Обычно это спираль, которая изгибается и пересекает саму себя, пока не достигает центра…

— …где ждет минотавр?

— Боюсь, что да.

Суинберн внезапно остановился:

— Что? Еще один монстр?

Бёртон мрачно усмехнулся:

— Нет, думаю, всё тот же.

— Сэр Роджер?

— Претендент.

— Я это и имел в виду.

Бёртон изучающе взглянул на коротышку:

— Хм-м, странно. Ты продолжаешь называть его сэр Роджер.

— Оговорился.

— Как и полковник Лашингтон?

— Нет! Пошли дальше.

Они шли по петляющему взад-вперед туннелю, и стук падающих капель становился всё громче, по мере того как они приближались к центру лабиринта. Внезапно Бёртон остановился и прошептал:

— Слышишь?

— Вода.

— Нет. Еще кое-что.

Суинберн прислушался:

— Да, слышу. Низкое жужжание.

— Си под средним до, Алджи. Держу пари: это поет бриллиант — причем точно так же, как Поющие Камни. Вот что заставляло пианино играть: резонанс!

Они повернули за очередной угол и увидели, что впереди намного светлее.

— Осторожно, — выдохнул Бёртон.

Они пошли на цыпочках. Звук бегущей воды стал тише — протяжная нота стала слышна более отчетливо.

И тут до них долетели голоса. Суровый голос:

— Проверяй стены.

— Эдвард Кенили, — прошептал Бёртон.

— Да-а-а. Проверяю. Ага, — ответил другой.

— Минотавр, — прошипел Суинберн.

— Ударяй по каждому камню, — требовательно сказал Кенили, — не пропускай ни дюйма: где-то здесь должна быть скрытая полость!

Королевский агент беззвучно двинулся дальше, Суинберн за ним. Они подошли к повороту направо и выглянули из-за угла. Туннель вел в большое квадратное помещение с высоким потолком. Поток воды шириной два фута[81] вытекал из щели на самом верху правой стены и попадал в канал, вделанный в пол; оттуда он, дымясь, тек через середину комнаты и исчезал в отверстии противоположной стены.

— «Слезами, что из глаз текут миледи», — еле слышно процитировал Суинберн. Жужжание алмаза наполнило всё пространство: казалось, оно слышится отовсюду, хотя самого камня было не видно.

Что-то прошло сквозь волосы на загривке поэта. Холод стального дула коснулся верха позвоночника.

— Руки вверх! — раздался знакомый голос.

Суинберн подчинился.

— Доктор Дженкин, — ровным голосом сказал Бёртон, обернувшись.

— Только шевельнитесь, сэр Ричард, и пуля прошьет мозги этого молодого человека! Вы ведь не хотите этого, да?

— Ричард, не пытайся! — серьезно посоветовал Суинберн.

— Что происходит? — услышали они голос Кенили.

— Пара незваных гостей, — ответил Дженкин.

— Давайте их сюда!

— В комнату, джентльмены, — приказал врач. — И, пожалуйста, держите руки так, чтобы я их видел.

Они подчинились.

— Бёртон, — хрюкнул Претендент, увидев королевского агента. — Плохой мальчик! Ага.

— И нарушитель права собственности, — добавил Кенили. — Вы играете с огнем, сэр! Я же велел вам покинуть имение.

— У меня осталось незаконченное дело.

— Это мы заметили. Было очень глупо с вашей стороны оставить содержимое кладовки в коридоре: Богль немедленно привлек к этому мое внимание.

— Как вы открыли дверь?

— Нашел рычаг в левой комнате: нужно сдвинуть полку и поднять ее вверх.

— Какой я дурак, что не заметил этого!

— Вы вообще не имели права совать туда свой длинный нос! Я должен вас арестовать.

— Арестова-а-ать, — протянула гора плоти, возвышающаяся в центре помещения. Претендент смотрел на Бёртона бессмысленным взглядом.

— Рискните, — бросил вызов королевский агент.

— Зачем вы вообще здесь, сэр? — спросил Кенили. — Вы же географ! Исследователь! Ливингстон! Что вам до этого дела?

Бёртон, не обращая внимания на вопрос и особенно на упоминание о Ливингстоне,[82] беззаботно указал на Претендента:

— Кто это? Хотя нет, я должен спросить так: что это, Кенили?

— Сэр Роджер Тичборн!

— Мы же оба знаем, что это не так, верно?

— Я настаиваю на том, что это сэр Роджер Тичборн. — Адвокат посмотрел мимо Бёртона: — Я прав, доктор Дженкин?

— Абсолютно, — ответил врач.

— А что думаете вы, мистер Суинберн? — спросил Кенили.

— Я? Я думаю, что у меня болят руки. Могу я их опустить?

— Да. Отойдите от него, Дженкин, но держите револьвер наготове. Если наши гости будут плохо себя вести, убейте их.

— Спасибо, — сказал Суинберн, — вы настоящий волшебник, мистер Кенили.

— Отвечайте на мой вопрос. Как вы считаете, это сэр Роджер Тичборн?

Суинберн заколебался.

— Я думаю…

Он поднес руку к голове и моргнул. Бёртон внимательно глядел на своего помощника.

— Я думаю…

Претендент дурацки хихикнул.

— Я думаю, — простонал поэт, — что это… вероятно… Тичборн.

— Ну вот! Наконец-то, — улыбнулся Кенили.

— Алджи, ты хорошо себя чувствуешь? — осведомился Бёртон.

— Да. Нет. Да. Я… голова болит.

— Сэр Роджер, — сказал адвокат, поворачиваясь к Претенденту, — на территории вашей собственности находится нарушитель, и вы в полном праве защитить свои интересы.

— За-щи-тить! — громыхнул Претендент и шагнул вперед. — Защитить! Ага.

— Кенили! — рявкнул Бёртон. — Нет никакой необходимости…

Слоноподобное тело претендента загородило собой всё помещение. Мясистая ладонь взметнулась и схватила Бёртона за отвороты пиджака и рубашки, материя затрещала. Его подняли в воздух, раскачали и со страшной силой бросили через всю комнату. Он ударился о стену, отскочил от нее и рухнул на пол бесформенной грудой.

— Сэр Роджер, — крикнул Суинберн, — нет!

— Хе-хе, — булькнул Претендент и, шаркая ногами, подошел к лежащему ничком Бёртону.

— Притом абсолютно легально, — заметил Кенили.

— Смотрите-ка, он стал чертовски сильным парнем, да? — воскликнул Дженкин, когда Претендент снова поднял Бёртона над головой и швырнул через всё помещение.

— Да, доктор, — согласился Кенили. — Жизнь в колониях делает с человеком и не такое, даже если он родился аристократом.

Бёртон перекатился через себя, сунул руку в карман пиджака и вытащил револьвер. Когда огромная тень Претендента заслонила от него свет горящих факелов, он прицелился и нажал на курок. Все вздрогнули от оглушительного выстрела. На одежде, обтягивающей живот чудища, появилась дыра, но кровь не хлынула; похоже, Претендент вообще ничего не почувствовал.

— Плохо-о-ой мальчик! — промычал он, наклоняясь. — Ага.

Револьвер вырвали из руки Бёртона и швырнули в сторону.

— Оставьте его! — умоляюще закричал Суинберн, когда Бёртона схватили за шею и вздернули на ноги. — Сэр Роджер, подумайте о добром имени вашей семьи! О, бог мой, моя голова!..

Бёртон со страшной силой ударил гиганта в подбородок. Кулак утонул в колышущейся массе жира. В ответ Бёртона тряхнули так, что он задергался, словно крыса в зубах у терьера, и застучал зубами. В отчаянии он обрушил на Претендента серию страшных ударов, но с таким же успехом он мог колотить подушку: грудная клетка у этого Гаргантюа была похоронена глубоко под слоями жира.

В ответ на атаку Претендент даже не соизволил простонать. Высвободившись из рук кошмарного создания, Бёртон нырнул под ищущие его руки и как вихрь нанес несколько ударов наотмашь, которые должны были сбить врага с ног. Бесполезно. Претендент протянул руки и схватил Бёртона за плечи. Королевский агент почувствовал, как они сжимаются, и попытался скользнуть вниз, но тварь держала его с медвежьей силой.

Ужасная боль полоснула грудь исследователя, и он почувствовал, что каждая косточка его торса сейчас лопнет. Люди на такое не способны! — пронеслось у него в голове. Под толстыми слоями жира напряглись огромные мышцы хищного зверя. Боль ударила в спину Бёртона, и он явственно услышал хруст позвоночника. Кровь колотилась в ушах, и ужасное напряжение всё росло. Монотонный гул алмаза наполнил голову. Бёртона опять вздернули в воздух, и его ноги снова болтались, как у тряпичной куклы. Суинберн беспомощно смотрел, как тварь подняла его друга над головой, готовая опять швырнуть его об стену.

— Скажите мне, Суинберн, — спросил Кенили, — вы случайно не знаете, где сэр Генри спрятал черный алмаз?

— Нет, — прохныкал поэт. — За исключением…

— Да?

Претендент размахнулся Бёртоном, чтобы бросить его в воздух. В это мгновение искра жизни сверкнула в гаснущем сознании исследователя. Отчаянным усилием воли он собрал все силы и ткнул окостеневшими пальцами в правый глаз гиганта. Претендент завыл и выронил королевского агента — тот ударился о землю у его колоннообразных ног.

— …за исключением стихотворения, — сказал Суинберн.

— Стихотворения? Что за стихотворение?

— «Слезами, что из глаз текут миледи», — продекламировал Суинберн. — Вы не возражаете, если я сяду? У меня страшно болит голова.

— Пожалуйста, будьте моим гостем, — оскалился Кенили. Его красные глазки увеличивали линзы. Дженкин подошел к Бёртону и посмотрел на него.

— Боже мой, выглядит он не слишком хорошо!

— Полагаюсь на ваш опыт, доктор, — сказал Кенили. — Сэр Роджер, поосторожнее: не сломайте его! Вы можете защищаться от наглого вторжения, но обвинение в убийстве затруднит наше положение. Итак: слёзы, мистер Суинберн?

— Ничем не могу помочь. Больно. Вся голова в огне!

— Я говорю о стихотворении.

— А, эта абракадабра. Алмаз за водопадом, естественно.

Претендент нагнулся, чтобы поднять Бёртона. Исследователь быстро подобрал ноги и ударил сапогом в жирное лицо. Левая пятка попала в один из семи выступов, короной окружавших гигантский череп, и разорвала нитки. Голова Претендента отлетела назад.

— Ой! Больно! — пожаловался он, хватая Бёртона за руку и поднимая на ноги.

Королевский агент заметил черный алмаз, сверкнувший из раны.

— Поющий Камень, — пробормотал он.

Огромный кулак ударил его в лицо.

Бёртон глядел на желтоватое полотно своей палатки. Его пожирали истощение, жар, болезни, инфекции и раны. И не было ни одного дюйма тела, который бы не болел.

— Бисмалла!

Больше никакой Африки. Никогда. Ничего не стоит этой боли. Пускай источник Нила ищут те, кто помоложе: мне уже всё равно. Я получил только боль и предательство.

Чертов Спик! «Ни шагу назад! Иначе они решат, что мы отступаем!» С чего он взял, что это оскорбление? Как он мог с такой легкостью обратить мое отчаянье в предлог для предательства?

К черту его!

— Ты проснулся, Ричард?

— Оставь меня в покое, Джон. Мне нужно отдохнуть. Мы проверим озеро завтра.

— Это не Джон. Это я, Алджернон.

Алджернон. Алджернон Суинберн. Желтоватое полотно превратилось в желтоватый потолок, весь в пятнах от табачного дыма.

Предательство. Всегда предательство.

— Алджи, ты сказал им, где найти его?

— Да.

— И алмаз был там?

— Да. Кенили протянул руку за водопад и обнаружил там нишу. Он вытащил самый большой алмаз, который я видел за всю свою жизнь; разумеется, черный. И он был размером со сливу.

Предательство. Черт с тобой, Спик! А ведь считалось, что мы друзья. Не стреляют ли снаружи? Похоже на то.

Голоса за палаткой. Воинственные крики. Топот бегущих ног, словно ревущий ветер. Дубинки колотят по брезенту.

И ведай, что мир сей сотворен в противоположностях, в вечных циклах созидания и уничтожения. Только эквивалентность может привести к разрушению.

— Или к окончательному выходу за границы.

— Что? Ричард, ты меня слышишь?

— Соберись с духом и вооружайся, чтобы защитить лагерь.

— Ричард, очнись! Проснись!

— Алджи?

— Прости, Ричард. Мне очень жаль, но я ничего не мог с собой поделать: что-то засело в моей голове — не могу объяснить. Какое-то время я и вправду верил, что этот монстр — сэр Роджер Тичборн.

— Беги, Алджи. Если проклятая палатка обрушится нам на голову, мы будем, как котята в мешке!

— Прошу тебя, Ричард, мы не в Бербере! Это трактир «Дик Уиттингтон». Мы в Алресфорде, около поместья Тичборнов.

— А… подожди… Да, вспомнил. Мне показалось, что меня опять оглушила малярия.

— Нет, не малярия: это Претендент. Отъявленный мерзавец чуть не забил тебя до смерти. Ты помнишь лабиринт?

— Да, черт побери, он силен как бык! Насколько серьезно?

— Ушибы. Синяки. Ты весь черно-синий. Впрочем, ничего не сломано, не считая носа. Тебе нужен отдых, вот и всё.

— Воды!

— Сейчас.

Лабиринт. Ручей. Претендент. Камбоджийские Поющие Камни!

Камни, украденные у Брандльуида, и еще два камня Пеллетье. Все внедрены в череп этого Претендента. Почему? Для чего? Зачем?

— Вот, выпей это.

— Спасибо.

— Я не помню, как мы здесь очутились, Ричард. Последнее, что помню: Кенили отдает алмаз Претенденту. Тварь глядит на него, потом переводит взгляд на меня, и внезапно меня всего наполняет это низкое жужжание. Я слышу за собой женский голос, оборачиваюсь и вижу призрак леди Мабеллы. В этот момент я потерял сознание, наверное, и несколько часов спустя проснулся здесь. Хозяин гостиницы говорит, что нас привезли из имения в бессознательном состоянии. В кровати я нашел письмо, адресованное нам. Вот, послушай:

Бёртон, Суинберн,

Несмотря на требование моего клиента, выраженное при свидетелях через меня, его адвоката, вы решили вторгнуться в имение Тичборнов и попытались выкрасть собственность моего клиента. Если бы не тот факт, что мы уже подготовили сложный иск против полковника Лашингтона, я бы не колебался подать в суд и на вас. Поэтому мой клиент согласился забыть о вашей наглой попытке, при условии, что вы больше не будете пытаться нарушить неприкосновенность собственности Тичборнов. Напоминаю вам, что закон разрешает убивать нарушителей на месте. Уверяю вас: если вы еще хотя бы раз появитесь на территории Тичборн-хауса и каким-то образом избежите этой участи, я буду преследовать вас по всей строгости закона.

Доктор Эдвард Воан Хайд Кенили — от имени сэра Роджера Чарльза Даути-Тичборна.

— На нем подпись Кенили и — хочешь верь, хочешь нет — какое-то пятно, похожее на отпечаток большого пальца Претендента. Кроме того, письмо засвидетельствовано доктором Дженкином и дворецким Боглем.

— Ничего не попишешь.

— О чем ты?

— Я имею в виду, что нам здесь больше нечего делать, Алджи. Очевидно, что Кенили и Претендент действуют заодно с призраком леди Мабеллы: они уже завладели южноамериканским Глазом и осколками камбоджийского. Так что мы собираем вещи и возвращаемся в Лондон. Я намерен тщательно изучить прошлое Претендента, а потом мы будем внимательно наблюдать за тем, что́ наши враги собираются делать с этими странными камнями.

Часть вторая

В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЮТСЯ ПАРОВЫЕ ПРИЗРАКИ

«Никто не может быть вполне свободным, пока не все свободны.

Никто не может быть вполне нравственным, пока не все нравственны.

Никто не может быть вполне счастливым, пока не все счастливы».

Герберт Спенсер

Глава 6

БУНТ В УГОЛКЕ ОРАТОРОВ

«Используй только уголь Формби!

Он дольше горит и дает больше тепла!

Каждый кусок десять дней выдерживается в растворе, сделанном по секретной формуле мистера Формби, поэтому он горит в три раза дольше и интенсивнее, чем обыкновенный уголь.

Больше энергии!

Формула Формби изменила мир!

Винтостулья не смогут летать без нее!

Паросипеды выйдут из употребления!

Фабрики будут работать в три раза медленнее!

Используй только уголь Формби! Он зажигает империю!»

Из рекламного объявления

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон провел в Южной Америке больше трех недель. Он был небрит, кожа потемнела от загара и обветрилась. Сейчас он сидел в канцелярии правительства Его Величества, на Даунинг-стрит 10, но выглядел как дикий и опасный разбойник.

— Трудные времена, капитан, — мягко отметил лорд Пальмерстон, позволив секретному агенту сесть.

Бёртон утвердительно промычал, изучая восковое лицо премьер-министра, измененное евгениками. Рот, похоже, стал еще больше, несколько новых шрамов от операций появились на углах челюсти и еще пара — под ушами, которые, странным образом, теперь походили на жабры. Он выглядит как чертов тритон!

— Как идет война, сэр? — спросил Бёртон.

— Армией президента Линкольна руководят великолепные стратеги, — ответил Пальмерстон, — но мои еще лучше, и, в отличие от его, им не надо сражаться на два фронта. Наши ирландские войска уже взяли Портленд и большую часть Мэна.[83] На юге генералы Ли и Джексон выбили армию Союза из Виргинии. Я не очень удивлюсь, если к Рождеству Линкольн сдастся.[84]

Очень многие, включая Бёртона, считали именно евгеников ответственными за то, что Великобритания ввязалась во внутриамериканский конфликт. Если бы ученые оставили Ирландию в покое, тогда не было бы проблемы беженцев, а если бы не их нашествие, то Пальмерстон не так агрессивно отреагировал бы на дело «Трента».[85] Евгеники начали сеять семена в Ирландии только в марте, приблизительно во время грабежа в магазине Брандльуида. Это была попытка остановить Великий голод, который опустошал Зеленый остров начиная с 1845 года.[86] Почти два десятилетия неизвестная болезнь уничтожала урожай картофеля, а потом перекинулась на другие растения, превратив Ирландию в настоящую пустыню. Причина оставалась загадкой, хотя то, что несчастье не перекинулось на Британию, заставляло предположить болезнь почвы.[87] Евгеники, работая совместно с ботаником Ричардом Спрюсом, создали измененные семена и посадили их в дюжине мест, специально отобранных для эксперимента. За несколько часов из семян появились ростки, которые стали расти с совершенно неслыханной скоростью и через две недели полностью созрели, а к концу апреля расцвели и опылились. В течение мая их семена и споры распространились по всему острову, и к началу июля Ирландия превратилась в джунгли.

Опять-таки необъяснимо, но растения ограничились одной Ирландией; в других местах их семена не прорастали. И это была удача, потому что, как и во всех экспериментах евгеников, преимущества сопровождались неожиданным побочным эффектом: новая флора оказалась плотоядной. Эксперимент привел к полной катастрофе: в течение июня и июля погибло более пятнадцати тысяч человек. В одних вонзились ядовитые шипы, других задушили усики, чью-то плоть сжег ядовитый сок, кто-то задохнулся от ядовитого запаха, а в тела самых неудачливых вонзились корни и выпили кровь. Ученые растерялись. Ирландия стала необитаемой. Население сбежало. Тем летом Британию захлестнула волна беженцев. В Южном Уэльсе, в Дартмуре, на Шотландском нагорье и в Йоркшир-Мурзе[88] возникли целые города лачуг и быстро превратились в болезнетворные трущобы, в которых царили грязь, насилие и бедность.

Бёртон представил себе, как премьер-министр сидит и размышляет над двумя отчетами: «Ирландский кризис» и «Дело „Трента“». Дело это началось в прошлом декабре, когда два дипломата конфедератов, Джон Слайделл из Луизианы и Джеймс Мэйсон из Виргинии, отправились в Лондон, надеясь убедить Пальмерстона, что независимая Конфедерация заключит взаимовыгодный торговый союз с Великобританией. Они плыли на британском пакетботе «Трент», когда его перехватил корабль Союза «Сан-Хакинто». Северяне взяли «Трент» на абордаж, без лишних церемоний обыскали его и арестовали посланников. Вся Европа посчитала это возмутительным оскорблением и очевидной провокацией. Разозлившийся Пальмерстон потребовал от Союза извинений. Ожидая ответа президента Линкольна, он приказал сухопутным войскам сконцентрироваться у канадской границы, а флоту Его Величества приготовиться атаковать североамериканские корабли в любой точке мира. Ближе к концу января государственный секретарь правительства Линкольна освободил Слайделла и Мэйсона, объяснив в официальном письме, что захват и обыск «Трента» были полностью легальны и соответствовали морскому закону, хотя и были проведены несколько неуклюже.

Ни в коей мере не смягчившись, лорд Пальмерстон решил проблему гениальным, но крайне опасным способом. Внезапно он созвал весь свой кабинет, ворвался в зал заседаний, хлопнул цилиндром по столу и в бешенстве закричал:

— Не знаю, собираетесь ли вы мириться с этим, но я, черт меня побери, нет!

И военные приготовления продолжились. Премьер-министр распорядился построить двенадцать бронированных пароходов, предназначенных для ведения боев в американских прибрежных водах. Кроме того, были построены шесть новых винтокораблей класса дредноут, с бомбовыми отсеками.

4 июля 1862 года Пальмерстон сделал два заявления. В первом он объявил, что отныне Великобритания находится в состоянии войны с Союзом Линкольна. Второе обещало, что семья любого ирландца, который согласится вступить в британскую армию, будет бесплатно отправлена в один из штатов Конфедерации и в придачу получит двести фунтов подъемных. Одним махом он решил проблему иммигрантов, нашел место для бездомной нации и создал одну из самых сильных и боеспособных армий в мире. Даже Наполеон Третий и Бисмарк, угрожавшие британским интересам в Европе, неохотно признали британского премьер-министра гением, ловким манипулятором и политиком, с которым лучше не сталкиваться на узкой тропинке.

В ответ Авраам Линкольн прислал многословную ноту протеста, которая заканчивалась фразой: «Если вы против Союза — значит, вы поддерживаете рабство!» Лаконичный ответ Пальмерстона вошел в историю: «Пошли вы к черту, сэр!» Ричард Фрэнсис Бёртон от всей души ненавидел рабство. Своими глазами он видел массовое истребление населения, унижение и бедность — глубокие раны, которые оно нанесло Африке. И он не удержался:

— А что насчет торговли рабами, господин премьер-министр?

Правое веко Пальмерстона дернулось. Он забарабанил длинными наманикюренными ногтями по массивному столу из красного дерева:

— Я позвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать мою политику.

— Я и не собираюсь этого делать. Просто любопытно узнать вашу политику в этом вопросе.

— Это невообразимая наглость!

— Вы неверно поняли меня, сэр. В моих словах нет ни вызова, ни неодобрения. Я знаю о резолюции Криттендена-Джонсона, которая утверждает, что армия Линкольна сражается за восстановление целостности и единства Союза, а не за отмену рабовладения.[89] Я также знаю, что конфедераты собираются продолжать эту грязную торговлю. Так какова ваша позиция?

Пальмерстон шлепнул рукой по столу и крикнул:

— Черт побери! Как вы осмелились спрашивать меня?

Бёртон ответил очень тихим, едва слышным голосом:

— В 1853 году я однажды зашел на арабский рынок. Негритенка или девочку-негритянку можно было купить всего за тысячу пиастров,[90] евнуха — за две тысячи. Девушки из Эфиопии и Кении стоили значительно дороже: их кожа, шелковистая на ощупь, остается холодной в любую жару. Перед продажей рабыням калечат гениталии, чтобы они не могли получать удовольствия от близости с мужчиной. Теоретически, это должно не дать им сбиться с пути истинного. Эти раны…

— Хватит, хватит, я понял вас! — прервал его Пальмерстон. — Очень хорошо, я вам отвечу. Выиграв войну, конфедераты окажутся в долгу перед Британией. И в качестве возмещения я потребую отмены рабства.

— А если они откажутся?

— Тогда я перекрою им морскую торговлю.

— Это большая страна.

— Может быть, это и большая страна, сэр, но за мной стоит целая империя, которая намного больше. И если они хоть на йоту проявят неблагодарность, я, не колеблясь ни секунды, присоединю к ней нашу бывшую колонию.

— Боже мой! — Глаза у Бёртона округлились.

— Империи требуются ресурсы, Бёртон, вот почему вся Европа устремилась в Африку. Но проклятый континент оказался крайне непокорным — возможно, с Америкой нам повезет больше. Очень многие ее части были нашими в прошлом, и все они могут стать нашими в будущем.

— Вы, конечно, шутите?

Пальмерстон еще шире вытянул губы:

— Возможно, вам не хватает воображения, которое необходимо политику.

— Но как вы сумеете оправдаться?..

— Оправдаться?!.. Оправдаться перед кем, сэр?

— Перед избирателями.

Пальмерстон откинул голову и издал смешок, похожий на треск:

— Они уже выбрали меня, Бёртон. И пока я занимаю это место, я буду делать то, что считаю лучшим, нравится это им или нет.[91]

Бёртон изумленно покачал головой:

— Вы, политики, сделаны из другого теста.

Пальмерстон вынул из кармана пиджака серебряную табакерку, щелкнул крышкой, высыпал понюшку табаку на тыльную сторону правой ладони, поднес ее к носу и вдохнул.

— Найдены восемь винтостульев Стэнли.

Бёртон заморгал при внезапном изменении темы и выпрямился:

— Где?

— Около деревни Нтобе, к юго-западу от озера Альберт…[92]

— Укереве Ньянза,[93] — поправил Бёртон.

— Называйте как хотите. Их нашел один арабский торговец. Он… извините меня… — Пальмерстон отвернулся и смачно чихнул, потом посмотрел на Бёртона левым глазом; правый, повернувшись в глазнице, уставился в потолок. — Он привез их Кристоферу Ригби, нашему консулу в Занзибаре.

— А сам Стэнли?

— Ни единого следа. Газетчики уже изловили вас?

— Нет. Я вернулся только вчера. Если кто и поймал меня, то только бессонница.

— «Таймс», «Глоб» и «Империя» призывают к новой экспедиции — миссии спасения. Все они сошлись на том, что есть только один человек, который в состоянии возглавить ее.

— И кто же?

— Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон.

Бёртон сжал зубы. Потом прочистил горло:

— Тогда я начинаю подготовку…

— Нет. Вы заняты.

— Но, конечно, я…

— Я запрещаю: вы выполняете поручение самого короля — вы нужны здесь. Я поговорил с сэром Родериком Мурчисоном: по его рекомендации правительство профинансирует экспедицию Бейкера и Петерика.

Бёртон зло посмотрел на Пальмерстона и промолчал.

— Кстати, о винтостульях, — продолжил премьер, не обращая внимания на выражение лица исследователя: — Его Величество приказал передать вам второй, для мистера Суинберна. Наш монарх был весьма впечатлен тем, как юный поэт помог вам разгадать загадку Джека-Попрыгунчика.

— Благодарю вас, милорд.

— Вы получите его на этой неделе.

Премьер протянул руку вытащил из ящика стола пачку документов и, слегка смущенно, надел пенсне; скрытый дымчатыми линзами правый глаз скользнул на место. Пальмерстон уставился в бумаги.

— Ваш ужасный почерк резко улучшился, — заметил он. — Похоже, теперь я смогу читать эти отчеты, не напрягаясь.

— Я использую пишущую машину.

— Неужели? Не знал, что подобная штуковина существует. Н-да, вы были заняты этим летом: «Дело вампиров на Тоттенхем-Корт-роуд», «Человек, который прыгнул», «Тайна сестер милосердия», «Загадка вежливого болтуна»… Вы заработали свой гонорар, хоть я и не в восторге от вашей привычки называть отчеты так пышно: это ведь правительственные документы, а не бульварное чтиво. Впрочем, в остальном я очень доволен вашей работой. — Он посмотрел на Бёртона поверх очков: — А что там с делом Тичборна? Почему я до сих пор читаю о нем в утренних газетах? И что вы делали за морем последние три недели?

Бёртон выудил из кармана пиджака чируту.

— Вы не будете против, сэр, если я закурю?

— Буду.

Королевский агент с тоской посмотрел на манильскую сигару и вспомнил о деле Тичборна. Начиная с апреля он работал над другими делами, не упуская из виду ни Претендента, ни Кенили. Но с конца сентября события помчались на всех парах.

…Пар. Боже мой! Для Бёртона дело Тичборна никогда не ассоциировалось с паром. Но всё лето Лондон, погруженный в белый горячий дым, который был так не похож на «лондонский особый»,[94] напоминал турецкую баню. Впрочем, лондонцы страдали не только от необычно жаркой погоды: технологистов охватила творческая лихорадка. Секта евгеников упростила и усовершенствовала процесс выведения гигантских насекомых, и с этими созданиями экспериментировали инженеры. В мае Изамбард Кингдом Брюнель объявил о том, что он жив, чем вызвал удивление и радость у британского общества. Своим голосом, похожим на звон колокольчика, он объявил: «Я не могу покинуть устройство, поддерживающее мою жизнь, но мне надоело отшельничество, и я решил осуществить несколько новых инженерных проектов. Благодаря достижениям наших коллег-евгеников становятся доступны всё новые и новые методы передвижения, и я с полной уверенностью заявляю, что вскоре колесо останется в прошлом!»

В июле на дорогах столицы стало так много паронасекомых, что мало кто мог не согласиться с ним. Лондон оказался буквально переполнен странными машинами — прыгающими, ползающими или бегающими, — и, как и опасался инспектор Траунс, результатом стал полный хаос. Посреди всей этой суматохи продолжалось дело Тичборна, которое, несмотря на войну и транспортный кризис, умудрялось неделя за неделей оставаться на первых полосах газет.

О Поющих Камнях Франсуа Гарнье, внедренных в череп Претендента, Бёртон решил какое-то время не говорить никому, даже Траунсу. Важнее было узнать, почему они там, чем арестовать их обладателя и никогда не узнать, что их враг собирался с ними сделать. Поэтому королевский агент лишь издали наблюдал, как доктор Эдвард Кенили пытается через суд завладеть собственностью сэра Роджера.

В середине мая на Монтегю-плейс прибыло сообщение от Герберта Спенсера, который всё еще жил под лестницей в Тичборн-хаусе. Его принес маленький сине-желтый попугай, который приземлился на подоконник кабинета и требовательно постучал в стекло. Бёртон приподнял раму и воскликнул:

— Клянусь святым Иаковом! Неужели это Покс?

— Заткни хлебало! — провизжала в ответ Покс. — Сообщение от очаровательного и бесподобного Герберта Спенсера. Начало сообщения. Претендент, Кенили, Дженкин, Богль и имбецил Лашингтон каждую неделю устраивают спиритические сеансы в чертовой бильярдной, вызывая дух леди Мабеллы. Но мне не удалось подслушать, о чем они там толкуют. Конец проклятого сообщения.

— Хотел бы я знать, что они замышляют! — пробормотал Бёртон. — И почему Лашингтон перешел на их сторону?

— Вонючий толстомордый бездельник! — отрезала Покс.

— Сообщение для Герберта Спенсера, — сказал Бёртон. — Начало сообщения. Уезжай оттуда и забери с собой лебедей. Конец сообщения.

Покс свистнула и улетела.

К началу лета дело Тичборна стало настолько знаменито, что все судебные процедуры были максимально ускорены. Претендент, разумеется, выступал истцом, хотя очень мало кто считал его сэром Роджером Тичборном.

Суд начался в мае. Кенили начал с обзора юности сэра Роджера, которая, по его словам, была весьма несчастной. Джеймса Тичборна он обозвал алкоголиком и жестокосердным отцом, а мать, леди Анриетту-Фелисите, — исключительно властной женщиной, душившей в мальчике любые проявления самостоятельности. Потом Роджер попал в компанию игроков и отъявленных негодяев, общение с которыми портило его аристократическую натуру. Впоследствии она еще больше ослабла во время тяжелейших лишений, обрушившихся на него в течение долгого пути на баркасе после крушения «Ля Беллы».

— Нет никаких сомнений, — заявил Кенили, — что долгое пребывание под палящим солнцем повредило мозг молодого человека.

Сэр Ричард Тичборн, выживший несмотря ни на что, высадился в Мельбурне и бесцельно бродил по Новому Южному Уэльсу, пока не поселился в маленьком городке Уогга-Уогга. Он назвался Томасом Кастро — именем, позаимствованным у человека, с которым познакомился в Южной Америке и у которого работал простым мясником, — пока однажды не открыл газету и не увидел обращения леди Анриетты-Фелисите. Были зачитаны письменные показания, данные под присягой, и перед судом предстали свидетели со стороны Претендента: Энтони Райт Биддалф — дальний родственник сэра Роджера, который пробормотал что-то маловразумительное в его поддержку; лорд Риверс — распущенный аристократ, так и не признавшийся суду, почему он снабдил деньгами Претендента; и Гилдфорд Онслоу — член парламента от либералов, явно руководимый каким-то корыстным интересом. Большой шум вызвало появление полковника Лашингтона, который объявил себя твердым сторонником «сэра Роджера», хотя против него самого тоже был подан судебный иск.

Затем появились несколько карабинеров, служивших вместе с Тичборном, слуги из имения, портной, бывший конюх сэра Эдварда Даути и, как и ожидал Бёртон, доктор Дженкин. Последний, заняв место свидетеля, заявил, что в армии один из товарищей Роджера Тичборна нанес ему на левую руку татуировку. Претендента попросили снять пиджак и закатать рукав рубашки: его левое предплечье, в отличие от правого, оказалось белым и изящным; на его внутренней поверхности было вытатуировано сердце, покрытое якорем. В четырех дюймах над татуировкой[95] руку опоясывали грубые стежки. Плоть на другой стороне была темной, шероховатой и пузырилась жиром.

В середине июня Эдвард Кенили занял свое место, а Генри Хокинс начал перекрестный допрос свидетелей. Суинберн, сидевший на галерее вместе с Бёртоном, заметил, что сэр Роджер стал еще толще.

— «Сэр Роджер»? — спросил Бёртон. Суинберн, массировавший виски, вздрогнул и промямлил:

— Почему я так назвал его? Конечно, я хотел сказать «Претендент»!

— Пожалуйста, назовите суду ваше имя, — попросил секретарь.

— Сэр Роджер… Чарльз… Даути… Тичборн, — последовал медленный ответ. Хокинс проверил образование Претендента, знание истории рода Тичборнов, а также знакомство с фактами из жизни Роджера Тичборна. И хотя любому человеку, обладающему хотя бы минимальным интеллектом, было ясно, что ответы полностью неудовлетворительны, тем не менее мнения о Претенденте оказались диаметрально противоположными.

Один журналист написал: «Вот уже пятнадцать лет как я освещаю драмы, происходящие в зале суда, но еще никогда я не сталкивался со столь жалким представлением, которое устроил претендент на имя Тичборна. Уму непостижимо, как кто-то может сомневаться в том, что это наглый и уверенный в себе самозванец!»

Другой возразил: «Стыдно! Стыдно, что человек, только что вернувшийся домой, должен участвовать в этом жалком цирковом преставлении! Почему бесчестный заговор схватил в свои когти сэра Роджера Тичборна? Ведь никто из видевших его не поверит, что он не тот, за кого себя выдает».

Допросы свидетелей продолжались весь июль. В течение всех этих жарких и влажных недель Претендент раздулся еще больше, став настолько жирным, что пришлось перестроить место для свидетелей, иначе он уже не смог бы там поместиться. Его десны постоянно кровоточили — в итоге три задних зуба выпали. Его речь стало почти невозможно понять, поэтому рядом с ним установили специальный усиливающий экран. Хокинс, напротив, говорил ясно, громко и с убийственной доходчивостью.

— Этот тип, называющий себя пропавшим аристократом, — заявил адвокат присяжным, — не кто иной, как заговорщик, лжесвидетель, самозванец, подлец и негодяй!

Затем он представил своих свидетелей, и каждый из них отрывал еще по кусочку от истории Претендента. К третьей неделе июля присяжные решили, что услышали достаточно. Они остановили процесс и попросили судью разрешить им вынести вердикт. Он согласился. Претендент был признан виновным в лжесвидетельстве. Его немедленно арестовали и поместили в Ньюгейтскую тюрьму. Дело стало уголовным, и Скотланд-Ярд занялся исследованием его подоплеки.

Тем же занялся и сэр Ричард Фрэнсис Бёртон. Королевский агент долетел до Нового Орлеана на военно-транспортном винтокорабле «Пегас». Затем он пересел на пароход, доставивший его в Буэнос-Айрес: там он познакомился с англичанином Уильямом Максвеллом, искавшим пропавшего брата. Бёртон помог ему и в ходе последующего приключения, которое он уже решил озаглавить «Дело Капризного Каннибала», сумел выполнить задуманное. Теперь он сообщил результат лорду Пальмерстону:

— Я знаю, где находится Томас Кастро.

— Тот самый, чье имя заимствовал Претендент?

— Да.

— И где же?

Бёртон ответил. Брови у Пальмерстона не поползли вверх лишь потому, что он больше не мог шевелить ими.

— Вы должны поговорить с ним, — сказал он.

Королевский агент хмыкнул в знак согласия. Они поговорили еще минут сорок, потом премьер-министр посмотрел на стопку парламентских отчетов:

— А теперь я должен заняться политическими и экономическими вопросами, капитан. Вы свободны. — Бёртон встал. — Да, еще одно…

— Слушаю, сэр?

— В вашем отчете… эти Глаза Нага…

— Да?

— Существуют и другие черные алмазы. Я прав?

— Да, сэр, они существуют. Однако, похоже, только Глаза обладают теми странными свойствами, о которых говорил сэр Чарльз Бэббидж.

— Хм-м. — Бёртон направился к двери. — Погодите, — остановил его Пальмерстон. — Я… я хочу кое в чем признаться.

— Сэр?..

— Видите ли, Бёртон, я не был с вами до конца откровенен. Если помните, я сообщил вам, что костюм Джека-Попрыгунчика, то есть машина времени, уничтожен.

— А разве нет? — с наигранным удивлением спросил Бёртон, ибо никогда не верил в это.

— Нет, не уничтожен. Я хотел его испытать. Помните, что Оксфорд носил перед собой этакое круглое устройство?

— Да, сэр.

— Там внутри находится совершенно непостижимая машина. Для начала, в ней нет движущихся частей. Тем не менее мои люди сумели идентифицировать один компонент этой штуковины.

— И что же это?

— Они нашли семь встроенных маленьких черных камней.

— А не издают ли они низкое, еле слышное гудение, господин премьер-министр?

— Именно так: они тихо гудят, вы правы.

— Тогда, скорее всего, в некий момент будущего их вырезали из какого-то Глаза Нага.

Из кабинета Бёртона доносился быстрый звон и стук клинков. Это был combat à la Florentine:[96] Бёртон занимался фехтованием со своим слугой, Адмиралом Лордом Нельсоном; во второй руке они держали по длинному ножу для дополнительной защиты. Механический соперник заставил Бёртона отступить за один из трех столов. Королевский агент оказался на одной линии с книжным шкафом, и тут заводной человек «взорвался», внезапно изменив темп атаки и застав Бёртона врасплох. Это было обыкновенное классическое движение, но выполненное так точно и с такой скоростью, что королевский агент, растерявшись, неверно отбил удар, и его рапира отлетела далеко в сторону. Латунный человек продолжил балестрой — скачком вперед с выпадом — и attaque composée:[97] клинок легко обогнул нож, инстинктивно поднятый Бёртоном, и пробил его оборону прежде, чем знаменитый исследователь осознал, что произошло. Кончик рапиры, уколовший Бёртона в правое плечо, заставил его крякнуть.

— Великолепно! — восторженно воскликнул он. — Повтори-ка этот трюк: я хочу посмотреть, как ты держишь равновесие, когда взрываешься. К бою!

Поединок продолжился. Бёртон, тяжело дыша, парировал безостановочные удары заводного человека. Потом он отступил, перепрыгнув коврик у камина, избежал prise de fer[98] и попытался отжать рапиру противника в сторону. Тот скользнул своим оружием вниз, изогнул механическую руку и нанес удар. Бёртон парировал, но движение оказалось обманным. Латунный человек опять «взорвался», бросился вперед и произвел attaque composée: его клинок пронесся мимо клинка Бёртона, и кончик рапиры уперся в грудную кость королевского агента.

— Бисмалла, ты прекрасен! Еще! Давай! К бою!

Рапиры опять скрестились. И тут в дверь постучали.

— Не сейчас!

— К вам посетитель, сэр Ричард.

— Я не хочу, чтобы мне мешали, миссис Энджелл!

— Это детектив-инспектор Честен.

Бёртон вздохнул.

— Конец схватки, — приказал он. Адмирал Лорд Нельсон опустил свое оружие. Бёртон сделал то же самое и снял маску. — Ох… — раздраженно выдохнул он. — Пошлите его наверх.

Он взял рапиру у слуги и положил обе в футляр, который поставил на одну из полок.

— Мы продолжим позже, Нельсон.

Заводной человек отдал честь, пересек комнату и застыл около бюро между двумя окнами. Мгновением позже в дверь резко постучали.

— Входите!

В комнату вошел Честен, на лбу у него блестели капли пота.

— Привет! Слишком жарко. Чертова погода!

— Входи, старина! И снимай пальто, если не хочешь поджариться.

Человек из Скотланд-Ярда снял пальто, повесил его на крюк за дверью, закатал рукава и устроился на стуле. Он с интересом оглядел кабинет: его взгляд пробежал по шпагам, висевшим на стенах, по битком набитым книжным шкафам, деревянным ящикам, пистолетам, висевшим в альковах по обеим сторонам от каминной полки, по огромному африканскому копью в углу, по трем большим столам и множеству сувениров, собранных Бёртоном во время путешествий.

Честен был худым и старомодно одетым, но гибким и жилистым человеком, а также грозным противником в кулачном бою. Его рыжеватые пышные усы топорщились и закручивались на концах. Покрытые лаком волосы разделял аккуратный пробор. Серые глаза смотрели внимательно, в правый был вставлен монокль.

— Вернулся вчера? — спросил он в своей характерной отрывистой манере.

— Позавчера, — ответил Бёртон. — Вчера я большую часть дня докладывал премьер-министру.

— Удачно съездил?

— Да. Теперь я знаю, где Томас Кастро.

— Неужели, черт возьми! — воскликнул Честен, садясь прямо. — И где же?

— В Бетлемской королевской больнице.

— В Бедламе? В сумасшедшем доме? В Лондоне?

— Точно.

Бёртон достал чируту из ящичка на каминной полке, зажег ее и уселся напротив детектива. Честен наполовину вытащил трубку из кармана пиджака и вопросительно поглядел на Бёртона. Тот кивнул. Пока полицейский выполнял ритуал — чистил чашку и набивал ее табаком, — королевский агент рассказывал:

— За эти три недели я неплохо повеселился. Не буду утомлять тебя излишними подробностями. Достаточно сказать, что я ввязался в приключение, уехал из Буэнос-Айреса, пересек всю Аргентину и оказался в Чили. Там я сумел выйти на след семьи Кастро, и он привел меня в город Мелипилья:[99] это на главной дороге, связывающей Вальпараисо и Сантьяго. Я встретился с Педро Кастро, сыном Томаса, который рассказал мне, что его отец исчез почти десять лет назад, исследуя горы вместе с каким-то французом. Этот человек несколько недель прожил вместе с семьей. Я показал Педро дагерротип Претендента. Он узнал лицо жильца, но был потрясен размером его тела: француз, по его словам, был очень худой.

Честен поднес спичку к трубке и пробормотал:

— Невозможно так разжиреть. Даже за десять лет.

Бёртон кивнул и продолжил:

— Томас и француз несколько недель что-то искали в горах, а потом в один прекрасный день не вернулись домой. Больше никто ничего не слышал о них вплоть до начала этого года, когда поползли слухи о том, что в сумасшедшем доме в Сантьяго находится человек по имени Томас Кастро. Педро поехал туда и навел справки. Ему сказали, что примерно в то самое время, когда исчез его отец, в больницу доставили этого человека в состоянии почти полного безумия. Позже, в момент прояснения, он назвал свое имя: Томас Кастро. Педро, естественно, захотел увидеть его, но, как оказалось, пациента недавно перевезли в Лондон, в Бетлемскую королевскую больницу. Педро сказали, что, похоже, человек этот из богатой английской семьи. Отсюда Педро заключил, что тот сумасшедший не был ни его отцом, ни французом.

— Но он был англичанином?

— Да. И сейчас мы должны точно узнать, кто он такой.

— Роджер Тичборн?

— Вполне вероятно. Вспомни: его воспитала мать-француженка, и говорил он с французским акцентом.

— Которого у Претендента нет и в помине.

— Естественно.

— Но кто забрал его из больницы в Сантьяго?

— А вот это действительно интересно!

— Ну?

— Его забрал очень хорошо известный нам человек.

— Кто же?

— Сестра Флоренс Найтингейл.

— Леди с лампой?

— Она самая. И она весьма интересует меня — главным образом потому, что, как мне сказали, она тоже исчезла.

— Кто сказал?

— Изамбард Кингдом Брюнель, во время грабежа у Брандльуида.

— Бог мой! А она-то здесь при чем? Мы должны увидеть этого человека в Бедламе! Полицейский рейд?

— Ни в коем случае: это слишком топорно! Нет-нет, тише едешь — дальше будешь. Люди Пальмерстона, Бёрк и Хэйр, готовят фальшивые документы: через пару дней я войду в Бедлам под видом правительственного инспектора.

Честен хмыкнул и задумчиво пососал трубку. Бёртон дернул за веревку у камина. Он и его гость сидели молча, пока не появилась миссис Энджелл. Бёртон попросил принести кофе. Когда пожилая леди ушла, королевский агент посмотрел на инспектора из Скотланд-Ярда и спросил:

— Комиссар Мэйн посылал тебя в Австралию узнать побольше об этом самозваном аристократе. Как всё прошло?

— Замечательно! Я взял командора Кришнамурти: помнишь его? Отличный парень! Сейчас он командир Летного взвода.

— Конечно, помню. И что вы оба там нашли?

Честен нагнулся и положил трубку на камин. Потом он облизал губы, сплел пальцы и сложил руки на коленях. Он избегал длинных предложений, но сейчас без них было не обойтись, и инспектор решил сосредоточиться. Дверь кабинета со скрипом отворилась, и по полу прошелестели мягкие шаги.

— Привет, Фиджет, — пробормотал Бёртон. Он протянул руку вниз и ласково потрепал маленького пса за уши. — Боюсь, тебе придется немного обождать с прогулкой.

Пес сел у ног хозяина и поглядел на его собеседника.

— В городе Уогга-Уогга, — начал Честен, — никто о Томасе Кастро ничего не слышал, и на дагерротипе его никто не узнал. Однако они хорошо помнят местного мясника, Артура Ортона. Чудовищно жирный. Ненасытный аппетит. Ел сырое мясо. Загадочно исчез.

— Когда?

— За четыре недели до того, как Претендент появился в Париже.

— Вот как!

— Ортон учился на мясника в Лондоне, сам он из Уоппинга.[100] Вернувшись, я разыскал его семью. Побеседовал с сестрами. Они утверждают, что он уехал в Австралию пятнадцать лет назад. С того времени — ни слова. Я показал дагерротип. Сказали, не он.

Дверь кабинета открылась, вошла миссис Энджелл с кофейником и налила каждому по чашке.

— Благодарю вас, моя дорогая, — сказал Честен. Хозяйка улыбнулась, и в этот момент во входную дверь нетерпеливо ударили.

— Схожу посмотрю, — сказала она и исчезла.

— У меня создалось отчетливое впечатление, инспектор, — продолжил Бёртон, — что кто-то сплел крайне запутанную сеть.

— Согласен. А кто это к тебе ломится?

— Этот стук я узнаю где угодно. Это наш общий друг, инспектор Траунс.

По лестнице прогрохотали шаги, и дверь распахнулась. В кабинет влетел Траунс, краснолицый и запыхавшийся, и ударил котелком по столу:

— Его взяли на поруки! А, Честен, вот ты где! Привет, Бёртон, давненько не видались! Претендента привезли в Олд-Бейли[101] сегодня в девять утра, но ровно через полчаса он уже вышел оттуда свободным человеком! И еще его приветствовала толпа идиотов! Каким образом, черт побери, жирный монстр заручился поддержкой стольких людей всего за несколько недель? Объясни мне, капитан!

Он подтащил к ним кресло, рухнул в него и яростно взъерошил короткие волосы, потом с силой ударил рукой об руку и крикнул:

— Чтоб его черти взяли!

— Адмирал Лорд Нельсон, — обратился Бёртон к слуге, — не принесешь ли ты чашку кофе для детектива-инспектора Траунса, пожалуйста?

Заводной человек отдал честь и вышел из комнаты.

— Провалиться мне на этом самом месте, — воскликнул Честен, — я думал, что это металлический панцирь!

Бёртон задумчиво потер подбородок.

— Не знаю, Траунс, — сказал он, — не знаю, старина. Но ты совершенно прав: самая замечательная особенность этого дела в том, что с самого начала Претендент заработал поддержку и левых, и правых, и центра. Судя по тому, что́ я видел, он излучает какую-то месмерическую силу, хотя, почему она действует на одних и не властна над другими, остается загадкой.

Бёртон вспомнил, как люди в суде терли голову, словно она у них болела, внезапную головную боль полковника Лашингтона при виде Претендента в Тичборн-хаусе, странную мигрень Эдвина Брандльуида. Конечно, черные алмазы что-то излучают. Чарльз Бэббидж говорил, что они могут сохранять и передавать электрические поля, сгенерированные человеческим мозгом. И все свидетельства заставляют предположить, что влиять на мозг они могут тоже.

— Средний человек с улицы считает, что существует заговор против Претендента, — сказал Траунс. — Для рабочих он стал героем.

— Аристократ, работавший мясником, — заметил Честен, — им это нравится.

Траунс хмыкнул в знак согласия. В кабинет вошел латунный человек с чашкой в руке.

— Адмирал Лорд Нельсон, не нальешь ли кофе детективу-инспектору Траунсу? — попросил Бёртон.

— Боже милосердный! — пробормотал Честен, когда заводной человек подчинился. Внезапно с улицы долетели пронзительные визгливые крики.

— Похоже на Суинберна, — заметил Траунс.

— Который, держу пари, сейчас ругается с кэбменом, — согласился Бёртон. — Он, видите ли, убежден, что любая поездка в кэбе в пределах Лондона стоит шиллинг, и если кэбмен не согласен, то наш Алджи спорит до посинения.

Бёртон улыбнулся. Со своим эксцентричным помощником-коротышкой он не виделся совсем недолго, но уже успел по нему соскучиться. Через несколько минут зазвонил дверной колокольчик, и из холла донесся крик:

— Здравствуйте, сладкий ангел!

На лестнице раздались шаги, дверь в кабинет открылась, и миссис Энджелл объявила:

— Экспресс одиннадцать тридцать только что подошел к третьей платформе, сэр Ричард. Будут ли еще пассажиры, которые пройдут через эту станцию? Или я могу идти и спокойно погреть свои больные мозоли в горячей воде?

— Пошлите его сюда, матушка, — хихикнул Бёртон, — и считайте, что ваша служба приостанавливается вплоть до дальнейших распоряжений.

Мисс Энджелл повернулась, собираясь идти, и в комнату мимо нее впрыгнул Суинберн:

— Здрасте, здрасте, — крикнул он, — привет всем и каждому! Вперед! Встаем и идем! Живей! Шевелите ногами! Шляпы на головы! Надо идти! Мы не можем это пропустить!

Бёртон подошел к другу, пожал ему руку, хлопнул по спине и сказал:

— Привет, Алджи! Куда надо идти? И чего не пропустить?

— Я тоже счастлив тебя видеть, Ричард, но, пожалуйста, вкладывай поменьше силы в твое приветствие: всякий раз, когда ты дружески дотрагиваешься до моей спины, я чувствую, как трещат кости. Клянусь святым Иаковом, ты загорел! Тебе понравилась Южная Америка?

— Не слишком.

— Привет, Попрыгунчик! Привет, Честен! Как поживают лондонские воры?

— Заняты, — ответил Честен.

— Чрезвычайно, — добавил Траунс, нахмурившись: он не любил свое прозвище.

— Может быть, они думают, что туман покроет их грехи? Идемте! Пошевеливайтесь!

— Черт побери, Алджи, — проворчал Бёртон, — куда пошли? Ты что, напился?

— Да, откровенно говоря, я пьян в стельку! Но мы должны увидеть Кенили и его жирного клиента: они собираются выступить в Уголке ораторов!

— Уголок ораторов? — воскликнул Траунс. — Претендент только что вышел из Ньюгейта!

— Знаю. Но на улице только и жужжат об этом: меньше чем через час он будет выступать перед толпой, и я не хочу, чтобы эта толпа собралась без меня!

— Я с тобой, парень! — с энтузиазмом заявил Траунс.

Бёртон взял поводок с подставки для шляп и прицепил его к ошейнику Фиджета. Все четверо аккуратно застегнули свои пиджаки, надели шляпы и, взяв трости, спустились в туман, окутавший Монтегю-плейс. Пес послушно последовал за хозяином.

— Пошли по Глостер-плейс, — предложил Суинберн, — тогда будем на месте через пять минут.

Они быстро зашагали на восток и увидели на углу тележку мистера Граба, материализовавшуюся из тумана. Бёртон приветственно коснулся полей цилиндра:

— Доброе утро, мистер Граб. Как дела?

— Не твое собачье дело! — огрызнулся торговец.

— Прошу прощения?

— Неужели? Так ты его не получишь, чертов хлыщ!

— Ого! — выдохнул Суинберн. Честен повернулся к торговцу и сказал, выпятив грудь:

— Эй, приятель, нельзя ли повежливее? Уважай тех, кто лучше тебя!

— Лучше меня? Ха-ха! Да ты сам ничем не лучше дерьма, точно тебе говорю!

— Черт возьми, что с вами стряслось, мистер Граб? — спросил Бёртон, а Траунс добавил:

— Успокойтесь, дорогой друг. Конечно, вам не стоит говорить с нами в таком тоне!

— А почему бы вам всем не убраться отсюда к чертовой матери? — парировал Граб.

— Да что случилось, черт возьми? — с недоумением повторил свой вопрос Бёртон.

— А то, что вы, чертовы бездельники, стоите здесь и не даете пройти честным работягам, которые хотят купить у меня моллюски и улитки.

— Да? А что вы скажете, если я куплю у вас пакетик? — предложил Суинберн. — Я люблю моллюски, обрызганные уксусом, если вы не против. — Поэт икнул.

— Против, и можешь подавиться своими деньгами, ты, хрен знает что! Убирайтесь отсюда! Уносите ноги, дьявол вас всех забери!

Конец чудовищно длинной лапы ударился о мостовую рядом с ними, и появился паук-сенокосец, класс Phalangium opilio.[102] Этот колоссальный арахнид, которого называли «длинноногий папочка», на самом деле был одноместной машиной. Восемь длинных лап поднимали на двадцать футов[103] маленький чашеобразный панцирь, в котором было вырезано сиденье для одного человека; сзади пыхтел паровой мотор. Под сиденьем болтался на веревках деревянный ящик. Два дымохода выкинули в воздух толстые струи дыма, которые мгновенно обволокли всех; мистер Граб исчез в темноте. Когда они вновь увидели его, он держался за голову, и лицо было искажено болью.

— Убирайтесь отсюда, скоты! — только и сумел пробормотать он, пока арахнид исчезал за углом.

— Я арестую вас именем… — начал было детектив-инспектор Честен.

— Не надо, — прервал его Бёртон, хватая полицейского за руку, — оставь его: он хороший парень. Пошли.

— Но…

— Вперед! — И Бёртон решительно повел всех прочь. Суинберн оглянулся и с изумлением посмотрел на уличного продавца.

— Клянусь Юпитером, что за невероятная наглость! — пробормотал он.

— И совершенно не в его характере, — заметил Бёртон. — Возможно, у него неприятности дома.

— Его надо было арестовать, — проворчал Честен, — это же оскорбление офицера полиции!

— Нам надо поджарить рыбу потолще, — многозначительно заметил Бёртон.

Они шли вниз по Глостер-плейс, пока не показался северо-восточный угол Гайд-парка. Там уже собралось огромное число народу, все почти сплошь рабочие: штаны на подтяжках, суконные шляпы, рукава закатаны. Немногочисленные джентльмены в цилиндрах роились за краями толпы. Около подиума стояли доктор Кенили и Претендент. Несколько щегольски одетых молодых людей, по-видимому «развратников», окружали их, охраняя от восторженных рабочих.

— Ну и народу! — заметил Траунс, когда они ввинтились в толпу.

— И все пришли поглазеть на чертова урода! — в рифму отметил Суинберн. Человек с рябым лицом и плохими зубами сказал, наклонившись к нему:

— Он не чертов урод, мистер: он аристократ, у которого проклятые законники стырили то, что принадлежит ему по праву!

— Прекрасный сэр! — запротестовал поэт.

— Не лезь, когда тебя не спрашивают! — приказал Траунс рабочему. Тот мерзко усмехнулся, повернулся к ним спиной и заковылял прочь, тихо ругаясь. Они остановились и стали ждать. Минут через десять Бёртон спросил:

— Мне это кажется — или на нас действительно бросают злобные взгляды?

— Ш-ш-ш, — перебил его Суинберн, — Претендент собирается говорить.

Он вытащил из кармана сюртука серебряную флягу и хлебнул из нее. Грубый жирный гигант взгромоздился на подиум, и толпа внезапно затянула песню:

Я видел много счастья и шумной жизнью жил,

Я очень много сделал, но жену не заслужил.

В борделях я известен как Чарли хулиган:

Всю ночь шумлю, весь день дремлю

И плаваю в Шампань!

Суинберн засмеялся и присоединил к хору свой высокий визгливый голос:

Чарли Шампань, Чарли Шампань,

Зовут меня Чарли Шампань.

Ребята, сюда! Ребята, сюда!

Всю ночь прокутим до утра!

Чарли Шампань, Чарли Шампань,

Зовут меня Чарли Шампань.

Ну, кто со мной? Ну, кто со мной?

Кто ночь прокутит со мной?

— Тише, идиот, — прошипел Бёртон, — ты привлекаешь внимание!

Доктор Кенили влез на подиум, встал рядом со своим клиентом и повелительно махнул рукой. Толпа неохотно утихла.

— Я хочу представить вам, — громко начал он, — человека, который хорошо знаком с аристократическими семьями страны, поскольку сам из их числа.

— Фу! — зашикал кто-то рядом с Бёртоном и его товарищами.

— На самом деле, — продолжал Кенили, — он далекий родственник моего клиента.

— Ура! — заорал тот же человек, который только что шикал.

— Пожалуйста, уделите немного вашего времени мистеру Энтони Биддалфу.

Кенили сошел вниз, и его место рядом с Претендентом занял невысокий худой человек с усами и пышными бакенбардами.

— Друзья мои, — на удивление громко проговорил Биддалф, — я могу назвать нескольких английских джентльменов, которые выдержат испытание на джентльмена не лучше, чем вот этот человек, — он положил руку на предплечье Претендента. Из толпы раздались смешки. — Независимо от обстоятельств их рождения, они ничем не лучше фермеров, и я бы поместил Тичборна среди представителей этого класса.

— Тысяча чертей! Уж не думаешь ли ты, что все аристократы придурки? — крикнул кто-то. Толпа зааплодировала.

— Я имею в виду обвинение в том, что этот человек не блещет образованием и якобы лишь поэтому не тот, за кого себя выдает. Ну тогда позвольте мне сказать: я своими ушами слышал, как английские джентльмены несли такую чушь, что вы приняли бы их за безграмотных погонщиков свиней!

— Что ты имеешь против погонщиков свиней? — крикнул кто-то. — Я-то знаю, сам такой, но я грамотный!

Смех в толпе усилился.

— Вот именно! — крикнул Биддалф. — А этот человек — единственный аристократ, который знает, что́ такое зарабатывать на жизнь тяжелым трудом!

Под громкие крики одобрения Биддалф сошел с трибуны.

— Тичбо-о-орн! — пророкотал Претендент, бессмысленно улыбаясь; с его нижней губы текли слюни. Рядом с ним опять появился Кенили:

— Все вы слышали возражения наших врагов! — крикнул он. — Все вы знаете, что они отказываются признать в этом человеке сэра Роджера Тичборна!

— Это заговор! — крикнул кто-то.

— Именно так, — согласился Кенили — заговор! У меня здесь бывший карабинер, который служил вместе с моим клиентом, спал с ним в одном бараке и проводил день за днем в его компании. Уделите минутку внимания мистеру Джеймсу Мак-Кэнну.

Кенили снова исчез с подиума, и на его место поднялся кряжистый мужчина, который объявил мелодраматическим тоном:

— У меня нет никаких сомнений в том, что человек, который стоит рядом со мной и который стал немного толще, чем раньше… — толпа перебила его громким гоготом, — …несомненно Роджер Тичборн, или «француз», как мы его обычно называли. Я узнал его, как только увидел: на всем белом свете нет такого лба, такой головы и таких ушей! — Гогот стал еще громче, и приветственные крики чуть не заглушили нового оратора. — И эти уши я видел в кровати каждый день в течение двух лет.

— Торчали из-под одеяла, да? — послышалось издали. Бёртон встал на цыпочки и огляделся: с той минуты, как они пришли сюда, толпа как минимум утроилась.

— Насколько я знаю, в этих ушах нет ничего необычайного, — ответил Мак-Кэнн, — только то, что я их знаю. Но не знаю, смог ли бы я узнать его по этим ушам, если бы не увидел ничего другого!

По толпе пробежал новый взрыв грубого смеха. В воздух полетели суконные шляпы. Над собравшимися заволновался туман, его волны покатились с востока на запад. Трибуну мгновенно заволокло, и, когда Бёртон снова увидел ее, Мак-Кэнн уже исчез, а Эдвард Кенили призывал огромную аудиторию к тишине.

— Сейчас к вам обратится сэр Роджер Тичборн лично, — объявил он. Приветственные крики быстро сменились выжидательной тишиной. Претендент оскалился и заговорил, как обычно растягивая слова:

— Жестоко преследовали… они… меня. Да-с-с. Но, конечно… я вижу… что много честных люде-э-эй… под… поддерживают меня. Я… я призыва-а-аю британское общество… защитить… меня. Да-с-с. Я призываю вас помочь… слабому против… против сильных.

Бёртон с удивлением посмотрел на Фиджета. Маленький пес ощетинился, шерстинки на спине встали дыбом. Королевский агент оглянулся. Взгляды большей части собравшихся сосредоточились на Претенденте, однако слева от него разгорался спор между маленькой группой джентльменов и рабочими, стоявшими вокруг. И еще… Бёртон мигнул и уставился в туман. Бисмалла! В безостановочно волнующемся белом пару двигались… фигуры.

— Смотрите! — прошипел он друзьям. Но ни Суинберну, ни Траунсу, ни Честену не хватало роста, чтобы посмотреть через головы окружавших их людей. Один Бёртон увидел смутные просвечивающие фигуры, которые материализовались среди толпы, рассеивались, вновь сгущались, становясь видимыми, и в то же мгновение исчезали. Он видел их лишь искоса; как только он пытался рассмотреть их ясно и отчетливо, они мгновенно таяли.

Бёртон потер рукой лицо, потом плотно закрыл и опять открыл глаза. Внезапно слева от него один из джентльменов закричал от боли.

— Что там? Что случилось? — спросил Траунс.

— Я настаиваю… на… — объявил Претендент, — честной игре… для каждого… челове-э-эка!

— Драка, — ответил Бёртон. Он стал протискиваться влево, Фиджет жался у его ног, Суинберн и оба детектива следовали за ними.

— Я смотрю… на рабочий класс! — громко, но невнятно рявкнул жирный оратор. — Это… самая благородная… ча-а-асть… британского общества!

Толпа оглушительно заревела. Бёртон увидел, как с чьей-то головы сбили цилиндр.

— Гляди, куда прешь, вонючий козел! — выплюнул человек, которого оттолкнул королевский агент.

— Эти законники… называют меня… плохими имена-а-ами, да-с-с, — громыхал Претендент.

Бёртон едва не споткнулся о лежащее тело. Он взглянул на траву и увидел хорошо одетого юношу: из носа у него лилась кровь. Рядом стоял звероподобный человек постарше, одетый в полотняные штаны и грязную хлопковую рубашку: он с размаху бил лежащего ничком юношу сапогом в бок. Бёртон оттолкнул хулигана:

— Оставь его, слышишь?

— Ого! Тоже захотел получить? — агрессивно ответил тот.

— Эй, Джеб, скажи ему, чтобы держал свой чертов нос подальше отсюда! — добавил кто-то из толпы. Суинберн наклонился над молодым человеком, пытаясь помочь ему встать на ноги, но внезапно икнул, потерял равновесие и упал на него.

— Упс! — сказал поэт. Юноша оттолкнул Суинберна, бросил на него подозрительный взгляд, подобрал смявшийся цилиндр, вскочил на ноги и попятился. Траунс и Честен встали по обе стороны от королевского агента. Человек по имени Джеб подошел к Бёртону вплотную и попытался посмотреть на него сверху вниз:

— Эй, приятель, твои кореша так и будут путаться у меня под ногами?

— Мои кореша — из Скотланд-Ярда, — спокойно ответил Бёртон, мрачно и угрожающе глядя на Джеба. Тот посмотрел на Траунса, потом перевел взгляд на Честена, и снова на Бёртона.

— А, так тебя защищают бабы? А самому что, слабо и пальчиком пошевелить?

— Ай! — вдруг заверещал Суинберн. Джеб взглянул вниз и увидел маленького пса, вцепившегося в щиколотку рыжеволосого поэта. Потом он посмотрел наверх и увидел кулак, летящий ему в лицо. Сильнейший удар между глаз свалил его наземь; из носа полилась кровь, заливая его приятелей. Траунс и Честен бросились вперед и схватили его за руки. Он сопротивлялся, что-то невнятно крича. Бёртон вгляделся в сумасшедшие глаза Джеба и содрогнулся. Лица в толпе поворачивались к нему, слышались ругательства и проклятия. Он резко повернул голову, когда что-то вдруг пронеслось справа от него. Ему показалось, что это была призрачная фигура, но увидел он только завитки тумана, крутящиеся и извивающиеся.

— Убирайся отсюда, босс, — прошипел чей-то голос, — сматывайся, пока цел!

Бёртон обернулся и с удивлением увидел рядом с собой Герберта Спенсера. Его маленькая плоская шляпа была туго натянута на лоб.

— Спасибо, — пробормотал юный джентльмен с окровавленным носом и присоединился к трем хорошо одетым молодым людям, стоявшим неподалеку. Вся компания стала протискиваться наружу, вслед им неслись насмешки и оскорбления.

— Тихо! — со злостью крикнул Траунс.

— Попробуй заткнуть нам рот! — послышался еще более злобный ответ. Честен одной рукой заломил руку Джеба за спину, а другой достал из-за пояса дубинку. Траунс последовал его примеру.

— Эти при… приви… привилегированные классы… решают судьбу… честных людей! — продолжал Претендент. — Я не сомне… ваюсь, что законники могут много… сделать, да-с-с. Они часто делают… делают так, что черное… кажется белым. Мне очень жаль, но… еще чаще они заставляют белое… казаться черным!

Бёртон нахмурился. Претендент никогда так не говорил: было ясно, что он повторяет написанный кем-то текст.

— Сейчас будут неприятности, — прошептал Спенсер. — Видал призраков? Это те самые, что были у озера в Тичборн-хаусе. Зуб даю, они подогревают толпу!

— Похоже, ты прав, — ответил Бёртон, поглядев на море искаженных злобой лиц. Траунс и Честен стали пробиваться сквозь толпу, таща за собой своего пленника. Они протискивались мимо людей с лицами, перекошенными от ярости, а те ругали и оскорбляли их.

— Привет Герберт, — сказал Суинберн, который только заметил Спенсера. — Интригующе, да? Ты можешь сопротивляться влиянию? Я — да!

— Алджи, — спросил Бёртон, — что ты несешь?

— Меня пытаются заставить поверить, что вот эта связка жирных кишок и есть Роджер Тичборн! — ответил поэт. — Я чувствую, как они тычутся в мою голову. Но на сей раз им это не удалось! — Он поднял руки и потряс кулаками в воздухе: — Чертовы призраки, я вам не дамся!

Фиджет снова его укусил.

— Агр-рх!

— Перестань, пьяная задница, — оборвал его Бёртон, — успокойся! И пошли отсюда, пока еще не поздно!

Суинберн покачнулся.

— Черт побери! Я совершенно пьян, — проворчал он, нащупывая фляжку. Все трое и Фиджет последовали за двумя полицейскими. Где бы они ни проходили, на них обрушивался вал оскорблений. Перед Бёртоном возник какой-то большой бородатый парень и попытался ударить его в челюсть. Королевский агент пригнулся, пропуская удар над собой, и со страшной силой ударил бородача в живот.

— Ублюдок! — крикнул кто-то. Над суконными шляпами зазвенел голос Кенили:

— Вы слышали слова моего клиента. Я уже говорил и повторю: это заговор! Правительство пытается обвинить человека, прекрасно зная, что он не совершал никаких преступлений! И ясно, почему: они хотят сохранить огромное поместье Тичборнов в руках Арунделлов и Даути, но все знают, что представителей этих двух семей можно найти чуть ли не во всех частях английского общества. Католические семейства! Католики! Неужели мы допустим это?

— Нет! — взревела толпа.

Траунс и Честен, таща за собой извивающегося Джеба, уже почти вырвались из толпы. Спенсер, Суинберн и Бёртон с Фиджетом следовали за ними. Бёртон заметил, что четверо молодых джентльменов, которых он видел несколько минут назад, опять оказались в руках громил. Те сбросили шляпы юношей на землю и потоптались по ним, а трости сломали. Только Бёртон решил отправиться к ним на помощь, как от толпы отделились несколько человек и, подбежав к Траунсу и Честену, набросились на них с кулаками. Кряжистый тип ударил Траунса в затылок — полицейский упал. Бёртон подбежал к бандиту, схватил его сзади за пояс и швырнул на землю. Тем временем Джеб, чью левую руку железной хваткой держал Честен, извернулся и ударил полицейского освободившейся правой. Честен успел откинуть голову назад, удар просвистел мимо, и полисмен с силой ударил Джеба дубинкой по ребрам. Здоровяк застонал и повалился на колени. Траунс, пытавшийся подняться на ноги, перехватил сапог, летевший ему в лицо, и с силой крутанул его. Человек, с чьей ноги сняли сапог, грохнулся наземь. Какой-то неприятный парень запустил пальцы в плечо Честена. Бёртон схватил его за воротник, развернул и отправил в толпу тех, кто торопился повеселиться. Все они бесформенной грудой повалились на землю.

— Хватай Суинберна и тащи его отсюда! — рявкнул Бёртон Спенсеру. Философ шагнул к поэту, но споткнулся, когда невысокий жилистый человек ударил его по лбу железной палкой. Спенсер рухнул на Суинберна, и они оба упали на траву. Посмотрев вверх, Суинберн увидел, что у напавшего на них человека огромный нос.

— Тысяча чертей! Да это же Винсент Снид! — воскликнул он. Именно Снид был его хозяином, когда поэт маскировался под трубочиста во время расследования дела Джека-Попрыгунчика. — Привет, Рубильник!

В поросячьих глазках Снида сверкнули искры злобы:

— Как ты, сука, назвал меня? — прошипел он. — Рубильник, да? Рубильник? Эй ты, чертова кукла, ты кто?.. — И тут его глаза расширились. — Ни хрена себе! Это ты? Тот самый проклятый молокосос, который бросил меня в беде?

— И с большой радостью, ты, бессердечный мерзавец! — заявил Суинберн, вскакивая на ноги. — Но за каким дьяволом ты перебрался сюда из Ист-Энда?

Снид выставил вперед свою тощую грудь и гордо объявил:

— Теперь я чистильщик воронок!

Чистильщики воронок работали на огромных винтокораблях технологистов, прочищая все трубы и дымоходы. Эта работа, безусловно, была шагом вперед для скромного мастера-трубочиста: за нее платили достаточно хорошо — человек мог выбраться из трущоб и снять более приличное, хотя и дешевое, жилье.

Взгляд Снида пробежал по модному костюму, пиджаку и брюкам коротышки.

— Чо эт-ты вырядился, как чертов джентльмен?

— Потому что, мистер Рубильник, — ответил Суинберн, — так получилось, что я… ик!.. и есть джентльмен! И как таковой считаю своим моральным долгом…

Не потрудившись закончить фразу, Суинберн испустил пронзительный крик, низко пригнул голову, бросился вперед и ударил лбом прямо в живот Снида. От недостатка воздуха ошеломленный кокни[104] застонал, но сумел ухватить поэта за пояс и поднять вверх ногами.

— Ну, мелкая крыса, я… — начал он.

— Нет, не ты! — крикнул Герберт Спенсер и заплел его ноги снизу. Трубочист упал на спину, и плечо Суинберна поразило его в пах.

— Уф-ф! — только и сумел выдохнуть Снид, и, когда поэт скатился с него, свернулся в клубок и остался лежать на траве; его рвало.

— Ха! Это научит тебя, грязная свинья! — Поэт принял стойку, которую считал боксерской, и, покачиваясь, крикнул: — Вставай, и я снова положу тебя на землю!

— Прошу прощения за непочтительную речь, — прервал его Спенсер, схватив за запястье, — но тебе не выстоять против этого негодяя и пяти секунд. Так что дуй за мной подальше от этой заварушки!

— Что? Ну нет! Я хочу разбить его чертов нос, Герберт! Этот злодей жестоко бил меня, когда я…

Следующие слова Суинберна утонули в шуме нарастающей драки, и Спенсер потащил его к краю толпы. Снид, который наконец сумел сделать вдох, заорал ему вслед:

— Я достану тебя, мелкий урод! Мы еще увидимся, и, клянусь дьяволом, я поджарю тебя живым на медленном огне!

Бёртон тем временем помог Траунсу встать на ноги:

— Траунс, скорей! Честен, брось этого парня! Бежим!

— Он арестован! — запротестовал сильно потрепанный Честен.

— От него слишком много проблем! — крикнул Бёртон и подобрал с земли Фиджета. Появился Герберт, тащивший за собой Суинберна.

— А-аргх! — крикнул поэт, потом он вырвался из рук философа, размахнулся, изо всех сил треснул воздух, споткнулся и упал. Спенсер подобрал его и вскинул на плечо. Бёртон и его товарищи бросились из толпы. Рабочие выкрикивали оскорбления и потрясали кулаками.

— Черт побери, что происходит? — выдохнул Траунс.

— Начинается бунт, — сказал Бёртон, — и мы должны уносить ноги. Как ты? Тебя очень сильно ударили по голове.

— Знаю. Болит страшно.

— У меня тоже, — заметил Честен. — А ведь меня не били.

— И меня. Но под черепом всё равно что-то пульсирует, — отметил Бёртон.

— А я в ажуре! — вмешался Спенсер. — Может быть, жизнь на улице делает человека сильнее?

Наконец ругань и угрозы остались позади. Быстро миновав Уголок ораторов, они вырвались на Парк-лейн. За ними уже лился поток рабочих. Зазвенели разбитые стекла, послышались крики и вопли. Бёртон оглянулся и увидел, как одна группа рабочих перевернула кэб. Другая остановила паросипед, стянула на землю седока и принялась его избивать. Королевский агент и его товарищи бежали до угла Эджуэр-роуд. Мимо прогрохотал многоножка-омнибус, который называли многобус; выброшенная им туча окутала всю оживленную улицу. Клубы пара сформировали две призрачные фигуры, которые, однако, быстро растаяли.

— Спусти меня вниз, — проворчал Суинберн. Спенсер поставил поэта на ноги, и коротышка тут же согнулся вдвое, схватившись за голову. Бёртон взял своего друга за руку и спросил:

— Ведь это та самая боль, которую ты испытывал в лабиринте Тичборн-хауса, не так ли?

— Да. Стук в мозгу. Говорю тебе, Ричард, они словно пытаются проникнуть ко мне в голову!

Траунс взглянул на Суинберна и сказал:

— Клянусь святым Иаковом, я понимаю, что он имеет в виду!

— Непонятная невидимая сила, которая пытается подчинить наш разум, — ответил Бёртон. — В прошлый раз ей удалось проделать это с Алджи, но теперь он в состоянии сопротивляться.

Детектив-инспектор Честен обернулся к своему коллеге:

— Вызываем подкрепление: бунт разрастается — может стать совсем плохо!

Траунс схватился руками за лоб:

— Конечно! Я совершенно забыл о своем долге! И вообще почти не в состоянии думать. Капитан Бёртон, прости, но мы с Честеном вернемся к работе: позовем констеблей и попробуем утихомирить толпу.

Бёртон спустил Фиджета на землю и отстегнул поводок, потом потряс руки обоих полицейских:

— Очень хорошо! Удачи вам! И будьте поосторожнее!

Честен и Траунс бросились прочь, а Бёртон обратился к бродячему философу:

— Спасибо, Герберт, ты вытащил нас из большой беды! Но что ты вообще там делал?

— Работал в толпе, босс.

— То есть просил милостыню?

— Точно.

— Но ты же работаешь и хорошо получаешь!

— Более или менее, но, как говорится, люблю держать себя в форме. Правда, сегодня только время потерял. Если они что и давали, так одному лишь чертову Претенденту, а не мне! — Спенсер поглядел на Суинберна, который едва стоял, тяжело навалившись на Бёртона. — Ну, парень, как ты?

— Хочу бренди!

— Хватит с тебя на сегодня! — фыркнул Бёртон.

— Проклятый Винсент Снид! И все остальные!.. — простонал поэт.

— Герберт, пошли ко мне: я перевяжу твою рану на лбу, — сказал Бёртон.

Они пошли по Эдвард-роуд, потом свернули на Сэймур-плейс. Мимо, в том же направлении, пробегали люди. Грохотали кэбы и паросипеды, выбрасывая дым в и без того душную атмосферу: все они тоже бежали от бунта. Бёртон отчетливо видел, как хорошо одетый призрак материализовался в струях пара и подплыл над булыжной мостовой к уличному певцу, который стоял, прислонившись к фонарному столбу. Его глаза были закрыты, он не обращал внимания ни на приближающегося призрака, ни на панику вокруг и печально пел песню «Молли Малоун»:

Торговала ракушкой ее мать-старушка

И батюшка Молли, покойный Малоун.

Тележку таскали повсюду, кричали:

«Ракушки и мидии свежие, оу!»

Призрак закружился над певцом. В какой-то момент привидение стало полностью непрозрачным, превратившись в силуэт высокого бородача, потом снова растаяло. Бард остановился, вздрогнул, тряхнул головой и опять запел, но песня изменилась, хотя, похоже, он сам об этом вряд ли подозревал:

Мне нужен тот, в чьем сердце честь,

А не мерзавец важный.

Пусть он расскажет всё как есть,

Как Кенили отважный.

Вот честный стряпчий, не бурбон:

За Роджера он стал.

За ним права, за ним закон —

Он правду нам сказал.

И люди скажут: наплевать,

Король ты, лорд иль нищий,

За правду должен воевать,

Как Кенили и Тичборн![105]

— Да! — крикнул проходивший мимо лоточник. — Да здравствует храбрый сэр Роджер!

— Ура! Ура! Ура-а-а! — отозвалось множество голосов.

— Все аристократы ублюдки! — завопил разносчик молока. — Долой чертовых ублюдков! — Он нагнулся, подобрал с земли камень и запустил его в окно.

Бёртон и Спенсер, волоча за собой Суинберна и Фиджета, добрались до Монтегю-плейс и поднялись по ступенькам дома номер четырнадцать. Парадная дверь оказалась открыта, стол в прихожей перевернут, картины висели криво; юный Оскар Уайльд, продавец газет, собирал с пола куски разбитой вазы. Его лицо выглядело так, словно по нему прошлись острые когти. Из чулана под лестницей доносились глухие крики и шлепки.

— Что здесь произошло, Язва? — воскликнул Бёртон, сгружая Суинберна на стул.

— О, это вы, капитан! Наконец-то, — ответил Оскар. — Я шел мимо и услышал какой-то непонятный шум, доносившийся из дома. Вы же знаете: торговля газетами надоела мне хуже горькой редьки, и я предпочитаю совать нос в чужие дела. Похоже, ваша служанка совсем сбрендила: она напала на миссис Энджелл.

— Что? Элси? А где миссис Энджелл? Она цела?

— Не беспокойтесь, капитан, она в полном порядке, просто отправилась вниз немного отдохнуть. А я пока навожу порядок.

— Спасибо, Язва, ты славный парень! — Бёртон поставил стол на ножки. — Так ты запер Элси в чулане, верно?

— Конечно. Иначе эта юная мисс разнесла бы весь дом. Ну и коготки же у этой дикой кошки!

Бёртон вздохнул:

— Ладно, пусть остается там, пока не успокоится. Я бы спросил, что на нее нашло, но, увы, я знаю ответ: Тичборн!

— Да, похоже на то. Она что-то непрерывно верещала о подавлении рабочего класса.

— Тичборн не рабочий класс, — пробормотал Суинберн.

— Вы совершенно правы, мистер Суинберн! Но человек, который утверждает, будто он Роджер Тичборн, скорее всего, именно рабочий, как вы думаете?

— Мне это кажется совершенно очевидным, — сказал Бёртон, — но тех, кто думает иначе, подозрительно много. Судя по тому, что я видел сегодня, его поддерживают три четверти лондонцев, хотя, безусловно, им известно, что он лгун и шарлатан. Это какое-то всеобщее умопомешательство!

— Ну, теперь я точно знаю, что вы в своем уме, — ответил Оскар, — несогласие с тремя четвертями британского общества — явный признак душевного здоровья!

Глава 7

БЕДЛАМ

«Лучшая в мире поваренная книга — КНИГА МИСС МЭЙСОН ПО ДОМОВОДСТВУ.

Всего 12 шиллингов и 6 пенсов[106] в полусафьяновом переплете.

Две тысячи страниц текста; сотни иллюстраций, многие цветные.

ПОЛНОЕ РУКОВОДСТВО ПО КУЛИНАРИИ ВО ВСЕХ ОБЛАСТЯХ, А ТАКЖЕ:

„Ежедневные обязанности“, „Хозяйка и гости“, „Как составишь меню“, „Уход за больными“, „Поведение служанок“, „Покупки и счета“, „Как вывести пятна от табака“, „Евгеническое питание“, „Забота о детях“, „Механические помощники“, „Автоматические животные“, „Домашний врач“, „Домашний адвокат“, „Как выровнять бакенбарды“ — и еще многое другое!

Во всех книжных лавках или у издателя: „Стагг, Боско & Ко., Лимитед“, Солсбери-сквер, Лондон, Е. С. 4».

Из рекламного объявления

Скрестив ноги на кресле с седельным вьюком, Алджернон Суинберн принял из латунных рук Адмирала Лорда Нельсона уже второй стакан кофе, установил его у себя на щиколотке и стал рассматривать темную жидкость.

— Какой бы головной болью ни страдал я вчера, сегодня ее сменила другая: похмелье. Но, странное дело, я этому рад!

Герберт Спенсер, сидевший напротив и внимательно смотревший на механического слугу, рассеянно кивнул и отпил из своего стакана. Бёртон, вечный наблюдатель, стоял у окна и глядел на улицу. Кое-где он заметил следы вандализма, но в целом бунт миновал Монтегю-плейс, хотя, судя по отдаленным крикам, в других местах он был в полном разгаре.

— Полагаю, еда пошла тебе на пользу, Алджи? — полюбопытствовал королевский агент. — Как хорошо, что миссис Энджелл приготовила нам поесть, несмотря на вчерашние события!

— Ее характер полностью соответствует имени, — скаламбурил Суинберн,[107] — с полным желудком я чувствую себя намного счастливее.

— Для тебя есть еще кое-что радостное. Я собирался рассказать раньше, но всё было не до того. В моем гараже стоит второй винтостул — личный дар Его Величества.

— Вот это да! Подарок от короля? Великолепно!

— Не советую особенно радоваться: пока не закончено дело Тичборна, нам надо быть поосторожнее с летающими машинами. Враги уже продемонстрировали сверхъестественную способность ломать пружины, часы, заводные фонари и спусковые механизмы револьверов. А поскольку в моторе у винтостула используются пружинные клапаны, то, боюсь, пока нам придется ограничиться лебедями.

— Черт побери! У меня новая игрушка, а я не могу с ней поиграть!

— Кроме того, мне всё больше кажется, что Джон Спик к этому делу непричастен. Что бы там ни происходило, все подозрения на его счет нам, похоже, придется отбросить.

— Почему?

— Банальная кража бриллиантов обернулась общественными волнениями. Это совсем не стиль Джона: он слишком эгоистичен, чтобы даже думать о таких делах.

— Тогда кто? Эдвард Кенили?

— Нет, парень, — вмешался Герберт Спенсер. — После вашего отъезда из имения там был спиритический сеанс, и чертов Кенили советовался с леди Мабеллой. Если хотите знать мое мнение, то за все веревочки дергает этот треклятый призрак.

Бёртон хмыкнул в знак согласия, но тут в его памяти всплыли слова: «Кукольница — сама кукла».

— Очень странно, — сказал он, — когда сэра Альфреда волокли через весь дом на смерть, привидение предупредило меня. Оно сказало: «Не вмешивайся!» — но услышал я это как бы внутри себя. И даже узнал акцент. Отчетливый русский акцент.

— А почему это странно? — спросил Суинберн. — Ну, не считая очевидного.

— Леди Мабелла — англичанка, родом из Хэмпшира. Вот почему привидение, посещающее Тичборн-хаус, — кем бы оно ни было, — это не призрак той, которая в свой смертный час ползла вокруг пшеничных полей. На самом деле, я даже сомневаюсь, что это вообще привидение.

— А мне кажется, очень похоже.

— Тогда как ты объяснишь, почему оно простукивало стены, а не проходило сквозь них?

— А ты?

— Я никогда не верил в привидения, но много читал об эфирных проекциях, они же астральные двойники. Спириты и оккультисты утверждают, что, будучи в астральной форме, можно проходить сквозь твердые предметы, однако если заниматься этим слишком часто, то разрушается связь между физическим и эфирным телами. Полагаю, что мы видели такую эфирную проекцию, которая предпочитала уплотнять пальцы и обыскивать дом, вместо того чтобы рисковать навсегда расстаться со своим материальным телом.

Пока Бёртон говорил, руки и ноги у Суинберна подергивались, что явно свидетельствовало о его всё растущем возбуждении.

— То есть ты хочешь сказать, что мы имеем дело со спиритизмом, столоверчением и всё такое?

— Да, теперь мне кажется так. Эта леди Мабелла, или кто она там, похоже, умеет управлять камбоджийскими камнями и южноамериканским Глазом для передачи и усиления медиумных проекций. Я почти убежден, что именно таким образом она и вызвала массовые волнения, притом лишь для того, чтобы поддержать Претендента, которого любой в здравом уме сразу же сочтет самозванцем. Но для меня остается загадкой: почему эти эманации влияют не на всех, а только на некоторых? Ты, вероятно, очень чувствителен к ним, хотя, когда пьян, сопротивляешься сильнее. Мы с Траунсом и Честеном едва ощущаем их, а Герберт не замечает вовсе.

— Мне кажется, что наиболее подвержены этому воздействию рабочие, — предположил поэт, — едва ли я могу причислить себя к этой категории. А вот Герберт…

— …чертов философ, — прервал его бродяга. Он с трудом оторвал взгляд от механического человека и взглянул на поэта из-под густых бровей, при этом одна из них вопросительно приподнялась.

— Хорошо-хорошо, — уступил Суинберн, — прости меня за это наблюдение, дружище, но, мне кажется, ты крайне неудачливый философ. Что у тебя за философия? Может быть, природа твоих мыслей как-то связана с твоей невосприимчивостью к эманациям Претендента?

— Очень любопытная гипотеза, — оживился Бёртон и обернулся к обоим гостям: — Расскажи нам, Герберт!

— Хм-м, — хмыкнул Спенсер, — дайте мне пару минут на подготовку: боюсь, не так-то просто всё это изложить.

— Давай, готовься. Мы подождем.

Королевский агент и его помощник с интересом наблюдали, как бродяга отставил стакан, уперся локтями в ручки кресла, сплел пальцы у лица, закрыл глаза и откинул голову на спинку. Потом Спенсер расслабился: похоже, им овладело спокойствие. Суинберн взглянул на Бёртона, который почти беззвучно прошептал:

— Самомесмеризм.

На каминной полке тихо постукивали часы. С улицы доносились отдаленные крики и шумы… Пара минут прошли. Герберт Спенсер глубоко вдохнул, прочистил горло и начал говорить. Причем заговорил он языком безупречно образованного человека:

— Джентльмены, — начал он, не меняя позы и не открывая глаз, — я готов предложить вам немного пищи для ума. Представьте себе, что вы ослепли и не знаете, где находитесь. Вы вытягиваете руки и медленно идете вперед, пока не натыкаетесь на стену. Это может быть одна большая стена, преграждающая вам путь, а может быть и стена в комнате: этого вы не знаете. Однако вы уверены, что стена существует. Что вы сделаете? Я не имею понятия. Но вот что я знаю совершенно точно: какое бы действие вы ни выбрали, вы будете исходить из того, что дошли до стены. Может быть, вы переберетесь через нее, может быть, попытаетесь ее разрушить, а может быть, построите дом, прилегающий к ней.

Бёртон и Суинберн переглянулись, потрясенные красноречием и великолепным голосом своего друга; кроме того, они пока не понимали, куда он клонит.

— Зададим себе вопрос: если бы вы были не единственным слепым, который уперся в стену, — скажем, рядом с вами еще двадцать таких же слепых, — то кто из вас способен лучше всего справиться с ситуацией? Я не говорю о наиболее сильном, умном или решительном — нет. Я спрашиваю: кто из вас обладает способностями и качествами, которые помогут лучше приспособиться к существованию стены? Вы меня понимаете?

— Конечно, — ответил Суинберн. — Помнишь, когда мы первый раз встретились, ты сказал: «Выживают наиболее приспособленные»? Ты ведь это и имел в виду, не так ли?

Спенсер открыл глаза, странно остекленевшие, и выставил в сторону поэта палец:

— Именно так. Только не ошибитесь, считая, будто наиболее приспособленные — это самые здоровые, умные или еще что-нибудь в этом духе. Нет, я имею в виду, что, например, квадратная свинья наиболее приспособлена к квадратной дыре. Приспособленный человек устроен так, что подходит именно к тем условиям, в которых он оказался. Это связь в обе стороны: особая природа личности противостоит особой природе реальности. Или, я бы сказал, тому, чем реальность кажется.

— Кажется? — спросил Бёртон.

— Конечно. Ибо невозможно узнать, правильно ли мы воспринимаем реальность. Мы можем иметь дело лишь с собственным представлением о ней — не более того.

Бёртон нахмурился и кивнул:

— Невозможность полного знания? Мы видим — или, в случае с вашими слепыми, ощущаем — только наружность.

Спенсер опять закрыл глаза и сплел пальцы у лица:

— Да, что-то в таком духе, но я не исхожу из того, что наши чувства обманывают нас. Пусть мы знаем лишь малую часть реальности — тем не менее это реальность, и мы постигаем ее, так что наше представление о ней имеет определенную ценность. Я утверждаю, что само существование есть непрерывное приспособление внутренних связей ко внешним условиям. И это приводит нас к главному вопросу, ибо если бы наше существование зависело не от способности приспосабливаться, а от силы, выносливости и здоровья, притом что реальность была бы целиком и полностью нами измерена и изучена, тогда определить индивидуальные возможности выживания одного человека по отношению к другому было бы относительно просто. Именно на этом основании евгеники предлагают улучшить человеческую породу. Но они ошибаются, ибо не замечают, что поскольку реальность одного человека не обязательно совпадает с реальностью другого, то и желаемые качества у разных людей тоже будут различны.

Суинберн возбужденно подпрыгнул на стуле:

— Понял, понял! Человек, который преодолевает барьер, нуждается в ловкости и силе, чтобы перелезть через него. Человеку же, который считает его основанием, больше подойдет талант архитектора и строителя.

— Именно так, — не открывая глаз, кивнул философ. — Разнообразные понятия о жизни и о том, как лучше приспособиться к ней, заставляют человеческую расу развиваться в сторону разнообразия. Каждый специализируется во всё более узкой области и изменяется таким образом, чтобы как можно лучше приспособиться к своему собственному восприятию реальности. Поэтому, для того чтобы компенсировать такое разнообразие, человеческий род развил способность интегрировать в наше общество почти любого. И я уверен, что если мы разрешим евгеникам изменять породу в соответствии с их бесконечно узкими критериями, то результатом окажется разрыв всех связей между людьми, и они будут обречены на неизбежное вымирание.

Не спуская глаз со Спенсера, Бёртон подошел к своему любимому креслу и сел в него:

— Я мог бы согласиться с тобой в том, что касается взаимосвязанных различий, — задумчиво сказал он, — но не кажется ли тебе, что преобладающее разделение способно погубить общество? Я говорю о том, что мы видели сегодня: о разделении общества на элиту и простонародье.

— Да, капитан Бёртон, ты попал в самую точку. Подход евгеников, конечно, ошибочен, но они совершенно правы, утверждая, что наше общество должно либо измениться, либо погибнуть. Именно это заставило меня спроецировать теорию Дарвина на общественные отношения.

— Что-что?

— Видишь ли, если мы перенесем механизм естественного отбора из биологии в социологию, то немедленно увидим, что сейчас взаимосвязь достигла такого состояния, которое блокирует всякую эволюцию: специализация индивидуумов зашла слишком далеко. Возьмем нашего доисторического предка. Он умел разводить огонь, делать оружие, охотиться, сдирать с животных шкуры и прикрываться ими, готовить их мясо на костре и поедать их плоть, делать из их костей инструменты и так далее. Что из всего этого может сделать человек девятнадцатого столетия? Ничего! Зато у нас есть инженеры, кузнецы, портные, повара, ремесленники и строители: каждый из них — замечательный специалист в своей области и совершенно ничего не смыслит в других!

Спенсер снова открыл глаза и обернулся к Адмиралу Лорду Нельсону, стоявшему на своем обычном месте у бюро.

— Говорят, что империя развивается. Ничего подобного: это коварный миф! Посмотрите на этого латунного человека: развиваются наши орудия труда — не мы! Мы же идем в противоположном направлении. Пока элита, всё больше отделяющая себя от простого народа, собирает информацию о том, куда идет мир, большинство населения постоянно совершенствуется в одной-единственной области, всё меньше понимая остальные.

В ответ Суинберн перефразировал слова Бёртона, сказанные в тот вечер, когда был ограблен Брандльуид:

— Приобретение знаний стало настолько трудным, что все бросились в объятия веры!

— Очень печальная ситуация! — заметил Спенсер. — Вот принцип, который стал плотиной на пути любой информации, опровержением любых рассуждений, способом сохранить народ в вечном невежестве: неуважение знаний; неуважение, вырезанное из непоколебимого камня веры. Таким образом, джентльмены, массы не только охраняют от знаний, которые помогли бы им адаптироваться и эволюционировать, но и они сами активно отвергают их. Рассудки попадают в плен укоренившихся социальных условий. Родители-рабочие внушают своим детям, что реальность преподносит им лишь тяжкие испытания, их удел — бедность, а мелкие вознаграждения можно получить только борьбой и работой. Зачем же, спрашивается, они должны учить детей чему-то другому, если сами живут в тех же самых условиях? Ребенок считает слова родителей неоспоримой правдой: другой для него не существует. Желание изменений остается несбыточной мечтой. Адаптация обесценилась. Эволюция остановилась.

Внезапно на лице Спенсера появилось выражение крайнего страдания.

— Всё, выпустил весь пар, — сказал он. — Мой чертов мозг не может совладать с этим.

Его руки упали и повисли вдоль кресла с обеих сторон, голова наклонилась вперед, и он громко захрапел.

— Боже милосердный! — воскликнул Суинберн.

— Уснул, — сказал Бёртон. — Что за необычайный человек!

— Ричард, что ты обо всем этом думаешь?

Бёртон потянулся к ящичку с сигарами:

— Думаю, это дает мне право на две чируты, Алджи. Посиди тихо: мне надо как следует подумать.

Способность сидеть тихо не входила в число талантов поэта-коротышки, но он героически стиснул зубы и молчал все десять минут, пока Спенсер храпел, а Бёртон курил.

— Очаровательно! — наконец высказался Бёртон. Спенсер фыркнул и проснулся:

— Привет, босс. Не дрых ли я?

— Да, Герберт. Ты всегда засыпаешь после своих философских рассуждений?

— Ага. Они истощают мой чертов мозг. И как я? Надеюсь, не опозорился?

— Опозорился? — воскликнул Суинберн. — Бог мой, конечно нет, Герберт, ты был великолепен! Ты говорил просто замечательно!

— Прости меня, Герберт, — сказал Бёртон, выпустив струйку табачного дыма, — не хочу тебя обидеть, но какого черта ты ведешь такую жизнь? С таким интеллектом ты должен писать книги и читать лекции в университете!

Спенсер пожал плечами и коснулся виска.

— Если знания не упорядочены, то чем больше человек знает, тем больше у него путаница в голове. — Потом он посмотрел на Адмирала Лорда Нельсона и вздохнул: — Хотел бы я быть таким, как он! Вот у кого с головой всё в порядке!

— Не знания, Герберт, — возразил Бёртон, — совсем не знания! Может быть, ты хочешь сказать, что проблема в твоих мыслительных процессах?

— Ну да. Когда я сижу и калякаю — всё путем, но по большей части в мою черепушку словно соломы накидали.

— Хм-м. Возможно, именно поэтому ты и оказался невосприимчив к эманациям Претендента?

— Ричард, это вздор, — возразил Суинберн, — в основном Претендента поддерживают рабочие — значит, они больше подвержены его воздействию. Если же невосприимчивость была бы следствием беспорядка в мыслях, тогда ни рабочие, ни большинство лондонских джентльменов, включая тебя, тоже не отреагировали бы на эманации Претендента!

— Нет, Алджи, всё не так просто. Позволь-ка задать тебе вопрос: кем бы ты был, если бы не стал поэтом?

— Трупом.

— Алджи, я серьезно.

— Я тоже. Я не мог бы стать никем другим. Я родился поэтом. Я думаю, как поэт, действую, как поэт, выгляжу, как поэт. Я поэт!

— Допустим. А вот Герберт, напротив, уже при первой нашей встрече высказал сомнение в том, что философия — его призвание.

— Да уж, этим на кусок хлеба не заработаешь, — проворчал Спенсер.

— Что касается меня, — продолжал Бёртон, — я никогда не имел ясного представления о своем призвании. Солдат, разведчик, географ, переводчик, исследователь, писатель, теперь вот королевский агент, всякий раз я становился тем, кем хотел. Мне кажется, что все дворяне в этой стране имеют массу возможностей: иными словами, у них так мало ограничений, что они могут позволить себе заниматься всем, что только взбредет им в головы.

— Герберт использовал выражение «попадают в плен». Не хочешь ли ты сказать, что именно умы, попавшие в плен предрассудков, наиболее чувствительны?

— Именно.

— Великолепно! Я никогда не считал себя склонным к предрассудкам. Как раз наоборот!

— Речь не о том, что твой ум или воображение как-то ограничены, Алджи. Но ты никогда не хотел делать ничего другого. Даже моим помощником ты стал лишь для того, чтобы избавиться от глубокой тоски и достичь больших вершин в своей поэзии.

— Чего и добился. Итак, ты подозреваешь, что черные алмазы ломают ментальные структуры, направляющие наш ум в определенное русло, и поэтому рабочие внезапно почувствовали недовольство, осознав, что их обманули и лишили возможности выбора. Так?

— Да. Вспомни стихотворение: «И недовольству бедных нет предела». А рассказ Эдвина Брандльуида? В полдень перед грабежом он внезапно почувствовал полнейшее разочарование в своей судьбе.

— Но, Ричард, что всё это значит? Чего они добиваются?

— Судя по сегодняшним событиям, их цель — ввергнуть страну в хаос, может быть, даже спровоцировать восстание: разрушить все структуры нашего общества. Я бы даже не побоялся утверждать, что под удар поставлена вся Британская империя!

— Ничего себе! Заграница?

— Или тиран, рвущийся к власти. Теперь ты понимаешь, почему Спик, скорее всего, тут ни при чем?

Суинберн кивнул.

— Может быть, пруссаки? Ты сам сказал, он уехал в Пруссию. С другой стороны, если наше привидение из России…

Бёртон попросил Адмирала Лорда Нельсона пополнить их опустевшие чашки кофе, и некоторое время они сидели молча.

— То есть мы на пороге революции? — прошептал Суинберн. — Нас могут ввергнуть в хаос, как во Франции? И всё закончится правлением ужасного диктатора, вроде Наполеона?

— Необязательно, — пробормотал Спенсер. — Чего ж тут плохого, если рабочий человек, а может, и баба, кстати сказать, получит немного власти? Вдруг они сделают то, что давно назрело и требует немедленного решения?

— Может быть, — ответил Бёртон, вспомнив графиню Сабину и очередной сон: «Отныне начинается Переход: один Великий Цикл перетекает в другой». — Но неужели мы действительно хотим, чтобы такое изменение осуществила посторонняя сила? Я нисколько не верю в то, что она действует нам во благо. — Бёртон бросил огрызок чируты в камин, встал и вернулся к окну. — Мы обязательно должны докопаться до сути событий!

Он взглянул вниз на улицу. Двое рабочих пристроились за джентльменом и безжалостно насмехались над ним. Однако, несмотря на эту сцену, на Монтегю-плейс было необычно тихо для этого времени дня.

— Чтобы победить врага, мы должны сами стать сильнее. Мне очень не хотелось этого делать, Алджи, но теперь я просто обязан тебя загипнотизировать.

— По-настоящему?

— По-настоящему. Видишь ли, нельзя, чтобы ты становился на сторону Претендента всякий раз, когда он окажется рядом. Если с гипнозом не выйдет, тогда тебе придется оставаться вечно пьяным, а этого я хотел бы избежать.

Суинберн надул щеки и с шумом выпустил воздух.

— А что, не так уж это и плохо!.. Кстати, раньше ты всегда отказывался использовать меня как подопытного кролика.

— Верно, — подтвердил Бёртон. — Но ты ведь легко возбудимая натура и можешь отреагировать самым непредсказуемым образом. Впрочем, ты и так ведешь себя непредсказуемо, а потому настало время забыть мои прошлые опасения. Я использую технику суфиев[108] и заодно укреплю свой собственный ментальный барьер. А для тебя у меня есть работка.

— Отлично! Что надо делать?

— Меня очень интересуют «развратники»! Мы до сих пор не знаем, кто у них новый предводитель, и я хочу, чтобы ты с ними пообщался. Только веди себя хорошо!

— Я поговорю со своими приятелями-либертинами. Хотя, может статься, между Претендентом и «развратниками» нет никакой связи. Наш таинственный враг пытается расшевелить рабочих, зачем ему «развратники», эти беспечные аристократы?

— Ты читаешь мои мысли, Алджи!

Внезапно Суинберн застыл и с недоумением посмотрел на своего друга.

— Призрак, — сказал он. — Над уличным певцом. Ты его заметил?

— Вполне отчетливо.

— На мгновение он как бы затвердел, и я увидел высокого сутулого человека с длинной бородой. Клянусь, на нем были очки в проволочной оправе. И я чувствую, что видел его раньше.

— Ты считаешь, что за призраком стоит реальный человек?

— Да. Я уверен, что этот клуб дыма напомнил мне кого-то, с кем я пересекался раньше, но теперь, хоть убей, не вспомню, кого. Еще на ум лезет какое-то имя — что-то вроде Бойл… или Фойл…

— Алджи, постарайся вспомнить: это может оказаться чрезвычайно важно!

Спенсер потер рукой голый череп:

— Босс, а я могу чем-то помочь?

— Спасибо, Герберт, да, конечно. Твоя невосприимчивость и твоя, не обижайся только, отвратная внешность позволяют тебе свободно бродить в толпе. Я бы хотел, чтобы ты внимательно глядел по сторонам, высматривал привидения и — это очень важно! — установил бы те улицы, где они появляются особенно часто.

— Уже бегу, босс!

— Только сперва заверни к мисс Мэйсон и купи мне кое-что.

Бёртон объяснил Спенсеру, что́ надо купить, и снабдил его достаточной суммой.

— Уже без четверти восемь, Ричард, — пропищал Суинберн. — Что скажешь, если мы отправимся в Клуб Каннибалов и поболтаем с Монктоном Мильнсом?[109] Он намного лучше меня в курсе того, что делается у «развратников». А потом можешь меня загипнотизировать.

— Отличная мысль! Возьмем пенни-фартинги: не хочу идти ночью по городу, в котором рабочие вооружены булыжниками.

Через полчаса Герберт Спенсер отправился в ЛЕСБОС на Орандж-стрит. Тем временем Бёртон и Суинберн спустились в цокольный этаж, где хозяйничала миссис Энджелл. Суинберн остался у задней двери, а Бёртон тихонько постучал в гостиную. Голос пожилой леди разрешил ему войти, и он сунул голову внутрь:

— Я лишь хотел узнать, как вы себя чувствуете, матушка Энджелл, — сказал он. — Надеюсь, вы ничего не будете нам готовить? Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы так и сделали!

— Я в порядке, Ричард, не о чем беспокоиться. Царапина на бедре, вот и всё. Как там малышка Элси?

— Доктор Штайнхауэзер дал ей успокоительное — она спит в гостиной и не проснется до утра. Я послал сообщение ее родителям — скоро они ее заберут. Так что сегодня вечером вам ничего не надо делать. Только отдыхайте, моя дорогая, и, если вам что-нибудь понадобится, зовите Адмирала Лорда Нельсона.

— Так и сделаю. Благодарю вас, Ричард.

Бёртон вернулся к Суинберну, и они вдвоем отправились в гараж. Через несколько секунд они выехали на Уиндем-мюз и направились к Лейстер-сквер. В чистом вечернем небе, темном и глубоком, уже мерцало несколько звезд. Легкий ветерок бесцельно и лениво шевелил теплый воздух. Ленты пара медленно вились вдоль мостовой, иногда приподнимаясь, как змеи, готовые к удару. Они неохотно отползали прочь от изредка проезжающих карет и паросипедов, а потом возвращались обратно.

— Куда же все подевались? — проорал Суинберн, пытаясь перекричать пыхтение мотора своего пенни-фартинга.

— Скорее всего, дрожат за дверями, закрытыми на все замки, — ответил Бёртон. — Или отдыхают после тяжелого дня мятежа.

— Ну и ну, сколько битых окон! Словно сквозь город пронесся торнадо…

— Лучше гляди, куда едешь: на дороге могут быть обломки… Эй! Ты куда?

— Давай сюда: срежем! — провизжал поэт, внезапно свернув в узкий переулок.

— Черт побери, Алджи, что ты затеял?

— За мной!

В боковой улочке пар оказался намного гуще: это было плотное молочно-белое одеяло, очень похожее на то, которое поднималось над Карачками в Тичборн-хаусе. Верхний слой пелены колыхался на уровне сидений паросипедов — примерно на высоте головы человека среднего роста, — и два пенни-фартинга, грохотавшие сквозь нее, оставляли за собой расходящийся след, словно катер на воде. Яркие газовые лампы подсвечивали белый туман, стены и углы зданий на другой стороне переулка отбрасывали резкие тени.

— Давай помедленнее, Алджи, а то я не вижу мостовую. Ты уверен, что знаешь, куда ехать?

— Не беспокойся, я ходил здесь тысячу раз.

— Куда?

— В «Вербену Лодж».

— В бордель?

— Именно!

— Я должен был дога… даться. — Зубы у Бёртона клацнули, когда паросипед подпрыгнул на выбоине.

Они свернули направо, в одну плохо освещенную улицу, потом налево — в другую, и сразу же очутились в центре какого-то скандала. Вдруг раздался громкий хлопок, похожий на револьверный выстрел, и Суинберн исчез. Королевский агент заметил, как маленькое колесо паросипеда его помощника взлетело вверх и снова исчезло в тумане. Мотор яростно заработал, потом закашлялся, затрещал и затих. Бёртон нажал на тормоз, заглушил мотор, спрыгнул с паросипеда и погрузился в облако.

— Алджи! Ты обо что-то ударился? Ты в порядке?

— Ричард, сюда! Я…

Вжик!

— Ой!

Бёртон двинулся в направлении переругивающихся голосов, напряженно вглядываясь в какие-то фигуры, мерцающие впереди во мгле.

— Алджернон?

— Ой!

Из клубящегося тумана вылетел мужчина. На нем были рваная окровавленная рубашка, цилиндр, пара носков, поддерживаемые гамашами, — и больше ничего.

— Да она рехнулась! — проныл он и проскочил мимо. За ним последовал другой джентльмен, босой, на ходу застегивающий свои штаны:

— Бегите отсюда: шлюха распустила коготки!

Потом появилась женщина в цветастом пеньюаре и проорала им вслед:

— Эй! Сэр Джордж! Мистер Фидлхэмптон! Вернитесь! Вернитесь назад: вы не заплатили вашей чертовой Гувернантке! — Женщина посмотрела на Бёртона: — Ты кто, чертов легавый, или как? Если легавый, получишь от меня шиш с маслом!

— Я не из полиции. Что за шум? Кто кричит?

Вжик!

— Ой! О! О! Ха-ха!

Алджи!

— Что происходит? Отвечай!

Женщина показала пальцем через плечо:

— Это ж Бетси, не узнал? Да-а, кнуты у нее — то, что надо!.. Эй, если ты не легавый, мы могли бы…

Бёртон проскользнул мимо нее и шел до тех пор, пока не оказался в маленькой толпе полуодетых мужчин и девушек, образовавших широкое кольцо вокруг привлекательной брюнетки с пышными формами. Она была сильно накрашена, и, кроме тугого черного корсета из китового уса, французских панталон и сапог на высоких каблуках, на ней не было ничего. В левой руке она держала кнут, его конец был обмотан вокруг шеи мужчины, стоящего на коленях и одетого в одни подштанники. В правой руке она держала другой кнут и с ожесточением стегала маленькую фигурку, которая подпрыгивала, дергалась и плясала перед ней.

Ну, конечно, Алджернон Суинберн!

Вжик! Кожаный кнут обвился вокруг тощей задницы поэта.

— Ох! Ух! Да! Но, Бетси, что ты хочешь…

Вжик! Она стегнула его по талии, разорвав рубашку и пояс.

— Ай! Нет! Оу! Оу! Что ты хочешь сделать с…

Вжик! Штаны Суинберна соскользнули на лодыжки.

— Ах-хм! Уф-ф! A-a-a!.. с этим бедным джентльменом?

Бёртон бросил взгляд на пленника шлюхи. Потом он посмотрел более внимательно и узнал его: это был Уильям Гладстон.[110]

— Мистер Гладстон, — тихо спросил Бёртон, протискиваясь мимо проституток и разозленных клиентов, — что вы здесь делаете, сэр?

— Заткнись! — рявкнула женщина с кнутом, которую Суинберн назвал Бетси.

— Всё в порядке, Ричард, — выдохнул поэт, — я контролирую ситуацию.

— Вижу, — саркастически отозвался Бёртон.

— Кто вы, сэр? — горделиво осведомился стоящий на коленях политик.

— Сэр Ричард Бёртон.

— Я сказала: заткнись! — приказала Бетси.

— Головорез Пальмерстона?

— Ну, я не стал бы использовать столь сильный эпитет…

Вжик! Бёртон вскрикнул и, схватившись за голову, упал на колено; из раны над левым ухом потекла кровь.

Вжик! Хлыст обвился вокруг его предплечья и шеи, сжался, разорвал рукав и соскользнул. Королевский агент упал на булыжники и быстро откатился в сторону; хлыст опять свистнул в воздухе и ударил рядом.

— Эй, эй! — крикнул Суинберн. — Стегай меня, не его!

— Заткни пасть! — скомандовала Бетси.

— Да уж, — согласился Бёртон, — помолчи, Алджи.

К общему шуму добавились позвякивание и лязг: приближался краб-мусороуборщик. Толпа стала таять — люди заскользили в туман.

— Бёртон, — сказал Гладстон, — не поймите превратно то, чему вы стали свидетелем. Я просто пытался спасти этих падших женщин.

— В подштанниках?

— Они украли мою одежду!

Бетси оскалилась, обнажив желтые зубы, и прошипела:

— Тиран! Лицемер! Заговорщик!

— Бетси, дорогая, — успокаивающе сказал Суинберн, — середина улицы не место для дискуссий… Кстати, а что мы, собственно, обсуждаем?

— Извращенец!

Вжик!

— А-а-х! У-у-у-х! Ты хотела сказать: поэт?

— Довольно! — нетерпеливо прорычал Бёртон. Тремя длинными шагами он покрыл расстояние до проститутки и схватил ее за запястья. Она яростно взвыла и стала извиваться и кусаться.

— Алджи! Надень-ка свои чертовы штаны и помоги мне!

Суинберн подтянул штаны и, поддерживая их одной рукой, другой начал снимать хлыст с горла Гладстона.

— Я женат, — торопливо заговорил политик, — и никогда не позволял себе изменить жене!

— Если бы вы сказали это на судне, — усмехнулся поэт, — моряки бы вам не поверили. Вот так: теперь вы свободны.

— И вам лучше убраться отсюда до того, как прибудет полиция, — добавил Бёртон.

— Полиция? — в ужасе воскликнул Гладстон и, вспрыгнув на босые ноги, тут же исчез без оглядки.

— Хотел бы я посмотреть, как он явится домой! — мечтательно сказал Суинберн.

— Проклятие! — заорал Бёртон: зубы Бетси вонзились ему в запястье. Королевский агент оттолкнул от себя проститутку и начал отступать, Суинберн последовал за ним. Женщина, державшая по кнуту в каждой руке, сплюнула и завыла как дикий зверь. Толпа рассеялась: мужчины сбежали, женщины вернулись в бордель.

Вжик! Кончик кнута ударил Бёртона по лбу. Он покачнулся. Тонким ручейком потекла кровь, затекая в глаза. Бетси кружила около них обоих.

— Тичборн невиновен! — внезапно выкрикнула она. Позади нее из тумана выплыла громоздкая серая фигура мусорного краба. Механизм громко стучал по мостовой всеми восемью ногами; две дюжины тонких щупалец свешивались у него с живота и метались взад-вперед, подбирая грязь и отправляя ее в пылающую утробу.

— Отошли бы вы в сторону, мадам, — посоветовал ей Бёртон.

— Почему бы тебе не закрыть свою поганую пасть?

— Бетси, у тебя за спиной мусорный краб, — пропищал Суинберн.

Бетси безумно хихикнула:

— Никогда еще не видала таких идиотов!

— Он же вас… — начал было Бёртон. Проститутка пронзительно вскрикнула и замахнулась для очередного удара. Королевский агент отпрянул, но в этот момент кончик кнута отлетел назад и обвился вокруг одного из ищущих металлических щупалец. Кнут яростно дернулся и сбил Бетси с ног. Упав на землю, она подкатилась под подъехавшего краба, и все двадцать четыре щупальца замолотили по ней. Женщина закричала, выгнулась и потеряла сознание. Через несколько секунд активизировалась система безопасности: краб застыл, в спине у него отворилась заслонка, и оттуда с воем повалил сжатый пар — одновременно завыла аварийная сирена.

Бёртон обошел машину, нагнулся и посмотрел на лежащее ничком тело.

— Она мертва? — воскликнул Суинберн, пытаясь перекричать сирену.

— Нет, но здорово поцарапана.

— Слава богу, — облегченно вздохнул поэт, — это одна из моих любимиц!

— Неужели?

Суинберн кивнул, улыбнулся и пожал плечами. Его штаны тут же упали.

— Не пожимай плечами, пока не найдешь новый пояс, — посоветовал ему Бёртон. — Пошли, давай убираться из этого чертова борделя! Бетси скоро очухается, а сирена краба очень быстро привлечет внимание констебля. И пусть с этой девицей разбирается полиция, я уже ею сыт по горло!

Они вернулись к своим пенни-фартингам, завели моторы и проехали мимо громадного чистильщика улиц.

— О! А! Да! У-у-у! — запел Суинберн. — Знаешь, Ричард, эти костетрясы — не лучшее решение для моей свежеотхлестанной задницы!

— Сделай одолжение, Алджи, избавь меня от подробностей!

Они выехали на большую улицу.

— Это подтверждает… ох!.. твою теорию, — сказал поэт.

— Каким образом?

— Девушки в «Вербене… a-a-a!.. Лодж» — это жертвы обычной… у-ух!.. печальной судьбы. Ты ведь знаешь, как это бывает: они начинают работать служанками, потом их соблазняют… о-о! а-ах!.. хозяева, они беременеют, и их хладнокровно выбрасывают на улицу, где они должны заботиться о себе сами.

— Подлецы! — прорычал Бёртон.

— Но самое печальное… оуах!.. что всё это повсеместно распространено.

— А своей вины ты не чувствуешь, когда злоупотребляешь их несчастьем?

— Ричард, умоляю! Я же никогда… ой!.. не трогал их и пальцем. Я плачу им только за то, чтобы они меня отхлестали, больше ничего!

— Хм-м…

— Так или иначе, Бетси — исключение. Она не пострадала от жестокой судьбы: она из тех немногих, кто… ой!.. родился в борделе. Она дочь… а-ау!.. мадам. Другими словами, она не знает ничего… уф-ф!.. другого — и, вероятно, никогда не мечтала стать никем иным, чем… ох!.. шлюхой в борделе.

— Рассудок, пойманный в сеть…

— Совершенно точ… ах!.. точно.

Дальше они ехали без приключений и через четверть часа оказались на Лейстер-сквер, около итальянского ресторана Бартолини. Дверь была заперта, а окно, по-видимому разбитое, заколочено. Бёртон постучал, и Бартолини выглянул наружу. Его глаза полезли на лоб, когда хозяин увидел кровь на голове посетителя, но он быстро взял себя в руки и действовал так, словно не произошло ничего необычного.

— Vi prego di entrare, signori, — сказал он, слегка поклонившись. — Il ristorante è chiuso, ma i vostri amici sono al piano di sopra.

— Grazie, signore,[111] — ответил Бёртон.

Миновав общий зал, они вошли в дверь с надписью «Частный кабинет» и поднялись по лестнице на второй этаж. В большом уютном помещении, обшитом деревянными панелями, обставленном дорогой мебелью и даже имевшем собственный бар, они нашли своих друзей по Клубу Каннибалов: капитана Генри Мюррея, доктора Джеймса Ханта, Томаса Бендиша,[112] Чарльза Брэдлафа[113] и, конечно, Ричарда Монктона Мильнса.

Высокий и статный, но при этом загадочный и мрачный, Мильнс был верным сторонником и одним из лучших друзей Бёртона. Когда всякие ничтожества пытались отравить существование знаменитому исследователю, Мильнс неоднократно использовал свое богатство и влияние, чтобы им помешать. У него была обширная библиотека эротической литературы, возможно, богатейшая из всех частных коллекций: например, в ней было всё написанное маркизом де Садом, а также еще тысячи запрещенных томов, посвященных колдовству и оккультизму. Естественно, Мильнс был либертином, хотя на эмоциональном уровне он отделял себя от них, предпочитая выстраивать все свои отношения на основе чистого интеллекта. Некоторые считали его чопорным. Другие, включая Бёртона, понимали, что он лишь наблюдает или изучает жизнь, сам не увлекаясь ничем. Движение либертинов гармонировало с его темпераментом, но не сумело затянуть достаточно глубоко: Мильнс редко участвовал в их политических выступлениях и прочих делах.

Войдя в комнату, Бёртон и Суинберн увидели его стоящим в центре и рассуждающим о новинках технологистов:

— …и вот они взяли представителей вида Scarabaeus sacer,[114] — говорил он, — более известного как скарабей, а евгеники увеличили их до размера молочного фургона!

— Ни хрена себе! — воскликнул Брэдлаф.

— Как только жук вырастает, — продолжал Мильнс, — технологисты убивают бедное насекомое, вычищают его внутренности и крепят спереди сиденье с рычагами управления, а сзади — скамью и мотор. Таким образом, человек садится в жука, сажает назад всю свою чертову семью и едет куда хочет!

— Разрази меня гром, — воскликнул Мюррей, — ведь это же еще один вид транспорта!

— Нет, дорогой мой, — возразил Мильнс, — ты не совсем понял, в чем дело! Это не просто вид транспорта — это вид насекомых, притом священных для древних египтян! Евгеники выращивают их на фермах, а потом сразу убивают, безо всяких там «с вашего разрешения», — и только ради их панциря. Особая наглость здесь в том, что технологисты назвали эту машину по-немецки: «Фольксваген», то есть народный фургон. Но ведь это же не фургон — это жук! Живое создание, которое люди безжалостно используют в своих целях. Это святотатство!

— Интересно: ты бранишь ученых за эксплуатацию жуков, тогда как большая часть населения Лондона бунтует из-за эксплуатации рабочих аристократами, — заметил Бёртон. — Или, по-твоему, рабочие ничем не лучше жуков?

— Ричард, — воскликнул Мильнс, обернувшись к гостям, — как приятно видеть тебя! Сколько же тебя не было? Но, клянусь святым Иаковом, почему твое чертово лицо в крови? Неужели очередная потасовка? Или, может быть, ты пьян? Привет, Суинберн!

— Мы оба абсолютно трезвые.

— Причем у меня небольшое похмелье, — уточнил поэт.

— Бедняги! Хант, старая кляча, приготовь-ка этим добрым джентльменам выпить, да побольше! В медицинских целях! Мюррей, будь другом, принеси таз с водой.

Бёртон и Суинберн упали в большие кожаные кресла, с благодарностью приняв предложенные бокалы.

— Что стряслось? — спросил Бендиш. — Неужели ты наткнулся на толпу рабочих, как Брэбрук?

— А что с Брэбруком?

— Получил лопатой по голове. Проходивший мимо уборщик ни с того ни с сего напал на него, безо всякой причины.

— Он не слишком пострадал, — добавил Брэдлаф: — легкая контузия и неприятная рана на лбу, но он будет на ногах через пару дней.

— Бедный старина Брэбрук! — воскликнул Суинберн.

— Вы тоже оказались в самой гуще, не так ли? — спросил Мильнс.

— Похоже на то, — ответил Бёртон. — Мы были в Уголке ораторов, когда началась потасовка.

— Ага, — радостно воскликнул Бендиш, — так, значит, это началось там, верно? Неужели всех спровоцировал юный Суинберн, выступив с речью?

— Нет, не Суинберн. Это был Претендент Тичборн.

— Бог мой, — воскликнул Мильнс: — определенно, этот тип наступил на осиное гнездо!

— Да, притом он продолжает его топтать. Мы сумели выбраться оттуда, но потом, по пути в клуб, на нас напала какая-то шлюха.

Все расхохотались.

— Но, конечно, бизон Бёртон не дал себя избить?

— Уверяю тебя, мне было не до смеха! И давай без «бизона», если не возражаешь.

— Она почти обезумела, — перебил их Суинберн, — и хлестала нас кнутами! — Он усмехнулся и вздрогнул от удовольствия.

— Как же тебе удалось вывести ее из себя, мой мальчик? — полюбопытствовал Мильнс.

— Держу пари: попользовался бедной девочкой — и не дал даже шиллинга! — гоготнул Бендиш.

— Ничего подобного, — буркнул Бёртон, — мы ехали сюда, и нас схватили прямо посреди улицы, безо всякого повода.

— Грязные люмпены сошли с ума! — отрезал Мюррей, только что вошедший в комнату с тазом горячей воды в руках и с белыми полотенцами на локтях. — Всё это дело рук Претендента Тичборна.

— Мильнс только что говорил об этом, — согласился Брэдлаф.

— Претендент стал какой-то марионеткой, — продолжал Мюррей, — для низших классов он воплощает всё плохое в аристократах и всё хорошее в рабочих, притом в весьма утрированной форме. Явный абсурд!.. На, оботри кровь с лица: ты ужасно выглядишь!

— Мне кажется, — сказал Бёртон, — что это чудище не набрало бы такой силы, если бы общество было против. Генри, налей еще стакан портвейна, если тебе нетрудно: первый я проглотил залпом и не распробовал. — Бёртон взял полотенце, смочил его уголок в воде и протер лицо. Потом он взглянул на Мильнса: — На самом деле, мы здесь как раз из-за Претендента. Каким-то образом он обзавелся телохранителями из «развратников». Ты не знаешь почему?

— Неужели? — удивился Мильнс. — Мне это кажется очень странным.

— Мне тоже. А что вообще поделывают «развратники»? И кто теперь их новый предводитель?

— Хм-м, боюсь, я знаю довольно мало… Секта окружила себя завесой секретности: до сих пор она никогда не была настолько законспирированной. Насколько я знаю, их новый предводитель русский, и прибыл он в начале февраля. Кто он и где остановился — на эти вопросы у меня нет ответов.

— Он? Или она? — уточнил Бёртон.

— Не могу сказать… Женщина? Это кажется невероятным. Но одно я знаю точно: с тех пор как появился этот таинственный лидер (неизвестного нам пола), «развратники» стали устраивать спиритические сеансы.

— А вот это уже интересно! С кем же из покойников они пытаются пообщаться? Быть может, с Лоуренсом Олифантом? Или с Генри Бересфордом?[115]

— Не знаю, Ричард, но если они и в самом деле беседуют с усопшими, то, скорее всего, не с их бывшими предводителями.

— Почему?

— Потому что «развратники», которые были действительно близки к Олифанту и «Безумному маркизу»,[116] в последние месяцы покидают секту: новый режим усердно избавляется от сторонников старого.

— А кто близок к новому предводителю? Ты можешь назвать имена?

Мильнс на мгновение задумался, потом пожал плечами:

— Я бы помог тебе, Ричард, но я не знаю никого из этой новой толпы.

— А нет ли там парня по имени Бойл или Фойл? — спросил Суинберн. — Такой высокий, сутулый, с длинной бородой и в очках с проволочной оправой.

Мильнс покачал головой:

— Не припомню такого.

— Может быть, ты имеешь в виду Дойл? — спросил Брэдлаф.

— Не знаю. А что, похож?

— Под описание подходит, и он, несомненно, «развратник». Он был на вечеринке у меня дома несколько месяцев тому назад. Прямо перед Рождеством. И ты там был, пьяный в стельку. Правда, и я тоже, если откровенно.

Суинберн картинно вскинул руки:

— Я был у тебя дома?

Брэдлаф хихикнул:

— Неудивительно, что ты ни черта не помнишь, поскольку набрался задолго до того, как появился у меня! Как только мой лакей открыл дверь твоей кареты, ты тут же шлепнулся лицом на брусчатку, а твой цилиндр закатился в сточную канаву. Впрочем, если это тебя утешит, Дойл — гораздо худший пьяница, чем ты.

— Ничего не знаю о нем! — фыркнул Бендиш. — Было время, когда… — он запнулся: Бёртон крепко сжал его руку.

— Извини, Том, но это может оказаться очень важно! Скажи, Брэдлаф, этот парень, Дойл, кто он такой?

— Иллюстратор из Эдинбурга, Чарльз Альтамон Дойл; он брат моего друга Ричарда Дойла, тоже художника. Ты, вероятно, видел его картины: он довольно известен.[117] Чарльз, напротив, настолько не от мира сего, что не хочет никому о себе рассказывать. Он ужасно мнительный тип: всегда в мрачном настроении и в постоянной депрессии — мне кажется, именно поэтому он и пьет. Настоящая трагедия. У него молодая жена и бог знает сколько детей, которых надо содержать, но он пропивает буквально всё, что зарабатывает. Обожает красное бургундское и не остановится ни перед чем, чтобы его добыть; а если его нет, то пьет всё, что только может достать. Ходят слухи, что однажды, оказавшись в таком отчаянном положении, он выдул бутыль политуры для мебели.

— О боже! — воскликнул Хант. — Да этому человеку самое место в сумасшедшем доме!

— Ни секунды не сомневаюсь, что он там скоро окажется, — ответил Брэдлаф. — У меня на той вечеринке он буквально балансировал на грани безумия. И еще у него есть навязчивая идея — мания, которая, похоже, мучает его ежечасно: в ту ночь он очень напыщенно говорил о ней и замолчал, лишь когда свалился с ног.

— А что у него за мания? — спросил Суинберн.

— Он убежден в существовании фей: они выходят с ним на связь из невидимого мира.

По рукам у Бёртона побежали мурашки. Бисмалла! Опять феи!

— Неужели он слышит голоса? — спросил Суинберн.

— Именно. Бьюсь об заклад: пьянство повредило ему мозг!

— Где он сейчас? — спросил Бёртон. — И где он живет?

— Только не с женой. Она бросила его, когда он украл карманные деньги одного из их детей. Полагаю, он снимает комнату где-то в городе, но не знаю где именно.

— А адрес его жены?

Брэдлаф назвал адрес, и Бёртон записал его в свою книжку. Потом королевский агент взглянул на запятнанное кровью полотенце, которое держал в руках.

— Прошу простить нас с Алджи, но мы должны отправиться в ванную и привести себя в порядок. Вернемся через пару минут.

— Конечно, конечно! Не желаете ли еще чего-нибудь? — осведомился Мильнс.

— Мне не помешал бы ремень, — ответил Суинберн, который, стоя, вынужден был придерживать штаны руками.

— Кто бы говорил! — ухмыльнулся Бендиш.

Следующим утром, пока Алджернон Суинберн навещал жену Чарльза Дойла, к Ричарду Бёртону наведались Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр, тайные агенты лорда Пальмерстона. Несмотря на жару, одеты они были как обычно: черные сюртуки, черные жилеты и белые рубашки с высокими воротниками «гладстон», накрахмаленные концы которых угрожали проткнуть глаза при каждом повороте головы. Широкие бриджи заканчивались чуть ниже колен, приоткрывая бледно-желтое трико, на ногах башмаки с большими серебряными пряжками, в руках цилиндры. Оба изрядно веселили Бёртона, хотя своим видом напоминали могильщиков восемнадцатого века.

Первое, что они услышали, войдя в его кабинет, было радостное приветствие:

— Слюнявые недоумки! Неуклюжие тупицы!

— Прошу прощения, джентльмены, — улыбнулся Бёртон, — новому члену семьи недостает хороших манер. Это Покс, моя личная болтунья, — сказал он, указав на насест у книжного шкафа.

— Отвали, урод! — просвистела птица.

— Вы храбрый человек, капитан Бёртон, — замогильным голосом сказал Бёрк, — мало кто способен выдерживать этих дьяволят у себя дома.

Бёрк был высок, слегка горбат и совершенно лыс, хотя носил очень длинные бакенбарды «пикадилли». На его лице застыло плаксивое выражение: рот изогнут вниз, толстые щеки обвисли, глаза источали мировую скорбь.

— Вы побывали на войне, сэр? — спросил он. — Простите мою бестактность, но, похоже, вас там слегка потрепали.

— Это не война: это бунт, — поправил его королевский агент. — Но все эти раны и порезы быстро заживают.

Бёрк поставил на стол какой-то предмет, завернутый в полотно, по форме он напоминал обыкновенный револьвер.

— Сегодня я еще не был снаружи. Как там? На улицах стало спокойнее?

— Отчасти, сэр, — ответил Хэйр. — Как вы полагаете, мистер Бёрк?

Хэйр был ниже и намного шире своего товарища, с массивными плечами и длинными, как у обезьяны, руками. Его голову украшала копна абсолютно белых волос, которые спускались короткой челкой на лоб и огибали маленькие толстые уши; квадратную челюсть обрамляла клочковатая борода; бледные серые глаза глубоко сидели в хрящеватых глазницах. Еще Хэйра отличали сплюснутый, многократно сломанный нос и невероятно широкий рот, уставленный большими ровными зубами. С точки зрения Бёртона, оба выглядели устрашающе.

— Совершенно верно, мистер Хэйр, — ответил Бёрк. — Я, однако, должен отметить, что Претендент Тичборн собирается обратиться к народу с трибуны Сент-Джеймсского парка[118] ровно в четыре часа.

— Не думаете ли вы, что после этого бунт вспыхнет с новой силой? — спросил Бёртон.

— А вы, капитан?

— Полагаю, это весьма вероятно.

— Мы разделяем ваше опасение. Не так ли, мистер Хэйр?

— Разумеется, мистер Бёрк.

— Насосы со зловонной жижей! — просвистела Покс. Хэйр проигнорировал птицу и указал на пакет:

— Ваш подарок, капитан.

— Подарок?..

Хэйр распаковал сверток. Внутри оказался зеленый предмет, на вид органического происхождения, с коротким толстым стволом, имевшим множество выступов, и с рукояткой, у основания которой росли маленькие белые корни. Один из выступов по виду весьма напоминал револьверный курок.

— Это еще что? — недоуменно спросил Бёртон.

— Кактус, — ответил Бёрк.

— Кактус?

— Из Ирландии.

— Но в нем нет шипов.

— На самом деле есть, только растут они у него внутри. Знакомы ли вы с джентльменом по имени Ричард Спрюс?

— Да, конечно, член Королевского географического общества. Последнее время он всё время в центре общественного внимания, и я довольно часто вижу его.

— Похоже, он стал парией, не так ли?

Бёртон кивнул:

— Общество и пресса считают, что он один в ответе за трагедию в Ирландии.

— О да, капитан, безусловно. И эта трагедия, по мнению некоторых, вынудила нас вмешаться во внутриамериканский конфликт. Не кажется ли вам, что такая ноша чересчур тяжела для одного человека?

— Я склонен согласиться с вами.

— А известно ли вам, что на прошлой неделе Спрюс, вместе со своими коллегами-евгениками, встретился с немецким агентом графом фон Цеппелином[119] и попытался бежать в Пруссию?

— Он действительно пытался бежать?.. Загнанный в угол идиот!

— Обезьянья сперма! — добавила Покс.

— Вы можете называть его идиотом, сэр, я называю его предателем: ущерб, который он мог бы причинить империи, если бы продал эти, — Бёрк кивнул на кактус, — и некоторые другие государственные секреты, был бы просто неисчислим!

— Кактус — государственный секрет? — поразился Бёртон.

— Этот — безусловно.

— К счастью, мы сумели перехватить Спрюса и его соратников до того, как Цеппелин увез их в Пруссию, — подхватил Хэйр. — Сам граф, к сожалению, сбежал, зато евгеники теперь в Тауэре.

— Почему именно там?

— Мы оборудовали специальное помещение под старыми темницами. Именно там должны были закончить свои дни Дарвин и Бэббидж, если бы вы, сэр… хм-м… не позаботились о них. Я прав, мистер Бёрк?

— Безусловно, мистер Хэйр, безусловно! — Бёрк осторожно коснулся кактуса. — В любом случае, подобные устройства никак не должны попасть в чужие руки, и менее всего — в руки пруссаков. Династия Бисмарков пытается объединить все германские государства и основать Европейскую империю[120] — это может привести к войне, какой еще не видел мир. И мы не можем допустить, чтобы у пруссаков появилось оружие вроде этого.

— Ибо буйны будут грядущие перемены… — тихо процитировал Бёртон. — Многих мягкотелых из твоего рода вихрь сбросит с поверхности Земли…

— Что вы сказали, капитан?

— Ерунда. Однажды я слышал эти слова.

Скоро разразится шторм, ты будешь свидетелем Конца Великого Цикла и ужасающих мук при рождении Нового; прошлое и будущее вступили в ожесточенную схватку.

Он вспомнил свой сон. И графиню Сабину. Вспомнил, что Джон Хеннинг Спик уехал в Пруссию вместе с несколькими евгениками. Затем он взглянул на кактус и спросил:

— Это оружие?

— Да, — ответил Хэйр. — И вы должны быть крайне осторожны с ним. Носите его всегда с собой и не разрешайте врагам даже коснуться его.

— Позвольте продемонстрировать, — сказал Бёрк, беря со стола кактус и держа его как револьвер. — Руке очень удобно: рукоятка слегка пружинит, но остается твердой и увесистой. Видите выступ? Дерните его — и кактус сразу перейдет в защитное положение: соки внутри загустеют, и за доли секунды образуются острые ядовитые шипы. Теперь я делаю так…

Бёрк направил кактус на противоположную стену и нажал на выступ-«курок». Бах! — И в стене застряло несколько шипов.

— Бог мой! — воскликнул Бёртон. Шипы продырявили обои в опасной близости от миниатюры, украшенной дорогой рамкой и изображавшей его родителей. Бёртон подошел к стене и сосчитал шипы: их было ровно семь — в отверстиях влажно блестели иголки три дюйма длиной.[121]

— Не прикасайтесь! — вскрикнул Хэйр, когда Бёртон протянул руку, собираясь вытащить шип. — Они покрыты сильнейшим ядом: достаточно одной капле попасть на кожу, как вы мгновенно потеряете сознание и придете в себя не раньше чем через три часа.

— Неслабо!

— Яд станет безвредным примерно через пять минут.

— Он уже перезаряжается, — сказал Бёрк, махнув «револьвером». — Пока кактус в защитном положении, он непрерывно производит шипы. Вы можете стрелять из него много часов — «пуль» всегда хватит. Однако… — Бёрк отжал выступ активации, — …вот так. Сейчас он спит, и вы не простре́лите себе ногу. Я — тоже. Я вообще очень осторожен по природе. Верно, мистер Хэйр?

— Конечно, мистер Бёрк. Вы очень осторожный человек.

— Кактус ваш, капитан, возьмите, — сказал Бёрк. — И не забывайте каждую неделю опускать в воду вот этот конец, с корнями, на пару часов. — Бёртон подошел к своим гостям и принял оружие. На ощупь оно казалось странно живым — впрочем, именно таким оно и было на самом деле.

— Простите меня, капитан, если я позволю себе коснуться одного весьма деликатного вопроса, — продолжил Бёрк. — Выполняя некоторые задания, вам пришлось совершить несколько убийств. Мы знаем, как все они произошли, и полностью поддерживаем вас.

Хэйр утвердительно кивнул и добавил:

— Даже в случае с сэром Чарльзом Бэббиджем. Хотя некоторые назвали бы это убийство неспровоцированным.

Бёртон сглотнул и тихо сказал:

— Должен признаться, я всё время спрашиваю себя: оправданы ли были мои действия? Не совершил ли я преступления?

— Нет, — хором ответили Бёрк и Хэйр.

— В тот день у меня был приступ малярии, и я ни о чем не мог судить здраво.

— Вы рассудили совершенно правильно, — подтвердил Бёрк. — К тому времени мы уже наблюдали и за Бэббиджем, и за его работой. По нашей классификации, он был «потенциальной угрозой».

— Игломет облегчит вам моральное бремя, капитан Бёртон, — добавил Хэйр, — ведь вы только оглушаете врага и сразу зовете нас. А мы забираем его в безопасное место, где сможем допросить и, если удастся, восстановить.

— Звучит довольно зловеще.

Оба гостя промолчали. Часы начали бить одиннадцать.

— Заячьи гондоны! — прошипела Покс.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Бёртон, укладывая кактус в карман. — Будем надеяться, что этот удивительный «револьвер» послужит на благо империи. А теперь к делу. Вы подготовили бумаги?

— Разумеется, — ответил Бёрк.

— И они выдержат проверку?

— Самую тщательную, — подтвердил Хэйр.

— В таком случае, любезно попрошу вас обоих проследовать за мной в гардеробную: я подберу вам грим и одежду, которая больше подходит инспекторам.

Хэйр сглотнул и с тоской посмотрел на Бёрка. Бёрк прочистил горло, посмотрел по сторонам, потом перевел взгляд на Хэйра и, наконец, опять на Бёртона:

— Я полагал… — пробормотал он, — мы могли бы пойти в своей одежде…

Бёртон расхохотался:

— Поверьте мне, коллеги: если вы войдете в Бедлам в таком виде — обратно уже не выйдете!

В 1247 году братья и сестры Ордена Вифлеемской звезды воздвигли монастырь напротив Тауэра. В 1337 году он стал Бетлемской королевской больницей. Через двадцать лет в ней начали лечить сумасшествие; правда, «лечение» означало, что пациента попросту запирали и мучили. В 1660-е годы больница получила прозвище Бедлам, и очень скоро это слово вошло в язык, означая беспорядок, разор и умопомешательство. В 1770 году Бедлам открыл двери для зевак, которым разрешалось смотреть на сумасшедших и зубоскалить над их гримасами. В середине 1800-х годов были приняты некоторые меры для улучшения больничных условий, и Бедлам переехал в огромное новое здание. Впрочем, понадобилось совсем немного времени, чтобы и оно стало темной, убогой, зловонной дырой, из которой почти ни для кого уже не было выхода.

Ричард Бёртон, Грегори Хэйр и Дамьен Бёрк уже миновали северное, восточное и южное крылья здания больницы. Теперь они исследовали ее западное крыло, открывая одну дверь за другой. Сопровождал их главный врач по имени Генри Монро — человек среднего роста и обычного сложения с бледным лицом, широко расставленными карими глазами, коротко стриженными седыми волосами и небольшой бородкой. Время от времени его рот искажал нервный тик, а сам он громко вскрикивал, при этом голова у него отлетала вправо. За ними следовали двое санитаров огромного роста; их кожаные фартуки были испачканы какими-то бурыми пятнами, которые выглядели весьма подозрительно.

Инспекция длилась уже четыре часа. Четыре часа ужасных криков, стонов, воплей, болтовни, шипения, хохота, проклятий, угроз и мольбы — какофония безумия. Бёртон чувствовал, что его собственный рассудок вот-вот повредится от омерзительного зловония и кошмарного зрелища бесчисленных маньяков. Посмотрев на своих спутников, обычно флегматичных, он заметил, что Бёрк и Хэйр тоже не в своей тарелке.

— Держитесь, — прошептал он на ухо Хэйру, — тот, кого мы ищем, заперт в этом крыле. И очень скоро нам не придется больше слушать этот ад.

Хэйр зло посмотрел на него, наклонился поближе и тихо сказал:

— Шум меня не волнует, капитан. Это всё костюм, который вы напялили на меня. Крайне неприличный! Если бы не галстук, который вы, слава богу, позволили мне сохранить, я бы чувствовал себя голым!

Монро открыл последнюю дверь мрачного коридора, который вел из южного крыла в западное. Повернувшись лицом к трем посетителям, он — наверное, в сотый уже раз — громко сказал, заглушая шум из-за двери:

— Честное слово, джентльмены, я не понимаю, в чем необходимость этой… эк!.. инспекции! Последняя была здесь меньше года назад и нашла всё в полном порядке, без малейших упущений. И даже отметила значительные улучшения в управлении заведением.

Бёртон, надевший коричневый парик и длинную белую бороду, в сотый раз ответил:

— Я уже вам говорил: это чистая формальность. Был небольшой пожар, и бумаги последней инспекции сгорели. Мы обязаны восстановить их, и поэтому повторяем инспекцию. Я понимаю, что доставляю вам изрядные неудобства, но, поверьте, это неизбежно.

— Не поймите меня превратно, я вовсе не хочу избежать инспекции, — возразил Монро, — мне нечего скрывать. На самом деле, я очень горжусь тем, что мы здесь делаем, и счастлив продемонстрировать вам нашу работу! Просто вы кажетесь мне еще более въедливым, чем ваши предшественники, из-за этого вы мешаете нормальной работе больницы и… эк!.. тревожите пациентов.

— Мы следуем распоряжениям правительства, доктор.

— Как бы там ни было, я хочу, чтобы вы вписали в свой отчет: я скрупулезно исполняю свой долг, больница предлагает пациентам самое лучшее лечение, а все эти проверки потенциально опасны и чреваты неприятностями.

— Я непременно так и сделаю.

Немного смягчившись, Монро улыбнулся, состроил гримасу, отбросил голову вправо и сказал:

— Эк… В этой части больницы пациентов сравнительно немного. Однако те несчастные, которые находятся в палатах, весьма возбудимы и легко приходят в ярость, так что прошу вас не смотреть им в глаза. Кстати, именно поэтому у нас здесь нет общей палаты, а только отдельные.

Монро повел посетителей по грязному, усеянному дверьми коридору; старшая сестра секции приветствовала их реверансом. Оба его помощника скользили вдоль стен, открывая глазки. Бёртон, Бёрк и Хэйр переходили от двери к двери и заглядывали в квадратные клетушки, пытаясь игнорировать представавшие им омерзительные картины и лившуюся в уши брань. Они шли коридор за коридором: в каждом следующем было еще больше сестер, палат и кошмарных зрелищ человеческой деградации. Бёртон шел, скрестив руки у груди и прижав ладони к ребрам: он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как они дрожат.

В девятом коридоре четвертого этажа доктор Монро представил Бёртону очередную медсестру:

— Сестра Кэмберуик, она отвечает за эту секцию. Сестра, эти джентльмены из министерства: инспекторы Криббинс, Фэйтфул и… эк!.. Скайларк.

— Добрый день, джентльмены, — сказала сестра Кэмберуик, сделав книксен. — Уверена, что здесь вас всё вполне удовлетворит.

Проверка девятого коридора шла так же, как и всех остальных, пока Бёртон не обернулся к Монро с предложением:

— Доктор, я убедился, что мы только напрасно тратим ваше время. Не ускорить ли нам процедуру?

— Конечно, и с большой радостью. Каким образом?

— Помимо общей проверки, нам также предписано побеседовать с некоторыми членами персонала…

— В прошлый раз такого требования не было! — возразил Монро. — Уверяю вас, что условия работы… эк!.. совершенно…

— Конечно-конечно! — поднял руку Бёртон, не дав ему договорить. — Уверяю вас, это обычная формальность и лишь ради того, чтобы завершить дело и оставить вас в покое.

Бисмалла! Покой! Здесь? В этом Джаханнаме?[122]

Монро облизал губы, пожал плечами и кивнул:

— Хорошо. Очень хорошо. Как мы поступим?

— Мистеры Фэйтфул и Скайларк продолжат обход вместе с вами, а я тем временем побеседую с сестрой Кэмберуик и ее ассистентками: так мы соблюдем все условия инспекции. Потом сестра проводит меня в контору. Там мы попрощаемся с вами и, будьте уверены, составим самый благоприятный отчет. Осмелюсь даже предположить, что вы никогда больше не увидите нас.

Доктор тяжело вздохнул, улыбнулся, и лицо его снова перекосило. Через пять минут Бёртон уже сидел в маленькой комнате вместе с сестрой Кэмберуик. Дверь была закрыта, крики и ругань больных теперь были слышны приглушенно.

— Стакан чаю, мистер Криббинс?

— Нет, благодарю вас, сестра. Пожалуйста, садитесь и расслабьтесь. Это чисто рутинная процедура, вам незачем нервничать.

— Я не нервничаю. — Она села и поправила чепчик. — После работы в сумасшедшем доме перестаешь чувствовать собственные нервы.

— Полагаю, это большое преимущество?

— Да, сэр.

— Когда вы начали работать?

— В начале года. В первых числах февраля. — Она посмотрела ему прямо в глаза, потом опустила взгляд на юбки и разгладила их.

— А до этого?

— В Крыму. Когда закончилась война,[123] служила в работных домах.

— В Крыму… Вы, наверное, видели много страданий?

Он придвинул к ней стул и начал декламировать низким мелодичным голосом:

Там, где от ран солдат кричал,

Миледи с лампой я встречал.[124]

Она идет сквозь комнат ряд,

И ей любой страдалец рад.

И медленно, как бы во сне,

Он голову склоняет к ней.

Там, где солдат в бреду лежит,

По темным стенам тень бежит.

Как если б в небе дверь открыл

Господь — и тут же затворил.

Пришло виденье и ушло,

Недолго было там светло.

Текут истории года,

Но не исчезнет никогда

След от ее речей и дел:

В сердцах остаться он сумел.

Покуда Англия стоит,

Ничто свет лампы не затмит:

Ведь за добро стоит горой

Святая женщина-герой.

Нижняя губа сестры Кэмберуик задрожала.

— «Святая Филомена» Генри Уодсворта Лонгфелло, — прошептал Бёртон. — Посмотрите на меня, сестра. — Ее взгляд скользнул прочь, потом вернулся и остался. Бёртон начал едва незаметно раскачиваться взад-вперед. — Вы великолепно действовали там, в Крыму. — Она наклонилась поближе, чтобы лучше слышать. — И продолжаете великолепно действовать здесь. — Завороженная глубоким мягким голосом, она, сама не сознавая, что́ делает, начала раскачиваться в такт с ним. — И сейчас очень важно расслабиться, — прошептал он. — Вам поможет простое упражнение: я хочу, чтобы вы дышали именно так, как я скажу. Наберите воздух в правое легкое: вдох — выдох. Теперь — в левое: вдох — выдох. Медленно… медленно…

Мягко и терпеливо Бёртон обучил ее суфийской технике медитации, наблюдая, как ее внимание концентрируется на нем и только на нем. Потом он изменил цикл ее дыхания, переведя с двух вдохов на четыре, и всё увеличивал сложность упражнения, пока полностью не подчинил ее себе.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Патришия Кэмберуик.

— А раньше? Другое имя? То, которое вам запретили использовать.

— Флоренс Найтингейл.

— Как вы очутились здесь, мисс Найтингейл?

— Я… я… не помню.

— Знаю. Вашу память заблокировали и поработили месмерическим воздействием. Вы чувствуете, что в вашем мозгу выстроена стена, не так ли?

— Да.

— Но это лишь потому, что вы так думаете, на самом деле — это дверь. Просто войдите в нее, Флоренс. Откройте — и войдите. — Бёртон мысленно поблагодарил Герберта Спенсера, подсказавшего ему эту месмерическую технику.

— Я вошла.

— Видите, как просто! Теперь все барьеры, выстроенные в вашем рассудке, потеряли силу.

— Да, стены больше нет.

— Тогда расскажите мне, что произошло.

— Женщина.

— Какая женщина?

— Русская. Не знаю, как она вошла ко мне в лабораторию. Я проводила эксперимент и закрыла все двери: не хотела, чтобы мне мешали, но вдруг услышала позади шаги. Я обернулась — и увидела женщину.

— Как она выглядела?

— Среднего роста. Крепкая: такие женщины становятся хорошими матерями. И ужасные черные глаза.

— Она была твердой? То есть я хочу сказать, ведь она не была привидением?

— Привидение? Призрак?.. Нет, обыкновенная женщина.

— Что произошло потом?

— Я… меня затянуло в ее глаза. О, эти глаза!.. Я упала прямо в них!

— Она загипнотизировала вас. Что она приказала вам сделать?

— Отправиться в город Сантьяго, в Южную Америку, прийти в сумасшедший дом и, используя мое влияние, потребовать пациента по имени Томас Кастро. Мне нужно было доставить его в Бедлам и остаться здесь медсестрой. Я должна была забыть свое настоящее имя и назваться Патришией Кэмберуик. В Бедламе, сказала она, меня уже ждут. Моя главная задача: заботиться о Кастро, охранять его и не разрешать никому увидеть его, кроме этой женщины… и еще мужчины по имени Эдвард Кенили.

— Кастро все еще здесь?

— Да, на этом этаже, в отдельной палате.

— Почему мы ее не видели?

— У доктора Монро и у других врачей стерли память об этой палате. И внедрили в них отвращение к двери, которая ведет туда: они уверены, что там чулан с метлами.

— Значит, не считая русской женщины и Кенили, этого Кастро посещаете только вы?

— Да.

— Проведите меня к нему.

— Да.

Найтингейл встала и, двигаясь как во сне, вышла из комнаты; Бёртон последовал за ней по длинному коридору. Остановились они у двери без вывески. Вынув из кармана передника связку ключей, Флоренс открыла дверь. За ней оказался еще один коридор, покороче, который оканчивался дверью, запертой на несколько засовов. Сестра поочередно вставила и повернула ключи, откинула засовы, сняла висячий замок и убрала цепь. Под нажимом ее плеча тяжелая дверь со скрипом отворилась. Они переступили порог и оказались на галерее, бежавшей вдоль стен высокой круглой комнаты на высоте пятнадцати футов.[125] Огромное помещение, диаметром не менее пятидесяти футов,[126] освещали четыре мигающие газовые лампы. Внутри стояли стол, стул и кровать. «За деревянным занавесом, — подумалось Бёртону, — должны были бы быть туалет и ванна».

Тонкая цепь, прикрепленная к железному кольцу в центре зала, оканчивалась железным обручем, обвивавшим левую щиколотку человека, лежавшего на кровати. Одетый в рваные штаны и нижнюю рубаху, он был исключительно худ. Вместо левой руки у него была культя, перевязанная прямо под локтем. Лицо его полностью скрывала железная маска — обычный лист железа с четырьмя прорезями: для глаз, носа и рта.

Томас Кастро.

Человек сел и поглядел на них.

— Ce qui maintenant?[127] — хрипло прошептал он. — Новые пытки? Кто это? Раньше я его не видел!

Он говорил с сильным французским акцентом. Бёртон повернулся к Найтингейл:

— Идите за мной. — Он шел по галерее, пока не нашел лестницу, по которой спустился к пациенту. Кастро с трудом встал на ноги. — Пожалуйста, не напрягайтесь, — сказал королевский агент, — и садитесь. Насколько я понимаю, вы сэр Ричард Тичборн, не так ли?

— Тичборн? Mon dieu![128] Вы первый назвали меня так за очень долгое время. Всё Кастро да Кастро… — донесся из-под маски глухой голос.

Бёртон взял стул и сел у кровати. Тичборн тоже опустился на тонкий матрас и сказал:

— Вы обратились ко мне «сэр». Разве я унаследовал титул баронета?

— И уже достаточно давно. Боюсь, что ваши отец и дядя умерли в 1854-м, незадолго до того, как вас схватили. Тогда же было объявлено, что вы утонули в океане по пути в Англию. Баронетом стал ваш брат, Альфред. Но я с сожалением вынужден вам сообщить, что и он умер тоже: совсем недавно ваши враги убили его.

— Альфред! — прохрипел Тичборн. — Mon cher frère![129] — Он поднял руку и прижал ее к маске. — Какой сейчас год? — глухо спросил он.

— Сентябрь 1862-го.

На мгновение воцарилась тишина, потом пленник тихо заплакал. Бёртон наклонился к Тичборну и положил руку ему на плечо.

— Сэр, вы оказались жертвой великолепно спланированного заговора. Я пытаюсь распутать эту паутину, а также выяснить, кто ее сплел и зачем. Вы очень помогли бы мне, если бы рассказали свою историю от начала до конца. Вы в состоянии?

Тичборн поднял голову:

— Неужели вы хотите помочь мне?

— Я сделаю все, что в моих силах. Меня зовут Ричард Бёртон, я королевский агент.

— Нет, погодите, — встрепенулся Тичборн. — Non, non![130] Этого не может быть. Non. Это обман. Это демон, — сказал он, указав на Найтингейл, — она одна из заговорщиков. И если она с вами — значит, вы тоже с ними!

— Вы ошибаетесь, сэр. Женщину, которая известна вам под именем сестры Кэмберуик, на самом деле зовут Флоренс Найтингейл, и действовала она в состоянии глубокого месмерического транса. Она не отдавала себе отчет в том, что делает и зачем. Она такая же жертва, как и вы.

— Ce n’est pas possible![131] A сейчас? Почему она не зовет на помощь?

— Потому что я сам месмерист и перехватил контроль над ней.

Тичборн какое-то время сидел молча, рассматривая медсестру. Бёртон видел, как его мокрые глаза без век сверкают через прорези маски.

— Моя история… — прошептал баронет. — Моя история… — Он взглянул на Бёртона. — Хорошо, я расскажу ее. С какого момента начать?

— С вашего путешествия в Южную Америку. Только у нас мало времени, сэр Роджер, поэтому прошу вас, по возможности, не вдаваться в детали.

— Bien.[132] Я отплыл в пятьдесят четвертом. Я ухаживал за Кэтти, своей дальней родственницей…

— Кэтрин Даути? — прервал его Бёртон.

— Ah! Oui. Elle vit?[133]

— Да, жива. Она в полном порядке.

Тичборн кивнул, помедлил и спросил:

— Замужем?

— Да, сэр.

— Oui. Oui. Naturellement.[134] — Он опустил взгляд, пробежал пальцами по левой культе, потом снова взглянул на Бёртона. — Родители Кэтти были от меня не в восторге, и я не могу осуждать их: я был молод и безответствен. Я чувствовал себя обязанным доказать им, что кое-чего стою, и вбил себе в голову, что должен отправиться в Чили по следам деда, который, как гласит семейное предание, нашел там огромный черный алмаз. Этого алмаза никто никогда не видел: все были уверены, что это миф, но легенда раззадорила мое воображение… Каким же дураком я был!.. Я приплыл в Вальпараисо…

— Где узнали, что ваш дядя скончался.

— Mais non![135] Ничего подобного! Я провел в порту всего один день и следующим же утром отправился в Сантьяго. Добравшись до городка Мелипилья, у подножия кряжа Серро-Патагуа, где, как я подозревал, мой дедушка нашел свой алмаз, я поселился в семье у человека по имени Томас Кастро. Вместе с ним мы уходили в горы, иногда на много дней, и жили в палатках. То, что произошло потом, трудно объяснить, месье: мои воспоминания отрывочны и спутаны. В тот раз мы с Кастро поднялись выше, чем обычно, и нам обоим не хватало воздуха. На него высота подействовала еще хуже: у него начались видения. В бреду он утверждал, будто мы разозлили каких-то таинственных горцев, поэтому единственный способ умилостивить их — жертвоприношение. Тогда я начал опасаться за свою жизнь: мне показалось, что он сошел с ума!

— Таинственные горцы? — прервал его Бёртон. — А как он их называл?

— Oui. Он называл их черуфе. Он говорил, что это призраки древней расы, которая когда-то населяла Землю.

— И что случилось потом?

— Шли дни, и мной всё больше овладевал ужас: не столько от Кастро, сколько от созданий, которые прятались среди камней и под землей.

— Что за создания?

— Мне трудно сказать. Но вы должны понять, месье: они ненастоящие! Это были просто видения — от недостатка кислорода.

— Поверьте, это очень важно, сэр Роджер! Что именно вы видели?

— Я видел фей, лилипутов с крылышками, как у бабочек, мотыльков и стрекоз. Я видел их в свете солнца, а ночью они являлись мне во сне. Я чувствовал, что постепенно схожу с ума. Кастро окончательно обезумел: однажды ночью он попытался меня убить. Он ударил меня по голове и положил на камень, сказав: «Это будет алтарь!» Потом он взял нож и попытался заколоть меня прямо в сердце. Я успел скатиться с камня, и мы начали бороться. Он стал похож на дикого зверя: его глаза полыхали безумием. Я толкнул его — он упал, ударился головой о камень и раскроил себе череп. А вокруг нас собрались эти лилипуты и с интересом наблюдали за схваткой. Они так напугали меня, что, думаю, месье, именно тогда я и сошел с ума… Я почти ничего не помню, что было потом… до тех пор, пока однажды не осознал, что нахожусь в сумасшедшем доме. Все называли меня Томас Кастро: похоже, они приняли меня за того, кого я убил. Я протестовал: говорил, что я английский джентльмен, но мне никто не верил. Меня постоянно мучили ночные кошмары, и я был уверен, что мне не выбраться оттуда. Время, которое я провел в этом аду, — это… это…

Тичборн наклонился и зарыдал так, что весь задрожал с головы до ног. Бёртон крепко взял его за плечо:

— Сэр Роджер, я даю вам слово: ваши страдания скоро закончатся! Вам осталось продержаться совсем немного.

— Извините, месье Бёртон, я слишком слаб. Если вы… вы…

— Я понимаю. Пожалуйста, доскажите вашу историю.

— Однажды эта женщина, — он кивнул в сторону Флоренс Найтингейл, стоявшей с пустыми глазами неподалеку, — пришла в сумасшедший дом, дала мне успокоительного и забрала с собой. Потом меня привезли сюда. Я не помню, сколько времени я здесь. Я не видел никого, кроме этой женщины, той русской ведьмы и сумасшедшего по имени Кенили.

— А эти двое, русская и Кенили, что они хотели от вас?

— Алмаз! Только алмаз! Я всё время повторял им: нет никакого алмаза — это миф, абсурд, вроде легенды о проклятии рода Тичборнов! Тогда они стали выспрашивать о проклятии Тичборнов, я рассказал им о моем предке, о леди Мабелле и о Даре Тичборнов. И тогда… тогда…

— Что тогда?

— Тогда они привели меня в какую-то комнату, привязали к столу и дали успокоительное. Перед тем как потерять сознание, я увидел, как она, эта connasse,[136] — он ткнул пальцем в сторону сестры Найтингейл, — склоняется надо мной со скальпелем в руке. Когда я проснулся, у меня не было ни лица, ни руки. Mon dieu! Mon dieu!

— Прошу прощения, — уточнил Бёртон: — и с того самого времени они держат вас здесь в плену?

— Да, но это еще не всё! Они часто приходят сюда и спрашивают о моей жизни и моих привычках. Они хотят знать всё! Каждую деталь! Снова и снова! Вопросы… вопросы… вопросы!

— У них есть человек, которого они выдают за вас, — объяснил Бёртон.

— Они… что? Но зачем?

— Как я уже сказал, это очень тщательно разработанный план, сэр, и я не уверен, что знаю его конечную цель. Но скоро узнаю, не сомневайтесь. Я остановлю их, сэр Роджер, притом очень скоро, и тогда я освобожу вас из этого ужасного места! А пока вам придется остаться здесь и сохранить мой визит в тайне. Могу ли я положиться на вас?

— На меня — да. Но можете ли вы доверять ей?

— Сейчас я выведу сестру Найтингейл из транса и открою правду о ней самой. Я верю, что она согласится поработать с нами ради вашей свободы. Она странная женщина: в последние годы медицинские исследования увлекли ее в область, сомнительную с точки зрения морали, но никак нельзя забывать всего того, что она сделала и во время Крымской кампании, и после нее. Я думаю, что она желает добиться еще большего блага, и это иногда ее подводит.

— Я доверяю вашему мнению, месье Бёртон. Но не могли бы вы забрать меня отсюда прямо сейчас?

— Как только я это сделаю, ваши враги моментально поймут, что я готов нанести им удар, и сбегут до того, как я успею выяснить их намерения. Будет гораздо лучше, если мы оставим их в неведении.

— Хотите, чтобы я остался? Откровенно говоря, не знаю, смогу ли я выдержать! Вы дали мне веру в то, что свобода близка, и теперь каждое мгновение в этом аду будет казаться мне вечностью! Впрочем, я понимаю ваши доводы: если надо остаться — я останусь! В конце концов, что такое несколько дней или недель по сравнению с тем, сколько меня уже продержали здесь!..

— Благодарю вас, сэр Роджер. А теперь я должен бежать: я и так уже задержался у вас слишком долго! — Бёртон встал и подошел к Флоренс Найтингейл: — Вы слышали весь разговор?

— Да, — равнодушно ответила она.

— Сейчас вы сделаете несколько дыхательных упражнений, а потом придете в сознание. И вспомните всё.

— А, мистер Криббинс, наконец-то, вижу, вы беседовали вдвое дольше, чем… эк… собирались!

— Прошу меня извинить, доктор Монро: я был буквально зачарован одним из ваших подопечных.

— Вы помните его номер?

— Пациент номер десять тридцать шесть, из девятого коридора.

— Десять тридцать шесть? А кто это?

— Джентльмен, который съел свою мать.

— Ах, да… Действительно, бесподобный случай! На нем мы отрабатываем один любопытный метод терапии. Мы… эк!.. свели его с другой нашей пациенткой: она съела своего сына.

— И как успех?

— Теперь они обедают вместе.

— Вы шутите?

— Разумеется, в присутствии докторов.

— Весьма интригующий сценарий, доктор Монро, — сказал вышедший вперед Бёрк, — но я чувствую, что мы и так отняли у вас слишком много драгоценного времени. Нам надо идти, не так ли, мистер Скайларк?

— Вы совершенно правы, мистер Фэйтфул. Что скажете, мистер Криббинс?

— Правда-правда! Мои извинения, доктор Монро, мы искренне благодарны вам за экскурсию по вашему великолепному заведению! Не преувеличу, если скажу, что она произвела неизгладимое впечатление на всех нас!

Монро улыбнулся и пожал руку Бёртону, Бёрку и Хэйру. Все четверо спустились в вестибюль и вышли на крыльцо. Монро окончательно простился с ними, указав на запряженный лошадьми экипаж, ждавший их на дороге:

— Он довезет вас до… эк!..

— …до ворот, — помог ему Бёртон.

Монро прищурился, пожевал губами, развернулся и скрылся в больнице. Королевский агент посмотрел на небо и нахмурился: в душном влажном воздухе плыли отвратительные струйки дыма и падали хлопья пепла.

— Давненько мы не видали «лондонский особый»! — прошептал он.

Они забрались в экипаж и через пару минут подкатили к огромным главным воротам, в которые была вделана маленькая дверь. Поблагодарив кучера, они приветствовали охранника, который открыл им ее. Ричард Бёртон, Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр вышли из сумасшедшего дома.

В безумие.

Глава 8

ЛОНДОН В ОГНЕ

«Сопротивление агрессии не только законно, но и необходимо».

Герберт Спенсер

Лондон горел. По земле струился удушающий дым. Сквозь крутящиеся облака сверкали дьявольские красные и оранжевые огни.

— Что за…

Бёртона прервал безумный крик. Из тумана появился человек, одетый только в штаны и сапоги; его голый торс был в крови, в поту и в саже, а лицо перекошено животной яростью. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, он ткнул вилами в левое плечо Дамьену Бёрку. Агент Пальмерстона закричал от боли и упал. Грегори Хэйр прыгнул сзади, выхватил у напавшего вилы и отбросил их в сторону, потом обхватил огромным предплечьем его шею, сжал ее и через несколько секунд опустил безвольное тело на мостовую.

Только тут Бёртон пришел в себя. Безжалостная стремительная атака застала его врасплох, и он застыл на месте.

— Черт побери! — пробормотал он и опустился на колени рядом с Бёрком.

— Плохо дело, — выдохнул тот, — сломана.

— Вы быстро теряете кровь. Хэйр, дайте мне ваш галстук: необходимо немедленно наложить жгут. Не беспокойтесь, старина, — подбодрил он Бёрка, — мы мгновенно перевяжем вас.

— Мистер Хэйр позаботится обо мне, капитан, — ответил Бёрк слабым голосом. — А вам я рекомендую вытащить игломет и заняться нашей обороной.

Он кивнул на улицу за спиной у Бёртона. Резко обернувшись, королевский агент увидел двух мужчин и трех женщин, возникших из тумана: все они были в растрепанных одеждах и с дьявольскими усмешками на лице, глаза у всех расширились и остекленели. Одна из женщин держала оторванную руку, с которой капала кровь: скорее всего, она вырвала ее из собственного плеча. Заметив потрясенный взгляд Бёртона, она закричала:

— Мясо! Тичборн хочет мясо! — Потом она поднесла отрезанную руку ко рту и, с приглушенным смешком, вонзилась в нее зубами. Кровь потекла ей на подбородок, смешок превратился в бульканье.

— Револьвер, сэр! — простонал Дамьен Бёрк. Бёртон выругался, встал, сунул руку в карман, вынул пистолет и нажал на выступ, активируя его.

— Подохните! — крикнул один из приближающихся людей. — Вы… аристократические… ублюдки!

Увлеченная вкусом крови, женщина потеряла интерес к Бёртону и его товарищам, уселась на землю и начала обгладывать с костей плоть оторванной руки, уминая толстые куски окровавленного человеческого мяса за обе щеки. Бёртон, чувствуя тошноту, хотел, но не мог отвести от нее взгляд. Тогда он поднял свой странный револьвер и выстрелил женщине в лоб. Она упала и осталась лежать, прижав руку к горлу. Оставшиеся четверо завопили и бросились вперед с вытянутыми руками, согнутыми в когти пальцами и глазами, бесцельно вращающимися в глазницах.

Поддерживая левой ладонью правую руку, Бёртон задержал дыхание и быстро выстрелил по очереди в каждого. Выдохнув, он посмотрел на упавшие тела и позволил себе опустить руки. Он дрожал, как во время приступа малярии.

— Что же происходит, черт побери? — пробормотал он. Вдали что-то взорвалось. Он бросился к воротам больницы и заколотил по ним кулаками:

— Впустите нас! Откройте!

Никакого ответа. Скорее всего, охранник запер дверь и вернулся в главное здание вместе с кучером.

— Помогите мне, капитан, — сказал Хэйр.

Бёртон поднял шляпу, содрал с себя парик и фальшивую бороду, сунул их в карман, надел цилиндр и отправился на помощь Хэйру.

— Сегодня бунтовщики более агрессивны, чем вчера, — заметил человек премьер-министра, — и еще более безумны. Мне нужно доставить мистера Бёрка в Уайтхолл. Предлагаю пойти по Ламбет-роуд к Сент-Джордж-сёркес, а потом по Ватерлоо-роуд к мосту. Что скажете?

— Пошли.

— Теперь, когда мистер Бёрк может стоять, я в состоянии поддерживать его. А вы держите наготове револьвер.

Бёртон кивнул и начал медленно двигаться сквозь клубы смрадного пара, его товарищи медленно шли сзади. Внезапно сверху ударили столбы света. Над их головами появился огромный полицейский винтокорабль, его турбины ревели, из труб валил дым. Нисходящие потоки воздуха от его винтов разогнали туман, и Бёртон увидел разбросанные по улице обломки зданий и тела людей.

— Это полиция, — объявил чудовищно громкий голос. Королевский агент посмотрел вверх и увидел множество рупоров, торчащих вниз с корпуса корабля. — Возвращайтесь в свои дома. Оставайтесь внутри, заприте все окна и двери. Не выходите на улицу. Объявлено чрезвычайное положение. Это полиция. Возвращайтесь в свои дома. Оставайтесь внутри…

Гигантская полицейская машина медленно скользнула прочь. Наполненный пеплом дым опять сгустился над Бёртоном и его спутниками. Мимо пронеслась лошадь, волоча за собой сломанные оглобли. Где-то недалеко разбилось стекло и упало на мостовую. Вблизи и вдали слышались нечленораздельные крики. Очень осторожно все трое продолжали идти дальше. Впереди послышался умоляющий голос:

— Помогите мне! О, милосердный боже, помогите мне. Нет! Пожалуйста! Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…[137]

Голос оборвался. Из тумана вылетел обломок трости и упал на булыжники в нескольких дюймах от ног Бёртона. Спустя несколько мгновений он увидел вторую половину: ее держала за конец рука рычащего уличного торговца. Второй конец, сломанный, был воткнут в основание подбородка престарелого клерка и торчал у него из затылка. Торговец держал жертву прямо, но отпустил, увидев троих людей; мертвец рухнул на мостовую. Убийца засмеялся, изо рта у него текла пена. Он вытер окровавленную руку о бедро. Бёртон без колебаний выстрелил торговцу в шею и вздрогнул, когда его череп глухо ударился о мостовую.

— Нам нужно идти быстрее, — сказал он агентам Пальмерстона. — Вы выдержите?

— Да, капитан, — ответил Хэйр. — Хотя мистер Бёрк, кажется, теряет созна… Смотрите!

Бёртон выдохнул и отступил на шаг: прямо перед ним материализовался призрак. На этот раз он отчетливо увидел человека, одетого в длинный сюртук и с цилиндром на голове; его рот скрывали огромные обвислые усы. Оставив за собой полосу грязного тумана, привидение рассеялось.

— Это еще что? — прошептал Хэйр.

— Не знаю, но каждый раз, когда я вижу их, они кажутся всё более плотными и твердыми. Я думаю, что они набирают силу и подстрекают людей к жестокости.

Они пошли быстрее и достигли Сент-Джордж-сёркес. Из лавки выскочил мужчина, встал перед ними и поднял антикварный мушкетон:

— Подохните за Тичборна, уроды! — крикнул он и нажал на курок. Оружие взорвалось, осколок снес ему правое ухо.

— Иисус Христос! — завизжал он. — Моя проклятая голова!

Бёртон выстрелил в человека, и тот рухнул на землю. Из тумана донеслось громыхание приближающихся колес.

— Хоть бы пустой кэб! — взмолился Бёртон. Так оно и оказалось. Из дыма вынырнула несущаяся во весь опор паролошадь, все ее детали дребезжали. За собой она тащила старомодное ландо, объятое пламенем. Лошадь проскочила мимо них, подпрыгнула на мостовой и врезалась в окно таверны. Стекло с шумом разлетелось на куски, из здания послышались злобные крики. Котел машины взорвался, во все стороны понеслись горячие металлические обломки. Фасад здания рухнул на землю, в воздух взлетели кирпичи, стекло и камни.

Грегори Хэйр завопил от боли. Бёртон обернулся и увидел, что в левую руку его товарища вонзился кусок металла. Он скользнул под плечо Бёрку, почти потерявшему сознание, и удержал его на ногах, одновременно помогая устоять Хэйру.

— Уф! — выдохнул Хэйр. — Нехорошо. Ох! Ох! Совсем нехорошо, капитан!

— Подождите! — рявкнул королевский агент и осмотрел рану. Затем он опустил обоих на землю, стянул с себя пиджак, отбросил его в сторону и оторвал рукав от рубашки. — Сколько еще жгутов придется мне наложить, а, Хэйр? Почему вы оба всё делаете вместе? Даже раны вы ухитрились получить в одно и то же проклятое место!

— Прошу прощения, сэр, — прошептал Хэйр, — мне ужасно неудобно. Вы серьезно?

— Три человека, из них двое тяжело ранены, на всех одно оружие, и вокруг бунт! Да, я чертовски серьезен! Что касается раны, она была бы такой же тяжелой, как у мистера Бёрка, но, к счастью, ваш бицепс размером с мышцу бедра — кость не задета.

— Спасибо, сэр. Мне ужасно неудобно.

— Не будьте дураком! — прорычал Бёртон, посильнее затягивая жгут. — Вы же не сами прыгнули под этот осколок!

— Это полиция. Возвращайтесь в свои дома. Оставайтесь внутри… — послышалось издали. Из разрушенной таверны взметнулись языки пламени. Крики стали громче. Бёртон подобрал пиджак и надел на себя.

— Мистер Бёрк потерял сознание, оставайтесь с ним. Вот, держите, — Бёртон вложил кактус в руку Хэйру, — через минуту я вернусь.

Он нырнул во мрак. Кое-что привлекло его внимание несколько секунд назад; может быть, удастся спастись.

— Мы должны идти, капитан, — позвал его Хэйр. Бёртон бежал обратно тем же путем, которым они шли сюда, пока не оказался на краю площади. Он уставился в крутящуюся мглу справа от себя. Да, он там!

— Брошенный многобус, — сообщил он, вернувшись к Бёрку и Хэйру, и забрал себе револьвер. — Предлагаю его похитить. На нем мы окажемся у моста Ватерлоо через минуту.

— Вы умеете им управлять? — спросил Хэйр.

— Попробую. Не думаю, что рычаги там чем-то отличаются от винтостула. Пошли!

Вдвоем с Хэйром они доволокли Бёрка до гигантской механической тысяченожки. Она стояла посреди дороги, совершенно пустая, не считая водителя: его труп свисал с края сиденья.

— Похоже, его убили дубинкой, — прошептал Хэйр. Они с трудом подняли Бёрка по лестнице, втащили в панцирь и положили на скамью; он дергался и стонал.

— Помогите мне избавиться от водителя, — сказал Бёртон. — И попробуйте не пользоваться раненой рукой: я не хочу, чтобы вы потеряли еще больше крови.

— Я тоже, сэр Ричард.

Они спустились к гигантской голове бывшего насекомого и выволокли мертвое тело на край дороги.

— Мне кажется, основная волна бунта прошла через эту часть города, — заметил Хэйр: — видите, на улицах почти нет народа. Хотел бы я знать: где они теперь? Не думаете ли вы, что всё уже утихло, капитан?

— Судя по крикам и воплям, страсти еще кипят, — ответил Бёртон. — Тем не менее, похоже, вы правы: волна убийств схлынула или ушла в другую часть города, и мы ее не видим. В таверне, которую протаранило это ландо, этих несчастных явно было не так уж много.

Внезапно Бёртон навел револьвер на агента Пальмерстона и спустил курок. С мягким хлопком семь шипов пронеслись мимо уха Хэйра и вонзились в горло женщине, появившейся из мглы у него за спиной. Длинная труба, которую она держала в руках, собираясь размозжить голову Хэйру, выпала из онемевших пальцев и со звоном ударилась о мостовую. Женщина упала рядом.

— Очень благодарен! — сказал Хэйр.

— Берите кактус: я веду — вы стреляете!

Хэйр схватил предложенное оружие и забрался в многобус. Он встал у скамьи, на которой лежал Бёрк, устроился под пологом и прижал раненую руку к боку, держа игломет наготове. Бёртон уселся на место водителя и проверил приборы: один показывал, что котел работает, другой — что давление на пределе. Королевский агент поставил ногу на площадку, которая работала так же, как подножка у винтостула: если седок давил на нее, скорость увеличилась, если отпускал — уменьшалась; когда же площадка возвращалась в исходное положение, машина останавливалась. Два рычага управляли поворотами.

— Достаточно просто, — прошептал Бёртон. — Поехали.

Он мягко надавил на пластину. Механическое насекомое вздрогнуло и загрохотало; из труб, расположенных между его ногами, пошел пар; затем оно резко дернулось вперед, остановилось, моторы затрещали, и диковинная машина зашагала. Бёртон сражался с рычагами управления. Многобус был такой длинный, что, когда он вывел его с площади и направил в сторону моста Ватерлоо, середину занесло и машина с силой ударилась об угол булочной; кирпичная крошка взлетела в пыльный воздух. Некоторые ноги сломались и хлопнули по зданию. Витрина лавки разлетелась на куски.

— Осторожнее! — вскрикнул Хэйр. Бёртон прижал пятки к площадке. — Постарайтесь ехать посреди улицы: иначе мы потеряем все ноги на этой стороне!

— Извините, — пробормотал королевский агент и посмотрел назад, вдоль многобуса, пытаясь оценить расстояние. — Что за идиотская затея превратить насекомое в чертов «бус»! — проворчал он, потом дернул за правый рычаг и плавно отвел его назад. Машина отошла от угла и побежала по середине улицы.

Непрерывно сражаясь с рычагами, Бёртон вел многобус. Он метался из стороны в сторону, наталкиваясь на брошенные телеги, перевернутые жаровни и всякие другие обломки; что-то отлетало в сторону, что-то машина давила множеством мощных ног. Бёртон попытался ехать медленнее: он едва видел дорогу. Но площадка оказалась невероятно чувствительной, и его неуклюжая попытка привела лишь к тому, что машина тряслась, как в лихорадке. У Бёртона застучали зубы, а Хэйр сердито закричал:

— Пожалуйста, капитан, либо остановитесь, либо поезжайте, только, ради всего святого, выберите из этого что-нибудь одно!

Королевский агент посмотрел на указатели. Возможно, если… Бёртон протянул руку к маленькому колесику под барометром и повернул его против часовой стрелки. Тут же по всей длине многобуса из выхлопных труб вылетели клубы дыма, и машина стабилизировалась.

— Давление было слишком велико, — крикнул он, — сейчас я его привел в норму.

Бах! Бах! Бах!

Бёртон оглянулся. Грегори Хэйр стрелял в брум, который вынырнул из крутящейся тьмы и ехал рядом с многобусом. Его паролошадь громко пыхтела, а кучер вопил непонятно что. Один человек уже свешивался из пассажирской кабины, его руки болтались, а из головы торчали иголки кактуса. За ним, как за укрытием, прятался еще один и стрелял по Хэйру из двух револьверов.

— Подстрелите чертова кучера! — крикнул Бёртон.

— Пытаюсь! Вы можете вести машину ровнее?

— Проклятое идиотское насекомое! — сквозь сжатые зубы проворчал Бёртон. — И за каким дьяволом я уехал из Африки! — Он повернул левый рычаг, заставив многобус обогнуть неподвижного и искалеченного краба-уборщика. Мимо его уха просвистела пуля. — Меня не трогали львы. Я смирился с москитами. Я научился ладить даже с моим чертовым спутником-предателем. Но без гигантских паровых насекомых я уж как-нибудь могу…

Многобус ударил фургон в бок, в воздух полетели щепки.

— …счастливо…

Машина взбрыкнула и затряслась, переваливаясь через разбитую телегу.

— …обойтись!

— В меня попали! — вскрикнул Хэйр. Бёртон оглянулся: агент Пальмерстона лежал на полу, держась за бедро; его широкий рот перекосила боль. Брум подъехал ближе к голове гигантского насекомого.

— Ах ты, чванливый альфонс! — проорал кучер. — Думаешь, тебе удастся надуть Тичборна?

Пули забарабанили по панцирю на стороне Бёртона. Многобус промчался мимо пустых будок таможенников и выехал на мост Ватерлоо, в ноздри королевскому агенту ударило зловоние Темзы. В душном воздухе виднелся Биг-Бен. От башни отражался оранжевый свет: здание парламента горело…

Выстрел просвистел у самого уха.

— Зажравшийся подонок! Высокомерный говнюк! — проорал пассажир брума. — Тичборн навсегда!

— Да вы оба хуже болтунов! — рявкнул Бёртон. — И очень мне надоели!

Он потянул за правый рычаг, заставляя многобус отклониться в сторону фургона, и держал его до тех пор, пока гигантская машина не столкнулась с преследователями. Кучер от ужаса закричал, а экипаж с размаху врезался в парапет моста.

— Иисус милосердный! — воскликнул человек в кабине, когда брум ударился о каменный барьер, развалился на куски и взлетел в воздух. Паролошадь опрокинулась, разбившийся экипаж перелетел через нее, ударился о перила и упал в реку.

— Вот так, джентльмены, — пробормотал Бёртон, — немного речной водички вам не помешает: вымойте свои грязные рты! — Он посмотрел через плечо: — Хэйр, как вы там?

— Продолжайте ехать, капитан! Двигаться не могу, но жить буду.

Группа призраков затрепетала в воздухе у моста, потом унеслась прочь. Путь многобусу преградил человек с обезглавленным женским телом через плечо. Бёртон нажал площадку посильнее — человек взглянул вверх и ухмыльнулся: из уголков его рта струилась кровь. Многобус ударил его в грудь, и человек исчез под множеством ног, быстро молотящих мостовую.

— Идиот! — сплюнул Бёртон.

Машина стала постепенно замедлять ход и остановилась.

— Я заметил полицейский кордон в самом конце моста, — сказал королевский агент, перейдя с водительского места назад, к Хэйру, — похоже, они перекрывают выход на Стрэнд и могут нам помочь.

Бёрк простонал и открыл глаза.

— Похоже, вы ранены, мистер Хэйр, — пробормотал он.

— Да, мистер Бёрк. Как и вы. Но не беспокойтесь: мы уже недалеко.

Он посмотрел на Бёртона, протянул ему игломет и сказал:

— Ваше орудие, капитан.

— Нет. Подержите его, пока я сбегаю наружу.

— Но…

Королевский агент спрыгнул на землю, подобрал обломок доски с острым концом и, держа его наперевес, как копье, пошел вперед. Его глаза жгли кружившиеся повсюду частицы сажи и пепла.

— Эй, там, — послышался крик, — идите домой! Уходите с улицы — или будете арестованы!

— Полиция? — крикнул Бёртон.

— Да.

— Я капитан Ричард Бёртон!

— Парень Ливингстона? Вы шутите!

— Я совершенно серьезен, констебль! И, пожалуйста, больше не называйте меня «парень Ливингстона»!

Из тумана вынырнул человек в мундире:

— Простите, сэр, я не хотел вас обидеть. Кстати, я сержант. У меня за спиной полицейский кордон. Боюсь, я не могу разрешить вам пройти.

Бёртон отбросил самодельное оружие, сунул руку в карман, достал бумажник, вынул оттуда карточку и, подойдя к полисмену, протянул ему.

— Не может быть! — воскликнул сержант, внимательно изучив документ. — Похоже, вы действительно важный человек!

— Да, похоже, — сухо ответил Бёртон. — Со мной двое раненых. Сержант…

— Киллер, сэр.

— Как это мрачно и уместно!

— Да, сэр. Сержант Сидни Киллер к вашим услугам.

— Мои товарищи — личные агенты премьер-министра: их необходимо как можно быстрее доставить в Уайтхолл. Вы можете выделить мне эскорт?

— Конечно. Они там, за вами?

— Да. В многобусе.

— Тогда я помогу вам их вытащить и донести до будок. Там, в конце кордона, я обеспечу вам транспорт.

— Благодарю вас.

Они поторопились обратно к гигантскому паронасекомому, где нашли Бёрка, сидевшего под балдахином с иглометом в руке.

— Слава богу, капитан, — выдохнул он. — Похоже, я пришел в сознание, как раз когда мистер Хэйр его потерял. Однако, боюсь, я могу присоединиться к нему в любой момент: у меня жуткие боли!

Бёртон взял револьвер и помог Бёрку спуститься на дорогу.

— Это Киллер, — сказал он.

— Вот это уж, по-моему, перебор!

— Сержант. Киллер — фамилия.

— О, простите, любезный!

Полисмен скользнул под здоровое плечо Бёрка:

— Не беспокойтесь, я вас удержу. Пошли.

Они заковыляли обратно, а Бёртон опять взобрался в многобус, поднял с пола лежавшего ничком Хэйра, спустил его по ступенькам и последовал за сержантом. Спустя пару минут их окликнули:

— Эй, сержант, сюда! А, это вы, капитан Бёртон?

— Да. Кто это? Подойдите и помогите мне!

Из расступившегося тумана появился констебль Бхатти.

— Привет, капитан! Клянусь богом, это вы! А кто эти двое?

— Люди Пальмерстона.

Сержант опустил Бёрка на землю и сказал Бёртону:

— Прислоните его к будке. Констебль Питерс, — обратился он к ближайшему полисмену, — приведите карету. И побыстрее, пожалуйста! Я доставлю вас обоих в больницу, — добавил он, обернувшись к Бёрку.

— Нет, — хрипло ответил тот, — нам надо в Уайтхолл! Я дам вам адрес.

— Но, черт побери, у вас кошмарные раны!

— Там мы получим любую медицинскую помощь. Делайте, как я сказал!

Киллер пожал плечами:

— Ладно, сэр.

— Капитан, — тихо сказал Бхатти, — я тут недавно видел мистера Суинберна, одетого оборванцем, и перекинулся с ним парой слов. Он был с Гербертом Спенсером, и они следовали за парнем по имени Дойл.

— Когда точно это было? И куда они направлялись?

— Возможно, час назад. В таверну «Чеширский сыр» на Флит-стрит.

— Отлично! Может быть, они еще там.

— Если вы собираетесь туда, то советую пойти той же дорогой, что и они: вдоль набережной, а потом вверх по Фаррингдон-роуд. Не самый короткий путь, зато вам не придется идти через Стрэнд:[138] там шастают какие-то чудища, и ни один из тех, кто пошел туда, обратно не вернулся.

— Чудища? Кого вы имеете в виду?

— Я не знаю, кто это: видел одного сквозь туман. Кажется очень большим. Мы попытались провести разведку с воздуха, но винтостулья падают, как камни: потеряли четверых. Потом решили оседлать лебедей, но они запаниковали, как только подлетели к Стрэнду, и улетели прочь, унося с собой седоков. Бегунки и болтуны возвращаются оттуда спокойно, но, как вы понимаете, нам это ничего не дает. Так что дождемся утра, а потом попытаемся навести там порядок. Кстати, а что случилось с мистером Суинберном?

— В каком смысле?

— Хм-м, могу ли я говорить откровенно? Мне он показался еще более странным, чем обычно.

— Ах, да… Мое упущение. Я его загипнотизировал — и это побочные эффекты: в свое время они пройдут.

— Загипнотизировали? Зачем?

— Я уверен, что за этим бунтом стоят какие-то медиумы, потому и пытался защитить Алджи.

— Ого! — воскликнул Бхатти. — Хотел бы я, чтобы вы остались и загипнотизировали некоторых моих товарищей. Среди нас есть сторонники Претендента Тичборна, некоторые убегают на Стрэнд и не возвращаются, а кое-кто не может даже стоять от головной боли… Короче, полный хаос!

— А вы, констебль? Как вы себя чувствуете?

— С самого начала этого хаоса у меня голова раскалывается на куски, но это я переживу… Я слышу звук экипажа? Или мне кажется?

— Да, похоже на то. Вы позаботитесь о Бёрке и Хэйре?

— Да, капитан. Сержант Киллер и я перевезем их туда, где им помогут.

Бёртон обернулся к агентам Пальмерстона: оба пришли в сознание и стояли, опираясь на будку.

— Ребята, перепоручаю вас сержанту Киллеру и констеблю Бхатти.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Бёрк. — Кстати, мы не успели спросить: удалось ли вам сделать всё, что вы хотели?

— Еще бы! Мои благодарности вам обоим.

— Удачи, капитан.

Королевский агент кивнул им, стукнул по плечу Бхатти, вежливо попрощался с Киллером и исчез в крутящихся клубах тумана. Добравшись до края моста — констебли, которых уже предупредили, разрешили ему пройти, — Бёртон спустился по лестнице на набережную Альберта,[139] по которой побежал на восток. Здесь его сразу же окутало зловоние Темзы: он кашлял, глотая на бегу отравленный грязный воздух; слезились глаза, и текло из носа. Наконец, добравшись до конца Мидл-Тэмпл-лейн, он остановился, согнулся вдвое, и его стошнило «кофейной гущей». Голова кружилась, грудь нехорошо хрипела, словно скрипучие меха Изамбарда Кингдома Брюнеля. Бёртон сплюнул, пытаясь очистить рот от привкуса пепла, желчи и дыма, потом двинулся дальше. Время от времени около него возникали призраки, но только двое живых попытались подойти к нему — и немедленно свалились с парализующими иглами в бедрах.

Добравшись до Фаррингдон-роуд, Бёртон пошел по ней на север, подальше от вони реки. Горело всего несколько домов, дыма стало меньше, и теперь он лучше видел пустынную улицу. Смазанным серым пятном мимо промчался бегунок. Всмотревшись, Бёртон увидел еще нескольких собак, мчавшихся по улице: беспорядки заставили полицию использовать бегунков для оперативной связи между подразделениями. По улице брело несколько людей, выглядевших смущенными и озадаченными: скорее всего, они не понимали, где находятся. Один из них попытался броситься на Бёртона — другие оставили его в покое. Потом его осенило: все таверны, мимо которых он проходил, были набиты битком, и оттуда доносились шум веселья, крики, песни и смех. Очевидно, теперь, когда настал вечер, бунтовщики решили освежиться и вознаградить себя за тяжелую работу изрядными порциями спиртного. Бёртон спросил себя: не ослабило ли то, что владело ими, свою хватку, как это произошло с Суинберном? Он свернул на Флит-стрит и не успел пройти нескольких ярдов, как увидел Герберта Спенсера, прятавшегося в дверном проеме.

— Босс, — воскликнул бродячий философ, — не ожидал увидеть тебя здесь!

— Привет, Герберт! А где Алджи?

— Внутри, — ответил Спенсер, указывая на древнюю таверну: над дверью красовалась вывеска «Старый чеширскiй сыръ». — От миссис Дойл он узнал, что ее непутевый муженек снимает комнату над пабом «Лягушка и Белка». Тогда мастер Суинберн оделся как последний попрошайка и отправился в бар, где и нашел Дойла, пьяного в стельку. Тот сказал, что у него вроде какая-то встреча, только он выполз из бара — ваш друг потопал вместе с ним. Я видел, как они потащились по набережной, в обход Стрэнда, ну и увязался за ними. Вот они и пришли в этот паб. Между прочим, на Стрэнде полным-полно призраков и еще бродят тучи «развратников». Но знаешь, что странно… — он замолчал и вздрогнул.

— Что, Герберт?

— Те «развратники», которых я видел…

— Ну?

— Мне кажется, что они дохлые.

Бёртон нахмурился.

— Как же тогда они ходят?

— Я знаю, что это невозможно, но черт меня побери, если я этого не видел! Они как бы уже подохли, но еще этого не поняли!

— Ходячие трупы? Черт возьми! А что это за огромные чудища? Их видел констебль Бхатти.

— Есть только одно, босс: это Претендент Тичборн, который стал толще кита! Зуб даю: пойдешь на Стрэнд — призраки сведут тебя с ума, мертвые «развратники» изобьют до смерти, а чертов Претендент тебя съест!

— Что значит съест?

— Ну, он любит человечье мясо, а придурочные бунтари следуют его примеру.

— О да, это я видел своими глазами… Герберт, что происходит, черт побери?

— Понятия не имею. Но ничего хорошего, это уж точно! Подумать только: в марте мы думали, что это обыкновенная кража бриллиантов!

— Хотел бы я знать, что узнал Алджи об этом парне, Дойле! Как думаешь, если я войду в таверну, эти придурки не накинутся на меня?

— Ну, ежели ты снимешь с себя всё, кроме рубашки, а у нее оторвешь рукава, тогда пожалуй… А рожа твоя и так черна, как у трубочиста!

Бёртон снял с себя пиджак и жилет, передал их бродяге и с сожалением посмотрел на оставшийся рукав рубашки.

— Думаю, что пройду проверку, — пробормотал он. — Во всяком случае, выгляжу я так, словно только что побывал в потасовке!

— Что да, то да. Только не обижайся: рожа у тебя, как у уличного забияки.

— Прости меня, но мне твое замечание не нравится. Ну, как сейчас?

— Неплохо. Только взлохмать свои космы побольше, босс. — Бёртон послушался. — Супер!

— Жди меня здесь, Герберт: надеюсь, скоро вернусь. Всё зависит от того, насколько надрался мой своенравный помощник.

Он пересек улицу, немного постоял снаружи, толкнул дверь и вошел. В помещение с низким потолком набилось неимоверное число рабочих и женщин самого низкого пошиба, а также воров, убийц и шлюх. Пьяная шумная толпа громко праздновала победу: у многих взгляд уже был осоловевший, а некоторые допились до того, что могли лишь неподвижно стоять среди всей этой какофонии с пустыми лицами и тупо вращать глазами. Толпа смеялась, кричала, пела и ругалась; Бёртон проложил себе дорогу сквозь нее, каждую секунду ожидая, что в грудь воткнется нож или на голову с размаху опустится бутылка.

— Аристократов к чертовой матери! — проорал кто-то. Поднялся гул одобрения, к которому присоединился и Бёртон, чтобы не выделяться.

— Ари-сто-кра-а… — проскрипел человек рядом с ним.

— Гип-гип ура сэру Роджеру!

Бёртон подхватил вместе со всеми:

— Да здравствуют рабочие!

— Ура-а-а! — закричали все.

— Ура-а-а! — закричал Бёртон.

Он протискивался между рабочими (по виду, обитателями богадельни), когда они громко запели:

Жюри сказало: я обманщик.

К чертям: я не сыграю в ящик!

Девчонки вечно будут знать:

На них мне глубоко насрать!

Песню приветствовала волна безумного гогота, который сначала перешел в низкий вой, а потом внезапно оборвался. Один рабочий стоял, глупо ухмыляясь; изо рта у него текла слюна.

— Эй, дайте бедолаге еще выпивки, — крикнул кто-то, — пускай его мотор опять заработает!

— Да! — подхватил другой. — Кто не пьет, тот урод, мы ему проткнем живот!

Воздух наполнился радостными криками и поднятыми стаканами. Бёртон обратил внимание на парадокс: именно самые пьяные сохранили больше всего рассудка. Это подтверждало его мысль: алкоголь каким-то образом помогает сопротивляться эманации Претендента. Наконец он увидел Суинберна: тот был одет уличным мальчишкой и жался в углу вместе с очкастым длиннобородым человеком.

— Эй, пацан, — проорал королевский агент, — подымай свой тощий зад и ползи сюда, чертово отродье!

— Задай ему, мистер! — хихикнула вымазанная в грязи шлюха, толкая Бёртона локтем в бок. — Перегни проказника через колено и как следует поработай кнутом! А потом сделай то же со мной!

Раздался грубый хохот. Бёртон присоединился к нему и заорал:

— Ага! Ты что, уже забыл мой большой кнут? И не хочешь, чтобы тебя отведал большой толстый друг? Но я не имею в виду его милость Тичборна!

Оглушительный смех приветствовал его грубую шутку, и, прикрываясь шумом, поднятыми пивными кружками и радостными криками, он махнул рукой Суинберну, чтобы тот подошел. Поэт что-то сказал сидевшему рядом с ним, встал и протолкался к Бёртону. Королевский агент обернулся к двери и громко проорал:

— Пошли отсюда! — Потом он схватил своего помощника за ухо и выволок из паба на улицу.

— Мое ухо! — пропищал поэт.

— Извини, служебная необходимость! — буркнул Бёртон. Они пересекли улицу и присоединились к Спенсеру. — Как ты, Алджи?

Суинберн потер горящее ухо:

— Великолепно! Как насчет порки?

— Ты и так получил сполна в «Вербене Лодж». Что делает Дойл?

— Постоянно пьет. Кружку за кружкой, и каждую залпом. Я просто поражен, что он еще стоит на ногах: а ведь я, как ты знаешь, в этом деле мастер! В общем, очень впечатляюще. И если дело дойдет до соревнования…

— Хватит болтать: давай к делу! Пожалуйста!

Бёртон в очередной раз спросил себя: не ошибся ли он, загипнотизировав поэта? Как он и ожидал, появились непредсказуемые последствия и среди них — словесный понос.

— Он собирается на сеанс, Ричард. В десять вечера. Виселичная Дорога, дом пять. Это окраина Кларкенуэлла,[140] близ Клуба Джентльменов-графоманов. Ты же знаешь это место: ты, кажется, был там вместе со стариком Монктоном Мильнсом. Если я правильно помню, ты хотел обсудить с ними свою копию «Семи опасных поз любви» — книгу одного из твоих мрачных, или, лучше сказать, смачных арабских поэтов. В этом клубе, предположительно, находится тайный список…

— Знаю, знаю! — прервал его Бёртон.

— Ничего себе! Как ты думаешь, они выбрали Виселичную Дорогу из-за названия? Просто идеальное место для того, чтобы вызывать призраков!

— Алджи, ты можешь секунду помолчать? Я должен подумать.

— Хорошо, больше не скажу ни слова. Мои губы…

Бёртон схватил своего помощника, крутанул, прижал к себе и закрыл ему ладонью рот.

— Скажи, Герберт, Дойл примерно ростом с меня, верно?

— Да, босс, более или менее. Только он худой как щепка.

— Можешь запустить руку в левый карман моего пиджака? — Пиджак, который королевский агент снял перед заходом в таверну, висел у Спенсера на левой руке. Философ достал оттуда коричневый парик и накладную бороду, которые Бёртон надевал в Бедламе. — Подходят, как думаешь?

— Я бы так сказал, босс: может, чуть потемнее, но ненамного.

— М-м-мх!.. — подтвердил Суинберн.

— Отлично. Сейчас Дойл выйдет из таверны. Мы на него набрасываемся, стаскиваем пиджак со шляпой и надеваем их на меня. А потом вы с Алджи волочете его на Монтегю-плейс. Делайте с ним что хотите, но он не должен оттуда уйти! Понятно?

— Целиком и полностью.

— Допросите его. Он пьян в стельку и может выболтать что-нибудь интересное. Да, и спросите его о феях!

Суинберн дико изогнулся, вырвался из цепких рук Бёртона и возбужденно запрыгал вокруг:

— Феи? — запищал он. — Феи? При чем здесь его мания?

— Просто спроси его, Алджи. Посмотрим, что он скажет.

Спенсер взглянул на Суинберна.

— Если только Дойл сумеет вставить хоть словечко.

— Ричард, ты же не собираешься…

— Да, Алджи, собираюсь. Я собираюсь пойти на спиритический сеанс под видом Чарльза Альтамона Дойла.

Глава 9

Сеанс

«Пожалуйста, сохраняйте ваш билет: его в любой момент может проверить контролер.

Максимальная вместимость: 180 сидячих мест; 80 стоячих.

НЕ ВЫСТАВЛЯЙТЕ НОГИ В ПРОХОД!

Используйте только разрешенные выходы».

Объявление на стене многобуса

У двери дома номер пять по Виселичной Дороге стоял человек, отдаленно напоминающий Чарльза Дойла. Грим из карманного набора скрыл шрамы; щеки и глаза стали, как у заядлого пьяницы, но зрачки остались черными, в то время как у Дойла они были бледными и водянисто-голубыми, а щегольской пиджак оказался слишком тесным.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон не зря считался мастером переодевания, но даже он не мог переодеться в другого человека настолько убедительно, чтобы обмануть своих знакомых и друзей. Сильно нервничая, он постучал в дверь.

На темной улице не было никого. Издалека доносился рокот полицейского винтокорабля. Дверь открылась, и газовая лампа осветила неясный силуэт.

— Да?

— Я опоздал?

— Да, мы уже ждем.

— Бунт…

— Знаю. Входите. Оставьте шляпу и трость на стойке. — Бёртон вошел внутрь. — Наденьте вот это. Никаких имен: вы знаете правила.

В руке у Бёртона оказалась черная креповая маска. Он поднес ее к глазам, завязал на затылке и с облегчением вздохнул: теперь его точно никто не узнает. Человек закрыл дверь и обернулся: на нем тоже оказалась маска.

— Идите за мной.

Они прошли через прихожую и вошли в большую гостиную. По комнате плавал густой табачный дым, сизой пеленой накрывая всех присутствующих. Центр занимал большой круглый стол, вокруг него было семь стульев. Двое стояли около бюро, еще трое — у камина. Одетые как «развратники», все они дружно повернули к Бёртону свои лица в масках.

— Джентльмены, мы начинаем! — сказал человек, открывавший дверь. — Пожалуйста, поставьте ваши стаканы, потушите сигары и займите места за столом.

Все выполнили приказ. Хозяин дома притушил газовые лампы, комната погрузилась в полумрак, и Бёртон, выждав, нашел стул, предназначенный для него. Наступила тишина, только чуть слышно тикали старинные часы.

— Я начинаю этот сеанс так же, как начинал все сеансы, — низко и нараспев произнес хозяин ритуальным тоном, — с провозглашения цели, ради которой мы взяли на себя огромную работу. Те же, кто колеблются, должны вспомнить, что через некоторое время наша работа принесет огромную пользу всему человечеству.

— Огромную пользу человечеству! — эхом отозвался хор. Бёртон подвигал челюстью. Он должен предвидеть эти повторения и присоединяться к ним. Ошибаться нельзя!

— Наш пароль — свобода.

— Свобода!

— Наша цель — освобождение.

— Освобождение!

— Наше будущее — анархия.

— Анархия!

— Возьмитесь за руки. — Бёртон вытянул руки и почувствовал, как соседи схватили их. — Свобода приходит не от прав, гарантированных судами и законами, но от полного отсутствия судов и законов. Свободу нельзя навязать снаружи: она должна расцвести изнутри. Истинная свобода — не право делать что-то, но возможность делать всё. Истинная свобода не знает оков, границ, морали, веры, времени, места, состояния и Бога.

— И Бога! — ответил хор.

— Джентльмены, законы должны быть нарушены.

— Законы нарушены!

— Приличия должны быть отвергнуты.

— Приличия отвергнуты!

— Жизнь должна потерять равновесие.

— Потерять равновесие!

— Хотя каждый из нас занимает привилегированное положение, всем нам придется пожертвовать им, ради того чтобы человеческий род мог развиваться. Ибо Великий Цикл Времени сменился, и настало Время Перемен. — Бёртон едва не вскрикнул от удивления: опять эти слова! — Каждый из вас должен сыграть свою роль в предстоящем Великом Перевороте. Каждая роль — необходимая составляющая всего спектакля. Не робейте. Не сомневайтесь. Не задавайте вопросов.

Внезапно у Бёртона возникло ощущение, что в комнате появился еще кто-то невидимый. Часы остановились. Голос хозяина изменился: им заговорил кто-то другой. Женщина.

— Этой ночью мы должны продолжить, что начали раньше. Мы передадим колебания, которые изменяют людей. Мы направим их к истинной свободе.

— К истинной свободе! — пропел хор.

— Урк! — вдруг сказал хозяин, потом откинул голову назад и открыл рот. Из его внутренностей вылетела пузырящаяся, колеблющаяся субстанция: королевский агент увидел, как по пищеводу поднимаются волны какого-то вещества. Эктоплазма! Загадочная субстанция со свойствами и жидкости, и газа начала сплетаться в клубы табачного дыма. Бёртон прищурился, не представляя себе, как можно было бы объяснить увиденное. Слой дыма засветился и начал выпячиваться вниз, к центру стола. Комнату наполнил женский голос. Он больше не раздавался изо рта хозяина: казалось, заговорил сам воздух.

— Дети мои, вышлите ваши астральные тела. Выполняйте нашу огромную работу. Идите наружу, коснитесь непросвещенных душ.

Дымная выпуклость быстро застыла, превратившись в женскую голову и плечи, свисавшие из облака. От плеча потянулась тонкая вращающаяся рука, призрачный палец коснулся лба одного из «развратников». Бёртон с изумлением смотрел, как от сидящего мужчины отделилась призрачная фигура. Какое-то мгновение она колыхалась перед ним, потом неощутимый ветерок унес ее, и она растворилась в темноте комнаты.

— Вперед, апостолы: освободите растоптанных и угнетенных!

Она говорила с отчетливым русским акцентом. Палец женщины коснулся лба следующего человека: из него тоже вылетел призрак и исчез. Она обернулась и посмотрела на «развратника», сидевшего слева от Бёртона. Ее блестящие черные глаза сверкали как жемчужины!

Леди Мабелла, убийца сэра Альфреда Тичборна.

— Лети через астральный план, мое дитя и…

Она остановилась. Ее глаза повернулись и уставились на Бёртона:

— Ты!

Бёртон откинулся назад на стуле и вдохнул, пытаясь встать. Не вышло: слепящая боль охватила его голову, словно холодные пальцы вонзились в мозг.

«Шпион!» — раздался голос внутри его черепа. Хозяин дома дергался и задыхался, изо рта у него вытекала эктоплазма. Те двое, чьи астральные тела исчезли, по-прежнему неподвижно сидели на своих местах. Остальные трое обернулись к Бёртону. Один из них что-то сказал, но не издал ни звука. В комнате вообще стояла глубокая, неестественная тишина. Всё замедлилось и остановилось, двигался только женский призрак. Что-то зашевелилось в мозгу у Бёртона.

«Кто ты?» — прошипела она. Он мигнул и попытался изгнать ее щуп:

«Убирайся из моей головы!»

«Ого! Сопротивление? Я впечатлена: у тебя есть сила воли! Не имеет значения: твоя защита для меня ничто. Тебя зовут Ричард Бёртон. У тебя репутация. Ученый, исследователь и… непоседа».

Королевский агент загипнотизировал себя, углубился в свое сознание и вообразил все ментальные комнаты и структуры, которые он там установил. Все знания, полученные от Эдварда Оксфорда о будущем, которое должно было наступить, но так и не наступило, он похоронил как можно глубже. Он обесценил все дороги, ведущие к ним, так что в глазах стороннего наблюдателя они должны были казаться совсем незначительными. При этом он укрепил ментальные стены, окружавшие самые личные и чувствительные воспоминания, пытаясь сделать их непроницаемыми. Используя свое опасное положение, он попытался прельстить призрак другой добычей, уводя от информации, которую хотел защитить.

И это сработало.

«Нет-нет, май литпл мэн:[141] от меня не спрячешься!»

Слова как меч пронзали его насквозь.

«Кто вы, черт побери? И не пытайтесь вешать мне на уши лапшу о леди Мабелле!»

Хихиканье под черепом.

«Ах да, этот несчастный род Тичборнов и их глупое проклятие! Как вовремя оно подвернулось!»

В стенах появились бреши.

«Прекратите!»

«Ах, моя маленькая хитроумная собачонка, кто же ты такой? Ого, да ты служишь самому королю! Я была права. Шпион!»

На него уставились блестящие черные глаза. Бёртон попытался отвести взгляд и не сумел. Тогда он попытался отвлечь ее:

«Со всеми вашими дешевыми фокусами вы просто убийца и воровка! Вы убили Жана Пеллетье, так?»

«Фу! Я просто явилась перед ним, и он упал мертвым от страха. Бедный дурачок!»

«Вы украли его бриллианты. А потом — Поющие Камни Франсуа Гарнье!»

«Да, да. Достать их из сейфа, не повредив металлическую дверь, так же легко, как сейчас вынуть мозг из твоего черепа, не повредив кожу».

«И заменили их кристаллами из оникса. Зачем? Неужели вы думали, что этого никто не заметит?»

«Думала. Но теперь вижу, что не вышло. Как ты раскрыл мой маленький обман?»

Бёртон почувствовал, что она проникает в него всё глубже. И он разрешил ей войти, обнаружив, что, пока она роется в его воспоминаниях, он способен украдкой войти в ее.

«Май гуднэс![142] Брюнель и Бэббидж! Этих омерзительных технологистов тоже интересуют алмазы?»

«У Бэббиджа были планы на эти камни. Вы, однако, собираетесь сделать нечто значительно более гнусное! И, чтобы достигнуть своих целей, жертвуете ничего не понимающими „развратниками“!»

«„Ничего не понимающими“? Безмозглыми! У них в головах вообще ничего нет! Стать предводителем этой жалкой клики — детская игра для такой, как я!»

Бёртон нащупал явную слабость женщины: ее непомерное тщеславие. Она была в высшей степени уверена в собственных способностях и, не имея понятия о познаниях Бёртона в области суфийских техник, недооценила его. Однако, чтобы извлечь из нее информацию, ему надо было чем-то ее занять. Сейчас к этому был единственный путь — пожертвовать самыми глубокими областями своего сознания, открыть ей доступ к своей неуверенности, печалям и потерям.

Бёртон почувствовал страшную боль. Его сердце сжалось, когда она добралась до воспоминаний об экспедиции в Берберу. Но, оттолкнув от себя эту боль, он ошеломил ее новым вопросом:

«Кто такой Артур Ортон?»

Его неожиданный удар оказался настолько сильным, что ответ вспыхнул в ее сознании прежде, чем она успела его закрыть. Мясник Ортон и Претендент Тичборн — один и тот же человек. Она выбрала его для своего плана, потому что он обладал удивительно хорошо развитой способностью проецировать ментальную энергию, даже не подозревая о своем таланте. Подсознательно Ортон использовал его в Австралии, зазывая клиентов к себе в лавку, — и они приходили, хотя боялись и ненавидели его из-за отвратительной страсти к сырому мясу. Поющие Камни, имплантированные под кожу черепа, резко увеличили эту его способность.

Щуп женщины вторгся в его сознание еще глубже:

«Очень умно, господин Бёртон! Но я узна́ю о тебе намного больше, чем ты в состоянии узнать обо мне. Я уже глубоко проникла в твои воспоминания. Я вижу бедного лейтенанта Строяна. Ты убил его. Как неосторожно с твоей стороны!»

Она всё еще неверно судила о Бёртоне и, роясь в его самых болезненных воспоминаниях, открыла о себе намного больше, чем сама подозревала. Он почувствовал овладевший ею триумф. Она гордилась тем, что британские рабочие попались на ее удочку и охотно заглотнули наживку. История о пропавшем аристократе, вернувшемся домой и отвергнутом обществом лишь потому, что он жил, как простой рабочий, пробудила их спящие страсти. Какой ценной находкой оказались Тичборны! Мнимый блудный сын не только дал ей возможность околдовать рабочий люд, но и помог найти южноамериканский алмаз.

Собирая информацию, Бёртон старался не обращать внимания на ее насмешки. Он вспомнил своего храброго друга и сказал:

«Строян умер так, как всегда хотел: храбрым человеком, выполняющим свой долг».

«Чушь: это ты его убил! И твоя вина ест тебя поедом!»

Тогда он снова попытался удивить ее, чтобы заставить приоткрыть кое-что еще: «Скажите, мадам: как вы узнали о Глазах Нага?»

И тут он почувствовал, как женщина дрогнула:

«Дарлинг![143] — воскликнула она. — Ты знаешь слишком много!»

Однако на этот раз ответ не вспыхнул в ее сознании. Вместо него Бёртон уткнулся в непроницаемый барьер, словно часть призрака была… Он не смог определить, что чувствует.

«Как я узнала о камнях, не имеет значения: я использую их для того, чтобы раскрыть умы бедным и обездоленным. Видишь, как умело я сняла шоры у них с глаз?»

«Вы говорите так, словно помогаете обществу. Но ведь вам нужно не это! Скажите правду: чего вы добиваетесь?»

«Революции».

«Вы хотите подорвать мощь Британской империи?»

«Уничтожить ее до основания».

«Зачем?»

«Затем, что я пророчица, май литл мэн! Я проникла далеко в будущее и знаю судьбу моей любимой страны. Я видела, как Россия-матушка встала на колени. Я видела, как она ослабела и умерла!»

«Но, черт побери, при чем здесь Британия?»

«При всем! Увидь то, что увидела я!»

Мозг Бёртона раскалился. Видения призрака проникли в его сознание, и он закричал от нестерпимой боли: невероятное количество информации хлынуло в его сознание, сжигая установившийся между ними туннель, ошеломляя все его чувства и рассказывая ему намного больше того, что собиралась рассказать женщина.

Бёртон почти остолбенел. Не способный пошевелиться, не в состоянии думать, он беспомощно наблюдал, как перед его мысленным взором медленно развертываются картины будущего.

Кровь. Свет. Первый глоток воздуха. В России рождается ребенок, сын крестьянина: Григорий Ефимович Распутин. Он благословен — или, возможно, проклят — даром провидца. Несчастное детство. Все знают, что он другой, странный. Он держится в стороне от всех. Только брат и сестра любят его и играют с ним. Он обожает их. Но сестра тонет в реке, а брат, вытащенный из ледяной воды, умирает от пневмонии. Распутин знает, что однажды и он умрет в воде. Это знание чуть не сводит его с ума — он становится беспокойным и вспыльчивым.

Родители отправляют его в монастырь в глубине Уральских гор. Но они не знают, что святой храм захвачен сектой хлыстов, занимающихся самобичеванием: их разнузданные ритуалы заканчиваются физическим истощением, а у Распутина, помимо того, — исступленными видениями. Через два года монастырь покидает долговязый юноша с растрепанными волосами, опьяненный чувством собственной важности и не сомневающийся, что захватит власть в этой стране и приведет ее к процветанию. Он это видел. Это предсказано. Это — будущее.

В неполные двадцать лет он женится, довольно скоро начинает ненавидеть жену и детей, очень много распутничает — и наконец уходит из дома, чтобы никогда в него не вернуться. Он бродит взад-вперед по России — и через три года приходит в Санкт-Петербург. Там он быстро становится известен: все называют его «Безумный монах». Он святой человек: лечит больных, предсказывает будущее. Он и развратник: пьет, соблазняет замужних дам и их дочерей. Привлеченная репутацией чудотворца, к нему приходит царица: ее сын при смерти. Распутин облегчает страдания мальчика и завоевывает доверие царской семьи. Алкоголик и извращенец, он становится ушами русского царя.

Наступает новое столетие. Уже несколько лет Британия и Пруссия (ныне Единая Германия) сталкиваются в Центральной Африке. Конфликты, поначалу мелкие и незначительные, углубляются всё больше. Напряжение нарастает — и английские технологисты начинают гонку вооружений с немецкими евгениками. Британское правительство нервничает: оно рассматривает евгенику как коварное зло, угрозу цивилизации, полную противоположность свободе и правам человека. Премьер-министр старается публично преуменьшить вражескую угрозу. Кроме того, Британская империя огромна: в нее входят Северная Америка, Индия, Карибские острова, Австралия, огромные части Африки и еще множество территорий поменьше. Что может сделать сравнительно маленькая Германия против такой глобальной силы?

В девяносто лет умирает британский король Альберт. Ловкая манипуляция лорда Пальмерстона позволила Альберту занять трон после убийства Виктории, но теперь наследников нет. Набирает силу республиканское движение. В Британии начинается кризис. Правительство не знает, что делать. Германия вторгается во Францию, в Бельгию, в Данию, в Сербию и в Австро-Венгрию: все они сдаются — рождается великая Германская империя. Британия объявляет ей войну. Император Герберт фон Бисмарк[144] посылает своего канцлера, Фридриха Ницше, просить русского царя о поддержке. Ницше тайно встречается с Распутиным. Это их первая личная встреча, но уже много месяцев они общаются в астрале: Ницше, как и Распутин, ясновидец; кроме того, он развратник, наркоман и садомазохист. Вместе они вырабатывают план. Распутин должен убедить русского царя присоединиться к Германии. После поражения и расчленения Британии обе королевские династии, и Романовы, и Бисмарки, будут уничтожены. Ницше и Распутин станут вдвоем править всем западным миром. Они договариваются о том, что править будут строго, но справедливо.

Заговор воплощается в жизнь. Царь Николай не может сопротивляться месмерическому влиянию Распутина. Россия объявляет войну Британии. Три следующих ужасных года во всем мире бушует война. Паровые машины британских технологистов сражаются с флорой и фауной, выращенной германскими евгениками. Целое поколение людей уничтожено. Европа сражается до тех пор, пока не превращается в гигантское кровавое болото. Британия шатается, но сражается; когда в войну вступают Американские Штаты Британии,[145] Германия впервые отступает и терпит поражение. Русские войска появляются как раз вовремя — война получает новый толчок. Следующие два года война бурлит по всей разрушенной Европе; наконец, крупнейшая империя мира сдается и рушится. Война заканчивается. Добыча делится.

И тут следует предательство. Царь Николай и его семья схвачены и расстреляны. Император Бисмарк гильотинирован, его семья и сторонники казнены. Канцлер Ницше узурпирует власть и получает лечение, продлевающее его жизнь. Начинается почти столетнее царство ужаса, из-за которого он получает прозвище «Диктатор-дьявол». Британия, лежащая на смертном одре, в последний раз пытается отомстить. За два дня до коронации Распутина окружают трое дворцовых слуг: все они британские агенты. Они вытаскивают револьверы и в упор его расстреливают.[146] Все три револьвера заклинивает. Распутин давно опасается покушения и постоянно испускает медиумическую энергию: она расслабляет пружины всех пусковых механизмов, поэтому ни один револьвер, попадающий в это поле, не может выстрелить. Он смеется в лицо своим горе-убийцам и одним небрежным жестом поджаривает мозги у них в черепах. На следующий день его отравляют цианистым калием. Сообразив, что его опять пытаются убить, Распутин замедляет обмен веществ в своем организме и начинает выдавливать яд сквозь поры.[147] Четверо убийц загоняют его в угол, бьют топором, заставляя подчиниться, связывают по рукам и ногам, заворачивают в ковер, несут к покрытой льдом Неве и бросают в полынью. Несмотря на ужасные раны, именно вода — как он всегда и предвидел — убивает его.

Распутин умирает, пребывая в уверенности, что ему отомстили британцы. Но он ошибается: его убийцы немцы. Ницше, самый могущественный человек в мире 1916 года, считает, что пришло время избавиться от «Безумного монаха»: без него Россия не представляет никакой угрозы для великой Германии. Она остается в одиночестве, без союзников, никем не управляемая, охваченная нищетой. Миллионы русских убиты на войне, работать некому, хозяйство разрушено, от голода умирает каждый десятый. Суровая зима довершает дело. Россия умирает, медленно и мучительно.

В черепе у Бёртона снова раздалось шипение. Он вздохнул, по всему его телу пробежала дрожь, и сознание вернулось.

«Вот! — повторила женщина. — Вот почему я делаю это! Я видела, как умерла матушка-Россия, и я этого не допущу! Нет, нет и нет! Я изменю историю! Я добьюсь, чтобы Британия не смогла противостоять Германии! Мировая война продлится месяцы, а не годы. Я заставлю ваших рабочих поставить эту страну на колени. Эта ужасная война всё равно начнется: ничто не в силах ее остановить — и тогда Германия сотрет ослабевшую омерзительную империю с лица земли без помощи России. За это время Распутин сделает мою родину сильной и могущественной: война закончится, Германия ослабеет, и он нанесет удар! Больше не будет ни Британии, ни Германии — одна великая Российская империя!»

«Вы сошли с ума!»

«Нет! Я пророчица. Я спасительница своей страны. Я — защитница Распутина, смерти Британии и уничтожения Германии. Я Елена Петровна Блаватская[148] — и я изменяю Историю!» — Она еще дальше проникла в мозг Бёртона. Беззвучный крик вылетел у него изо рта. Он чувствовал себя так, словно под его черепом ползают черви. — «Дарлинг, — воскликнула она, — ты убил Бэббиджа! Но что это? Еще большая вина? Ну-ну, господин Бёртон, у тебя такой блестящий ум… но в нем столько страхов, неуверенности и столько сожалений! Нет, тебя мало просто убить: я знаю то, чего ты боишься больше. Решено! Вот это и будет твоим наказанием: твоя собственная слабость сведет тебя с ума!»

Ее месмерическое воздействие усилилось. Она с легкостью разрушила ослабленную оборону Бёртона и подавила его способность мыслить независимо. Отворилась щель: физическое тело королевского агента начало расходиться с его астральным телом, разделился и его рассудок. Под новым углом зрения Бёртон заметил, что смотрит на самого себя снаружи.

Разум в его физических глазах угас. Он стал призраком. И, тем не менее, он всё же обрел слабую возможность спастись.

Глава 10

СПАСЕНИЕ

«Неодолимое препятствие для быстрого перемещения в Африке — отсутствие носильщиков.

А поскольку экспедиция под моим командованием должна была двигаться как можно быстрее, то долг мой состоял в том, чтобы по возможности уменьшить эту трудность.

Очевидное решение — винтостулья».

Генри Мортон Стэнли

Алджернон Суинберн не смог ничего узнать ни у кого. Сначала он пил с Чарльзом Дойлом в «Лягушке и Белке», потом — в «Старом чеширском сыре» и, по мнению Спенсера, сделал еще один шаг к хроническому алкоголизму. Философ надеялся, что жалкое состояние Дойла чему-нибудь научит юного поэта. «Развратник» почти не сопротивлялся, когда они с Бёртоном накинулись на него. Когда же они сказали ему, что спиритический сеанс откладывается (разумеется, это было враньем), и пригласили пропустить с ними стаканчик на Монтегю-плейс, он с облегчением схватил их за руки и крикнул: «Веди нас, Макдуф!»[149]

Туда они и отправились, сначала устроив фарс с обменом шляпами и пиджаками, чем изрядно озадачили уже пьяного Дойла и повеселили не менее пьяного Суинберна. Бёртон направился к Виселичной Дороге, а Суинберн и Спенсер повели Дойла сначала на север по Грэйс-Инн-роуд, потом на запад по Эйстон- и Мэрилебон-роуд. Восставшие всё еще неистовствовали, но не обращали внимания на троицу, пробиравшуюся между развалинами и пожарами; никто не заинтересовался мальчишкой, бродягой и пьяницей с заплетающимися ногами. Дважды их останавливала полиция, но, к счастью, Суинберн знал обоих констеблей: оба раза он незаметно приподымал парик, показывал свои рыжие, как морковка, волосы и шептал объяснения — после чего полицейские разрешали им пройти.

Однако следующее препятствие оказалось намного страшнее. В ответ на стук в дверь появилась рассерженная миссис Энджелл и встала на пороге, загородив дверь и уперев руки в бедра:

— Если вы думаете, что можете войти в этот дом вдрызг пьяными, то вы явно выпили больше, чем бунтовщики! Сколько раз я должна повторять это, мастер Суинберн?

Свою секретную миссию поэт ей открыть не мог: Дойл стоял в двух шагах. Тогда он принялся очаровывать, льстить, требовать, извиняться и умолять — всё безрезультатно.

Вдали Биг-Бен пробил десять. Внутренним взором Суинберн увидел Бёртона, присоединяющегося к спиритическому сеансу, и запрыгал от разочарования. Но потом он вспомнил, что агент и домохозяйка условились о пароле в тех особо важных случаях, когда речь идет о службе королю.

— Ничего себе! Матушка Энджелл, у меня совершенно вылетело из головы! Абдулла.

— Надеюсь, молодой человек, вы используете это слово не просто так? Сэр Ричард этого не потерпит, знаете ли!

— Клянусь, дорогая леди, я использую его совершенно осознанно и прекрасно понимаю, что могу вызвать ваши подозрения, которые, я настаиваю, полностью необоснованны. Абдулла, миссис Эй![150] Абдулла, и еще раз Абдулла! Клянусь святым Яковом, я даже добавлю еще одного для полного счастья! Абдул…

— Прекратите молоть языком и входите. Но предупреждаю вас, джентльмены: одна дурацкая выходка — и Адмирал Лорд Нельсон выкинет отсюда ваши пьяные задницы одним пинком своей железной ноги! — Она отступила и разрешила им войти. — Мастер Суинберн, бегунок принес письмо для сэра Ричарда: я оставила его на каминной полке.

Они поднялись по лестнице и вошли в кабинет.

— Сраные морды! Бордельные соски! — Покс пролетела через комнату, уселась на плечо к Спенсеру и пропела: — Прекрасный баловень любви!

Дойл упал в кресло. Суинберн прочел письмо, принесенное бегунком:

«Как только вы вышли из Бедлама, мисс Найтингейл связалась со мной. Я всё понял. Благодарю вас, сэр Ричард, я у вас в долгу! Если вам потребуется помощь, все мои отнюдь не малые ресурсы — в вашем распоряжении. Меня можно найти на энергостанции Бэттерси.[151]

Изамбард Кингдом Брюнель»

— Старый враг может стать новым другом, — прошептал поэт, приподняв брови. Потом он взял графин с бренди из бюро Бёртона, присоединился к Дойлу, и они принялись опустошать его вдвоем. Спенсер пить не стал, чувствуя, что обязан остаться трезвым и запомнить любую полезную информацию, которую Суинберн сумеет извлечь из Дойла. Напротив, помощник Бёртона горел желанием доказать гостю, совсем не осознающему себя пленником, что он находится среди друзей и может говорить совершенно свободно, а потому стал пить наравне с «развратником».

Последующий разговор, если его можно так назвать, с точки зрения Спенсера оказался тарабарщиной. Нимало не заботясь о том, что пьянствует с мальчишкой, Дойл потчевал «малыша» «фактами» о феях. Он говорил невнятно, часто запинаясь и глядя в никуда с отсутствующим выражением лица:

— С-смотри. Они вы-выби-выбирают человека… ну, как вы-выбрали меня… а потом начинают с ним ба-баловаться. Игра в прятки, ей-богу: ты их ж-ждешь… ни хрена… потом от-отвлекаешься и… ик!.. они появляются и ш-шепчут, когда тебе не надо. Да-а, это не те маленькие феечки, которых я ри-рисую для детских книг… ну, ты знаешь. Нет, даже близко. Я-то рисую их такими, чтобы п-продать. — Он охнул, глотнул из стакана и пробормотал: — Пропади они… ик!.. пропадом!

— Но откуда они приходят, мистер Дойл? Что они хотят? Почему мучают вас? Как они выглядят? Они могут говорить? У них есть разум?

— Ох, парень, давай по одному во-вопросу за раз! Это эф-эфирные твари, и они цепляются за мое ас-астр-астральное тело, пока я ра-разделяю эм-эма-эманации.

Суинберн начал было что-то говорить, но Спенсер встрял раньше:

— Разделяю эманации? Это еще что, черт побери?

Дойл осушил стакан, рыгнул, вытер рот рукавом и протянул пустой стакан Суинберну. Его руки тряслись. Суинберн прицелился и налил бренди, пролив половину на стол.

— «Ра-развратники» хотят построить лучшее об-общество… но никто не слушает нас, верно? Никто не во-воспринимает нас всерьез. Ты видал н-наши листовки?

— На стенах и столбах, — кивнул Суинберн и процитировал: — «Нам плевать на ваши идеалы. Мы презираем социальный порядок, который вы пытаетесь увековечить. Мы не уважаем… ик!.. взгляды наших вождей, и не руководствуемся ими. Мы думаем и действуем наперекор общественному мнению. Мы смеемся над вашими догмами. Мы презираем ваши законы. Мы — анархия. Мы — хаос. Мы — личности. Мы — „развратники“».

— Вздор! — прокудахтала Покс с плеча Спенсера.

— Да-а, только бесполезная трата добрых ч-чернил. И наш новый предводитель… — Внезапно Дойл замолчал. Его глаза остекленели, стакан выпал из руки, бренди вылилось на колени, и он повалился ничком.

— Вот досада, — пропищал Суинберн, — надо же было этому чертову алкашу отключиться именно в тот момент, когда он только начал говорить что-то интересное!

— Да, парень, похоже на то, — заметил Спенсер. — Теперь он не продерет глаза до завтра, помяни мое слово! Ну, и что нам с ним делать?

— Давай отнесем прохвоста наверх, в спальню для гостей, и положим на диван. Я буду спать на кровати рядом. А ты можешь устроиться здесь, в кресле, если оно не слишком неудобно тебе.

— Я спал в стольких чертовых дверных проемах, что это кресло для меня верх роскоши!

— Моя сладкая конфетка! — прошелестела Покс. Суинберн встал и какое-то время стоял, покачиваясь из стороны в сторону. Потом он неуверенно шагнул.

— Что за чертовщина все эти феи, как ты думаешь, Герберт?

— Что б я пропал, если понимаю!

В полночь Алджернон Суинберн лежал в кровати и глядел в потолок спальни для гостей: его горло горело, и он страстно желал избавиться от резкого привкуса бренди. Он хотел заснуть, но не мог; комната медленно вращалась вокруг него. Он чувствовал себя очень странно — совсем не так, как после обычной пьянки. Всё началось тогда, когда Бёртон загипнотизировал его. Однако сегодня ночью он почувствовал что-то еще более странное. Поэт беспокойно задвигался. Распростертый на диване Дойл дышал глубоко и ритмично: с таким звуком волны накатывают на пляжную гальку. Дневное тепло покидало дом: доски пола тихо скрипели и что-то шептали, мягко постукивали оконные рамы, негромко стонали стропила.

— Чертов шум! — пробормотал Суинберн. Издали донеслись слабый гул винтокорабля и приглушенное полицейское предостережение. — И ты заткнись, тоже!

Он спросил себя, какой урон нанес бунт. Огромное количество поджогов, разрушенных домов и памятников. Ну, конечно, драки и убийства тоже…

— Лондон, — прошептал он. — Бастион цивилизации.

Невозможно поверить, что возвращение предполагаемого наследника могло вызвать такой хаос. Он посмотрел в занавешенное окно.

— Что это? — Он услышал слабый, едва различимый стук. — Нет, не болтун, совершенно точно. Если, конечно, он не замотал клюв ватой. — Стук повторился. — Боже мой, что со мной происходит? Я по-настоящему нервничаю! — Тук, тук, тук. — Улетай!

Суинберну показалось, что, кроме него и Дойла, в комнате есть кто-то еще. Его это не испугало — поэт не знал, что такое страх, — но определенно встревожило, а он знал, что не заснет, пока не столкнется с незнакомцем лицом к лицу.

— Кто там? — негромко спросил он темноту. — Вы за занавеской? Если так, то предупреждаю: я не люблю дешевых мелодрам!

Тук, тук. Он вздохнул, отбросил одеяло, сел и сунул ноги в арабские тапки, которые позаимствовал в комнате Бёртона и которые были ему велики. Потом он встал, завернулся в халат, который взял со стула, пошаркал к окну и рывком отдернул занавеску. По окну стлались струи пара и дыма, подсвеченные уличными лампами.

— Неужели еще не прояснилось? — пробормотал поэт. — Этому городу нужен хороший порыв ветра. Ой! Что это? — Дым уплотнился, образовав фигуру. — Призрак? Здесь? Черт побери, что происходит? — Он приподнял раму и высунулся из окна. — Что это значит? Пошел прочь, придурок: я сыт призраками по горло — иди надоедай кому-нибудь другому! Я пытаюсь заснуть… Нет, погоди! Погоди!.. Что?.. Не может быть! Это… это ты, Ричард? — Призрачная фигура, сгустившая в нескольких дюймах от него, несомненно принадлежала сэру Ричарду Фрэнсису Бёртону. — Нет! — крикнул поэт. — Ты не можешь умереть! Не можешь!

Призрачные губы его друга задвигались. Звука не было, но Суинберну показалось, что защитные стены, которые Бёртон воздвиг в его сознании, стали крошиться и шум разрушения превратился в шепот:

«Помоги мне, Алджи!»

— Помочь тебе? Помочь? Но как? Я… Боже мой!

Он заковылял обратно и бросился в кровать. Призрачная форма Бёртона растаяла.

Суинберн какое-то время сидел, открыв рот, потом резко встал, схватил одежду и выбежал из комнаты. Промчавшись по ступенькам вниз, он влетел в кабинет.

— Герберт! Герберт! Просыпайся, приятель!

— Э?

— Ричард в беде! Мы должны найти его!

— В беде? В какой беде? Откуда ты знаешь?

— У меня было видение!

Бродячий философ внимательно поглядел на рыжеволосого поэта:

— Угомонись, парень: это бренди…

— Нет, клянусь, я трезв как стеклышко! Одевайся! Двигайся, черт побери, шевелись! Мы должны лететь! Встретимся на заднем дворе!

Спенсер безнадежно всплеснул руками:

— Ладно, ладно!

Суинберн бросился вниз по лестнице, одеваясь на ходу. В прихожей он снял со стойки поводок, спустился в подвал и оттуда во двор. Пробежав через двор, он присел на корточки перед конурой Фиджета.

— Просыпайся, старина, — сказал он негромко. — Я знаю тебя и знаю, что мы по-разному друг к другу относимся, но сейчас нам придется поработать вместе: твой хозяин сейчас очень нуждается в нас!

Послышался хриплый зевок, за ним шуршание. Из конуры появилась собачья голова, и пес печально уставился на поэта.

— Нужен твой нос, Фиджет. Будь хорошей собачкой, дай мне надеть на тебя поводок. — Суинберн застегнул кожаный ремешок на ошейнике собаки, потом встал и сказал: — Давай, за работу! — Фиджет вынырнул из конуры и вцепился поэту в щиколотку. — Оу! Ах ты, дрянь! Довольно! У нас нет времени на забавы, малыш!

Из дома вышел Спенсер в шляпе и в мешковатом пальто.

— Возьми это маленькое чудовище! — прокричал ему Суинберн.

— Итак, парень, куда мы топаем? — спросил философ, хватая поводок Фиджета.

— Виселичная Дорога, дом пять.

— Сейчас полночь, повсюду бунтовщики. Как ты собираешься добраться до чертова Кларкенуэлла? Мало нам досталось на Флит-стрит?

— Иди за мной и держи этого барбоса подальше от моих лодыжек!

Суинберн подошел к задней стене двора, открыл дверь в гараж и вошел внутрь.

— Возьмем их, — сказал он, когда Спенсер зашел за ним.

— Винтостулья? Я не смогу править этой проклятой машиной!

— Сможешь. Это очень просто. Не бойся, я покажу тебе. Всё дело в координации. Если уж им могу управлять я, то сможет любой!

— А что делать с псом?

— Посидит у тебя на коленях.

— Черт побери!

Суинберн открыл большие двери гаража и выволок машины во двор. Несмотря на протесты, Спенсер без проблем усвоил летный инструктаж — теперь осталось только набраться опыта.

— На лебедях люблю, — пробурчал он, — они ведь живые. Но поднять в воздух груду дерева и металла? Полная чушь! Как эти заразы вообще летают?

Суинберн кивнул и улыбнулся:

— В первый раз я чувствовал то же самое. Это всё уголь Формби: он дает столько энергии, что даже эта неуклюжая штуковина может подняться в воздух. Должен, однако, предупредить тебя, Герберт, что наш враг может заставить их перестать работать. И мы грохнемся с неба. Тогда костей не соберем, понял?

Спенсер уставился на Суинберна:

— Ты что, шутишь?

— Черт возьми, сейчас не до забав! Ричард может быть в ужасной опасности!

— Хм… Да, пожалуй. А пес случаем не прыгнет вниз?

— Нет. Фиджет уже летал с Ричардом: похоже, ему понравилось.

Суинберн подошел к машине Спенсера и завел мотор, потом проделал то же самое со своей, забрался в кожаное кресло и пристегнулся. Надев очки, он ухватил рычаги управления и отжал подножку. Шест начал вращаться у него над головой, потом раскрылись шесть лопастей. Приняв горизонтальное положение, они медленно завертелись, потом набрали скорость, и на их месте возникло расплывчатое пятно. Мотор закашлялся и заревел, из выхлопной трубы, прижимаясь к земле, повалил пар, уносимый потоком воздуха прочь от винта. Полозья машины дернулись, сдвинулись на пару футов[152] вперед и приподнялись. Суинберн дернул средний рычаг: винтостул взлетел вертикально и поднимался до тех пор, пока смог, которым был затянут город, не оказался внизу, а мерцающие звезды — вверху.

Бунт, похоже, ограничился центром Лондона, сосредоточившись главным образом в Сохо и Вест-Энде. Далеко на востоке «Котел»[153] оставался совсем темным: там не было видно ни огней, ни пожаров.

— И почему они должны быть? — спросил себя Суинберн. — Там нет ни одного представителя высшего общества, на котором можно было бы выместить свою злобу. Но, боже мой, можно себе представить, что будет, когда проснется спящий дракон!

Спенсер пролетел вверх рядом с ним, замедлил полет и стал опускаться, пока не оказался на одном уровне с поэтом. Суинберн радостно вскинул кулак с оттопыренным большим пальцем и повел свою машину в сторону Кларкенуэлла. Они долетели туда быстро и без приключений, хотя видели множество полицейских винтостульев, кружившихся над крышами. Добравшись до Корамз-филдз, они снизились и перелетали с одной улицы на другую, пробиваясь сквозь облака дыма, пока не нашли констебля. Суинберн приземлился около полицейского и остановил мотор.

— Эй! Констебль!

— Сэр, вам нельзя здесь приземляться. Если я… О, так вы не один!

Машина Спенсера опустилась на мостовую, с силой ударилась об нее, заскользила на полозьях, выбивая искры из булыжников, и наконец остановилась. Фиджет залаял.

— Джентльмены, — сказал полицейский, когда шум моторов затих, — сейчас совсем не та ночь, когда можно летать по улице на такой дорогой машине!

— Мы здесь по делу британской короны! — объявил Суинберн. — Я хочу, чтобы вы охраняли эти винтостулья и при первой возможности вернули их в дом номер четырнадцать по Монтегю-плейс.

Констебль снял шлем и почесал затылок:

— Простите меня, сэр, но почему я должен выполнять ваши приказы? Тем более когда они отвлекают меня от исполнения прямых обязанностей.

— Дорогой сэр, я личный помощник сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона, — гордо возразил Суинберн, вытащил из кармана карточку и помахал ею перед самым носом у констебля. — А сэр Ричард Фрэнсис Бёртон — агент Его Величества. А Его Величество, благослови его Бог, правит этой страной. Кроме того, я имею честь называть детективов-инспекторов Траунса и Честена своими близкими друзьями. А также командора Кришнамурти, констебля Бхатти и…

— Довольно, сэр, я сдаюсь! — сказал полисмен. Прочитав карточку, он вернул ее Суинберну, надел шлем и отдал честь: — Я в вашем распоряжении, сэр, приношу извинения. Я присмотрю за тем, чтобы ваши машины быстро вернулись назад. Не возражаете, если на ночь я перевезу их в Скотланд-Ярд для сохранности?

— Благодарю вас. Меня это вполне устроит. Я обязательно упомяну вас… Оу! Герберт! Говорил же я тебе держать этого дьяволенка подальше от меня!.. До свиданья, констебль. Благодарю вас за помощь.

Полисмен кивнул. Суинберн, Спенсер и Фиджет пересекли улицу и подошли к началу Виселичной Дороги.

— Если увидишь какого-нибудь «развратника», иди как ни в чем не бывало, — прошептал Суинберн.

— Не знаю, как ты, — пробормотал Спенсер, — но я всегда так и делаю!

Они вошли на плохо освещенную улицу и остановились у дома номер пять. Внутри не горело ни огонька.

— Держи пса покрепче, Герберт, — прошипел Суинберн, — сейчас я сяду на корточки и поговорю с ним, но не хочу, чтобы он откусил мне нос!

— Лады.

— А теперь, маленький паршивец, — обратился поэт ко псу, — ищи! Ищи своего хозяина, Фиджет! Где твой хозяин? Знаю, в воздухе полно пепла, но я уверен, что твои чертовы ноздри смогут отличить зёрна от плевел. Ищи!

Темно-карие глаза Фиджета, надменно глядевшие на Суинберна, медленно затуманились.

— Ищи хозяина, Фиджет! — ободрил его Суинберн. Фиджет моргнул, посмотрел вправо, влево, потом на Суинберна и, наконец, на Спенсера. — Нюхай! — Фиджет опустил нос к земле и начал принюхиваться. Внезапно он вскинул голову, бешено залаял и бросился вперед, чуть не сбив Спенсера с ног.

— Нашел! — обрадовался Суинберн и помчался за Фиджетом. Они пробежали по Грэйс-Инн-роуд, свернули налево, достигли железнодорожной станции Кингс-кросс, потом опять свернули налево, на Эйстон-роуд.

— Кажется, он очень уверен в себе, — на бегу пропыхтел Спенсер.

— Его нос не ошибается никогда, — выдохнул Суинберн. — В прошлом году он спас мне жизнь. Как жаль, что такой нюх нельзя использовать отдельно от этой зверюги!

На углу Рассел-сквер они встретили двух констеблей, которые боролись с каким-то бесноватым: единственной его одеждой был фартук мясника, запятнанный кровью.

— Какого черта вы тут делаете ночью? — крикнул один из них.

— Государственное дело! — объявил Суинберн.

— Чтоб поморочить мне голову, могли бы придумать что-нибудь поизобретательнее!

— А-а-арх! — провыл мясник. — Ты только посмотри на этого мерзкого рыжеволосого коротышку! Вот чертов хлыщ! Мочи его! Мочи!

— Заткнись! — оборвал его второй полисмен и тут же получил от мясника коленом в живот. — Билл, — проворчал он, обращаясь к товарищу, — а ну-ка стукни этого негодяя по голове! Да покрепче!

Поэт, философ и пес быстро убежали от дерущейся троицы. Фиджет вел за собой обоих до тех пор, пока не показалась нижняя граница Риджент-парка. След прошел мимо нее и вывел их на Мэрилебон-роуд, по которой они пробежали около мили.

— Никогда не думал, что буду благодарен бунтовщикам! — выдохнул Суинберн.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Разве не понимаешь? Те, кто похитил Ричарда, не смогли найти кэб и идут пешком!

Они пробежали еще около мили. Вся улица была завалена обломками и булыжниками. Пожары всё еще бушевали, повсюду вились клубы черного дыма. Многие газовые лампы оказались разбиты — одна из главных магистралей Лондона погрузилась в чернильный мрак.

— Упс! — крикнул Спенсер, когда Фиджет неожиданно свернул влево.

— Бишопс-Бридж-роуд, — прокомментировал Суинберн. Прямо перед ними засверкали огни Паддингтонской железнодорожной станции, пробиваясь сквозь огромное облако белого пара; Фиджет нырнул прямо в него.

На станции царил полный хаос. Локомотив сошел с рельсов прямо на въезде, врезался в одну из платформ и лежал с открытым котлом; из его разодранного бока хлестал пар. Вокруг суетились полицейские и станционные рабочие. Буквально в ту же секунду, как Суинберн и Спенсер вбежали в здание вокзала, на них набросился констебль с гигантскими усами:

— Остановитесь! Что вы здесь делаете? — Потом он с любопытством оглядел Суинберна. — Так-так, где-то я вас видел. Ага, знаю: на Трафальгарской площади, когда нашли заводного человека. Меня зовут Хор, сэр. Констебль Сэмюэл Хор.

— Здравствуйте, Хор. Мы здесь по делу государственной важности, взгляните на это! — Помощник Бёртона передал свою карточку человеку в мундире. Тот тщательно ее проверил и приподнял густые брови. Фиджет скулил и отчаянно тянул за поводок. Хор покачал головой.

— Слишком высокий уровень для меня, — сказал он. — Я позову начальство, если не возражаете. — Хор сложил руки рупором и крикнул в туман: — Командор! Командор!

Когда пар расступился, Суинберн с облегчением выдохнул. Перед ним стоял командор Кришнамурти в новой форме Летного взвода: длинное кожаное пальто и плоская офицерская шляпа с козырьком; с шеи у него свисали летные очки.

— Эй-эй-эй! — закричал поэт вне себя от счастья. — Кришнамурти, старый хрен! Я не видел тебя со дня битвы при Олд-Форде! И не жарко тебе в этой коже?

— Суинберн! Дружище! — воскликнул Кришнамурти, широко улыбаясь, схватил руку друга и горячо потряс ее. — Чертовски жарко! Правила, пропади они пропадом! Но что, черт побери, ты делаешь здесь в такое время ночи? Погодите… — он внимательно оглядел Спенсера, — а вы случайно не философ Герберт Спенсер? Мой кузен Шиамджи Бхатти рассказывал о вас. Пел вам дифирамбы, можно сказать.

— Очень мило с его стороны, — ответил Спенсер. — Вы очень похожи на него.

— Такой же стильный и симпатичный? Большое спасибо, мистер Спенсер! Итак, что же случилось, мистер Суинберн?

— Сюда нас привел нюх Фиджета. Мы идем по следу Ричарда: он в опасности!

Кришнамурти посмотрел на пса:

— Судя по его виду, след кончается не здесь: дайте ему вывести нас к цели! Остальное расскажете мне по дороге. Констебль Хор, оставайтесь с нами!

— Есть, сэр! — ответил усатый полицейский. Остаток пути не занял у Фиджета много времени: на краю платформы номер три след пропал.

— Они сели на поезд, — заключил Кришнамурти. — Но когда? Сейчас полвторого; поезда не ходят с той минуты, как бунтовщики что-то бросили на пути и локомотив сошел с рельсов. Это произошло где-то час назад. Что скажешь, Суинберн?

— У Ричарда была встреча ровно в десять, — ответил поэт. — Я получил его… хм-м… э… послание около полуночи. Так что поезд должен был уехать отсюда за час до аварии.

Кришнамурти обернулся к своему подчиненному:

— Хор, не могли бы вы принести Брэдшоу?[154] Нам надо проверить время отправления и станции назначения поездов.

Пока констебль бегал за железнодорожным справочником, Суинберн коротко описал события, заставившие Бёртона просить помощи.

— И он послал тебе сообщение, да? Очень изобретательно! И как? С болтуном?

Суинберн прочистил горло:

— Нет. Я услышал стук в окно…

— А что это за небылица про сеанс? И что случилось с «развратниками»? Я получил абсурдные отчеты из Вест-Энда: некоторые мои коллеги утверждают, будто мертвые «развратники» шатаются взад-вперед по Стрэнду…

— Так оно и есть, — подтвердил Спенсер.

— Если мы вырвем Ричарда из их рук, — сказал Суинберн, — то он наверняка расскажет нам, что происходит!

Вернулся Хор вместе с осанистым дородным джентльменом.

— Я привел вам кое-кого получше, чем Брэдшоу, сэр: это начальник станции.

— Здравствуйте, мистер Аркрайт, рад видеть вас. Полагаю, вы знаете расписание поездов лучше, чем собственную ладонь?

— Безусловно, — согласился мужчина в форме железнодорожника. — Раньше я мог бы пропеть его вам во сне, но теперь, после этого несчастья, я не скоро засну. Вы только взгляните на мою станцию!

— Благодарю вас, серенады нам не нужны. Просто скажите: какие поезда отправлялись с этой платформы за час до аварии? Скажем, после половины двенадцатого.

— Только один, сэр. Он стоял в ночном расписании, поскольку мы сняли многие поезда из-за беспорядков.

— То есть?

— Оскорбление короля, сэр, таково мое мнение!

— Я имею в виду поезд, мистер Аркрайт. Во сколько он вышел со станции? И куда отправился?

— В двенадцать сорок пять, сэр; пневматический, в Уэймут через Ридинг. Остановки: Бэйсингсток, Уинчестер, Истли, Саутгемптон, Борнмут и Пул. Должен прибыть в…

— Уинчестер! — перебил его Суинберн. — Вот куда они увезли его, даю голову на отсечение!

— Да, — согласился Спенсер. — А потом на коляске в Алресфорд — и в Тичборн-хаус.

— Проклятие! — выругался Суинберн, всплеснув руками. — А наши винтостулья где-то между Кларкенуэллом и Скотланд-Ярдом! Эй, Кришнамурти, дружище: не мог бы ты достать нам пару полицейских винтостульев?

Командор с сожалением покачал головой:

— Конечно, я бы с радостью, но из-за ночных беспорядков все они в воздухе. Мы следим за зоной бунта и за тем, как она расширяется. Чем больше она становится, тем ближе мы к исчерпанию наших ресурсов, и мы уже в отчаянном положении!

— Если это полицейское дело, вы можете взять пневматическую коляску, — тихо сказал начальник станции.

— К дьяволу! Мы должны добраться до мисс Мэйсон, хотя задержка может оказаться роковой и она уже устала от наших бесконечных просьб… — Внезапно Суинберн остановился и посмотрел на Аркрайта: — Что вы сейчас сказали?

— Я сказал, что, если это полицейское дело, вы можете взять пневматическую коляску. Мы используем их с момента аварии, и у нас их полно. Поездов же до рассвета не будет ни одного. Я телеграфирую на все насосные станции и сигнальные будки — вам будет обеспечен свободный проезд. До Уинчестера всего шестьдесят миль,[155] а пневматическая коляска делает как минимум пятьдесят пять миль в час.[156]

— Вы можете дать нам водителя?

— Он вам не нужен, сэр, — и это даже хорошо: некоторые из этих несчастных повредились в уме, а другие серьезно больны. Коляска полностью автоматизирована.

— Я с вами! — рявкнул Кришнамурти, ударив кулаком о ладонь.

— И я, сэр, если вы позволите, — вмешался констебль Хор. Суинберн хлопнул в ладоши:

— Спасательная экспедиция, вперед!

Ширококолейную пневматическую железную дорогу изобрел Изамбард Кингдом Брюнель. Между рельсами тянулся трубопровод диаметром пятнадцать дюймов.[157] Сверху по всей длине у него был паз, покрытый кожаной задвижкой. Под вагонами сквозь этот паз шел тонкий стержень, который крепился к гантелевидному поршню и плотно входил в трубопровод. Через каждые три мили[158] стояли насосные станции, которые высасывали воздух перед поездом и нагнетали его позади: таким образом, за счет разницы в давлении состав мог двигаться с приличной скоростью.[159]

Добрались они быстро и без происшествий. Коляска прибыла в Уинчестер в половине пятого, и ее пассажиры перепрыгнули на платформу, где их уже встречал ночной смотритель.

— Специальный отряд полиции из Лондона, — сказал он неизвестно кому. — Командор?

— Я, — ответил Кришнамурти. — Выходили ли пассажиры из предыдущего поезда?

— Совсем немного, сэр. Их встречал какой-то темнокожий с паролошадью и большим фургоном. Медицинский случай, сэр: они сопровождали пациента.

— Ричард! — воскликнул Суинберн. — А фургон наверняка пригнал сюда Богль.

— Джентльмены, я не знаю, что вы собираетесь делать, но, уверяю вас, в это время здесь нет ни одного кэба.

— Далеко отсюда до Тичборн-хауса, мистер Суинберн? — спросил Кришнамурти.

— Примерно четыре мили.[160] Думаю, мы легко дойдем пешком.

— Тогда вперед!

Благодаря знаменитому кафедральному собору Уинчестер стал городом, правда, очень маленьким: четыре человека с собакой быстро прошли его насквозь. Практически вся земля на востоке была обработана: повсюду виднелись кукурузные и пшеничные поля, разделенные высокими изгородями и хорошо утоптанными дорожками, низкие холмы, неглубокие долины и чучела, черневшие на фоне звездного неба.

Все шли молча. Суинберн был вне себя от беспокойства: своей нервной энергией он заразил весь отряд, и никто не вспомнил, что не спал этой ночью. Они шли, сжав челюсти и кулаки, ожидая сражения и собираясь победить. Наконец они взобрались на последний холм и увидели имение Тичборнов: на горизонте уже смутно намечалось оранжевое пятно зари. Суинберн сообразил, что смотрит в сторону горящего Лондона, что враги без помех осуществляют свои планы и что единственный человек, способный им противостоять, ими же и пленен либо убит.

Спасательная экспедиция уже спустилась в неглубокую долину, которая подходила к задней стене дома, и вела к окаймленному ивами озеру.

— Это человек? — внезапно спросил констебль Хор.

Да, это был человек. Притом мертвый. На какое-то ужасное мгновение Суинберн подумал, что это Бёртон, но, когда они добрались до тела, лежавшего за сгорбленным деревом, и перевернули его, он узнал Гилфойла, смотрителя парка.

— Что с ним произошло? — выдохнул Кришнамурти. Под кожей лица у Гилфойла взорвались все капилляры, и кровь, еще свежая, текла из глаз, носа, рта и ушей. Губы раздвинулись, обнажив зубы; на лице застыло выражение крайнего страдания.

— Бедолага, — вздохнул Герберт Спенсер. — Отличный был парень! Присматривал за лебедями мисс Мэйсон, пока я кантовался в доме: смотрел, чтобы они не померли с голодухи.

Рядом с трупом лежала двустволка. Кришнамурти поднял ее и осмотрел:

— Один ствол заряжен.

— В доме нет света, сэр, — заметил Хор.

— Уф! — выдохнул Спенсер, когда Фиджет дернул поводок. — Похоже, пес снова почуял запах!

— Позвольте ему показать дорогу, — приказал Кришнамурти. — И тише, джентльмены, как можно тише!

Вслед за Фиджетом они поднялись по откосу к Тичборн-хаусу, пересекли дворик и через открытую дверь вошли в оружейную. В доме царила тишина. Хор коснулся руки начальника и указал на пол. Кришнамурти глянул вниз и в слабом утреннем свете увидел черные следы. Он наклонился, коснулся одного, поднес палец к носу и прошептал:

— Кровь! Кто-то ранен.

— Не Ричард, надеюсь, — прошептал Суинберн.

Они пересекли комнату, прошли на цыпочках по коридору и оказались в большом танцевальном зале. Нос Фиджета и кровавый след вывели их через зал в другой коридор, через который можно было попасть в курительную. Но пес не дошел до нее и, свернув, потащил их в третий коридор.

— Там лестница, которая ведет вниз — в комнаты слуг, на кухню и ко входу в лабиринт, — вспомнил Суинберн.

— Думаешь, они потащили его под Карачки? — спросил Спенсер.

— Очень похоже на то.

Командор Кришнамурти снял с пояса дубинку и кивнул Хору, который последовал его примеру.

— Идите сзади, джентльмены, — сказал он.

Поэт и философ подчинились. Они прокрались дальше, добрались до лестницы и осторожно спустились под аккомпанемент низкого монотонного громыхания.

— Чертов храп миссис Пиклторп! — проворчал Спенсер. Через несколько шагов до них донесся голос из кухни.

— Ш-ш-ш, — выдохнул Суинберн: — слушайте!

— …учитывая финансы поместья, нам надо продержать дурака живым еще какое-то время. — Поэт мгновенно узнал наглый голос Эдварда Кенили.

— Сможем ли мы заставить сотрудничать этого упрямого старого осла? — спросил незнакомый голос.

— Не волнуйтесь: его упрямство рассыпется в прах, как только я опять поднесу к нему алмаз. Он очень восприимчив — вообще не может сопротивляться. Богль, как там доктор?

— Истекает кровью, сэр.

— Я выздоровею, не волнуйтесь! — заговорил четвертый, заметно дрожащий голос. Суинберн узнал его.

— Но, Дженкин, мы нуждаемся в вас для сеанса! — сказал Кенили.

— Просто перевяжите меня покрепче, — последовал ответ. — А потом Богль отвезет меня в Алресфорд, к врачу. Я вполне могу участвовать!

— Я могу вынуть из вас пули, сэр.

— Нет, Богль, — рявкнул Кенили, — нет времени! Мы должны связаться с госпожой как можно быстрее: она хочет проверить состояние Бёртона. Уэйт, помогите мне найти стол и стулья: мы перенесем их в центральную залу — сеанс надо провести в присутствии пленников.

Кришнамурти обернулся к остальным и прошептал:

— Их всего четверо, и один из них ранен. Вперед!

Он и констебль Хор бросились вперед, Суинберн, Спенсер и Фиджет — за ними. Они ворвались в кухню. Первым делом Суинберн увидел лежащего на столе Дженкина, полуголого и окровавленного; рядом с ним стоял Богль. Эдвард Кенили и «развратник» по имени Уэйт стояли около кладовой.

— Полиция! — проревел Кришнамурти.

— Не двигаться! — воскликнул Хор.

И тут весь ад сорвался с цепи.

— Черт! — пролаял Кенили, быстро обернулся и поднял правую руку. Суинберн нырнул в сторону; синяя молния, вылетевшая из руки адвоката, обогнула всю комнату и окружила головы полицейских. Кришнамурти закрыл глаза и упал на колени. Но главный удар принял на себя Хор: его тело закостенело, взлетело невысоко над землей и заплясало, окруженное аурой синей энергии; потом его затрясло, и он пронзительно закричал от боли. Лицо его покраснело, потом посинело; из носа и из глаз хлынула кровь.

— Черт побери! — проверещал Спенсер, спрятавшийся за буфетом. — Останови его!

Суинберн оглянулся и увидел чугунную сковородку. Сам не понимая, что делает, он схватил ее и швырнул в Кенили. Сковородка со страшным звоном ударила адвоката по лбу. Кенили зашатался и рухнул на пол; энергия, вытекавшая из его руки, соскользнула с Хора, зашипела на потолке и испарилась.

Констебль упал. Уэйт прыгнул к столу, схватил деревянную кухонную доску и запустил ее в Суинберна. Поэт пригнулся. Доска пролетела в опасной близости от его головы и ударилась о стену позади него. Кришнамурти застонал и упал на руки. Богль схватил тарелку и запустил ею в Спенсера. Фиджет залаял и вылетел из кухни. Кухонные принадлежности носились по воздуху взад-вперед; сковородки, тарелки и ножи с оглушительным грохотом бились о стены и шкафы. Дубинка констебля Хора подкатилась под ноги Спенсеру: философ схватил ее и бросил в Уэйта. Страшный удар поразил «развратника» в горло, и он, кашляя, согнулся пополам. Кришнамурти, стоная от напряжения, пополз вперед. Он почти добрался до Кенили, когда адвокат пришел в себя, перекатился и посмотрел наверх. Из раны у него на лбу струилась кровь. Он вытянул руку к полисмену. На пальцах заиграло синее пламя.

— Этого только не хватало! — пробормотал командор и треснул Кенили дубинкой по руке. Адвокат заорал: дубинка раздробила ему палец. Кришнамурти упал на пол и потерял сознание.

— Что здесь происходит? — раздался требовательный голос. У двери стояла великолепная миссис Пиклторп, в ночном халате и в бигудях: она с удивлением взирала на сцену сражения. В это мгновение сковородка, метко брошенная Боглем, ударила ее прямо между глаз. Миссис Пиклторп отлетела к стене коридора и сползла на пол. Суинберн бросил полную бутыль вина в Богля и завопил от радости, увидев, как она ударила ямайца по голове, отлетела и разбилась о шкаф. Дворецкий покачнулся и, согнувшись, упал на Кенили. Адвокат вытянул здоровую руку в направлении Суинберна.

— Я убью тебя! — рявкнул он. Спенсер прыгнул к шкафу и запустил толстую поваренную книгу прямо в голову Кенили — тот потерял сознание. Тяжелый том открылся на титульном листе: «Книга мисс Мэйсон по домоводству».

— Отлично, чтоб мне провалиться на этом месте! — пробормотал Спенсер, наклонился, поднял том и с размаху ударил им Уэйта по голове. Тот упал и затих. Дженкин сел и застонал, прижимая обе руки к левому боку; между пальцами у него текла кровь.

— Ублюдки! — хрипло сказал он.

— Оскорблять нас едва ли разумно, — заметил Суинберн. — Полагаю, вас подстрелил Гилфойл?

Спенсер встал на колени и помог Кришнамурти подняться.

— Да, — простонал Дженкин. — Он попытался забрать у нас Бёртона. Кенили убил его, но двустволка успела выстрелить. Единственное несломанное ружье во всем поместье — и я под него подставился!

— Что это за молния, которой стреляет Кенили?

— Отвезите меня в больницу — иначе я истеку кровью и умру!

— Ответите на вопрос — и я подумаю, — сказал Суинберн. Спенсеру показалось, что прежде рыжеволосый коротышка никогда не говорил так мрачно.

— Эфирная энергия. У Кенили талант к ее использованию, а госпожа развила его еще больше.

— Госпожа? Это еще кто?

— Предводительница «развратников». А-а-а! Больно! Мне нужна перевязка, черт побери!

— Предводительница «развратников»? Знаю. Она русская. Как ее зовут?

— Не имею понятия, клянусь! Хватит! Видите кровь? Ну же, помогите мне, черт возьми!

— Бёртон жив? — с угрозой в голосе спросил Суинберн.

— Возможно. Он в центре лабиринта.

— Сколько человек его стерегут?

— Никто.

— Врете!

— Правда.

— Хотите поиграть? Пожалуйста, доктор. Но тогда лечите себя сами: сдохнете от потери крови — я и глазом не моргну, чертов негодяй!

— Хорошо, хорошо: там только один человек, клянусь! Его зовут Смизерс. Он и Уэйт привезли Бёртона с сеанса на станцию Паддингтон. Там… — он простонал, потом продолжил шепотом: — там они встретились с Кенили и на поезде поехали в Уинчестер. На вокзале их встретил Богль с коляской, но сразу за Алресфордом паролошадь сломалась. Тогда они поволокли Бёртона пешком. Они уже пересекали поместье, когда вмешался Гилфойл и получил свое. Пожалуйста, мне нужен врач! Я не хочу умирать!

— Сэм Хор тоже не хотел! — в ярости заорал Кришнамурти, которого поддерживал Спенсер. — А теперь он лежит здесь мертвый, ты, чертова свинья!

Дженкин упал на стол и еле слышно сказал:

— Это не я. Его убил Кенили.

— Джентльмены, будьте добры: помогите мне связать этих троих! — хрипло попросил Кришнамурти, указав на Кенили, Уэйта и Богля, лежавших без сознания. — Я останусь здесь и попробую что-нибудь сделать для поварихи. Будет настроение — займусь и этим типом. С другой стороны, может быть, лучше позволить ему умереть, как бешеной собаке?

— А ты, вообще, в состоянии? На вид как-то не очень, — сказал Суинберн. Действительно, командор выглядел ужасно: из глаз, ушей и носа текла кровь, и он непрерывно дрожал.

— Боюсь, что бегать по туннелям я действительно не в состоянии, но скоро я приду в себя. Как только мы свяжем этих подонков, я немного отдохну, потом найду местных полицейских, и мы наведем здесь порядок. А вы повезете Бёртона в Лондон.

Через несколько минут, связав по рукам и ногам всех троих, Суинберн и Спенсер вошли в кладовую, дверь которой вела в лабиринт. Фиджет сунул голову на кухню, увидел, что драка закончилась, и помчался за ними. Все вместе они вошли в туннель, прошли под домом и под дорогой, а затем направились к Карачкам. Туннель оказался хорошо освещен, и никто не мешал им идти по спирали, всё время пересекающей саму себя. Наконец они приблизились к центру лабиринта. Там Суинберн поскользнулся на своих коротеньких ножках и на повороте врезался в «развратника» Смизерса, который шел ему навстречу. Оба рухнули на пол, сплелись в клубок и начали колотить друг друга руками и ногами, пока к ним не подбежал Спенсер. Философ без лишних слов схватил Смизерса за волосы, задрал его голову кверху и с силой ударил о каменный пол. Руки «развратника» дернулись, и он затих.

— Оттащим его в центральную комнату, — предложил Суинберн, с трудом переведя дыхание. Они взяли «развратника» за ноги и протащили последние несколько ярдов, пока не вышли из туннеля во внутреннюю комнату.

— Это вы? Э-э-э… — спросил знакомый голос.

— Алджернон Суинберн. Здравствуйте, полковник.

— Ужасно приятное зрелище. То есть я рад вас видеть.

Лашингтон сидел у стены, его руки были связаны за спиной. Всегда тщательно одетый, сейчас он выглядел растерзанным и неопрятным, а его экстравагантные бакенбарды скорбно повисли.

— Боюсь, что Бёртон — всё, — объявил он, кивнув в сторону маленького водопада. — Потерял рассудок, бедняга.

Королевский агент сидел, не подавая признаков жизни, прямо под потоком; его руки, широко разведенные в стороны, были прикованы к стене по обе стороны от водопада. Горячая вода, падавшая из щели сверху, стекала ему прямо на голову. Суинберн заорал от ярости и бросился к другу.

— Герберт, помоги мне отомкнуть эти чертовы наручники!

Пока они с философом отстегивали цепи, Лашингтон рассказывал о себе:

— Откровенно говоря, я почти не помню, как оказался здесь. Последние несколько месяцев как в тумане. Кусок ночного кошмара, на самом деле. Поддержал ли я этого жирного самозванца? Думаю, да. Ничего не мог поделать. Всякий раз, когда он оказывался рядом, я был уверен, что это сэр Роджер. Боже мой, я даже на суде свидетельствовал в его пользу! Никак не мог заставить себя собраться с мыслями и начать думать! И вот, нахожу себя тут, неизвестно где, связанным.

— Вы под Карачками, полковник, — сообщил ему Суинберн.

— Неужели? Тогда это ближе к дому, чем я думал. Не видал ни одной живой души днями, неделями, месяцами… кроме негодяя Богля, который носил мне еду, и этого пройдохи Кенили!

— Готово, парень, — буркнул Спенсер, снимая наручники с запястий Бёртона. Он и Суинберн оттащили бесчувственное тело исследователя от водопада и положили на пол. Его открытые глаза смотрели в никуда. Он что-то пробормотал. Поэт наклонился ближе.

— Что, Ричард?

— Аль-Маслуб, — прошептал Бёртон.

— Что?

— Аль-Маслуб.

— Чего он там бормочет? — спросил Спенсер.

— Что-то по-арабски. Аль-Маслуб, — ответил Суинберн.

— Это еще что за хреновина?

— Не знаю, Герберт.

— Он постоянно повторял это слово, — вмешался Лашингтон. — И, кроме него, больше ничего. Совсем ничего. Быть может, какое-то чертово место?

Философ подошел к полковнику и начал развязывать узлы у него на запястьях. Поэт беспомощно уставился на королевского агента.

— Что с ним случилось? — крикнул он, в ужасе глядя в бессмысленные глаза друга. Потом схватил Бёртона за плечи и потряс: — Ричард, очнись! Ты в безопасности!

— Бесполезно, — печально сказал Лашингтон. — У него всё в голове перепуталось.

— Аль-Маслуб, — прошептал Бёртон. Суинберн уселся на пол и обернулся к Спенсеру. По его щеке текла слеза.

— Герберт, что делать? Я не вижу смысла в его словах. Я не знаю, что такое Аль-Маслуб!

— Вначале — самое главное, парень: нам надо отвезти его домой!

Внезапно Бёртон сел, откинул голову назад и завыл. Потом, что было намного страшнее, бессмысленно захихикал.

— Аль-Маслуб, — негромко промычал он. Его глаза задвигались, челюсть безвольно отвисла, и он медленно повалился на бок. Суинберн посмотрел на него и судорожно всхлипнул. Он никак не мог отогнать от себя мысль, что их враг победил. Лондон, сердце империи, погрузился в хаос, а Бёртон, единственный человек, который может спасти страну, выглядит так, словно его можно снова отправлять в Бедлам — теперь уже навсегда!

Часть третья

В КОТОРОЙ РАСКРЫВАЕТСЯ ВЕЛИКИЙ ОБМАН

«Технологисты призывают нас не бояться машин.

Они уверяют нас, что машина не может причинить вред человеку.

Они допускают, что их изобретения изменяют общество.

Но они уверяют, что эти изменения совершенно безопасны.

„Всё идет гладко, как часы“, — говорят они.

Но, по моему опыту, часы отбивают тревогу каждый час».

Уильям Холман Хант[161]

Глава 11

МЕНЯ ЗОВУТ АРТУР ОРТОН

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ

за предательство Британской империи!

Ричард Спрюс, ботаник, рост примерно 5 футов и 9 дюймов.[162]

Худощавый, темные редкие волосы, седеющая борода и усы.

Награда: 100 фунтов за информацию, которая приведет к поимке преступника.

Обращайтесь в СКОТЛАНД-ЯРД».

Из объявления

Поздним утром следующей субботы, через два дня после спасения Бёртона, мимо его дома прогромыхал весьма необычный экипаж, похожий на огромный железный ящик. Вместо окон в нем были только узкие горизонтальные прорези по бокам, а двери скорее подходили банковскому сейфу, чем карете. В отличие от обычного кэба, где водитель сидел сверху, здесь для него была оборудована клиновидная кабина спереди; ее толстые стены скрывали от любопытных взоров и его, и пассажира. Четыре угла диковинной машины обрамляли металлические башенки, в каждой из которых стоял солдат с винтовкой. Весь этот маленький замок на шести массивных колесах тащили две большие паролошади. Сопровождаемый четырьмя всадниками из королевской гвардии, экипаж грохотал, потрескивал, шипел и кряхтел, пока не остановился у дома номер четырнадцать по Монтегю-плейс.

В это время миссис Энджелл, в нижней юбке и переднике, ворвалась в кабинет с криком:

— Король! Здесь король! — Она ткнула пальцем в окно. — Господи всемогущий! К дому подъехал Его Величество король Альберт!

Алджернон Суинберн, о чем-то тихо говоривший с Гербертом Спенсером и детективом-инспектором Траунсом, устало поглядел на нее. Под глазами поэта залегли темные круги.

— Очень маловероятно, миссис Энджелл, — сказал он.

— Совершенно невозможно! — вмешался Траунс. — Моя дорогая, король, благослови его Бог, заперт в Букингемском дворце. Никто не может ни войти туда, ни выйти оттуда — и он останется там, пока весь этот сброд, называющий себя революционерами, не успокоится и не перестанет требовать, чтобы мы стали чертовой республикой! Прошу прощения за язык.

— Республика, — проворчал Спенсер, — является высшей формой правления — и именно поэтому предполагает высший тип человека. А таких в Лондоне днем с огнем не сыщешь, это уж точно!

— Хватит чесать языком! — прикрикнула хозяйка дома. — Лучше посмотрите в чертово окно!

Траунс поднял брови. Суинберн вздохнул, встал и пересек кабинет. Пройдя мимо Адмирала Лорда Нельсона, стоявшего на своем обычном месте, он выглянул в окно. В то же мгновение зазвенел дверной колокольчик. Миссис Энджелл подняла конец передника и сунула себе в рот, чтобы не завизжать.

— Не может быть! — крикнул поэт, уставившись на бронированную карету.

— Что мне делать? Что делать? — в панике закричала миссис Энджелл.

— Поссать в кровать! — радостно просвистела Покс.

— Успокойтесь, матушка. Оставайтесь здесь, я спущусь, — сказал Суинберн и спокойно вышел из кабинета. Траунс и Спенсер встали и поправили свою одежду. Миссис Энджелл пронеслась по кабинету, поправляя криво висевшие картины и безделушки и вытирая пыль со столов и шкафов.

— Нельсон! — рявкнула она. — Унесите стаканы этих джентльменов, вытрите стол и возвращайтесь ко мне: необходимо кое-что быстро вычистить!

Заводной человек отдал честь и отправился выполнять поручение.

— Я уверен, что без этого можно… — начал было Спенсер.

— Тише! — прошептал Траунс. — Нельзя прерывать ее, когда она занимается уборкой: иначе тебе не снести головы!

На лестнице послышались шаги множества ног. Вошел Суинберн, за ним вошли Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр в своих привычных старомодных костюмах; левые руки у обоих висели на перевязях. Они встали по обе стороны от двери.

Затем в кабинет вошел высокий человек в темно-синем бархатном костюме. На плечах у него был длинный черный плащ; с полей цилиндра свисала черная вуаль, полностью скрывая лицо.

— Ваше Величество, — произнесла миссис Энджелл, приседая в глубоком реверансе.

— Увы, мадам, — ответил посетитель, снимая шляпу и вуаль: — я Генри Джон Темпл, третий виконт Пальмерстон.

— О! Всего-навсего премьер-министр, — воскликнула хозяйка дома. Она схватилась за стул и с некоторым трудом выпрямилась.

— Прошу прощения за то, что разочаровал вас! — уныло буркнул Пальмерстон.

— Нет-нет! — задохнулась миссис Энджелл. — Я хотела сказать… то есть я сказала… о нет! — Она густо покраснела.

— Джентльмены, дорогая леди, — объявил Суинберн, — некоторые из нас встречались раньше, некоторые — нет, поэтому я позволю себе быстро представить всех друг другу. Миссис Энджелл, уважаемая домохозяйка сэра Ричарда; инспектор Уильям Траунс, один из лучших детективов Скотланд-Ярда; философ Герберт Спенсер, наш общий друг; Лорд Адмирал Нельсон, слуга сэра Ричарда Бёртона: весьма неординарный экземпляр, а также господа Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр, личные агенты господина премьер-министра.

Его прервала громкая трель:

— Косоглазый олух!

— Прошу прощения: это Покс, недавнее приобретение сэра Ричарда.

Пальмерстон бросил презрительный взгляд на маленькую птицу пестрой расцветки, затем с уважением осмотрел механического слугу и обратился к Суинберну:

— Вы прислали мне сообщение о том, что капитан Бёртон не в состоянии работать. Объясните толком! Где он сейчас?

— Пройдемте наверх, господин премьер-министр, — предложил поэт. — Если остальные ваши люди не прочь подождать здесь, то миссис Энджелл, я уверен, проследит за тем, чтобы каждый получил все, что пожелает.

— Конечно, сэр, — натянуто улыбнулась домохозяйка, сделав реверанс премьер-министру, потом поморщилась и закусила губу. Суинберн посмотрел на нее и, несмотря на усталость, озорно подмигнул. Вместе с лордом Пальмерстоном они вышли из кабинета и поднялись по лестнице на четвертый этаж, в библиотеку. Подойдя к двери, Пальмерстон спросил:

— Я действительно слышу музыку? Или мне кажется?

— Да, — ответил Суинберн, кладя пальцы на ручку двери. — Мы спасли Ричарда два дня назад. Он практически в ступоре и всё время повторяет одно и то же слово: Аль-Маслуб.

— Что это означает?

— Мы сами не знали, пока не привезли его домой. Миссис Энджелл вспомнила, что так зовут музыканта, который время от времени приходил к Ричарду. Мы вызвали этого человека. Он пришел, взглянул на нашего пациента, тут же ушел и вернулся еще с двумя музыкантами. С тех пор вот это не прекращается ни на секунду.

Суинберн открыл дверь. Библиотеку наполняли кружащие голову мелодии и ритмы арабской флейты и двух барабанов. Вся мебель была сдвинута к стенам; в центре комнаты, который стал свободным, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, босой, подпоясанный белым одеянием, с высокой феской на голове, бессмысленно кружился на месте. Руки у него были вытянуты вперед, предплечья — вертикально: правая ладонь смотрела в потолок, левая — в пол. Голова была отброшена назад, рот и глаза закрыты, как при медитации. С лица падали капли, а он всё кружился и кружился без остановки: снова и снова, то быстрее, то медленнее, подчиняясь ритму барабана, и, похоже, совершенно не осознавая их присутствия.

— Не хотите ли вы сказать, что агент Его Величества кружится вот так уже два дня? — раздраженно спросил Пальмерстон.

— Да, господин премьер-министр. Это мистический танец дервишей.[163] Я полагаю, он пытается восстановить свой рассудок, который наши враги у него украли.

Пальмерстон, с еще более бесстрастным лицом, чем обычно, какое-то время рассматривал королевского агента.

— Бёртон должен прийти в себя как можно быстрее, — пробормотал премьер-министр. — Насколько я понимаю, он сейчас единственный человек в стране, который может мне объяснить, почему наши рабочие, обычно столь разумные, решили подражать проклятым французам. Впрочем…

На лестнице раздались тяжелые шаги Бёрка и Хэйра.

— Господин премьер-министр, просим извинить наше вторжение, — быстро проговорил Бёрк, заглушив музыку, и обернулся к поэту: — Мистер Суинберн, когда вы нашли сэра Ричарда, не было ли в его карманах предмета, похожего на револьвер?

— Такой зеленой штуки? — спросил поэт. — Была. Я нашел ее в кармане пиджака. Это револьвер? Не похоже.

— И где сейчас эта «зеленая штука»?

— В верхнем ящике главного стола, рядом с окном.

Бёрк взглянул на Хэйра:

— Мистер Хэйр, не будете ли вы так любезны?.. — Кивнув, его коллега обернулся и направился в кабинет.

— Что здесь происходит? — рявкнул Пальмерстон.

— Одну минуту, сэр, — ответил Бёрк и быстро захлопнул дверь библиотеки: музыка стала намного тише. — А здесь что? — спросил он Суинберна, указав на другую дверь.

— Кладовая Ричарда.

Быстро кивнув, Бёрк подошел к двери, открыл ее и заглянул внутрь. Кладовка оказалась набита высокими деревянными ящиками.

— Великолепно. Входите сюда, господин премьер-министр.

— Что за черт… — начал Пальмерстон. Появился Грегори Хэйр, в руке он держал игломет Бёртона.

— Сэр! — нетерпеливо сказал Бёрк. — Если помните, я предупреждал вас о том, что, отправляясь сюда, вы совершаете серьезнейшую ошибку. Сэр Ричард и его друзья допустили, чтобы о них узнал враг, — теперь все они мишени. Вы же сознательно оказались на линии огня лишь для того, чтобы удовлетворить собственное любопытство.

— Да как вы смеете говорить со мной в таком…

— Произошло именно то, чего я так боялся, — продолжил Бёрк, не обращая внимания на возражения премьер-министра, — вся улица у дома кишит призраками. Они вынудили ваших солдат перестрелять сначала гвардейцев, а потом самих себя. Теперь все они мертвы. Мы полагаем, что дом сейчас будет атакован: не так ли, мистер Хэйр?

— Совершенно верно, мистер Бёрк, — подтвердил тот.

— Необходимо забаррикадироваться, — продолжал Бёрк. — Если потребуется, я и мистер Хэйр станем последней линией обороны.

— Я… — начал было Пальмерстон, но внезапно могучая рука обвилась вокруг его пояса: это Хэйр поднял премьер-министра в воздух, пронес мимо Бёрка и Суинберна и тяжело опустил на пол кладовки.

— Отпустите меня, сэр! — слабо запротестовал премьер. Бёрк обернулся к поэту:

— Прошу прощения, мистер Суинберн, но наш долг — спасти лорда Пальмерстона. Я ничего не могу поделать: вам и вашим товарищам придется защищать дом самим. Кроме того, нас стесняют недавние ранения. И если нападающие всё же прорвутся, будем надеяться, что вы их хоть немного ослабите: тогда, может быть, мы сумеем их одолеть.

— То есть мы для вас — последняя маленькая надежда? — съязвил Суинберн. — Безжалостные негодяи, вот вы кто!

— Следует ли трактовать это как возражение?

— Вовсе нет, — оскалился Суинберн, — делайте то, что вам по душе! Вперед! Баррикадируйтесь! Я пошел собирать войско.

— Благодарю вас, сэр. Хм-м… — Бёрк посмотрел на кактус, который держал в руке. — Мне следовало бы оставить его у себя, но поскольку у меня и у мистера Хэйра есть револьверы, то, пожалуй…

Он передал странное оружие поэту, быстро объяснил, как им пользоваться, вошел в кладовку и закрыл за собой дверь. Суинберн с шумом выдохнул и прошептал:

— Тэли-xoy![164]

Во входную дверь постучали. Домохозяйка немедленно поставила поднос на стол в прихожей и ринулась к двери.

— Нет! — крикнул Суинберн.

Поздно!

Миссис Энджелл обернулась к нему, но ее пальцы уже механически повернули ручку. Дверь открылась вовнутрь, отброшенная огромной раздутой рукой. Пожилая женщина отлетела назад и закричала. На пороге появилась разбухшая масса, в которой Суинберн мгновенно узнал Претендента Тичборна. Чудовищных размеров голова нырнула под перекрытие двери, и, когда огромная масса жирной плоти ввалилась в прихожую, миссис Энджелл упала в обморок. Суинберн поднял кактус-пистолет и нажал на курок.

Мимо! Иглы вонзились в дверную раму.

Претендент поднял свое отвратительное лицо, поглядел на поэта и ласково улыбнулся:

— Ты, наверно, Алджи, — заговорил он женским голосом с русским акцентом. — Прости меня, кити,[165] что не пришла к тебе лично, но сейчас я немного занята. — Претендент осмотрел свое жирное тело, потом снова взглянул на поэта: — Ха-ха. Ужасно занятно! На самом деле, я имею в виду восстание: всё идет неплохо, не так ли? Ваша столица горит! Ха-ха. Ваш бедный король Альберт, наверное, дрожит, как в лихорадке!

— Что ты за чертовщина? — рявкнул Суинберн. Дверь за ним открылась, и на площадке появился детектив-инспектор Траунс.

— Что проис… черт побери!

— А это, наверное, Уильям Траунс? Великолепно. Надеюсь, Герберт Спенсер тоже с вами? Как всё удачно складывается! Сначала мой посланник убьет вас всех, а потом заберет сэра Ричарда. Было весьма невежливо с вашей стороны забирать его у меня прежде, чем я полностью разрушила бы его незаурядный мозг! Конечно, мне следовало забрать его раньше, но, знаете, столько всего: я кошмарно занята!.. Ладно, хватит слов — перейдем к делу. Ваш час настал, друзья мои! Как говорит русская пословица: уэн мастэрз кворел, сёрвантс квэйк.[166] Прощайте!

Глаза Претендента внезапно потускнели. Он низко зарычал — теперь уже собственным голосом — и стал подниматься по лестнице. Под тяжестью его туши перила трещали, лопались и падали на пол. Траунс полез за револьвером, но тот никак не вынимался из кармана.

— Черт возьми! — выругался детектив. Суинберн поднял игломет и опять выстрелил, на этот раз попав монстру в грудь. Претендент только рыкнул еще громче. Поэт и полисмен отступили в кабинет.

— Что происходит? — спросил Спенсер.

— Большие неприятности, — проворчал Траунс. — Очень большие!

Претендент загородил дверной проем и начал протискивать вовнутрь свое гигантское тело. Дверная рама треснула и раскололась.

— Закройте-ка уши! — грохотнул Траунс. Спенсер и Суинберн послушались. Детектив-инспектор наконец высвободил свой револьвер и выстрелил незваному гостю в бедро. Претендент что-то неразборчиво пробормотал, схватил дверь, сорвал ее с петель и швырнул в Траунса. Детектив отлетел назад и, ошеломленный, упал на колени.

— Мерзкая жаба! — взвизгнула Покс и взлетела на книжный шкаф. Спенсер выхватил из камина медную кочергу и стал размахивать ею, как мечом.

— Чего делать, парень? — пробурчал он Суинберну, глядя на медленно надвигающуюся гору плоти. Поэт-коротышка, стоявший рядом с бродячим философом, осознал, что они приперты к камину: отступать некуда. Он взглянул влево: оба окна кабинета закрыты. Не сбежать. А если даже и удастся спрыгнуть — всё равно костей не соберешь.

Суинберн поморщился. Голова начала болеть, мысли путались. Он чувствовал зловещее влияние Поющих Камней, которое всё еще излучал череп этого монстра: на мгновение ему захотелось пригласить сэра Роджера Тичборна в дом и помочь ему убить своих врагов. Стиснув зубы, поэт взглянул вправо и увидел заводного человека, неподвижно стоящего у двери в гардеробную. Самозваный аристократ подошел ближе и вытянул свою жирную руку. Суинберн из последних сил заорал:

— Нельсон! Выброси жирного ублюдка из дома! Немедленно!

Механический слуга нагнул торс и оттолкнулся от стены, превратившись в расплывчатое пятно сверкающего металла. Претендент взглянул на своего нового врага. Нельсон врезался в необъятное брюхо, его металлические руки вытянулись, пружины растянулись до предела, и он изо всех сил обхватил казавшееся необъятным тело. Ни поэт, ни философ даже не подозревали, что заводной человек обладает такой силой. Китоподобный Претендент Тичборн был подброшен в воздух, как мячик, потом он пронесся через весь кабинет, ударил в окно, вылетел из него, прихватив с собой стекло, раму и кусок стены, и с ужасающим грохотом упал на землю. Вслед за ним с фасада дома четырнадцать по Монтегю-плейс вниз полетели кирпичи и куски кладки. Траунс, потряхивая головой, нетвердо встал на ноги и оглядел кабинет. Выглядел он так, словно там взорвалась бомба: сломанная мебель вдоль стен; в воздухе кирпичная пыль; бумаги Бёртона кружатся в воздухе, как осенние листья.

— Черт побери! — выдохнул Суинберн. Адмирал Лорд Нельсон обернулся и отдал поэту честь.

— Спасибо тебе, старина: очень впечатляюще, хотя и не так чисто, как тогда, когда они прикончили бедного сэра Альфреда… Ей-богу, миссис Энджелл меня убьет!

Спенсер осторожно подошел к дыре в стене и выглянул вниз на улицу. Ее окутал туман, колеблемый легким ветерком. В тумане что-то шевелилось.

— Джентльмены, — спокойно спросил он, — нет ли у вас взаймы запасного ствола? Тварь не сдохла!

— Ты шутишь? — воскликнул Траунс.

— Пока она валяется на мостовой, но, боюсь, это только легкий обморок.

Траунс поднял с пола свой револьвер. Другой револьвер Суинберн вынул из ящика стола Бёртона и протянул его Спенсеру.

— Пойдем вниз и покончим с этой мерзостью! — рявкнул детектив-инспектор, выпятив челюсть, и вышел из кабинета; Спенсер и Суинберн последовали за ним. Перед выходом поэт обернулся к латунному человеку:

— Ты тоже идешь с нами, Адмирал!

Три живых человека и один механический сошли вниз. Траунс быстро осмотрел миссис Энджелл: она сидела, привалившись к стене.

— Дорогая, идите вниз, в свою комнату! Позже, когда опасность минует, мы вернемся за вами.

Суинберн взял с подставки для зонтов трость Бёртона со шпагой внутри и передал Нельсону:

— Возьми ее, вынь из ножен и пускай в ход без колебаний! Если сможешь — срежь выступы с головы у толстяка!

Механический слуга отдал честь.

— Зачем? — воскликнул Траунс. — Какой смысл играть с глупым бродягой? Не лучше ли пронзить проклятую тварь прямо в сердце?

— Именно в эти выступы вшиты семь камней Франсуа Гарнье, детектив.

— Камни Брандльуида! — воскликнул Траунс. — И ты только теперь говоришь мне о них?

— У Ричарда были причины хранить это в тайне. А сейчас, если мы сумеем лишить злодея их влияния, то, быть может, добудем ценные сведения!

Траунс хрюкнул и тряхнул головой.

— Возможно. Но вот что я тебе скажу, парень: если этот ублюдок снова попробует завладеть ситуацией, я без колебаний пущу ему пулю в башку!

Они вышли наружу. Погибшие телохранители Пальмерстона скрючились в своих сторожевых башенках в противоестественных позах, их головы были прострелены их же пулями. На мостовой лежали четыре мертвых всадника. В тумане порхали привидения. Суинберн повел свой отряд по мостовой, но в этот момент туман разошелся, и из него выплыл Претендент, похожий на разъяренного гиппопотама. Прежде, чем кто-то успел поднять оружие, все они взлетели в воздух. Суинберн и Спенсер приземлились в сточной канаве; Нельсон со звоном ударился об одну из паролошадей Пальмерстона и выронил рапиру. Огромная рука ухватила Траунса за воротник и высоко подбросила: с тяжелым стуком он упал головой вперед на противоположный тротуар, перекувырнулся и затих. Нельсон пригнулся, заставив огромный кулак Претендента нокаутировать воздух, и метнулся за рапирой. Суинберн перекатился под паролошадью, вынырнул с другой стороны, подпрыгнул и мгновенно остановился: в лицо ему смотрело привидение.

— Аргх! — крикнул поэт и схватился за виски, почувствовав ужасное давление на мозг. — Нет, — выдохнул он, — не войдешь! Никогда не войдешь в меня!

Прозвучал выстрел: это Спенсер выстрелил Претенденту в бок. Потом философ резко обернулся и побежал к карете премьер-министра. Там его за плечо схватил призрак. Спенсер забился, пытаясь вырваться. Претендент впал в неистовство: он топал ногами, махал руками, выл, стонал, шипел, кричал и, наконец, бросился к ближайшей из паролошадей. Она весила больше тонны, но под его натиском покачнулась и опрокинулась, едва не раздавив Суинберна, а потом заскользила по булыжникам, искрясь и испуская струи белого пара: у нее лопнула одна из труб.

— Святая Мария! — раздался приглушенный голос из кабины. — Помогите!

Это был водитель Пальмерстона: он тихо дрожал в своем ящике с момента появления призраков, которые заставили всю охрану перестрелять друг друга. Поросячьи глаза Претендента вспыхнули, когда он услышал вопль. В следующее мгновение он оказался рядом с кабиной, схватился за клин, которым она оканчивалась, и стал раскачивать его взад-вперед. Человек внутри жалобно завыл. Суинберн услышал у себя в голове шепот:

— Тичборн! Чертовы аристократы! Они пытаются убежать от Тичборна!

Он тряхнул головой.

— Нет! — провыл поэт. — Нет! Нет! Это не сэр Роджер чертов Тичборн!

Суинберн прошел сквозь колыхавшееся перед ним привидение, поднял кактус и выстрелил. Но, когда он нажимал на выступ, рука дернулась, и иглы разлетелись в разные стороны.

— Чертов заговор! — выдохнул он, слова сами выходили из его рта. Каким бы ожесточенным ни было сражение на улице, битва в голове у поэта была еще ожесточеннее. Адмирал Лорд Нельсон прыгал вокруг Претендента, нанося ему удары; рапира плясала в его механической руке. Призраки окружили его и пытались схватить за руки, но остановить не смогли. Когда рапира срезала первые два выступа на черепе Претендента, жирная тварь застонала, из ран хлынула кровь, и два черных камня упали в сточную канаву. Суинберн почувствовал, как давление на его мозг уменьшилось.

— Герберт, — крикнул он, — собирай бриллианты: нам нельзя их потерять!

Претендент обернулся и кинулся на Нельсона, который немного отпрыгнул от него и принял боевую стойку. Яростно размахивая руками, Претендент пытался схватить сверкающую рапиру, которая раз за разом срезала с него куски плоти. Спенсер наконец вырвался из цепких рук призраков, бросился вперед и поднял два Поющих Камня. Пока он их подбирал, на землю упал третий. Претендент схватился за голову и пронзительно заорал:

— Я вспомнил! Я вспомнил!

Нельсон отпрыгнул от туши, которая, пошатываясь, снова бросилась на него. Рукава пиджака Претендента и рубашка под ним висели клочьями. Он поднял руки, обнажив свои совершенно разные предплечья. Похоже, монстр вообще не чувствовал боли. Рапира быстро отдернулась от ищущих пальцев, и Претендент заревел от разочарования. Герберт запрыгнул ему за спину и подобрал третий камень, потом еще два, слетевшие с раздутой головы. Суинберн принялся стрелять в спину чудовищу, надеясь, что рано или поздно яд проникнет внутрь.

— Я хочу мясо! — заорал Претендент. Кровь ручьями стекала с его лица, и он каждые несколько секунд слизывал ее.

Упал шестой алмаз. Адмирал Лорд Нельсон еще резвее запрыгал вокруг Претендента. Последний камень находился почти у затылка гигантской головы, и заводному человеку нужно было оказаться позади монстра. Пока оба двигались взад-вперед по булыжной мостовой, Спенсер сумел подобрать шестой камень.

Внезапно заводной человек прыгнул вперед, проскользнул под ударившим кулаком, резко обернулся и срезал рапирой последний оставшийся выступ на черепе врага. Маленький кусочек плоти полетел вниз, хлынула кровь, черный бриллиант сверкнул в полете и приземлился у самых ног Спенсера. Тот быстро подобрал его. Теперь вся коллекция Франсуа Гарнье лежала у него в кармане.

— А-а-арх! — заорал Претендент. — Больно! Мясо! Хочу мясо!

Он обернулся к Нельсону и отступил на пару шагов, глядя сквозь кровь, бегущую по его лицу. Казалось, на мгновение ярость покинула Претендента, и он вздрогнул. Суинберн, с чувством глубокого облегчения, опустил игломет: теперь он полностью пришел в себя и лишь внимательно наблюдал.

— Нет, — пробормотал толстяк. — Нет. Я не… я не… — Он поднял к лицу свою более толстую руку. — Я не Роджер… — Он запустил тупые ногти в лоб и в щеки. — Я не Роджер Тичборн! — С тошнотворным звуком он оторвал свое лицо от черепа и триумфально поднял его перед собой. — Меня зовут Артур Ортон! И я хочу мясо! — Потом он сунул отодранную плоть в рот и начал ее жевать.

— О, — прошептал Суинберн, — так вот, значит, что мы имеем в итоге!

Артур Ортон внимательно осмотрел Адмирала Лорда Нельсона.

— Ты — не мясо! — громыхнул он. Его окровавленное лицо без кожи, всё в сыром мясе и в пульсирующих венах, начало поворачиваться, пока он не посмотрел прямо на Герберта Спенсера.

— Но ты…

Со скоростью, невероятной для такого великана, Ортон бросился к философу. Тот собрался бежать. Адмирал Лорд Нельсон ожил. Он сделал два больших шага, поднял рапиру, поднес ее к спине Ортона и… внезапно замер: у него кончился завод.

В шею Спенсеру вцепились мясистые пальцы. Суинберн достал кактус и начал лихорадочно стрелять.

— Траунс! — пронзительно закричал он. — Стреляй! Быстрее!

Но детектив остался неподвижен: он был либо мертв, либо без сознания. Почувствовав, что его подымают в воздух, Спенсер заорал.

— Мясо! — радостно проорал Ортон и вонзил зубы в шею философа. Когда зубы перекусили позвоночник и выгрызли из тела куски еще трепещущей плоти, жалобный крик жертвы умолк. Ортон сорвал голову Спенсера с плеч; отброшенная в сторону, она запрыгала по булыжникам. Кровь била фонтаном из шеи, и чудовищный мясник захохотал, когда она брызнула ему в лицо.

— Нет! — всхлипнул Суинберн. — Господи Иисусе, пожалуйста, нет!

Тело Спенсера, всё еще бившееся в конвульсиях, Претендент держал большей рукой; меньшую он засунул в шею и протолкнул глубоко вовнутрь.

— А-а-ах! — вздохнул он, вытащив окровавленную руку обратно: ее пальцы сжимали еще бьющееся сердце философа. Ортон вырвал артерии и облизал руку.

— Почему ты, черт тебя побери, не умираешь?! — яростно заорал Суинберн, по его щекам текли слезы. Претендент обернулся, посмотрел на поэта и, продолжая жевать трепещущее сердце, нехорошо оскалился. Суинберн поднял кактус и, не целясь, выстрелил. Иглы попали Ортону в правый глаз. Мясник помотал головой и медленно направился к коротышке.

— Хочу мясо!

Суинберн собрался бежать, но внезапно обнаружил себя в чьих-то руках, сотканных из тумана. Его схватили два призрака и — как сэра Альфреда Тичборна несколько месяцев назад — поволокли на смерть.

— Отпустите! Отпустите меня!

Ортон только усмехнулся окровавленным ртом:

— Иди ко мне: я тебя съем!

Призраки волокли Суинберна всё ближе к гигантскому мяснику, и вот уже кровь закапала из жуткого рта на ярко-рыжие волосы поэта.

— Ням-ням! — с аппетитом протянул Ортон, дожевывая сердце Спенсера. Потом он вытянул руки, схватил Суинберна за лацканы и поднял в воздух. Призраки летали рядом с поэтом, держа его за руки и мешая стрелять из кактуса. Ортон выплюнул кусок плоти, отдернул губы, обнажив большие зеленые резцы, опустил челюсть и наклонился вперед: его окровавленный рот приблизился к тощей шее поэта.

Внезапно Суинберн почувствовал полное спокойствие.

— Два момента, — сказал он, глядя прямо в маленькие поросячьи глаза. — Первый: я признаюсь, что проиграл. — Ортон остановился и с изумлением взглянул на коротышку. — Ты победил. Так почему бы тебе немного не поцарствовать? Весь Лондон у твоих ног. Парламент наполовину уничтожен. Букингемский дворец в осаде. Рабочие — твои. Мои друзья или убиты, или подчинились тебе. Какой смысл съедать маленького поэта, вроде меня, лишь для того, чтобы доказать свою правоту?

Ортон хихикнул, облизнулся и прошипел:

— Мясо!

— Я так и думал, что ты скажешь именно это слово, — продолжил поэт. — Второй момент: твои манеры просто ужасны! Неужели ты не читал «Учебник по этикету для юных леди»?

Со звериным ревом Претендент открыл рот пошире, и его зубы оказались совсем рядом с горлом поэта.

Чванк!

Внезапно призраки разлетелись в разные стороны. Поэт упал и взглянул вверх. Голову Артура Ортона пронзило огромное африканское копье: оно вошло ему в череп над правым ухом и вышло под левым; с острия медленно стекали кровь и сероватые мозги. Существо, которое называло себя сэром Роджером Тичборном, покачнулось, со страшным грохотом ударилось о мостовую и издохло.

Ошеломленный Алджернон Суинберн сел и посмотрел налево. В зияющей дыре, которая раньше была окном кабинета в доме номер четырнадцать по Монтегю-плейс, стоял сэр Ричард Бёртон. Легкий ветерок шевелил на нем одеяние дервиша.

Глава 12

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

«Я вижу по-настоящему светлое будущее. Я вижу повсюду деревья и цветы.

Конечно, они будут выполнять свои природные функции.

Конечно, они украсят наши города и сделают более живописными наши ландшафты.

Но, клянусь богом, они будут делать и многое другое».

Ричард Спрюс

— Пускай Аллах благословит тебя и дарует тебе мир, — прошептал Аль-Маслуб.

— Пусть и на тебя снизойдут мир и покой, — ответил Бёртон. — Ты уверен, что вам не нужна охрана?

— Аллах наша охрана.

— Тогда тебе действительно нечего бояться. До свидания, мой друг!

Аль-Маслуб улыбнулся, поклонился и вместе со своими музыкантами растворился в плотном тумане, окутавшем Монтегю-плейс.

— А вот вам охрана безусловно нужна, — сказал Бёртон, обернувшись к миссис Энджелл.

— Я должна остаться, сэр Ричард! — запротестовала хозяйка. — Посмотрите на дом: какой ужасный беспорядок!

— За домом я присмотрю. Ваша карета ждет, матушка Энджелл. Констебль отвезет вас на станцию и сопроводит до Хёрн-бэя. Несколько дней в постели, хорошая еда и свежий морской воздух сотворят с вашими нервами чудеса!

— Мои нервы в полном порядке.

— Они обязательно будут в полном порядке, даже несмотря на то, что вы сегодня пережили! Теперь уезжайте, и я обещаю, что к тому моменту, когда вы вернетесь, дом будет как новый.

Недовольно ворча, пожилая леди спустилась по лестнице и с помощью полисмена поднялась в брум, стоявший прямо у передвижного за́мка премьер-министра. Паролошадь свистнула, и карета запыхтела прочь, направляясь к ближайшей железнодорожной станции. Из тумана вынырнул Траунс.

— Местный начальник почты — упрямый осел, — пожаловался детектив-инспектор, — вообще не хотел открывать отделение! Пришлось пригрозить ему арестом.

— Но мы ведь не будем его винить, правда? — спросил Бёртон, указывая на забитую обломками улицу.

— Хм-м… Наверное, нет. В любом случае, я послал болтуна в Скотланд-Ярд. Скоро приедут еще люди. — Он заколебался. — Ну, и похоронный фургон тоже уже в дороге.

Бёртон коротко кивнул, и они оба вошли в дом.

— Покс нашла констебля Бхатти, он тоже в пути, — сказал королевский агент. — Я послал птицу на энергостанцию Бэттерси. Брюнель ответил, что готов помочь нам.

Траунс осторожно пощупал большую шишку на голове.

— Ох! Неужели Паровой Человек будет сражаться вместе с нами, а не против нас?

— Будет, хотя не лично. В механизме, которым поддерживается его жизнь, очень много пружин, и если они испортятся, он умрет. Поэтому он будет держаться подальше.

Они прошли мимо Адмирала Лорда Нельсона. В одной руке у него был кактус, в другой — рапира. Заведенный снова, он охранял коридор.

— Но ведь то же можно сказать и о нем, — заметил Траунс, указывая на слугу.

— Нет, — ответил Бёртон.

— Он же битком набит пружинами!

— Да.

— Тогда враги легко остановят его.

— Очень на это рассчитываю.

— Клянусь Юпитером, что за чертовщину ты задумал?

— В свое время, старина. Всему свое время.

По лестнице спустился Алджернон Суинберн. Глаза его были прикрыты, зубы крепко стиснуты. Смерть Герберта Спенсера тяжело подействовала на него.

— Ричард, я запер Поющие Камни в библиотечный сейф. Они вызывают головную боль.

— Спасибо, Алджи.

Все трое вошли в редко используемую столовую. Лорд Пальмерстон, Бёрк и Хэйр, а также водитель премьер-министра уже сидели вокруг большого стола.

— Джентльмены, у нас осталось очень мало времени, — объявил Бёртон. Он, Траунс и Суинберн сели. — Мы должны нанести быстрый ответный удар и сокрушить врага. Но, прежде чем начать, я должен извиниться перед всеми вами. Враг вывел меня из строя, использовав одну слабость в моем характере, и заставил ее многократно отражаться в моем сознании до тех пор, пока это не стало невыносимо. К счастью, я сохранил некоторый рассудок и прошел ритуальную медитацию дервишей. Она дала мне возможность перестать думать только о моих грехах, разочарованиях и сожалениях и вспомнить то, что я сказал Чарльзу Бэббиджу в самом начале этого дела: ошибки дают нам самый мощный импульс к росту, изменению и улучшению самих себя. Именно так я и должен был относиться к своим ошибкам, но я этого не сделал. Зато делаю сейчас. И я считаю, что такое утверждение применимо не только к отдельным людям, но и ко всему обществу в целом, поэтому сейчас нам надо руководствоваться именно этим принципом. Тем более что кризис, так называемая «революция рабочих», произошел вовсе не от того, что Британия не выучила уроков истории: его вызвала внешняя сила, за которой стоят мистические откровения. Этого нельзя позволить — и эту женщину необходимо остановить!

— Наш враг — женщина? — удивился Пальмерстон.

— Ее зовут Елена Петровна Блаватская, она русская. И замыслила она — ни больше ни меньше — полное уничтожение Британской империи.

— Вот ведьма! — воскликнул премьер-министр. — Но зачем? И при чем здесь мистические откровения?

— Она утверждает, что в своем откровении увидела будущую мировую войну, в которой Британия сражается против объединенной Германии и России, ее союзницы. — Бёртон кратко пересказал суть пророчества Блаватской. Пока он говорил, бледное невыразительное лицо Пальмерстона стало еще бледнее, наманикюренные пальцы впились в край стола и глаза остановились. — Она собирается вызвать такую внутреннюю борьбу, которая серьезно ослабит Британию в предстоящей войне. Она хочет, чтобы Германия победила нас без помощи России и чтобы, как только война закончится, Россия напала на победителя.

— Но почему она выбрала именно нас? — запротестовал Пальмерстон. — Почему бы ей не использовать свою спиритическую силу прямо против Германии?

— Если она это сделает, тогда Британская империя переживет все войны. Но Блаватская хочет, чтобы все западные народы пали на колени и Россия полностью подчинила их.

— Вот черт! — прошептал Траунс. — Еще одна сумасшедшая вмешивается в ход времени! Только на этот раз, вместо того чтобы менять настоящее из будущего, она поступает наоборот: меняет будущее из настоящего!

— Возможно, — еле слышно пробормотал Бёртон. Траунс вопросительно взглянул на него:

— Ты, кажется, кое-что нам не рассказал?

Бёртон, не обращая внимания на его слова, зажег чируту и взглянул на Пальмерстона. Премьер-министр сидел неподвижно, остолбенело глядя перед собой.

— Мы занялись этим делом, джентльмены, — продолжил королевский агент, — как раз в тот момент, когда Блаватская завладела Поющими Камнями. Это были фрагменты большого алмаза, одного из трех легендарных Глаз Нага. Потом она воспользовалась Тичборнами: во-первых — чтобы завладеть вторым целым алмазом, во-вторых — чтобы распространить призыв к революции.

Траунс нахмурился и почесал затылок.

— Кражу бриллиантов и самозванца-Тичборна я еще могу понять, — сказал он, — но черные алмазы ставят меня в тупик. Какая связь между Поющими Камнями и общественными беспорядками?

— Эти камни излучают слабое электрическое поле, которое может влиять на сознание и в некоторых случаях вызывать острое чувство недовольства. Также они могут усилить месмерическое воздействие. С помощью черных алмазов Блаватская управляла Артуром Ортоном, одновременно усиливая его природный дар воздействия на окружающих: именно так она заставляла людей верить в то, что он Роджер Тичборн. Как только толпа, пришедшая поглазеть на него, достаточно возбудилась, она использовала огромную силу целого алмаза и заставила их взбунтоваться.

— А призраки? — спросил Траунс.

— Гениальный ход с ее стороны! Все мы знаем, насколько «развратники» одержимы спиритизмом и оккультизмом, так что с ее способностями ей не составило труда стать предводителем секты. В результате их эфирные тела очень скоро стали бродить по всему Лондону.

Пальмерстон глубоко вздохнул, словно вышел из транса, и спросил:

— Их что?

— Эфирное тело, господин премьер-министр, — это та разреженная материя, которая по размеру соответствует вашему физическому телу и является точно такой же частью вас самого. Оно привязывает ваше материальное естество к спиритической сфере.

— Душа?

— Нет. Скорее, компонент материальной сущности. Она не только в точности повторяет ваше восприятие себя, но даже носит вашу одежду.

— Вздор!

— Многие люди, особенно научного склада ума, думают точно так же. Тем не менее по Лондону бродят призраки, и делают они это лишь потому, что с их помощью Блаватская усиливает мощность излучения черного алмаза.

Раздался стук в дверь, и вошел констебль Бхатти. Увидев лорда Пальмерстона, он разинул рот и неуклюже отдал честь.

— Я… вы хотели, чтобы я пришел, сэр? — заикаясь сказал он, сначала глядя на Траунса, а потом переведя взгляд на Бёртона.

— Входите, Бхатти, — приветствовал его королевский агент.

— Благодарю вас, но… э… Там снаружи — очень странный парень. Технологист. Он говорит, что его прислал Изамбард Кингдом Брюнель.

— Быстро, ничего не скажешь! Не могли бы вы пригласить его, пожалуйста?

Бхатти кивнул, вышел и тут же вернулся вместе с низеньким пухлым человеком, который представился как Дэниел Гуч.[167]

— Теперь я узнал вас, — воскликнул Бхатти, — вы изобрели винтокорабль!

Гуч кивнул. Помимо старомодной одежды — бледно-коричневых брюк, темного жилета и цилиндра, который он держал в руке, — на него было надето странное устройство, закрывавшее грудь и облегавшее плечи и талию. Это была дополнительная пара рук — механических и многосуставчатых, с различными инструментами, прикрепленными к их краям. Бёртон сразу вспомнил руки Брюнеля, очень похожие на эти. Два тонких кабеля бежали от устройства к шее Гуча и входили в его череп прямо за ушами. Металлические руки двигались так же естественно, как и природные.

— Мистер Брюнель передает вам привет, джентльмены, — сказал он глубоким хриплым голосом. — Он извиняется, что не может прийти, ибо из-за своих размеров не в состоянии входить в такие дома. Кроме того, он занят созданием устройства, которое вы попросили изготовить, поэтому прислал меня, своего помощника.

— Рад вашему приходу, мистер Гуч, — ответил королевский агент. — Благодарю вас, что появились так быстро! Пожалуйста, берите стул и присоединяйтесь. Вы тоже, констебль.

Как только новоприбывшие расселись, Бёртон быстро ввел их в курс дела.

— Итак, — сказал Пальмерстон, — Блаватская намеревается изменить ход будущей войны, и поэтому рассказала вам о своем видении. Насколько ясной была эта… э… галлюцинация, капитан Бёртон?

— Слишком ясной, сэр. Мой мозг до сих пор не переварил всю информацию: ведь я наблюдал события с точки зрения человека, находящегося в их гуще.

— И вы видели, что мы сражаемся оружием, сделанным технологистами, а они — сделанным евгениками?

— Да.

— Хм-м. И еще эта Блаватская может протащить один твердый предмет сквозь другой?

— Да, сэр: именно так она похитила алмазы Брандльуида и убила сэра Альфреда. А почему вы спрашиваете?

Пальмерстон сжал руки в кулаки.

— Позапрошлой ночью предатель Ричард Спрюс таинственным образом исчез из своей камеры. Дверь оставалась закрытой. Зарешеченное окно — настолько маленькое, что сквозь него и мышь не проскользнет, — осталось нетронутым. Там нет ни потайных туннелей, ничего. Но он исчез. Просто испарился!

— Вы считаете, что Блаватская могла выдернуть его сквозь стену?

— Очень вероятно, не правда ли? Если пруссаки собираются использовать евгенически модифицированные растения как оружие, то я полагаю, что естественным источником их будущих научных знаний станет именно Спрюс. Вспомните, что сейчас творится в Ирландии!

Бёртон кивнул и вдавил сигару в пепельницу.

— Скорее всего, вы правы. Думаете, он уже покинул страну?

— Боюсь что так, — пробормотал премьер-министр.

— Евгеники исчезают один за другим, — добавил Гуч, — это настоящий исход! Мы, технологисты, тоже лишились многих исключительно талантливых ученых.

— То есть началось! — прошипел Пальмерстон. — Боже всемогущий! Мало нам войны против Союза Линкольна, так теперь еще и война против Германии с Россией! — Премьер-министр схватился руками за лоб и вздохнул. — Но, в любом случае, первым делом надо покончить с бунтом. Страна на грани. Наши рабочие рыщут повсюду, и мятеж быстро разрастается. Я призвал армию, чтобы защитить Дворец и Уайтхолл, но многие подразделения либо не явились, либо перешли на сторону мятежников.

— То же самое в Скотланд-Ярде, — прошептал Траунс: — бог знает сколько людей находится в самоволке!

— Что нам делать, капитан Бёртон? — спросил Пальмерстон. — Как подавить это злодеяние в зародыше?

Бёртон поставил локти на стол и положил подбородок на переплетенные пальцы. Помолчав, он сказал:

— Как бы ужасна ни была ситуация, я считаю, что мы можем использовать ее. Траунс, возьми один из моих паросипедов и поезжай в Скотланд-Ярд. Поговори с главным комиссаром, собери как можно больше людей и приведи их в полночь к…

Он говорил еще несколько минут. Траунс кивнул, небрежно козырнул Пальмерстону и вышел. Как только Бёртон услышал стук захлопнувшейся двери, он обернулся к Бёрку и Хэйру:

— Мне кое-что понадобится, и оно есть только у вас двоих. Вы должны привезти мне его прямо сейчас, без малейшего промедления.

Он сказал, что ему нужно. Бёрк обернулся к Пальмерстону:

— Сэр?

— Разумеется. Идите немедленно!

— И заодно приведите другой экипаж для премьер-министра, — крикнул им вдогонку Бёртон. Потом он обернулся к водителю Пальмерстона, который всё это время сидел с ошеломленным выражением лица:

— Как вас зовут, сэр?

— Джон Фелпс.

— Скажите, мистер Фелпс, сможет ли одна паролошадь везти ваш передвижной замок?

— Да, сэр, без проблем. Только для этого ей понадобится в два раза больше угля.

— Тогда, с разрешения вашего хозяина, сегодня вечером вы отвезете мистера Суинберна, констебля Бхатти, моего слугу и меня на энергостанцию Бэттерси.

Фелпс вопросительно взглянул на Пальмерстона. Тот кивнул.

— Конечно, сэр.

Затем Бёртон обратился к технологисту:

— Вы, наверное, прибыли на собственном транспорте, мистер Гуч?

— Да, на фольксвагене. И на нем же собираюсь вернуться.

— Очень хорошо. Не могли бы вы перед отъездом помочь констеблю Бхатти?

— Конечно, сэр. Что я должен сделать?

Под восторженные вопли Суинберна Бёртон всё подробно объяснил. Закончив, королевский агент посмотрел на Бхатти:

— Констебль, вы точно сумеете это сделать?

— Приложу все усилия, — ответил юный полисмен. — Речь ведь идет о замене, а не о разборке, так что, надеюсь, нам ничего не грозит. Что касается всего остального, то я уверен, что мистер Гуч ни в коем случае не даст мне совершить ошибку.

— Я, конечно, не специалист в этой области, — сказал Гуч, — но сделаю всё, что смогу, а Изамбард проверит работу, когда вы привезете его на энергостанцию.

— А что с тем поручением, которое я дал мистеру Брюнелю? — спросил Бёртон. — Как вы думаете, в силах он выполнить его?

— Ваша просьба весьма необычна, капитан, притом передал ее сквернослов-болтун, но изготовить такую машину нетрудно, а мистер Брюнель — лучший инженер в мире. Конечно, он предпочитает использовать силу пара, а в любом клапане парового мотора есть пружины, поэтому придется обойтись без него. Позвольте заметить, что альтернатива, предложенная вами, весьма эксцентрична, хотя и выполнима: когда я уезжал, Изамбард уже закончил чертеж. В его распоряжении вся энергия станции, и я уверен, что к вечеру всё будет готово.

— Замечательно! — ответил королевский агент и взглянул на своего помощника. — Алджи, сегодня ночью мы заключим мир с Паровым Человеком.

Поэт, последние несколько минут сидевший с кривой усмешкой, нахмурился:

— Во время нашей последней встречи он обошелся со мной так, что я с удовольствием врезал бы ему прямо по выхлопной трубе!

— Верно, — улыбнулся Бёртон, — но пусть прошлое останется в прошлом: давай сосредоточимся на спасении настоящего. — Он встал и начал задумчиво расхаживать по комнате. — Нам надо торопиться! Я хочу напасть на Блаватскую ночью, перед рассветом.

— Почему? — спросил Пальмерстон.

— Именно в это время активность человеческого мозга минимальна, сэр. Мы знаем, на что способна эта женщина. Я хочу встретиться с обессилевшей мадам Блаватской. Кстати, Алджи, сбегай в мою спальню, найди флакон с микстурой Зальцмана (он в шкафчике у кровати) и принеси его сюда: мы все устали, как собаки, но если ты, я и Бхатти примем по пять капель, то продержимся без сна еще как минимум полсуток.

— Превосходно! — возбужденно воскликнул поэт и вылетел из комнаты. Пальмерстон нервно забарабанил пальцами по столу:

— Я не желаю оставаться в неведении! В какие чертовы игры вы играете, Бёртон? Раскройте свои намерения!

— На это нет времени, господин премьер-министр. Скоро вернутся Бёрк и Хэйр, и я рекомендую вам как можно скорее уехать. Мистер Гуч и констебль Бхатти будут полностью заняты своей задачей, а мне и мистеру Суинберну надо еще очень многое сделать.

— Иными словами, я тут лишний и вам мешаю?

— Я бы так не сказал, сэр. Однако, заметьте, вы премьер-министр, страна воюет, кризис в разгаре, а вы сидите здесь, у меня в столовой.

Пальмерстон так резко вскочил на ноги, что опрокинул стул. Уставившись на Бёртона, он медленно, ледяным тоном сказал:

— Есть пределы моему терпению, капитан. У вас развилась опасная привычка совершенно не считаться со мной. Меня предупреждали, что вы дикое, неуправляемое животное. Я не потерплю этого!

Фелпс, Бхатти и Гуч сконфуженно переглянулись.

— Вы дали мне работу, — сказал Бёртон, — и я собираюсь ее выполнить. Если вам не нравится мое поведение — можете немедленно снять меня с должности, и я с удовольствием напишу несколько книг, пока Британия будет становиться республикой, Германия — набирать силу, а Россия — ждать своего звездного часа.

Комнату наполнило напряженное молчание. Никто не шевелился. Пальмерстон прочистил горло:

— Делайте свое дело.

— Конечно, сэр.

Дверь открылась.

— Эй! — пропищал Суинберн, запрыгнув в столовую. — Я сильнее сопротивляюсь эманациям этой русской коровы, если как следует выпью! Ричард, можно мне немного бренди?

Глава 13

БИТВА ПРИ СТРЭНДЕ

«„Развратники“ утверждают, что нет неорганической, или мертвой, материи в Природе; различие, делаемое технологистами между этими двумя, так же неосновательно, как и своевольно, и лишено здравого смысла».

Елена Блаватская[168]

Чарльз Альтамон Дойл чувствовал себя сбитым с толку. Два (или три?) дня назад он проснулся перед рассветом в незнакомом доме, спустился по лестнице и вышел на улицу. Снаружи царил хаос. Пока он плелся, сам не зная, куда и зачем, люди переворачивали паросипеды и кэбы, били окна, жгли магазины и распевали песенки о высших классах и о каком-то заговоре. Он ничего не помнил. От последних нескольких часов осталось только воспоминание, что он постоянно пил. Бунтовщики его не замечали, зато феи в покое не оставляли: краем глаза он всё время видел их безумные танцы. Феи что-то нашептывали ему в уши и шли за ним по пятам. Он кричал и ругался, требуя, чтобы они перестали его преследовать. Он увещевал, просил и умолял, но они не обращали внимания на его мольбы.

Потом он ввалился в паб «Руки Каменщика» на Бедфорд-стрит, надеясь растворить своих мучителей в бренди: в больших количествах спиртное помогало всегда — особенно, как он заметил, феи терпеть не могли красного бургундского. Паб был битком набит всевозможным сбродом, но это не имело значения: в последние недели рабочие глядели на «развратников» с большим уважением. А один человек даже сказал ему:

— Вы, напыщенные сволочи, нуждаетесь в чертовом уроке, но ты, парень, — один из этих долбаных «развратников», и я хочу научить тебя только одному: как напиться до чертиков.

Ему покупали стакан за стаканом. Дойл неистово осушал их один за другим, и, когда пришел в себя, оказалось, что он лежит в дверном проеме на какой-то темной, окутанной туманом улице. Сколько времени прошло? Он не знал. Неподалеку раздавались неистовые крики и выстрелы. Он снова провалился — и феи прыгнули в его сны.

— Видишь ты нас, поелику сие в крови твоей, — говорили они ему, — и в крови отца твоего, и сынов твоих.

Он опять проснулся. Вскочил на ноги. Поплелся по улице.

— Господи Иисусе, — заплетающимся языком сказал он, — неужели эта чума обрушится и на моих мальчиков?

Юный Иннес казался вполне уравновешенным: возможно, он сумеет противостоять своим мучителям. Но Артур — маленький дорогой Артур, с таким пылким воображением, — сможет ли он справиться с ними? Вспомнив о детях и жене, он вспомнил и то, что не в состоянии содержать их. На его глазах появились слезы, он разрыдался и уже никак не мог остановиться.

Исковерканное и сумбурное, время летело мимо. Мелькали улица за улицей; дым, пар, сумятица. Дойл обнаружил, что находится в каком-то грязном переулке и в отвратительной таверне. Как и прежде, шумная толпа с радостью платила за его обильную выпивку, но на этот раз феи не отстали и принялись прыгать вокруг его ног: то ли они стали сильнее, то ли он — слабее. Он пил и брел, пил и кричал, пил и проповедовал им, пока внезапно Биг-Бен не прозвонил полночь и он не осознал, где находится.

Трезвый!

Он должен куда-то прийти, должен что-то сделать. И он не имеет права отказаться.

Дойл стоял на краю Стрэнда. Знаменитую улицу блокировал полицейский кордон: ни от Трафальгарской площади с запада, ни от Флит-стрит с востока пробраться туда невозможно было ниоткуда. Он понятия не имел, что́ должен сделать на Стрэнде, но стремление попасть туда было неодолимо. Как и другие прилегающие улицы, идущие с севера и с юга, Кингзуэй и Олдвич тоже были перекрыты. Забыли только про Брайдуэлл-элли — может быть, потому что она была очень узкой и завалена мусором.

Дойл скользнул туда, неверной походкой прошел всю аллею и ввалился на Стрэнд. Еще недавно это было одно из самых чарующих мест в Лондоне, но теперь оно кишело «развратниками» и привидениями; под ногами хрустело битое стекло; многие здания стояли без окон, опустошенные и почерневшие. За последние несколько месяцев Дойл сам частенько появлялся здесь, покидая собственное тело, тем не менее их призрачные тела его нервировали: молочные глаза, голубовато-серая кожа и расхлябанная походка напоминали о могиле. К тому же в воздухе стоял отвратительный запах гниющей плоти.

Опустив глаза, он проталкивался сквозь них, пока не достиг большого старого здания, почему-то не тронутого бунтовщиками. Очень смутно сознавая, что делает, он вошел в богато украшенный особняк, поднялся на пятый этаж и постучал в дверь… Феи метались вокруг его щиколоток… Он сел за стол. Его схватили за руки. Сухой хриплый голос что-то сказал об огромной пользе человечеству.

— Огромную пользу человечеству! Освобождение! Анархия! Бога нет! — машинально пропел он.

«Твои узы несокрушимы, мягкокожий!» — прошептали феи.

— Оставьте меня в покое! — прошипел он, а потом присоединился к хору, уже в полный голос: — Законы должны быть нарушены! Приличия должны быть отвергнуты! Жизнь должна потерять равновесие! Истинная свобода!

«Да ты раб оппозиции! — насмехались феи. — У тебя только два глаза! Почему бы тебе не открыть третий?»

Как и раньше, материализовалась женщина, говорившая с русским акцентом:

— Вперед, апостолы: освободите растоптанных и угнетенных!

Она протянула руку, чтобы коснуться его. Он знал: такое уже бывало часто — и этот раз будет последним. Его эфирное тело слишком часто отделялось от физического. Он был настолько истощен, что понимал: обратно ему уже не вернуться. Он попытался сказать «Нет!», но не сумел. Расплывчатые пальцы погладили лоб. Время исказилось, пространство изогнулось, замыкаясь само в себя. Каким-то образом Дойл оказался сразу в двух местах: один Дойл брел по Стрэнду — тяжелый, промокший, опустошенный, одинокий, безумный и потерянный, другой, в то же самое время, плыл над мостовой, и слова русской, как церковный колокол, били по той малой субстанции, которой он все еще обладал. Феи плыли перед его обоими парами глаз — и физическими, и эфирными.

«Ты должен исполнить начертанное тебе роком! — звенело у него в ушах. — Грядет восстановление, но не выход за пределы!»

— Оставьте меня в покое, чертовы ящерицы! — рявкнул он. И удивился собственным словам. Ящерицы?..

Командор Кришнамурти стоял на том конце Трафальгарской площади, из которого выходит Стрэнд, и сквозь туман смотрел на собравшихся констеблей. После событий в Тичборн-хаусе его лицо было испещрено шрамами и царапинами.

— Ну, ребята, у кого болит голова? — спросил он. Больше половины полицейских подняли руки. — У меня тоже. И знаете что, мне это изрядно надоело. Сегодня ночью мы должны покончить с этой заразой. Но, боюсь, для некоторых из вас боль сначала станет намного сильнее и только потом исчезнет. Мы очень близко к источнику общественных беспорядков, который уже несколько дней разрывает город и одновременно пытается прельстить вас, сделать из вас предателей. Все вы знаете своих товарищей-констеблей, которые ушли без разрешения и присоединились к бунтовщикам…

Все одобрительно забормотали, и один даже проворчал:

— Чертовы дезертиры!

— Нет, — возразил Кришнамурти, — они не виноваты! Их сознаниями манипулируют, и, как я уже говорил, быть может, через несколько часов это случится и с некоторыми из нас.

— Нет, сэр, — запротестовали констебли.

— Мы должны быть готовы ко всему. Мы же не хотим присоединиться к врагу, не так ли? Вот мой приказ, парни, и будем надеяться, я никогда больше не скажу ничего подобного в своей жизни: если кто-то из вас заметит, что его товарищ поддерживает или собирается поддержать противника, немедленно вынимайте дубинку и бейте его по голове!

Ошеломленные констебли переглянулись.

— Я не шучу! — сказал Кришнамурти. — Если потребуется, вы должны нокаутировать своего товарища, сбить его с ног! Понятно?

— Да, сэр! — ответили нерешительные голоса. Кришнамурти знал, что неподалеку, в конце Кингзуэя, детектив-инспектор Честен говорит то же самое другой группе констеблей, хотя, наверное, более сжато, и что на Флит-стрит детектив-инспектор Траунс делает ту же работу. В каждой из трех групп полицейских было не меньше полтораста; более мелкие отряды охраняли маленькие улицы, ведущие к Стрэнду. Всего, по мнению Кришнамурти, в районе было сосредоточено самое большее шестьсот полицейских. Внутри же полицейского кордона «развратников» было по меньшей мере вчетверо больше.

— Неужели это всё, на что мы можем рассчитывать? — прошептал он самому себе. — Я знал, что полиция теряет людей, но я даже не имел понятия, насколько всё плохо!

Он уставился на облако, колеблющееся у земли. Светила полная луна; туман тоже светился, странно и обманчиво ярко. Однако большинство газовых ламп не работало, на улицах лежали глубокие тени, и видимость была намного хуже, чем казалась. Подошел сержант Киллер, встал рядом с ним и заметил:

— Не одно, так другое, командор.

— Вы о чем?

— Туман, сэр. С начала бунта на улицах почти нет паросипедов, многобусов и паролошадей, но пара меньше не стало. Откуда же он берется?

— Хм-м… хороший вопрос, сержант!

— Пар, конечно, смешивается с дымом от пожаров, и мы получаем этот грязно-серый суп. Но на этой улице большинство пожаров давно догорели. Так что вопрос, командор, откуда всё это идет?

Кришнамурти вдруг понял, что его дыхание превращается в облако.

— Разрази меня гром! — воскликнул он. — Как же я не сообразил? Погода меняется!

— И ползет на нас, — сказал Киллер. — Жара закончилась как раз вовремя, но, похоже, это изменение принесет нам «лондонский особый»!

— Смог! — сплюнул Кришнамурти. — Только его нам и не хватало!

Послышался рокот приближающегося винтостула.

— Кто-то из вашего взвода? — спросил Киллер. — Он сильно рискует, командор!

— Нет — пока остается по эту сторону кордона. Мы на самом краю опасной зоны. Вот если он перелетит нас и окажется над Стрэндом… — Он указал рукой в землю.

— Эй! Он садится! — крикнул Киллер.

Туман расступился, и люди стремглав бросились в стороны от винтостула, падавшего как камень, но притормозившего буквально за пару секунд до того, как он коснулся булыжников и застыл на мостовой. Из машины выбрался человек в темных очках, одетый в форму Летного взвода, и подбежал к Кришнамурти.

— Здравствуйте, сэр, — сказал он, отдавая честь.

— Здравствуйте, Миллиган. Что нового?

— Боюсь, ничего хорошего, сэр. К востоку отсюда бунт разгорелся еще больше. Английский банк горит. Но и этого мало: волнения быстро приближаются к Ист-Энду.

— Черт побери! — прошептал Кришнамурти, снял шлем и помассировал виски. Если сумасшествие достигнет перенаселенного «Котла» — воистину разверзнется ад: бунтующий Ист-Энд уничтожит Лондон.

— Миллиган, соберите все патрули на севере и на западе и присоединяйтесь к восточным. В случае необходимости летите низко и открывайте предупредительный огонь по бунтовщикам. Если понадобится, стреляйте по ногам! Задержите их любыми способами, хотя бы ненадолго!

— Слушаюсь, сэр.

Миллиган подбежал к машине и пристегнулся. Мотор заревел, в воздух поднялся конус пара, и винтостул исчез в тумане. Внезапно рев лопастей затих, наступила мертвая тишина, машина выпала из облака и ударилась о мостовую. Кришнамурти схватил сержанта Киллера за руку и с ужасом посмотрел на него. Они побежали к обломкам, к ним присоединились констебли. Прежде чем удариться о землю, винтостул перевернулся. Под ним лежал Миллиган, искалеченный и мертвый. Не говоря ни слова, Кришнамурти присел на корточки и закрыл ему глаза.

— Что произошло? — спросил Киллер.

— Похоже, наш враг расширил зону, опасную для полетов.

— Будь я проклят, — пробормотал сержант, — они узнали, что мы здесь!

Кришнамурти поглядел на Стрэнд.

— Черт побери! — еле слышно прошептал он. — Давай, Суинберн! Поторопись!

Чарльз Дойл был мертв — и знал об этом. Лишь благодаря силе воли русской ведьмы его тело еще ходило, а дух сознавал себя. В его мертвом мозгу вибрировали и бились ее слова: «Освободитесь! Сбросьте свои цепи! Поднимитесь и опрокиньте!» Слова входили в него, усиливались внутри, словно он был линзой, а потом излучались вовне, касались других астральных тел и перепрыгивали дальше. Если бы он только мог прижать руки к ушам и перестать слышать этот голос!.. Крылатый коротышка затрепетал прямо у его лица и запел:

— Приготовься!

Он попытался отогнать эльфа, но его руки то ли онемели, то ли дематериализовались. Одна его часть сворачивалась и извивалась над Стрэндом недалеко от Флит-стрит, другая тащилась по мостовой вдоль Кингзуэя. Дойлом овладел ненасытный голод. Он хотел не пищи, и даже не выпивки — нет: он страстно желал выпить жизнь! Сколько же времени длятся его муки? Сколько возможностей он упустил? Всю жизнь он был так осторожен и так боялся совершить ошибку, что не делал вообще ничего, ища, вместо этого, утешения в бутылке. А теперь — слишком поздно!

— У меня была жизнь, но я не жил! — завыл он. — Я хочу назад! Пожалуйста! Не дай мне умереть вот так!

Его сознание отметило впереди какую-то фигуру. Она двигалась сквозь туман; он чувствовал ее тело, чувствовал жизнь, переполнявшую ее. За ней были и другие, но эта была ближе. Он должен взять ее! Непременно взять!

Труп прыгнул вперед, вытянул руки и изогнул пальцы. Издали послышался крик:

— Констебль Тэмуорт! Назад! Не отделяйтесь от отряда, черт побери!

Детектив-инспектор Честен посмотрел на карманные часы. Без десяти три ночи. Он чувствовал себя усталым. Ему нравилось быть полицейским главным образом потому, что он прекрасно справлялся со своей работой, но временами его тянуло заняться садоводством, которое он считал своим призванием. В юности он мечтал стать садовником-декоратором, но его отец, один из первых питомцев Роберта Пила,[169] настаивал, чтобы сын пошел по его стопам, и не хотел слышать ни о чем другом. Честен не держал обиды на старика: в полиции его уважали — надежная работа с хорошими перспективами, и еще любящая молодая жена, которую он повстречал, расследуя убийство. Он сумел купить дом с большим садом, и, к зависти соседей, на его великолепно подстриженных лужайках росли самые красивые цветы. Интересно, какой бы стала его жизнь, если бы он не послушался отца? Он вспомнил, как сэр Ричард Фрэнсис Бёртон однажды сказал ему:

— После того как Эдвард Оксфорд, которого называли Джеком-Попрыгунчиком, изменил время, истинное будущее стало недостижимым, хотя и не перестало существовать. Представьте себе: вы находитесь на перекрестке и выбираете дорогу «А». Дорога «Б» не исчезла — но вам по ней не пройти: нет пути назад, если, конечно, у вас нет машины времени.

Не означает ли это, что там, в ином будущем, есть Томас Манфред Честен, садовник-декоратор? Он надеялся на это. Очень утешительная мысль.

Без десяти три. Часы встали. Он тряхнул их и недовольно поцокал языком. Прошло точно не больше нескольких минут. И до сигнала еще по меньшей мере час. Его люди нервничают, он — тоже. Кингзуэй исчез из виду, поглощенный густым туманом, который вернулся в Лондон. Шатающиеся по нему фигуры стали невидимыми и казались теперь еще более жуткими и угрожающими.

— Мертвые «развратники»… — в сотый раз пробормотал он. — Чертовски странно!

Подошел констебль и молча указал на свою команду. Честен взглянул и увидел трех призраков, крутящихся возле них. Полицейские пытались поразить их дубинками, но безрезультатно.

— Прекратить! — приказал он. — Трата времени! Берегите силы!

Они перестали, но внезапно лицо одного из них исказилось яростью:

— Не говори мне, черт побери, что я должен делать! — крикнул он.

— Констебль Тэмуорт! Успокойтесь!

— Сам успокойся, ты, маленький наглый позер! Кто ты такой, чтобы отдавать мне приказы?

— Ваш командир!

— Нет, приятель! Нет у меня командиров, кроме Тичборна!

Честен вздохнул и обернулся к другому полицейскому:

— Сержант Пайпер, дубинка — ваша, голова — Тэмуорта. Быстро!

Пайпер кивнул и снял с пояса дубинку.

— Хрена выкуси! — крикнул Тэмуорт и бросился в туман.

— Констебль Тэмуорт! Назад! Не отделяйтесь от отряда, черт побери! — крикнул Честен. Ему ответил булькающий вой. Трое полицейских отделились от кордона и бросились к нему.

— Нет! Мендерс! Карлайл! Пэттерсон! Назад!

— Но, сэр, он попал в беду! — запротестовал Карлайль и нырнул в туманную пелену. Честен обернулся к основному отряду и проревел:

— Оставаться на месте! Только двиньтесь — я вам все кишки выпущу! Пайпер, за мной!

Он стиснул зубы и нырнул в смог. Пройдя несколько шагов, он увидел, как Мендерс поднял и направил на кого-то револьвер, потом нажал на курок и выругался:

— Заклинило, чертова железяка!

Он посмотрел туда, куда направился констебль, и увидел Тэмуорта, распростертого на земле. Мундир и рубашка были разодраны, под ними открывался растерзанный живот. Рядом с ним сидел на корточках человек в очках: худой, бородатый и безусловно мертвый; внутренности полицейского он раздирал руками. Труп поглядел вверх, застонал и встал. Кишки стекли с его рук и упали на булыжники.

— Прошу прощения, — сказал он, — мне нужна жизнь!

— Пресвятая Богородица! — воскликнул Мендерс и запустил в труп револьвер; тот отскочил от лба бородача.

— Бесполезно, — прошептал сержант Пайпер, — чертова покойника невозможно убить во второй раз!

— Пайпер, оставайтесь со мной! — скомандовал Честен. — Все остальные — за кордон! Немедленно! Это приказ!

Мендерс сглотнул, нерешительно кивнул и стал отходить от бородача, который покачивался на месте, не зная: то ли продолжать стоять, то ли упасть на землю и сдаться.

— Чертов покойник! — повторил Пайпер. — Но движется неплохо!

Хорошо одетый труп с цилиндром на голове внезапно вынырнул из смога позади них, схватил Мендерса за плечи, вцепился зубами ему в горло и уволок обратно в туман. Констебль Карлайл, увидев смерть товарища, пронзительно закричал, нащупал полицейский свисток, сунул его в рот и дунул несколько раз. Раздался тревожный переливчатый свист.

— Сигнал, — объявил констебль Лэмпуик.

— Не может быть, — рявкнул Траунс, — слишком рано!

Он и его люди стояли около дымящихся остатков паба «Старый Чеширскiй Сыръ», который вчера сгорел дотла. Бунтовщики любили не только пить в тавернах, но и поджигать их. Судя по вони, в этом случае они смешали оба занятия с катастрофическими для себя результатами.

— Но вы только послушайте свист, сэр: это не может быть ошибкой!

— Констебль Лэмпуик, мы ждем мистера Суинберна, который появится с моста Ватерлоо, так что сигнал должен последовать после его приезда. И мне кажется, что тот, кто свистит, находится вместе с командой детектива-инспектора Честена на Кингзуэе.

Траунс переступил с ноги на ногу, снял котелок и сильно ударил по нему. Что-то не в порядке! Потом надел обратно. А что, если он ошибается?

Свист вдалеке прекратился.

— Японский городовой! — тихо пробормотал он. Что же делать?.. Траунс на мгновение замер. Потом мигнул. Человек из Скотланд-Ярда обернулся к своим людям и проревел:

— Вооружайтесь, парни: мы начинаем! Действуйте очень осторожно: здесь вам не атака чертовой Летной бригады, понятно?

— Да, сэр! — ответило множество голосов.

Полтораста полицейских вынули револьверы Адамса,[170] отстегнули дубинки и медленно последовали за Траунсом в туман.

— Вы слышали, командор? — спросил сержант Киллер.

— Да. Но — раньше времени, далеко оттуда, где надо, и не в том направлении! — ответил изумленный Кришнамурти.

— Это всё смог, сэр: вы же знаете, как он искажает звуки.

— Хм-м!..

Командир Летного взвода никак не мог перестать думать о Миллигане. Он дружил с ним, знал его жену и ребенка. Зрелище его смерти, мгновенной и бессмысленной, потрясло его до глубины души. Он вздохнул и загнал мысль о смерти пилота в самый дальний уголок сознания: первым делом — долг.

— Наверное, что-то случилось, — пробормотал он. — Идти на Стрэнд сейчас? Или ждать условленного момента?

— Может быть, это и есть условленный момент, — предположил Киллер, — просто он настал раньше, чем ожидалось?

Кришнамурти прищелкнул языком, на время погрузился в раздумье, а потом обратился к своей команде:

— Подождем еще. Приготовиться! Полная тишина! Держите ушки на макушке и будьте готовы двинуться в любой момент!

— Прекратите чертов свист!

Констебль Карлайл остановился.

— Вы, конченый идиот! — проворчал детектив-инспектор Честен, подойдя к подчиненному. — Вы только что разрушили весь…

Он оборвал себя, увидев конец шпаги, торчащий из груди констебля. Потом шпага скользнула обратно и исчезла. Хлынула кровь. Свисток выпал изо рта Карлайла и, звеня, покатился по дороге; за ним упал полисмен. Теперь стал виден вынырнувший из тумана: «развратник», конечно, но умерший по меньшей мере три дня назад. Нижние конечности, наполненные трупной жидкостью, резко выпячивались из-под одежды. Разбухшие ладони держали шпагу; трость, в которой она находилась, напоминала загнившую сырую сосиску. Кожа была цвета земляных червей, нижняя губа свисала до подбородка, глаза перевернулись и утонули в глазницах.

— Офэнь извините, — прошепелявил он, — мне увасно неудобно!

В очередной раз Томас Манфред Честен решил, что хочет проводить больше времени, занимаясь своим садом.

— Добавить розовых георгинов, — пробормотал он, подумав о небольшом участке земли рядом с нижним краем сада, и вытащил револьвер. — И, быть может, желтых ноготков… — Направил револьвер в лоб мертвецу. — …И голубую герань. — Нажал на курок. Револьвер заело. Честен вздохнул, убрал его в карман и поднял дубинку. — Или одни ноготки? — Шагнул вперед, выбил рапиру и стал дубасить труп по голове, пока в стороны не полетели белые кости, черная запекшаяся кровь и серые мозги. Кадавр упал на камни и остался лежать, изредка подергиваясь. — И перегной, — пробормотал Честен, — в нем весь секрет!

— Сэр! — раздался голос за спиной. Обернувшись, Честен увидел Пайпера и Пэттерсона: они отступали еще перед несколькими трупами, вынырнувшими из смога.

— Все вперед! — крикнул он своему отряду, стоявшему за кордоном. — Револьверы не работают: бейте дубинками! По головам! Изо всех сил! Крушите черепа!

Честен и Траунс осторожно вели своих людей к центру Стрэнда: один отряд наступал с севера, второй — с востока. Как только обе группы вошли в сгустившийся туман, перед ними появились ходячие мертвецы с обнаженными шпагами в руках; все они были хорошо одеты, любезны и безупречно вежливы.

— Я в ужасе! — сокрушенно сказал один из них, погружая палец в глаз констебля. — Я веду себя совершенно подло и приношу мои искренние соболезнования!

— Ой! — воскликнул другой, втыкая меч в живот полицейского. — Какая жуткая история!

— Всё это чрезвычайно непристойно! — заметил третий, вытаскивая из чьего-то рта кусок плоти. Он посмотрел на человека в мундире, прижавшего руки к вырванному горлу: — Надеюсь, вы не будете считать меня невежей?

Констебли размахивали дубинками, крушили черепа, расплескивали безжизненные мозги, но враги превосходили их числом, и под руку постоянно лезли призраки. Они появлялись и исчезали, иногда почти твердые, иногда еле заметные, и всякий раз полицейские поблизости хватались за голову от боли. Некоторые из них внезапно переходили на другую сторону и, с криком «Тичборн!», набрасывались на своих товарищей. Полицейские дубинки били по головам полицейских. Извинялись не только «развратники». Битва становилась всё ожесточенней.

— Парни, не отступайте! — крикнул Траунс. — Покажем им, где раки зимуют!

Из тумана вышел стройный, модно одетый труп и дружески заявил:

— Голубчик, не будете ли вы против, если я заберу вашу жизнь? Похоже, я потерял свою. Это было так неосторожно с моей стороны!

— Ох, канал бы ты отсюда, нелепая твоя задница! — проворчал детектив. Уклонившись от шпаги «развратника», он с силой ударил его в голову. Денди закачался и запротестовал:

— Омерзительное представление, батенька! — Детектив ударил его снова, денди упал на колени. — Ведь это же не крикет, в самом деле!

— Заткни свою гребаную пасть! — прошипел Траунс и раздробил «развратнику» череп. Тот упал на камни и слабо задергался. Из тумана вынырнул Честен и приветственно кивнул.

— Сзади! — крикнул Траунс. Честен нагнулся, шпага прошла прямо над ним. «Развратник», державший ее, оказался трухлявым кадавром: похоже, это был один из первых живых мертвецов. Он него несло, как из могилы, и когда детектив-инспектор ударил его в подбородок, голова слетела с плеч и размазалась по булыжникам, как перезрелый лимон; вслед за ней повалилось тело. Честен обернулся, сморщив нос от отвращения.

— Где Суинберн? — спросил Траунс.

— Не знаю.

— Неужели сигнал был слишком рано?

— Да. Один из моих людей запаниковал.

— Черт побери!

— Моя ошибка.

— Очень сомневаюсь. Не вини себя. Как полагаешь: продержимся до его прихода?

— Выбора нет. От этого зависит Бёртон.

Траунс утвердительно хмыкнул, отступил от своего товарища, схватил дубинку обеими руками и ударил прыгнувшего на него «развратника» по уху. Труп упал на булыжники. Детектив взгромоздился ему на грудь и ударил в подбородок следующего. Голова мертвеца отлетела назад, потом качнулась вперед и встретила сокрушительный удар в лоб. «Развратник» попытался схватить детектива за руку, но промазал, и дубинка, описав дугу, ударила по его телу; затрещали кости.

— Ло… — крякнул Траунс, вкладывая в четвертый удар всю свою силу, — …жись!

«Развратник» закачался и упал. Раздался громкий треск — на детектива-инспектора обрушились ошметки плоти и куски костей. Он оглянулся и увидел, как падает безголовый труп. Рядом с ним стоял констебль Лэмпуик, держа в руках окровавленную дубинку:

— Извините, сэр, он собирался прыгнуть на вас.

— Очень признателен. Но всё равно утром пошлю тебе счет за стирку.

Констебль улыбнулся. Внезапно его лицо исказилось от боли, он схватился за голову, потом поднял дубинку и заорал:

— Не виновен! Тичборна засудили! Ты, подонок!

Затем он обрушил дубинку на голову Траунса. Детектив отпрыгнул назад, избегая удара, споткнулся о труп, упал, перекатился, опять вскочил на ноги и бросил дубинку в Лэмпуика. Она ударила констебля аккурат промеж глаз — тот упал на землю и замер, потеряв сознание.

— Прости, сынок!

Тем временем Честен подобрал вторую дубинку и, скользя под руками трупов, лупил своих соперников обеими по коленям. Те падали, а пять констеблей, которые шли следом, доканчивали дело, сплющивая черепа. Бой теперь напоминал размеренную рутину: увернулся — наклонился — хрясть! хрясть! — готов.

— Зимние жасмины, — объявил Честен. — Очень веселые.

Увернулся — наклонился — хрясть! хрясть! — добил.

— Возможно, глициния. И плющ для ограды.

Астральное тело Чарльза Альтамона Дойла проплыло сквозь смог и смешалось с людьми командора Кришнамурти. Некоторые замахали на него дубинками, на что он не обратил внимания, зато другие, похоже, услышали голос, наполнявший то малое и разреженное вещество, которым он обладал.

— Восстаньте! — кричал голос. — Обратитесь против ваших угнетателей!

Они схватились руками за голову, вздрогнули и обрушились на своих товарищей. Началось сражение. Другая часть Дойла находилась на пересечении Стрэнда, Олдвича и Ланкастер-плейс, прямо у моста Ватерлоо. Несмотря на яму в щеке, которую оставил удар дубинки, он всё еще двигался и был голоден. Он не мог сопротивляться жажде — жажде чужой жизни!

На него бросился полисмен и ударил по лбу. Дойл быстро сдвинулся в сторону, и удар пришелся в плечо. Он ничего не почувствовал, хотя услышал треск сломанной ключицы. Тогда он одной рукой перехватил запястье, а другой ударил его в локоть, который сломался с неприятным треском. Полицейский заорал от боли. Дойл отпустил руку, вцепился пальцами в его шею и начал давить. Крик прекратился.

— Отдайте мне вашу жизнь, — простонал Дойл. — Пожалуйста!

Услыхав звуки боя на краю Трафальгарской площади, Кришнамурти приказал своим людям наступать. Небольшие отряды полиции на севере и на юге Стрэнда тоже услышали, что сражение усиливается, и нырнули в туман. Дубинке Кришнамурти пришлось лишить сознания уже пятого констебля. Привидения кишели повсюду; командор чувствовал, как они пытаются внедриться в его сознание и подчинить своей воле. Головная боль стала почти нестерпимой.

— Выполняй свой долг, старина, — посоветовал он самому себе, — наплюй на этих чертовых призраков!

Кришнамурти постоянно терял людей, но пока под его командой всё еще оставалась немалая сила, и он направил ее в конец Ланкастер-плейс. Теперь из смога стали появляться «развратники» со шпагами. Они успели убить пятерых полицейских, прежде чем командор сообразил, что ни один револьвер не работает и что единственный способ избавляться от ходячих мертвецов — это разбивать им головы.

Командир Летного взвода забыл о своей головной боли и начал мстить за Миллигана. Его отряд пробивался всё дальше. В самой гуще кровавой резни он заметил Траунса, который дико крушил всё вокруг, и Честена: тот тщательно разбивал монстрам ноги. Кришнамурти сообразил, что все три группы полицейских наконец встретились, как и планировалось. Однако, в отличие от Честена с Траунсом, он не знал, что сигнал к началу боя был подан по ошибке, и полицейские вошли на Стрэнд значительно раньше условленного срока. Только сейчас, когда отряды полиции соединились, он понял, что всё пошло совсем не так, как ожидалось: здесь должен был быть Суинберн, а полиция должна была контролировать положение и раздавить оппозицию. Ничего из этого не вышло.

— Держись! — выдохнул он. — И надейся, что поэт вот-вот появится! — Накинувшись на очередного «развратника», он прошептал: — Вот же чертов поэт!

Мимо прошел Честен, размахивая дубинкой. Кришнамурти отчетливо расслышал слова своего начальника:

— Петунии.

— Вы сказали Тичборн, сэр? — спросил он.

— Нет, командор. С вами всё в порядке?

— Да, сэр.

— Отправляйте их в ад!

Кришнамурти кивнул и вздрогнул. Голова взорвалась от боли.

— Извините меня, — раздался изысканный голос. Командор обернулся: рядом с ним стоял «развратник». — Дружище, ты случайно не знаешь, как это делается?

Командор отступил назад.

— Что?

«Развратник», умерший, судя по виду, не так давно, сказал:

— Дело в том, что у тебя есть жизнь, а у меня, к сожалению, нет. Значит, к еще большему сожалению, я должен забрать твою. И я никак не могу понять: где мне искать ее после того, как я проткну тебя вот этим? — Он показал Кришнамурти рапиру. — Ты можешь посоветовать что-нибудь?

Командир летного взвода уставился на кончик рапиры, находившийся в трех дюймах[171] от его лица.

Бум!.. Внезапно голова «развратника» отлетела в сторону, рапира выпала из его рук, тело сложилось.

— Черт побери, здесь не дискуссионный клуб, командор! — проворчал Траунс, вставая на лежащий ничком труп. Потом он снова нырнул в туман, выкрикивая приказы и ободряя своих людей. Кришнамурти смотрел, как он идет.

— Высокомерный ублюдок! — пробормотал он.

Увернулся — наклонился — хрясть! хрясть!.. — ничего. Честен выпрямился и осмотрелся. На его пятерку, крушившую черепа лежавших вокруг «развратников», напала большая группа новых. Констебли сражались за свою жизнь.

— Не слишком-то спортивно, — пожаловался труп у его ног, — ударить меня по коленям! И как я теперь буду ходить?

Честен, не обращая внимания на вопрос, шагнул к своим людям и почувствовал, как рука «развратника» схватила его за щиколотку. Он покачнулся и упал.

— Я требую извинений! — сказал «развратник». Детектив сел, изогнулся и с силой ударил кадавра по голове.

— Ого! Ничего себе! И это вы называете извинениями?

Оружие вновь опустилось на голову трупа с еще большей силой.

— Вам лучше уйти, — запинаясь, сказал «развратник». — А я немного полежу, отдохну.

Третий удар разнес его голову на куски, и он замер.

— Фиолетовый ракитник, — сказал Честен. — Очень выносливый. Растет повсюду.

Он вскочил на ноги. Из тумана появилась рука, обвилась вокруг его шеи и дернула назад; вторая вырвала из рук дубинку и забросила ее в туман. Он почувствовал, как в левое плечо впились зубы, и попытался закричать от боли, но рука трупа слишком сильно сдавила горло. Он попытался вырваться — бесполезно. Перед глазами всё плыло, в ушах звенели колокольчики. Из последних сил Честен бросился на землю. Не ожидавший этого противник отпустил его, полицейский перекатился на спину и вдохнул грязного воздуха. Нога с силой опустилась на его руку и раздробила пальцы. Он закричал, а труп уже молотил его по груди, коленям, плечам. Потом руки железной хваткой сжали ему горло. Звон в ушах усилился, и все-таки даже сквозь эту какофонию он услышал приближающийся мерный грохот. Земля под спиной задрожала. Сквозь красный туман, заволокший глаза, Честен посмотрел вверх и увидел своего врага, бородатого человека с дырой в щеке.

Траунс был покрыт запекшейся кровью с головы до ног. С его дубинки стекали мозги. Рот застыл в яростном оскале, глаза сверкали. Он стоял на груде недвижимых «развратников» и ждал следующего.

Долго ждать не пришлось. Из тумана появился человек и бросился к нему. Он был одет в великолепный вечерний костюм, в правой глазнице торчал разбитый монокль. Очевидно, он уже побывал в сражении: разбитая челюсть свисала, и по ней хлопал язык. Впрочем, он не обращал на это внимания, поскольку был мертв. «Развратник» стал карабкаться по своим лежащим товарищам. Траунс прыгнул ему навстречу, перехватил дубинку и обеими руками обрушил ее на незащищенную голову. С ужасным шумом череп треснул. Траунс колотил по нему снова и снова. «Развратник» упал и затих, наступила небольшая передышка.

Детектив-инспектор вытер рукавом глаза и огляделся. Сквозь плотную мглу он мог видеть темные фигуры, сцепившиеся в смертельной схватке. Улица была полна мертвыми или ранеными полицейскими, вокруг кишели «развратники».

— Сколько голов я разбил за эту ночь, — сказал он себе, — а чертовых покойников меньше не стало!

Обернувшись, он увидел Честена: тот лежал на земле. На его груди и коленях стоял «развратник» и душил его — лицо детектива-инспектора уже посинело. Траунс шагнул вперед прямо по груде мертвецов, но потерял равновесие, поскользнулся и покатился по булыжникам. Потом он мгновенно вскочил и кинулся к другу, но не успел ступить и шагу, как два призрака, материализовавшиеся рядом, схватили его за руки.

— Нет! — закричал он, яростно вырываясь, но призраки потащили его в туман, подальше от умирающего друга. Как только они остановились, из смога появился Кришнамурти. За его спиной темнела фигура призрака в цилиндре.

— Берегись! — крикнул Траунс. — И спаси Честена: его как раз сейчас душат!

— Простите! — выдохнул командир Летного взвода. — Я… я не… я не могу… — Он пошел к своему начальнику, подняв дубинку повыше: — Тичборн… невиновен!

— Кришнамурти! — заорал Траунс. — Приди в себя, парень!

— Угнетатели… должны… умереть!

Он замахнулся дубинкой, готовясь размозжить ею голову Траунса.

Вдруг раздался гром: ба-да-да-дум! ба-да-да-дум! ба-да-да-дум! Земля затряслась. Раздались полицейские свистки. Сильный порыв ветра подхватил призраков, оторвал их от Траунса и унес прочь. Призрак с цилиндром на голове, стоявший за Кришнамурти, растаял в воздухе. Командор заглянул Траунсу за плечо. Его глаза расширились от изумления, рот открылся. Детектив обернулся:

— Чтоб я сдох, — выдохнул он, — у меня видения!

Колоссальных размеров конь, мегаломовик, с грохотом промчался по мосту Ватерлоо и ворвался на Стрэнд; булыжники трескались и рассыпа́лись под ударами его огромных копыт. Ба-да-да-дум! Ба-да-да-дум! Ба-да-да-дум! У коня на спине сидел коротышка Алджернон Суинберн — рыцарь прерафаэлитов, похожий на детскую куклу; его огненно-рыжие волосы развевались по ветру, в руке он держал длинное тонкое копье. Поэт с энтузиазмом свистел в полицейский свисток, и маленькая болтунья с сине-желтым опереньем, сидевшая у него на плече, во весь голос чирикала грязные ругательства.

Огромный жеребец вынырнул из тумана, таща за собой основание мебельного фургона. На нем находился кузов, поставленный на огромное колесо, по конструкции напоминающее водяное, но сделанное из легких материалов. Колесо крутилось с огромной скоростью благодаря двадцати борзым, бежавшим по его внутренней поверхности. Рядом с хитроумным изобретением стояла Изабелла Мэйсон, подбадривая бегунков шлепками, криками и кусочками еды. Всё вместе представляло собой совершенно фантастическое зрелище. При помощи простых, но хорошо спроектированных цепей и коленчатых валов колесо заставляло работать ручные меха. Из них змеился шланг, шедший к верху кузова, а оттуда — в заднюю часть дула, похожего на пушечное. Констебль Бхатти поворачивал дуло на шарнире и направлял его на цель.

Мегаломовик тащил фургон по широкому Стрэнду, Бхатти направлял дуло во все стороны, и сильная струя воздуха разрывала в клочья всех призраков, находившихся поблизости. Изобретение было шедевром инженерной мысли и не зависело ни от пружин, ни от каких-нибудь более сложных устройств. Идея этой пневматической пушки была настолько проста, что Изамбард Кингдом Брюнель сумел построить ее всего за несколько часов. С громкими криками «Ура!» констебли отпрыгивали от коня. Траунс и Кришнамурти с изумлением увидели, как Суинберн опустил свое копье и направил его в затылок «развратнику».

Чарльз Альтамон Дойл сжимал мертвыми пальцами шею детектива-инспектора Честена.

— Выдавите! — сказал он. — Выдавите вашу жизнь из себя и отдайте ее мне!

На периферии его сознания затанцевали феи.

«Началось восстановление!» — запели они.

— Нет! Выходит жизнь! — прошептал Дойл. — Начните сначала. Спойте правильно. Исправьте вашу ошибку.

Он почувствовал, как что-то коснулось его затылка. Астральное тело Дойла дрейфовало неподалеку: его глазами он увидел длинное копье, которое держал коротышка, сидя на огромной лошади. Его голова вспыхнула ярким пламенем.

«Сейчас!» — сказали феи. Огонь пожрал лицо и волосы, потом с жадностью накинулся на кости и остальное тело. Дойл откатился от полицейского офицера и упал на землю, яростно размахивая руками, а пламя всё глубже и глубже зарывалось в его мертвую плоть. Копье коснулось его груди, и всё его тело вспыхнуло. Он почувствовал, что исчезает, обнаружил себя не в силах сопротивляться, а затем успокоился и позволил пламени пожрать себя. Кружась в тумане неподалеку, он смотрел на себя и чувствовал, что горит.

— Нет! — подумал он. — Ведь я что-то должен был сделать!

Могучая струя воздуха подхватила его и разорвала в клочья. Чарльз Альтамон Дойл исчез в атмосфере и перестал существовать.

Траунс и Кришнамурти увидели, как «развратник», вспыхнув, скатился с Честена. Их друг медленно пополз подальше от горящего трупа. Они бросились вперед и оттащили его в безопасное место. Траунс взглянул вверх и обратил внимание на четыре цилиндра, подвешенные к ягодицам мегаломовика; от них к рукоятке копья тянулись гибкие шланги.

— Легковоспламеняющийся газ? — предположил он.

— Пожалуй, — ответил Кришнамурти, — какой-то тип огнемета. Детектив-инспектор, я даже не знаю, извините ли вы меня: они буквально влезли мне в голову — я просто ничего не мог с собой поделать!

— Брось, парень! Забудь! Детектив-инспектор Честен ранен, давай поднимем его в кузов.

— Ландыши, — прохрипел Честен, — цветы поэтов.

К ним, размахивая рапирой, приблизился «развратник». Его глаза спрятались на самом дне глазниц, а кожа свисала так, словно плоть под ней сползла с костей. Он попытался обратиться к ним, но язык и губы слишком ослабли, поэтому раздался лишь ужасный стон.

— Я займусь им, — сказал Траунс.

— Разрешите мне, — сказал голос Суинберна сверху. Он ткнул копьем в разлагающийся труп — тот вспыхнул, упал на колени, а потом на землю, продолжая гореть.

— Привет, парни! — радостно воскликнул помощник Бёртона.

— Привет, Суинберн! — ответил Траунс. — Честен ранен!

— Глупый костолом! — пискнула Покс.

— Поднимайте парня в кузов! Мисс Мэйсон позаботится о нем, а потом мы доставим его в больницу.

Траунс и Кришнамурти подняли своего товарища и перенесли в фургон.

— Горло, — сказал Траунс Изабелле, когда они осторожно положили Честена на пол.

— Пальцы сломаны, — заметил Кришнамурти.

— Не волнуйтесь, я помогу ему, — кивнула мисс Мэйсон. Тем временем Суинберн что-то прошептал Покс — пестро раскрашенная птица взлетела с его плеча и исчезла в тумане. Поэт посмотрел на своих друзей и сказал:

— Ребята, мусорных крабов нет. Что скажете, если мы почистим улицу сами?

Оба полицейских взмахнули дубинками.

— Мы готовы, — проворчал Траунс.

Глава 14

ГЛАЗ

«Если, как говорится, грядущие события заранее бросают свою тень, то прошлые события не могут не оставить своих запечатлений позади себя».

Елена Блаватская[172]

Высоко над смогом парил освещенный серебристым сиянием луны орнитоптер, хлопая крыльями на высоте двух миль; за ним тянулась длинная прерывистая полоса белого дыма. Летающей машиной управлял заводной человек с Трафальгарской площади, а в заднем кресле сидел сэр Ричард Фрэнсис Бёртон. Устройство пролетело над Темзой, отклонилось влево, к «Котлу», скользнуло над ним и направилось на восток, к Кингс-Кросс. Внезапно из облака снизу появился попугай и уселся на плечо Бёртону.

— Привет, Покс.

— Кишащий вшами чурбан! — просвистела Покс. — Сообщение от пьяницы Алджернона Суинберна. Начало сообщения. Игра началась. Конец сообщения.

— Пора. Спускаемся, — обратился Бёртон к своему спутнику. Его слуга дернул за рычаг; орнитоптер накренился, изменил курс и полетел на юг. Потом заводной человек выключил мотор, и дымная полоса внезапно оборвалась. Крылья машины застыли, и она начала планировать в облачном покрывале.

— Итак, начали, — прошептал Бёртон и положил руку на плечо заводному человеку, — сейчас мы тут всё встряхнем. На этот раз полиция — только приманка, и ты наше главное оружие.

Они опускались сквозь холодный ночной воздух.

— Что бы ни случилось со мной, — сказал Бёртон, — ты должен завершить это дело. Однако, должен сказать тебе, я действую, руководствуясь скорее интуицией, чем точным расчетом. Многие решили бы, что я сошел с ума, полагаясь на сны, и совершенно неправильно оцениваю положение. Но, надеюсь, ты-то согласен с моими доводами?

Заводной человек кивнул латунной головой. Их окутало облако. Бёртон послал Покс к Суинберну и проверил ремни: они крепко держали его.

— Будем надеяться, что твои вычисления совершенно точны, — сказал он слуге. Тот потянул еще за один рычаг. Из задних концов крыльев вышли тонкие широкие металлические перья; нос машины поднялся, и падение существенно замедлилось. Королевского агента тряс страх: он не видел ничего, кроме густого тумана, но точно знал, что они в нескольких секундах от удара о землю.

Протянув руку назад, Бёртон нащупал четыре крюка, каждый из которых был прикреплен к фюзеляжу длинной тонкой цепью. Он взял по два крюка в каждую руку и стал ждать. Перед ним поднялась механическая ладонь с четырьмя вытянутыми пальцами. Большой палец согнулся. Осталось четыре. Три. Два. Один. Из миазмов возникла крыша большого здания. Раздался сильный глухой удар — и орнитоптер, рассыпая искры, с металлическим визгом заскользил по ней. Полумертвый от страха, Бёртон кинул крюк, потом второй и третий. Правое крыло наткнулось на печную трубу; машина повернулась, пошла юзом, из крыши полетели кирпичи. Он бросил за борт последний крюк, ухватился за ремень и воззвал к Аллаху. Орнитоптер проскрежетал по крыше, ударился о парапет, взгромоздился на него и замер на самом краю. Мгновение ужаса, невесомость, визг напряженного металла и страшный удар, бросивший Бёртона прямо на спину своего металлического слуги.

Он потерял сознание. Потом пришел в себя. Дезориентация. Внешний мир появился. Ремни зарылись в грудь. Он с трудом вздохнул, помотал головой и осмотрелся. Орнитоптер висел на стене здания, между большими белыми буквами Й и О вывески «КОРОЛЕВСКИЙ ОТЕЛЬ „ВЕНЕЦИЯ“». Крылья машины изогнулись, одно из них пробило окно. Снизу доносились крики и вопли: битва на Стрэнде продолжалась.

— Красивое зрелище, — пробормотал королевский агент, затем обхватил ногами выступ на фюзеляже, схватился за край седла, убедился, что трость надежно прикреплена к брючным ремням, и расстегнул их.

— Ты в порядке? — спросил он латунного человека.

Тот кивнул.

— Я поднимаюсь. Следуй за мной.

Поочередно хватаясь за туго натянутые кольца цепей, на которых висел орнитоптер, Бёртон проворно добрался до крыши и с чувством облегчения перевалился через парапет. Мгновение спустя к нему присоединился заводной человек. Королевский агент заметил, что три из четырех крюков крепко засели в кирпичной кладке, а четвертый пробил стеклянную крышу и застрял в раме.

— Значит, войдем здесь, — сказал он, подходя к нему и глядя сквозь разбитое стекло в темную комнату. — Что-то вроде зала для приемов. Для меня высоковато, но не для тебя. Спускайся вниз и поставь на этот стол еще один: тогда и я смогу приземлиться, не сломав ноги.

Через пару минут Бёртон и его заводной спутник прошли через большой зал и вышли в коридор. В отеле «Венеция» было темно и тихо; верхний этаж, на котором находились офисы, комнаты для встреч и подсобные помещения, был совершенно пуст. По широкой лестнице они спустились этажом ниже. Бёртон поглядел на потолок: к нему прилипло что-то, похожее на толстые лианы, которые он видел в Африке, но оно пульсировало и извивалось; кроме того, его никак не удавалось увидеть четко, словно оно не было полностью материальным. Ну, конечно, эктоплазма! Целый «канат» тянулся из верхнего проема двойных дверей, ведущих в коридоры и комнаты, извивался по потолку и исчезал на лестничной клетке.

— Хотел бы я знать: поднимается он или спускается? — прошептал королевский агент. Он подошел к дверям и открыл их. Газовые лампы, висевшие в держателях на стенах, освещали длинный коридор. С обеих сторон в него выходили двери восьми номеров. Все они были открыты, и из каждой тянулась нить, присоединяясь к толстому канату на потолке. Бёртон нервно стиснул зубы, осторожно подошел к первой комнате и заглянул внутрь. Вся мебель была сдвинута к стенам, кроме большого стола, вокруг которого стояло семь стульев. Только на одном из них сидел… нет, уже не человек, а мумия: кожа сморщилась и высохла, острые скулы, пробив ее, торчали наружу, голова была откинута назад; эктоплазма вытекала из открытого рта и подымалась к потолку.

— Бисмалла! — прошептал Бёртон. — Здесь был спиритический сеанс, но, похоже, парень его не пережил…

Он подошел к человеку, наклонился над ним, заглянул в лицо и с криком изумления отпрыгнул назад, врезавшись в своего механического слугу: глаза у мумии открылись и бессмысленно уставились на него.

— Живой, чтоб я пропал! Сколько же этот бедолага здесь сидит? — Он обернулся к слуге: — У меня кошмарное предчувствие, что в других комнатах нас ждет то же самое.

Так оно и оказалось. В каждой комнате на седьмом этаже отеля «Венеция» был стол, за которым проходил сеанс, и за каждым столом сидела мумия, изо рта у которой вытекала эктоплазма, поднималась к потолку и уходила в коридор. Спустившись на шестой этаж, они обнаружили то же самое, хотя здесь эктоплазма казалась более густой. На пятом этаже она была еще гуще, слегка отдавая зеленовато-синим свечением; оттуда она ползла по стенам и образовывала причудливые органические формы, напоминающие ребра, вены и пульсирующие внутренние органы. Четвертый этаж оказался еще хуже: все стены, весь потолок, вся мебель, буквально всё было покрыто этой пульсирующей субстанцией: Бёртону казалось, что они идут прямо по артерии какого-то организма. Очень осторожно королевский агент подошел к лестнице, ведущей на третий этаж. Дорога вниз напоминала глотку мифического зверя.

— Войти в пасть дракона, — пробормотал Бёртон и сделал шаг. Что-то коснулось его сознания.

«Тебе полагается быть мертвым!» — прошипел голос внутри черепа. Бёртон явственно ощутил присутствие Блаватской.

— Мои извинения, — сказал он вслух, — и живой, и даже брыкаюсь. Я знал, что найду вас здесь.

«Позволь спросить тебя, май литл мэн, как ты меня нашел?»

— Несколько месяцев назад мне сказали, что всю «Венецию» арендовала какая-то особа. Это большой отель, значит, у этой особы должно быть просто невероятное число спутников. Но поскольку «Венеция» опрометчиво разместилась посреди Стрэнда, а Стрэнд — центр беспорядков, то вы понимаете, почему я решил, что все «развратники» находятся здесь вместе со своим неуловимым новым предводителем.

«Не все „развратники“, но очень многие, это правда. А теперь приди и стань пред лицем моим.[173] Заодно захвати с собой свою нелепую игрушку».

Бёртон стал спускаться по лестнице. Ступеньки были почти невидимы под плотной медиумической субстанцией, которая вязла и скользила под ботинками. Он аккуратно переставлял одну ногу за другой, стараясь не потерять равновесие; заводной человек следовал за ним. И всё это время Блаватская пыталась проникнуть в сознание Бёртона.

«Ну и ну! Ты стал намного сильнее, хани!»[174]

— Даже не пытайтесь вторгнуться в мой мозг, вы, русская ведьма! Неужели вы не поняли, что я очень многое узнал о вас именно тогда, когда вы сделали это в последний раз?

«Тогда ты знаешь, что мне не нужна твоя уязвимость».

— У вас тоже есть свои слабости.

«Неужели? Значит дуэль, господин Бёртон?»

— Как вам угодно.

«Как мне угодно? Да я предвкушаю это удовольствие! Ком ту ми, дарлинг,[175] ты найдешь меня в библиотеке на этом этаже».

Дойдя до лестничной площадки, Бёртон повернул налево — именно оттуда неслись эманации Блаватской — и прошел через открытые двойные двери в коридор. Эктоплазма превратила его в трубу, настолько узкую, что Бёртону и его механическому помощнику пришлось ползти на четвереньках. Температура резко упала. Уши сдавила зловещая тишина, словно он внезапно оглох; голову туманило странное ощущение отрешенности от времени. Туннель сузился еще больше, став мясистым и мокрым; теперь из него шло тошнотворное зеленое свечение. Бёртон лег на живот и, тихонько ругаясь, пополз дальше.

— Не собираетесь ли вы раздавить меня, мадам?

«Нет, май бой.[176] Позволь мне помочь тебе».

Из эктоплазмы начала сочиться светлая скользкая жидкость. Бёртон почувствовал, как заводной человек наткнулся на его ноги; туннель за ними внезапно сузился. Потом их обоих понесло вперед по скользкой трубе, скорость всё нарастала. Впереди возникло отверстие, по форме напоминающее сфинктер; Бёртона пронесло сквозь него и выбросило на пол помещения с высоким потолком; латунный человек грохнулся сверху. Какое-то время они лежали, сбившись в кучу, с них капала слизь.

— Проклятие! — пробормотал Бёртон. — Это как-то не очень достойно!

«Уэлкам,[177] господин Бёртон! Что это за устройство ты приволок?»

— Мой слуга, — ответил королевский агент, поднимаясь на ноги и оглядывая комнату. В голове прожурчал жидкий смешок:

«Очень хорошо, что ты его привел: на местный персонал невозможно положиться! Даже не помню, когда в последний раз видела здесь горничную или консьержку!»

Библиотека оказалась полностью похоронена под толстенными жилами сияющей эктоплазмы: они выползали вниз из большого пятна в центре потолка, вились по стенам, по полу и опять соединялись в середине, где образовывали узкий постамент три фута[178] в высоту. На нем был черный камень размером со сливу. Камень Тичборна. Южноамериканский Глаз Нага. Сверху алмаз поддерживали пальцы, сотканные из какой-то загадочной субстанции, и он издавал слабое гудение.

«Надеюсь, ты понимаешь, что я позволила твоему компаньону появиться здесь только из любопытства?»

— На это я и рассчитывал.

«Обычно такие механизмы вообще не работают в моем присутствии».

— Вы о себе слишком высокого мнения.

«Да неужели?»

Королевский агент обернулся к слуге и рявкнул:

— Возьми алмаз!

Латунный человек прыгнул к постаменту, потянулся к камню и замер, не в силах пошевелиться. С потолка раздался взрыв хохота.

— Дурачок! — воскликнула Блаватская глубоким зычным голосом. — Неужели ты думал, что можешь бросить мне вызов при помощи этой заводной игрушки?

Она лежала прямо над постаментом: обнаженная, обвитая потоками эктоплазмы коренастая женщина средних лет, с руками, вытянутыми горизонтально. Куски ее черепа треснули и свободно повисли, словно яичная скорлупа, разбитая изнутри; из отверстия выпячивался непомерно раздутый мозг. Тонкие полоски сморщенной серой субстанции, обвитые ее длинными волосами, свисали вниз и касались алмаза. Черные бездонные глаза впились в Бёртона, словно булавки в пойманного мотылька: они глядели на него так пристально, что, казалось, вот-вот высосут всю его душу.

— Ты проиграл, господин Бёртон! Вскоре король падет, бедняки потекут из Ист-Энда, и рабочий класс завладеет Лондоном. Из столицы беспорядки распространятся на всю страну, как эпидемия чумы. Подумай об угнетенных и обездоленных рабочих в больших индустриальных городах Британии — Манчестере, Шеффилде, Бирмингеме, Лидсе, — куда так называемые «цивилизованные» люди выманили их из деревень и превратили в почти бессловесных животных! Как они страдают от варварского безразличия! И каким страстным будет их восстание!

Бёртон презрительно хмыкнул:

— Мадам, не пытайтесь скрыть вашу истинную цель за притворной филантропией! Вам ведь глубоко наплевать на английских рабочих, и ваши намерения совершенно ясны.

— Я спасаю матушку-Россию!

Королевский агент сделал три больших шага и оказался около Глаза.

— Вы чокнутая баба, привыкшая во всё вмешиваться! И на самом деле вы даже не управляете собой!

— Отойди!

Из рук Блаватской вылетела синяя молния, ударила Бёртона в грудь и сбила его с ног. Королевский агент шлепнулся на пол, покрытый эктоплазмой. На мгновение ему показалось, что еще немного, и плоть сползет у него с костей, но вдруг пытка прекратилась. Невольно застонав, он встал на ноги и снова взглянул на своего врага. На этот раз ее голос раздался прямо у него в мозгу:

«Твое тело мучить неинтересно. А вот твой разум, май литл мэн! О, ты ведь придаешь ему такое значение! И он так хрупок!»

Блаватская вонзила безжалостное острие стыда в ту часть памяти Бёртона, где жили его сожаления и разочарования: как и в прошлый раз, она надеялась покалечить его разум. Королевский агент пошатнулся и застонал, но потом сконцентрировал всю свою волю: суфийская медитация дервишей усилила и укрепила его сознание до такой степени, что нападение не только не повредило ему, но и, напротив, указало путь к ответному удару. Горькое чувство обиды он направил вдоль медиумического канала, который их связывал, и погрузил его глубоко в ее спесь. Она отступила и закричала, пораженная его новой силой:

— О, май гуднэс![179] Ты больно кусаешься!

— Убирайтесь из моей головы!

— Я делаю, что хочу, май бэби![180] Тщеславие? — Она улыбнулась. — Неужели ты думаешь, что это моя слабость? Ноу! Итс пауэр![181]

Королевский агент покачал головой:

— Нет, мадам. Любование своим превосходством над всеми лишь затемняет собственные ошибки!

— Я не делаю ошибок!

Бёртон взглянул женщине в глаза и жестоко улыбнулся:

— Неужели?

Она снова напала, пытаясь внедрить в него страх, но все его опасения уже превратились в семена будущей силы. Он легко отбил удар, и его ответ — сомнение, введенное в ее гордыню, — оказался гораздо разрушительнее. Она застонала и изогнулась в паутине своей эктоплазмы.

— Раньше ты не был так уверен в себе! — выдохнула она с беспокойством в голосе. Он чувствовал, как она крутится вокруг его сознания, готовя новый удар, и внезапно напал сам, заморозив ее волю и проткнув ее острым шипом страха. Она закричала.

— За разрывом связи всегда должен следовать prise de fer,[182] — сказал Бёртон, — так меня учил один знаток. — Блаватская висела молча и дрожала от страха. — Отлично, — сказал он, — теперь мы сможем поговорить?

— Говори, — прошептала она.

— Ваш план, мадам, ущербен по двум причинам. Первая ваша ошибка заключается в том, что вы считаете будущее России заранее предопределенным, чем-то твердо зафиксированным во времени; судьбой, которую невозможно избежать, если вы не вмешаетесь.

— Я видела, что́ произойдет!

— Вы видели только одну возможность, но на самом деле есть много возможных будущих.

— Ты ошибаешься: я видела именно то, что видела!

— Вам не кажется это немного странным? Ведь будущее намного пластичнее, чем вы думаете.

— Тебе не дано этого знать!

— И тем не менее, я это знаю! Сейчас покажу, откуда.

Он ухватил извивающиеся усики ее сознания и ввел их во внешне незначительную часть своего, где хранились воспоминания о Джеке-Попрыгунчике.

«О, май гуднэс! Человек, который прыгнул сквозь время? Как это возможно?»

— Не имеет значения, мадам. Важно то, что мы живем не в то время, которое должно быть. Пока Эдвард Оксфорд не изменил его ход, Россию, возможно, ожидало намного менее трагическое будущее, но мы никогда этого не узнаем. Его действия изменили будущую историю всего мира, и сейчас вы пытаетесь сделать в точности то же самое. Вы можете это сделать — и он смог тоже: но тогда, как вы понимаете, изменить будущее может кто угодно! И я утверждаю: не только кто-нибудь, но и все мы меняем будущее. Судьба вовсе не неизменна. Судьба — это всегда меняющиеся последствия неконтролируемых действий всех людей на земле, ибо каждый из них представляет себе действительность и приспосабливается к ней по-своему. Даже самый темный, необразованный, лишенный воображения дикарь может изменить будущее всей планеты — и меняет его!

— Бёртон, — раздался слабый шепот сверху, — я должна спасти матушку-Россию!

Он посмотрел на женщину, висящую на потолке, и пожал плечами:

— Тогда вам придется использовать свою способность к ясновидению и предсказать каждое действие каждого человека в каждую минуту каждого дня, начиная с сегодняшнего, пока вы не доберетесь до нужной даты. Если же вы не сделаете этого, то всегда найдется человек, чьи действия изменят будущее. Это неизбежно. Никто не может создать такое будущее, которое отвечало бы его или ее желаниям.

Какое-то время Блаватская висела молча. Потом ее черные глаза мигнули, она перевела взгляд на заводного человека, с него на тихо поющий алмаз, потом опять на Бёртона.

— Неужели всё было напрасно? — с горечью спросила она.

— Я уже говорил: ваш план ущербен по двум причинам.

— И какова вторая?

Бёртон вздохнул и сконцентрировался.

— Вторая ваша ошибка, мадам Блаватская, заключается в том, что этот план — не ваш.

— Что?

— Никто, даже такой безумец, как вы, не может считать себя способным изменить будущую историю. Если, конечно, историей не пытается манипулировать тот, для кого она прошлое.

Вокруг тела Блаватской затрещали энергетические разряды. Библиотеку наполнил резкий запах озона.

— Я не понимаю! — прошептала она.

Королевский агент остановился, разорвал медиумическую связь с ней и только потом сказал:

— Всё очень просто. Вы считаете себя кукольником. На самом деле — вы кукла!

Внезапно женщина резко выгнула спину и закричала. Эфирная энергия охватила всё ее тело: из глаз, ушей и носа хлынула кровь, потом она стала сочиться из ее мозга вниз, на Глаз Нага. Блаватская изогнулась, сотрясаемая страшной болью, и закричала еще громче. Внезапно в горле у нее что-то булькнуло: она затихла — и бессильно повисла. На мгновение установилась полная тишина. Потом ее рот открылся, и оттуда раздался злобный мужской голос, глубокий и булькающий, тоже говоривший с сильным русским акцентом:

— Очень умно, май фрэнд![183] Ты совершенно прав: человек из будущего знает историю и способен изменить ее таким образом, чтобы создать новое будущее. Джигер[184] — ты сказать «кукла», йес?[185] — оказаться очень полезный!

— Ты как раз вовремя, Григорий, — мрачно усмехнулся королевский агент, — а то я уж подумал, ты будешь вечно прятаться за женщиной! Она ведь не знала, что ты управляешь ею, не так ли?

— Оф корс![186]

— И всё это время, думая, будто действует сама, она выполняла твои команды. Скажи мне: что ты чувствуешь, так точно предвидя собственную смерть?

— Я вижу убийство. Вижу смерть. Это очень… печально.

— Как скоро? Я имею в виду, с твоей точки зрения.

— Через два года.

— То есть ты сейчас говоришь из тысяча девятьсот четырнадцатого?

— Йес. Но надо сказать тебе: я разработать немного другое… хм-м… расписание для нас обоих. Свою смерть я отложить: твоя будет намного быстрее, йес?

— Ноу, — возразил Бёртон. Распутин злобно хихикнул. Ручейки крови, вытекавшие из Блаватской, превратились в редкие капли. Королевский агент знал, что женщина близка к смерти.

— Ну, тогда позволь мне немного пофантазировать, — сказал Бёртон. — Ясновидение открыло тебе обстоятельства будущего предательства и твоей смерти, а также последующую за этим судьбу России. Ты мог бы спасти себя, уничтожив убийц, но всё равно останется Германия, останется канцлер Ницше, и, скорее всего, появятся новые убийцы. Вот почему в поисках способа изменить ход войны ты проследил ее историю до самого начала: ты хочешь не только помешать собственному убийству, но и избежать несчастья, которое постигнет твою страну после него.

— Совершенно точно, май фрэнд!

— Знаешь, так уж получилось: именно в тот момент, когда ты смотрел назад, мадам Блаватская смотрела вперед.

— Йес. Мы соприкоснуться.

— И ты внедрил свое астральное тело в ее сознание.

— Йес, это совсем просто. Здесь, в будущем, у меня есть Глаз Нага — с его помочь я переселяться в женщину.

— И тут тебе повезло: она оказалась как раз в той точке истории, где были посеяны семена войны, прости мой невольный каламбур.

— Каламбур? Уот из ит?[187]

— Я имею в виду Ричарда Спрюса, евгеника: он изменил растения и тем самым вызвал опустошение Ирландии, за чем последовало его бегство в Германию вместе со многими другими евгениками.

— Ну, да.

— А что с Глазами, Григорий? Ты сказал, у тебя есть один?

— По ходу войны камень из Камбоджи и камень из Африки использоваться для… э-э… райзинг?[188]

— Расширения.

— Йес… расширения сознаний. У меня африканский Глаз. У Германии — другие. А южноамериканский — ноу: в мое время его так и не нашли. Я заставлять Блаватская искать его.

— И это привело ее к Тичборнам. Итак: африканский камень был найден, верно? Очень интересно.

— Найден тобой.

— То есть?

— Не иметь значения. Я это меняю: ты умирать сегодня!

— И не подумаю!

— Поздравляю тебя, май фрэнд, — мерзко рассмеялся Распутин, — ты меня очень… хм-м… впечатлить! Речь ты давать Блаватской — очень интересно: никто не мочь сделать будущее, какое хотеть. Может быть, правда. Но я, Григорий Распутин, уже в будущем! Как бы я ни изменять прошлое — я есть в будущем. А ты — умирать. Ты — не находить африканский Глаз. Однако я имею африканский Глаз. Это… хм-м… большой парадокс, йес?

— Вот ведь какая интрига, — задумчиво сказал Бёртон. — Эдвард Оксфорд отправился в собственное прошлое и случайно стер себя из будущего — ты же хочешь изменить прошлое, оставаясь в будущем. Независимо от того, что́ произойдет здесь, последствия никогда не будут угрожать твоему существованию там: иначе каким образом ты смог бы влезть сюда? — Королевский агент подошел ближе к черному алмазу. — Наверное, ты чувствуешь себя непобедимым? — спросил он.

— Никто не мочь остановить меня!

— Неужели? — Бёртон протянул руку к камню. В то же мгновение его рука окостенела.

— Йес, мой враг, даже ты! Теперь, когда жизнь Блаватской кончаться, я завладеть твой. Ты очень близок к премьер-министру, йес? Очень хорошо: через тебя я убью Пальмерстона!

Сверкающее бесформенное привидение отделилось от разбитого черепа Блаватской и заскользило вниз по серым полосам, сотканным из ее волос и мозга. Бёртон сумел только пошевелить губами:

— Может, я и не могу остановить тебя, Григорий, зато могу предостеречь: держись подальше от Глаза!

В его сознании зазвучал голос с русским акцентом:

«И не подумаю! Алмаз — это будет… родуэй?»[189]

— Мост.

«Йес. По нему я войду в тебя!»

Призрак подлетел к алмазу и втянулся в него. Из камня вышло длинное щупальце энергии и потянулось к Бёртону, холодные пальцы сжали его мозг. Напрягшись, королевский агент сумел повернуть голову и посмотреть на своего слугу:

— Сейчас самое время!

Заводной человек с Трафальгарской площади сбросил с себя притворную неподвижность, кивнул головой, похожей на банку, протянул механическую руку и сорвал Глаз Нага с постамента из эктоплазмы.

«Что? Игрушка двигается?»

Реакция Распутина вызвала взрыв энергии эктоплазмы. Волна загадочной субстанции пронеслась по помещению, ударила в грудь Бёртону и обхватила всё его тело. Он закричал от боли и упал на колени. Шторм слегка успокоился, но волны эктоплазмы продолжали биться в стены библиотеки.

«Почему я не мочь остановить его? Такие штуки не работать рядом с Распутин, если я не разрешать им!»

Бёртон встал на ноги.

— Блаватская случайно выдала твою тайну, Григорий. Она показала мне свое видение будущего, и я увидел твой трюк в приемной: револьверы испортились как раз в тот момент, когда британские агенты напали на тебя. И я задал себе вопрос: боится ли эта женщина убийц? Ответ: нет, не боится. Из этого я заключил, что остановила часы, ослабила пружины и заклинила курки револьверов вовсе не она.

«Но ведь это заводная машина, йес? Как же она работает?»

— Силой воли. Позволь представить тебе философа Герберта Спенсера — одного из самых замечательных интеллектуалов, которых я когда-либо встречал в своей жизни!

«Человек? Это не человек!»

— Телесно — нет. Но в момент его смерти рядом с ним были семь фрагментов камбоджийского камня — и его интеллект запечатлелся в них. Сейчас эти фрагменты вставлены в бэббидж — устройство, предназначенное для работы с информацией, которую они содержат. Другими словами, ты видишь перед собой разумную машину. Она обладает силой воли, вполне достаточной, чтобы сопротивляться твоим попыткам помешать ей работать, и может делать намного больше. Ты знаешь легенду о Кумари Кандам?

«Ноу! Прекрати говорить! Положи камень обратно!»

— Глаз разбил тот, кто обладал абсолютно упорядоченным сознанием. Когда это произошло, все сознания, проникшие в камень раньше и собравшиеся внутри него в единый сверхразум, были уничтожены.

«Что за чушь, май фрэнд?»

— Это событие до сих пор запечатлено в Поющих Камнях как воспоминание. И если достаточно мощный интеллект — как, например, у философа, заключенного в этих семи камнях, — сможет сосредоточить свое воспоминание на другом Глазе, то… Я полагаю, ты знаешь, что такое резонанс?

«Ноу! Ноу!»

— Что касается именно этих камней, только эквивалентность может привести к разрушению. Давай посмотрим, прав ли я. Герберт, прошу!

Заводной философ не пошевелился, но внезапно эктоплазма на стенах и на потолке потускнела, а алмаз в его металлической руке ярко вспыхнул: разряды энергии, змеящиеся по стенам, изогнулись вовнутрь и устремились к граням камня. Его мягкое гудение стало усиливаться и углубляться, пока не покинуло пределы человеческого слуха. Бёртон почувствовал себя так, словно чьи-то невидимые руки прижались к его ушам, и под его черепом яростно затрепетал голос Распутина:

«Ноу! Не делать этого! Дай мне уйти! Дай уйти, май фрэнд, я возвращаться в мое время!»

— Слишком поздно, Григорий. Однако посмотри и на светлую сторону: ты добился своего, ушел от убийц. И убьет тебя — не вода!

Внутри алмаза замелькали крошечные частички. Появление каждой из них сопровождалось слабым звуком тинк, и Бёртону показалось, будто что-то распадается на куски, однако, как он ни всматривался, никаких подробностей различить не мог. Краем глаза он заметил, как быстро они заполонили библиотеку, но, обернувшись, не увидел больше ничего.

«Что это за ящерицы? Убирайтесь от меня! Прогони их! Когти! Они вонзать в меня когти! Ноу! Ноу!»

Эфирная энергия билась в камень, становилась всё более интенсивной: она змеилась по полу, хлестала и шипела по стенам и потолку.

— Большинство людей называют их феями или эльфами, — сказал Бёртон умирающему русскому. — Это остатки древней расы: сохранившиеся воспоминания. Нам, людям, трудно понять их природу: мы склонны считать их созданиями мифическими. Но, конечно, в России ты не слышал про фей, не так ли? Ведь в вашем фольклоре их нет.

«Они разрывают меня на куски!» — кричал Распутин.

— Неужели? А вот я полагаю, что ты просто возвращаешься назад. Это единственное, чему я научился у тебя, Григорий: поврежденные воспоминания можно восстановить. Кроме того, ведь всё это уже в прошлом, верно?

«Ноу! Ноу!»

Распутин взвыл в агонии. Ужасающий вопль как копье пронзил голову Бёртона. Он зашатался и стиснул зубы: из носа у него хлынула кровь. Спенсер повернул латунную голову.

— Нет! — сумел выдохнуть Бёртон. — Не останавливайся!

Зазубренная линия блестящего синего света вырвалась из расколовшейся грани Глаза, окружила королевского агента и подняла его в воздух. Он повис, беспомощно дергаясь. Под кожей лопнули капилляры, закапала кровь. Взвилась эфирная молния, ударила его о потолок, потом бросила на пол, где он и остался лежать, захваченный шипящим разрядом: эфирная энергия потихоньку стекала с него. Мука стала настолько нестерпимой, что рассудок Бёртона, казалось, отделился от тела. Боль тут же утихла, но легче не стало. В то же мгновение сознание королевского агента заполнилось смертельной болью «Безумного монаха», умершего в тот момент, когда камень разлетелся на куски. Это было уже слишком, даже для Бёртона: мир опрокинулся, скользнул прочь, потемнел и исчез.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон был мертв. Он знал это, потому что не чувствовал ничего. Окружающий мир и все его ощущения исчезли. Он ничего не хотел; не было ни прошлого, ни будущего — только покой.

Металлический палец ткнул Бёртона в ребра. Он открыл глаза, ожидая увидеть оранжевый свет, мигающий под крышей палатки. Но увидел он снег. Бёртон сел. Нет, это был не снег: с потолка библиотеки падали хлопья мертвой эктоплазмы и исчезали, не успевая долететь до пола.

Бёртон с трудом встал на ноги, вынул из кармана носовой платок и отер кровь с лица. Раздался громкий треск: это упал труп Блаватской. Ударившись о постамент, он разбил его, превратив в облако пыли.

Отвернувшись от разбитого черепа и изуродованного тела, Бёртон увидел Спенсера, стоявшего рядом. Латунный человек протянул руки, сложенные чашечкой. Королевский агент посмотрел на них и сосчитал:

— Ровно семь. Это всё?

Латунный человек кивнул.

— Сохрани эти чертовы штуки у себя, ладно? У меня от них болит голова. Пошли отсюда. И, Герберт…

Латунная голова посмотрела на него.

— Спасибо!

Высвободив стул из-под крошащегося и быстро исчезающего холма эктоплазмы, Бёртон с его помощью пробился сквозь субстанцию, превратившуюся в известь и загораживавшую дверь с коридором за ней. Медиумический материал невероятно быстро переставал существовать, и, когда они спустились на нижний этаж «Венеции», полностью исчез. Они вышли на затопленный смогом и странно тихий Стрэнд. Голова Бёртона закружилась, он покачнулся и ухватился за своего спутника.

— Подожди, — пробормотал Бёртон.

Опомнившись, он увидел лица Суинберна и Траунса, с тревогой глядевшие на него.

— Я был без сознания?

— Олух! — чирикнула Покс, сидевшая на плече у поэта.

— Несомненно, — ответил Траунс. — Лорд Нельсон вынес тебя из тумана. Как наш враг?

— Мертв. Представление окончено. Но это не Лорд Нельсон. Дай-ка мне руку!

Траунс протянул руку и поднял Бёртона на ноги.

— Не Нельсон? — удивленно спросил он. — Другое устройство?

Покс перепрыгнула с плеча Суинберна на голову заводного человека и просвистела:

— Великолепный красавец!

— Что-что? — нахмурился Траунс.

— Нет времени объяснять, старина, достаточно сказать, что сэр Чарльз Бэббидж был гением!

— Нет времени? Но ты вроде сказал, что Блаватская мертва?

— Да. И Распутин тоже. Мне надо идти. Я должен кое-кого повидать, прежде чем упаду в кровать и засну на неделю!

— Можно мне с тобой, Ричард? — обеспокоенно спросил Суинберн.

— Нет, Алджи: это я должен сделать один. Не одолжишь ли мне пару твоих камней? — спросил Бёртон, обернувшись к латунному философу. Спенсер уронил два камня в протянутую руку королевского агента. Тот сунул их в жилетный карман и исчез в тумане.

— Эй! — крикнул Траунс вслед исчезающей фигуре. — А кто такой этот Распутин?

— Дай Герберту ручку и бумагу, — послышалось издали, — он всё тебе напишет.

Траунс поскреб затылок и пробормотал:

— Он победил Блаватскую и прекратил всю эту чертовщину, но, клянусь Юпитером, выглядит ли он счастливее хотя бы на один пенс?

Смог стал еще гуще. Бёртон пробрался сквозь трупы и обломки, по дороге коротко приветствуя констеблей, свернул со Стрэнда, прошел по Хеймаркету и пересек площадь Пикадилли. Было где-то пять или шесть утра, и он ждал, когда зазвонит Биг-Бен, небо над головой слабо светилось, сквозь мрак пытался пробиться рассвет.

Огромный город молчал. Бёртон шел по Риджент-стрит, мимо разбитых окон и выпотрошенных магазинов, и никак не мог избавиться от ощущения, что мир вокруг него рушится, распадается на куски. Восстание закончилось. Блаватская умерла. Разум Распутина разлетелся на куски, и настоящее освободилось от его мрачного влияния.

Тем не менее что-то было неправильно. Глубоко неправильно!

Струи тумана кружились вокруг Бёртона, приглушая шаги. Он оказался на Оксфордской площади и свернул налево. На него обрушилось нестерпимое отчаяние — точно такое же, как тогда, в Адене, после возвращения с центральноафриканских озер. Несмотря на все усилия, он никак не мог избавиться от чувства, что работа не закончена.

— Что это? — пробормотал он. — Почему я чувствую себя так, словно потерпел поражение?

Он вышел на Вир-роуд и остановился перед узким зданием, сгорбившимся между скобяной лавкой и Музеем анатомии. Рядом с блестящей желтой дверью было высокое окно с синей занавеской. Изнутри к нему был прикреплен лист бумаги с объявлением, написанным размашистым почерком:

«Несравненная ГРАФИНЯ САБИНА, потомственная ясновидящая и пророчица.

Предскажет будущее, угадает мысли, сделает тайное явным, вернет любовь, поможет сохранить семью, снимет порчу и сглаз.

Стопроцентная гарантия успеха!

Прием с 11 утра до 2 дня и с 6 до 9 вечера.

Добро пожаловать!

Подождите в приемной — вас пригласят».

Бёртон взглянул на свое отражение в окне. Всё его жесткое лицо было усеяно красными и фиолетовыми порезами.

— Ничто из этого не твоя работа, — сказал он, — но Случай бросил тебя в гущу событий. И теперь ты должен сыграть свою роль до конца.

Он посмотрел на объявление.

Пророчица.

Он наклонился и оперся лбом о холодное стекло.

Африканский Глаз будет найден.

Внезапно он задохнулся и начал судорожно ловить ртом воздух.

Найден тобой.

— Бисмалла! — выдохнул он. — Да пропади оно всё пропадом!

На другой стороне улицы он заметил кафе, почему-то открытое в столь ранний час. Бёртон подождал, пока дыхание успокоится, пересек улицу, вошел и попросил кофе.

— Ты первый чертов посетитель за последние несколько дней! — сказал владелец, с любопытством разглядывая избитое лицо Бёртона. — Как насчет домашних гренок с маслом, приятель?

— Было бы замечательно. Благодарю!

Королевский агент сидел, попивая кофе и жуя гренки, пока не встало солнце; даже сквозь туман он увидел верхнее окно дома на противоположной стороне. Потом подождал еще три четверти часа, вышел из кафе, пересек улицу и постучал в дверь. Никого. Он постучал снова. Наконец графиня открыла дверь; на ней был длинный темно-синий халат.

— Прошу прощения, графиня Сабина, — сказал он. — Я знаю, что сейчас слишком рано.

— Капитан Бёртон, бог мой, что с вами случилось? Не попали ли вы под одну из этих ужасных многоногих карет?

Бёртон криво улыбнулся:

— Что-то в этом духе, графиня. Мне нужен ваш талант: речь идет об одном очень важном деле.

Какое-то мгновение она смотрела на него бездонными глазами, потом кивнула и отступила в сторону. Он вошел, проследовал за ней по короткому коридору через дверь, завешенную толстым бархатным занавесом, и очутился в приемной. Пахло благовониями сандалового дерева. Вдоль стен, ничем не украшенных, стояли деревянные стулья. Оттуда они прошли в другую комнату, поменьше: здесь мебели почти не было, но вдоль стен поднимались полки, на которых стояли эзотерические амулеты и талисманы. Над круглым столом в центре комнаты низко висела неяркая лампа. Графиня поднесла спичку к ее фитилю, потом села. Бёртон сел напротив. Он облизнул губы и сказал:

— Я… я боюсь.

Она молча кивнула. Потом посмотрела сквозь него и едва слышно прошептала:

— Цикл завершен. Настало время изменений. Приближается война.

— И я должен сыграть свою роль.

— Да.

— Я чувствую себя… не на своем месте.

— Да. Это не тот путь, который вам предначертан.

— Чей-то другой?

— Нет. Мы живем в странном мире, капитан, но скоро он станет еще страннее. Для вас обоих.

— Обоих? Вы имеете в виду моего помощника?

— Обоих вас, капитан.

— Объясните!

— Я… я не могу. Не знаю как. Прошу прощения. Но я чувствую… я чувствую, что вы разделитесь.

— Очень странно, — ответил Бёртон. — Но я действительно часто чувствую себя разделенным, особенно во время малярии. Я не знаю, что это означает.

— И я. Но… каким-то образом я знаю: от этого зависит всё.

Бёртон наклонился, и его брови взлетели:

— Что?

Графиня тряхнула головой и пожала плечами:

— Больше я ничего не могу сказать.

Наступило глубокое молчание. Они долго глядели друг на друга, пока предсказательница не прошептала:

— Зачем вы пришли ко мне, капитан?

Бёртон потер воспаленные глаза. Боже, как он устал! Положив изрезанные шрамами ладони на стол, он посмотрел на них и ответил:

— Графиня, будущее принимает свою форму благодаря прошлому и настоящему. Ни прошлое, ни настоящее не должны принимать форму в зависимости от будущего. Тем не менее в двух случаях — я знаю по меньшей мере о двух таких случаях — люди тянулись назад и вмешивались в ход событий. Сколько вреда они принесли? Нам надо ответить на этот вопрос. Я хочу заглянуть в то будущее, каким ему положено быть.

— Изначальная история? Невозможно.

— Отчего же? Ведь если мы идем по дороге «А», разве это означает, что дорога «Б» перестала существовать?

— Нет… но, хоть я и чувствую второй путь, я не могу его увидеть! Мы слишком далеко ушли от развилки — это за пределами моих способностей.

Бёртон сунул руку в карман.

— У меня кое-что есть. И это усилит ваши способности.

Он положил на стол два черных камня.

Они издавали негромкое гудение.

Глава 15

ДРУГОЕ БУДУЩЕЕ

«ФРАКЦИЯ

технологистов объявляет о немедленном прекращении всяческих сношений с членами секты евгеников, получающими дотации от правительства Пруссии.

Технологисты осуждают всех ученых и исследователей, которые встали на этот путь.

Евгеники, оставшиеся верными Британии, отрекаются от своих бывших коллег и желают теперь именоваться

ГЕНЕТИКАМИ.

Мы вновь подтверждаем свою приверженность заветам нашего мудрого предводителя —

Изамбарда Кингдома Брюнеля.

Технологисты останутся верны великой Британской империи!»

Пропаганда технологистов

— Медиумической силы не существует.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон дал этому утверждению немного повисеть в воздухе, а затем продолжил:

— В викторианской Британии — так я называю наше время, каким оно было бы, если бы не вмешался Эдвард Оксфорд, — астральные тела, чтение мыслей, эфирная энергия и спиритизм считаются, с научной точки зрения, в высшей степени невероятными. По всей видимости, всё это вообще полная чушь.

Королевский агент сидел во главе длинного стола в Главном зале Букингемского дворца. Кроме него за столом были еще девять человек: евгенически измененный премьер-министр лорд Пальмерстон; военный министр сэр Джордж Корнуолл Льюис[190] с хищным лицом; канцлер казначейства Уильям Гладстон, постоянно отводящий глаза; седобородый министр иностранных дел лорд Джон Рассел;[191] первый лорд Адмиралтейства Эдвард Сэймур,[192] выглядящий несчастным; рыжеволосый поэт-извращенец Алджернон Суинберн; надменный главный комиссар Скотланд-Ярда сэр Ричард Мэйн; заводной философ Герберт Спенсер и паровой инженер Изамбард Кингдом Брюнель. Безо всякой тени сомнения можно утверждать, что королевская резиденция никогда не видела более странного собрания. Еще один человек участвовал в нем удаленно. Над столом висел аппарат, похожий на причудливый канделябр: его слуховые трубки и линзы служили монарху ушами и глазами; кроме того, они всякий раз поворачивались к говорившему. Монарх жил затворником. Из всех присутствующих только Пальмерстон иногда встречался с ним лицом к лицу.

— То, что вы сказали, не имеет смысла, сэр Ричард, — прозвонил Брюнель, — изменение хода истории не способно изменить законы физики. Чем бы ни была эта энергия, она безусловно существует.

— Как ты убедился сам, — заметил Суинберн, взглянув на желтоватые шрамы своего друга.

— Она существует здесь, — возразил Бёртон, — но не в викторианское время.

— Неужели ваша ведьма видела всё с такой ясностью? — спросил Пальмерстон.

— Да, господин премьер-министр, хотя она не ведьма, а ясновидящая. Кстати, при помощи всего двух черных алмазов ясновидение графини Сабины усилилось до невероятной степени.

— Тогда в чем причина расхождения?

— Камни, сэр. Глаза Нага.

— То есть?

— Как вы знаете, в 1796 году сэр Генри Тичборн нашел в Чили черный алмаз и спрятал его под Карачками в Тичборн-хаусе. Если бы время не исказилось, то алмаз остался бы там вплоть до 2068 года, когда это здание снесут. Через сто тридцать лет Эдвард Оксфорд разрежет этот алмаз на куски, которые потом использует для создания машины времени.

— Клянусь святым Иаковом! — воскликнул сэр Ричард Мэйн. — Как далеко в будущее может заглянуть ваша графиня?

— Альтернативное, то есть первоначальное будущее она видит ясно вплоть до конца столетия. Последующие события она тоже видит, но намного более смутно. Однако если речь идет о некоторых особых предметах, вроде черных алмазов, то она способна проследить их путь намного дальше — правда, в ущерб себе: надо сказать, последнее проникновение в будущее совершенно истощило ее, и духовно, и физически. Думаю, за такую работу ей не помешала бы небольшая компенсация от правительства.

— Отлично! — воскликнул Пальмерстон. — Теперь я должен нанять эту чертову волшебницу! Продолжайте, капитан.

Прочистив горло, Бёртон взглянул на повернувшийся к нему канделябр.

— Итак, Эдвард Оксфорд вернулся в 1840 год, а оттуда запрыгнул еще дальше, в 1837-й, и создал парадокс, ибо теперь одни и те же осколки южноамериканского камня существовали одновременно — и в его машине времени, и в поместье Тичборна. Между ними возник резонанс, а поскольку все три Глаза Нага являются кусками одного аэролита, то камбоджийские осколки тоже «запели», в результате чего их и обнаружили. Держу пари, что африканский алмаз, где бы он ни находился, тоже «поет». Сокровище Тичборна находилось под землей, а значит, никто не мог слышать гудения камня, однако его эманации часто вызывали колебания определенной струны у пианино в родовом замке: си под средним до.

— Удивительно, — проворчал Корнуолл Льюис, — человек появляется в Лондоне, а в Хэмшпире, в Камбодже и, возможно, в Африке звучат серенады в его честь!

Бёртон кивнул:

— Да, господин министр, удивительно. Но это только половина истории. Я провел несколько дней в Британской библиотеке, исследуя ясновидение. Знаете ли вы, когда впервые была неопровержимо продемонстрирована медиумическая энергия?

— Просветите нас, сделайте одолжение.

— В 1837 году. За последующие шесть лет были отмечены еще несколько случаев, и все они совпадают с теми периодами, когда Джек-Попрыгунчик появлялся в нашем времени. Позже, вплоть до прошлого года, никаких документально подтвержденных свидетельств нет. Мы знаем, что он прыгнул из 1843 года прямо в 1861-й. С того времени алмазы, находящиеся в его костюме, остаются здесь, и за последние двенадцать месяцев было продемонстрировано множество случаев подлинного ясновидения.

— То есть вы полагаете, что резонанс алмазов пробуждает в человеческом мозгу некую силу, которая в противном случае остается спящей? — прозвонил Брюнель.

— Это предмет для научного исследования, — ответил Бёртон. — Но, по-моему, эфирная энергия и всё что ей сопутствует — действительно продукт человеческого организма, а резонанс камней ее стимулирует.

Спенсер что-то написал в тетради и поднял ее перед собой. На листе было всего одно слово: «Эволюция?»

Бёртон пожал плечами.

— Черт побери! — воскликнул Пальмерстон. — Если всё, что вы сказали, правда, тогда этот треклятый Распутин никогда не сунул бы нос в наши дела, не опереди его Оксфорд еще раньше! Неужели мы так уязвимы для всякого сумасшедшего из будущего?

— Похоже на то.

В зале повисло тревожное молчание. Наконец его оборвал Эдвард Сэймур:

— И Пруссия?

— Да, — сказал Бёртон. — Графиня видела и это.

В кабинете повисла очередная пауза.

— Расскажите! — тихо велел Пальмерстон.

— Мировая война начнется примерно через пятьдесят лет. Действия Оксфорда приблизили ее по меньшей мере на десятилетие.

— Иисус Христос!

— Графиня описала последующие события. Вот что нас ожидает…

Весь следующий час сэр Ричард Фрэнсис Бёртон описывал будущую историю. Он рассказал королю, политикам и своим товарищам, как исход евгеников в Пруссию позволил этому королевству подчинить себе Германский Союз и объединить всех немцев. Как Бисмарк обезопасил южную границу новой страны, объявил войну Франции и победил Наполеона Третьего, используя биологическое оружие, созданное из смертельно опасных растений, которые захватили Ирландию. Он обрисовал гонку вооружений, развернувшуюся между технологистами Британской и евгениками Германской империй, а также поведал о появлении Фридриха Ницше — политика и мистика, свергнувшего Бисмарка, и об агрессивной колониальной политике Германии, которая неизбежно вызвала мировой конфликт.

Когда Бёртон закончил, в зале воцарилось тягостное молчание. Политики не могли скрыть своего ужаса. Даже совершенно невыразительное лицо Пальмерстона каким-то образом отразило в его глазах трепет. Минута шла за минутой. Наконец с потолка раздался голос, усиленный рупором:

— Сделайте мне другое будущее!

Все переглянулись.

— Я немедленно засажу своих людей за работу, — прозвенел Брюнель, — мы усилим наш флот, построим воздушные корабли, создадим новое оружие.

— Хорошая мысль! — согласился Корнуолл Льюис.

— Великолепная! — поддержал его Эдвард Сэймур.

— Решительно не согласен! — воскликнул Гладстон, который всё это время тщательно избегал встречаться взглядом с Бёртоном и Суинберном. — Откуда мы возьмем деньги на столь амбициозные проекты?

— Это непрактично и невозможно, — согласился с ним лорд Рассел. — Мы только что чудом избежали революции. Если мы повысим налоги, то новая революция начнется безо всяких русских.

— Кроме того, — добавил Пальмерстон, — весь чертов мир скажет, что я разжигаю войну. Гонка вооружений только ускорит начало конфликта!

Спенсер поднял лист с одним словом: «Дипломатия».

— С немцами? — хмыкнул Корнуолл Льюис.

— У меня есть мысль, — сказал Алджернон Суинберн.

Пальмерстон резко встал, опрокинув стул, потом заложил руки за голову и стал ходить по залу взад-вперед.

— Что с союзниками, Бёртон? — рявкнул он. — Ваша волшебница нашла кого-нибудь, кому можно доверять?

— Нет. Думаю, мы должны рассчитывать только на самих себя. Господин премьер-министр, у Алджи великолепно развита интуиция. Я предлагаю…

— Нет, нет и нет! Это совершенно неприемлемо! Я не собираюсь войти в историю как человек, который потерял империю!

— При условии, что, когда это случится, вы всё еще будете премьер-министром, — прошипел сквозь зубы Ричард Мэйн.

— Предлагаю выслушать Суинберна, — закончил Бёртон. Но его слова пропали втуне, потому что Пальмерстон буквально взорвался от гнева. Он ударил ногой стул, грохнул бокалом по столу и завопил во весь голос. Тем не менее, несмотря на дикий безумный взгляд, его восковое лицо выражало такое же бесстрастие. Все остальные ждали, пока вспышка его гнева пройдет. Минуты через три премьер-министр внезапно успокоился, словно из него выпустили пар. Какое-то время он стоял и тяжело дышал, глядя на остальных; щеки его, обычно белые, покраснели от стыда.

— Блаватская использовала алмазы, чтобы усилить свои медиумические способности, — пропищал Суинберн. — Ричард тоже использовал их, чтобы усилить способности графини Сабины.

— И что с того? — Пальмерстон бессмысленно посмотрел на поэта-коротышку.

— Я просто предполагаю, что, собрав все три алмаза вместе, мы сможем победить. Например, соберем одаренных медиумов и увеличим их силу с помощью этих камней. Мы сумеем внедриться в сознание наших противников, разгадаем их планы и начнем против них магическую войну — при этом сами они даже не поймут, что война вообще началась.

У Пальмерстона открылся рот.

— Говорил я вам, что его стоит послушать! — заметил Бёртон.

Премьер-министр часто замигал, выдохнул сквозь зубы и вытащил из кармана табакерку. Исполнив свой обычный ритуал и, как всегда, оглушительно чихнув, Пальмерстон уставился на поэта здоровым глазом; другой, искусственный, сводя с толку, глядел вверх.

— Мистер Суинберн, вы проклятый Богом чертов гений! — Потом он посмотрел на Бёртона: — Африканский камень?

— Добыть его будет очень непросто, — задумчиво сказал исследователь. — Сама по себе Африка далеко не сахар, но, как мы знаем, именно в той области, где, вне всякого сомнения, находится алмаз, не может летать ничего. Это заставляет меня предположить, что там действует некая сила, которая влияет на машины примерно тем же способом, каким Распутин портил револьверы.

— То есть кто-то стережет Глаз?

— Кто-то. Или что-то. Но есть еще одна трудность.

— Какая же?

— Скорее всего, именно сейчас лейтенант Джон Спик готовит прусскую экспедицию в эту область Африки.

Сдвинув цилиндр набекрень и помахивая тростью, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон шел по Глостер-плейс. Мимо, выбрасывая струю пара, пронесся фольксваген. Маленький мальчик на заднем сиденье озорно взглянул на Бёртона и показал ему язык. Королевский агент в ответ зарычал, сделал страшные глаза, надул щеки и продудел: тру-ту-ту. Малыш радостно засмеялся и махнул ручкой. Лошадь шарахнулась от паронасекомого и перевернула овощной ларек: картошка с луком посыпались на мостовую и запрыгали по булыжникам. Крики и ругательства понеслись вслед гигантскому жуку, который завернул за угол и скрылся из виду.

— Эй, красавчик, — промурлыкала из дверного проема проститутка, — не хочешь ли немного перепихнуться?

Бёртон подмигнул ей, бросил двухпенсовик, но не остановился. Паролошадь, ехавшая впереди, внезапно взревела, свернула вправо и врезалась в стену таверны. Пожилой мужчина, сидевший за мотором, выскочил из кэба и закричал:

— Черт побери, приятель! Да ты меня в могилу загонишь!

— Чертова задняя ось, босс! — объяснил кэбмен. — Третий раз за эту неделю!

Бёртон повернул на Монтегю-плейс.

— Эй, кэп! Ну как, крутитесь?

— И весьма неплохо! Спасибо, мистер Граб. Как ваш бизнес?

— Ужасно!

— Скоро созреют каштаны, и, я уверен, дела пойдут лучше.

— Хрен его знает, кэп. Может, и так. Видели его милость?

— Премьер-министра? Да, меня позвали.

— Ну, надеюсь, вы сказали ему, что простой народ почти дохнет от голода?

— Я всегда упоминаю об этом, мистер Граб.

— А он даже яйца не почешет! Чертовы политики!

— Другая порода, — заметил Бёртон.

— В этом вся суть, кэп! — Они помолчали, пока над ними с шумом пролетал винтокорабль. Мистер Граб приложил ладонь к глазам и посмотрел на огромное судно. — Что там написано на дне? — крикнул он.

— Трудно рассмотреть, не так ли? — заметил Бёртон, зная, что уличный торговец не умеет читать. — Вроде бы так: «Начни новую жизнь в Индии! Простор, специи, солнце — и весь чай, который ты сможешь выпить!»

Могучий корабль скрылся за крышами домов.

— Сами-то вы были в Индии, а, кэп? Что скажете?

— Всё это довольно привлекательно.

— Только не для меня! Нет ничего лучше маленького уголка моей старой доброй Англии! Черт побери, но ведь есть же у меня свой клочок земли! А что еще человеку надо?

— Именно так, мистер Граб! Доброго вам дня.

— И вам, кэп, — сказал мистер Граб, коснувшись козырька своей кепки.

Бёртон пошел дальше. Подойдя ко входной двери, он услышал громкий мальчишеский голос:

— Линкольн дарует свободу всем рабам в Соединенных Штатах! Освобождение рабов в Америке! Читайте в последнем выпуске!

Королевский агент присвистнул от изумления. Обернувшись, он заметил Оскара Уайльда и подозвал его.

— Вот это новость! Верно, Язва?

— Да, сэр, так оно и есть. — Мальчик быстро обменял газету на несколько пенсов. Бёртон прочел заголовок:

— «Декларация Линкольна об освобождении рабов». Ну-ну, теперь Паму придется несладко! Сдается мне, что президент Америки слегка похитрее, чем наш премьер.

— Теперь у нас с Америкой всё одинаковое, кроме, разумеется, языка, — сказал Язва. Королевский агент хихикнул.

— Освобождение! — с триумфом объявил он. — Я ни на йоту не опечален тем, что запретили эту отвратительную торговлю! Если Америка действительно собирается стать цивилизованной страной, то эта декларация Линкольна — хороший шаг вперед!

Мимо на длинных ногах проследовали три краба-уборщика: под телом у каждого болталась сеть с упакованным мусором. Один из крабов прихрамывал, и его поврежденная нога ритмично жаловалась: крик-кер-дзян, крик-кер-дзян, крик-кер-дзян. Бёртон вспомнил, как сэр Чарльз Бэббидж ненавидел шум.

— Дело в том, капитан, — сказал Язва, — что цивилизации требуются рабы, и древние греки были абсолютно правы. До тех пор, пока нет рабов, выполняющих неприятную, утомительную, неинтересную работу, занятие культурой или наукой становится почти невозможным. Человеческое рабство порочно, ненадежно и унизительно. Будущее мира зависит от механического рабства — рабства машин.

Бёртон взглянул на трех гигантских механических насекомых, уходивших вдаль по улице. Люди разбегались перед ними, потрясали кулаками и громко ругались.

— Может, ты и прав, мальчик. Может быть…

Попрощавшись с Оскаром, Бёртон поднялся по лестнице в дом. Дыра, образовавшаяся на месте окна кабинета, по-прежнему была прикрыта доской. Строители обещали всё исправить завтра.

— Наверху Уильям Траунс, — объявила миссис Энджелл, когда Бёртон вошел в прихожую.

— Вы вернулись!

— Да, сэр Ричард, и очень хорошо, что вернулась. Не знаю почему, но я решила, что вы обещали сделать это место «как новое». Похоже, морской воздух вскружил мне голову и наполнил ее странными видениями…

— Прошу прощения, матушка! Столько всего — просто руки не дошли!

— Но вы уже добились нашей безопасности?

— Да. Дело Тичборна закрыто.

— Хорошо. Тогда поднимайтесь: я приготовила холодные нарезки и соленья для вас и вашего неуклюжего друга.

Бёртон наклонился и слегка поцеловал ее в щеку:

— Почти ангел по имени — и ангел по сути! Что бы я без вас делал?

Он резво запрыгал по ступенькам и, не заходя в разгромленный кабинет, отправился прямо в библиотеку.

— Траунс, дружище! — воскликнул он, входя. — Какой замечательный день!

— Тараторка! — просвистела Покс со своей жердочки. Детектив-инспектор встал со стула, отложил в сторону книгу и сердечно пожал Бёртону руку.

— Слава богу, наконец-то ты здесь! — сказал он. — А то весь удар обрушился на меня. Не думаю, что меня когда-нибудь так изощренно оскорбляли: полагаю, это что-нибудь да значит!

— Садись. Выпей бренди. Закури сигару, — сказал Бёртон, бросаясь в любимое кресло. Траунс сел и подозрительно уставился на него.

— Клянусь Юпитером, ты выглядишь счастливым! Я и не знал, что твое дьявольское лицо способно на такое выражение!

— Я полон замечательных новостей! Брюнель спроектировал новый, более эффективный синтезатор звука — не этот ужасный динь-динь-динь! — и как раз сейчас встраивает его в Спенсера. К концу дня наш заводной философ заговорит!

— Потрясающе! — зааплодировал Траунс. — И чем же он теперь собирается заняться? Наверное, не слишком-то удобно быть механическим?

Бёртон достал чируту и поднес к ней спичку.

— Он хочет занять место Адмирала Нельсона и стать моим слугой: говорит, что никому не доверит себя заводить. И еще он хочет писать: дескать, никогда еще его голова не была такой ясной. У него уже готовы три тома. В голове. Осталось только перевести их на бумагу. Он собирается использовать мой автописец и строчить каждую свободную секунду.

— Заводной автор! — воскликнул Траунс. — Вот это да!

— Мечта издателя! — заметил Бёртон.

— Языкастый павиан! — пропела Покс.

Королевский агент втянул дым, откинул голову и выпустил изо рта идеально круглое кольцо.

— Хорошие новости и относительно сэра Роджера. Его приняла семья Арунделл, а Брюнель сделает ему механические руки, такие же как у Дэниела Гуча. Однако с лицом уже ничего не поделаешь: боюсь, бедняге придется всю жизнь носить железную маску.

— Он собирается переехать в Тичборн-хаус?

— Да. И клянется, что каждый год будет выдавать Дар. Он всё еще верит в проклятие леди Мабеллы.

— Я его не обвиняю. Ведь все неприятности его семьи начались именно тогда, когда сэр Генри нарушил клятву предков.

— А как у нас насчет бренди? — Бёртон вскочил, подошел к бюро и вернулся с графином и двумя бокалами. Щедро наполнив оба, один он протянул другу.

— Как там Честен? — спросил Бёртон, снова усаживаясь в кресло. — Восстановился?

— Более или менее. Но какое-то время не сможет пользоваться одной рукой, поэтому он взял месячный отпуск. Похоже, вид ходячих трупов совсем вывел его из себя: никогда еще не видал его таким нервным. Надеюсь, время, проведенное с женой и садом, пойдет ему на пользу. Он крепкий парень. — Человек из Скотланд-Ярда поднял брови. — Я всё жду… Это всё славные новости, но они не объясняют твой… как бы это выразиться… энтузиазм. Подходящее слово?

— Да, — улыбнулся Бёртон. — И совершенно правильное.

— Тогда вперед! Рассказывай.

Королевский агент сделал хороший глоток бренди, отставил бокал в сторону и сказал:

— Действуя по рекомендации моего невероятно талантливого и блестящего помощника…

— …извращенца, — не удержался Траунс.

— …извращенца, — согласился Бёртон, — правительство приобрело семь Поющих Камней Франсуа Гарнье у Эдвина Брандльуида: счастлив сообщить, что они продолжают пребывать в голове у Герберта Спенсера. Правительство также выкупило семь осколков южноамериканского камня у сэра Роджера. Пальмерстон желает, чтобы все Глаза Нага оказались в руках Британии: это дело государственной важности.

— Они и так у него. Что дальше?

— Два из них, Траунс. Только два.

Детектив-инспектор нахмурился и тряхнул головой.

— Но их и было только два. Третьего ведь не нашли, верно? Он ведь где-то… О!..

Глаза Бёртона блеснули:

— …в Африке!

— То есть?..

— Да, дружище: завтра же я начинаю подготовку к экспедиции. Буду искать третий камень и одновременно собираюсь найти исток Нила. Раз и навсегда.

— Ты собираешься опять пройти через всё это?

— Не беспокойся, старина: финансировать экспедицию будет правительство, а Брюнель пообещал предоставить транспорт на первые этапы сафари. Так что я могу с уверенностью сказать, что эта попытка будет не такая болезненная, как предыдущая!

— Чепуха! — в ужасе прочирикала Покс.

Приложение

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В ВИКТОРИАНСКОМ ВЕКЕ…

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон (1821–1890)

1862 год оказался не самым удачным в жизни Бёртона. Только что женившись на Изабель Арунделл, он должен был расстаться с ней почти на двенадцать месяцев. Будучи консулом болезнетворного острова Фернандо-По,[193] почти всё свое время он проводил, исследуя Западную Африку, особенно области, опустошенные работорговлей. Как всегда, он изложил на бумаге свои проницательные замечания и зачастую очень резкие мнения, результатом чего стали три книги: «Странствования в Западной Африке», «Абеокута и Камерунские горы», а также «Миссия к Гелеле, королю Дагомеи».

Алджернон Чарльз Суинберн (1837–1909)

Именно в 1862 году возмужавшая поэзия Суинберна была высоко оценена критикой, в немалой степени благодаря усилиям Ричарда Монктона Милнса. Однако на личном фронте дела у него обстояли совсем не так радужно. Его большой друг, Лиззи Россетти,[194] умерла. Он сделал предложение другой девушке (ее личность до сих пор остается загадкой), но она рассмеялась ему в лицо. Из-за ужасающего алкоголизма вел себя поэт невероятно эксцентрично.

«Не знаешь разве ты, скорбит по ком…» — отрывок из стихотворения «Элегия», впервые напечатанного в сборнике «„Астрофель“ и другие поэмы» (1904). Ричарду Бёртону оно не посвящено.

«Царица наслаждений» — отрывок из стихотворения «Дуэт», впервые напечатанного в сборнике «Поэмы и баллады» (1866).[195]

Чарльз Бэббидж (1791–1871)

Человек, который считается сегодня отцом информатики и создателем первого компьютера, обладал исключительно сложным характером. Он пережил множество личных трагедий (в том числе смерть пятерых детей из восьми) и всю жизнь страдал от недостатка финансирования. Некоторые из его самых амбициозных проектов, в частности Большая разностная машина,[196] так и не были реализованы. Конечно, главной причиной этого была нехватка денег, но и эксцентричный характер Бэббиджа тоже сыграл в этом не последнюю роль. Помимо прочих причуд, он питал неприязнь к «простым людям» и к производимому ими шуму. Уличные музыканты вызывали у него лютую ненависть. В 1862 году Бэббидж написал автобиографию: «Переход от жизни к философии».

Измерение изучений мозга

Само это понятие ввел в научный обиход британский врач Ричард Катон (1842–1926). Он же провел первые измерения электрической активности мозга, результаты которых опубликовал в Британском медицинском журнале в 1875 году.

Дело Тичборна

Дело Тичборна началось в 1866 году, когда вдова леди Тичборн получила письмо от человека, заявившего, что он и есть ее давно пропавший сын. Скорее всего, этим человеком был Артур Ортон, невероятно жирный мясник родом из Уоппинга, за несколько лет до этого переехавший в Австралию. Вернувшись в Англию, он первым делом заявил права на имение Тичборнов, чему резко воспротивилась знать; зато его горячо поддержали рабочие. Последовали два суда. Первый длился 102 дня, и на нем Претендент не сумел доказать, что является Тичборном: все его притязания были отвергнуты. Второй суд, уголовный, длился уже 188 дней. Артур Ортон был признан виновным в лжесвидетельстве и приговорен к четырнадцати годам каторги, из которых отбыл десять.

Дело Тичборна стало одной из сенсаций века. Так, несмотря на неопровержимые доказательства, в том числе, например, то, что он был совсем не похож на Роджера Тичборна, Претендент стал любимцем низших классов. Про него рассказывали анекдоты, пели песни и писали пьесы. Судебные процессы над ним вскрыли слабость аристократии, заставив многих простых людей поверить в то, что он стал жертвой заговора.

Пережив бурю, семейства Тичборн, Даути и Арунделл с того времени очень бдительно следят за тем, чтобы Дар Тичборнов выдавался каждый год.

Герберт Спенсер (1820–1903)

Один из самых авторитетных, изощренных и превратно понятых философов в британской истории, Герберт Спенсер смешал учение Дарвина с социологией. Фразу «выживание самых приспособленных» позаимствовал у него сам Дарвин. Учение Спенсера было упрощено, неверно интерпретировано и вульгаризировано некоторыми правительствами, с его помощью пытавшимися оправдать свои евгенические программы, в том числе Холокост в 1940-е годы. Таким образом, Спенсер стал ассоциироваться с одним из самых мрачных периодов в современной истории.

Между прочим, ему приписывают изобретение скрепки для бумаг.

Спенсер писал:

«Умный человек всегда должен помнить о том, что, будучи потомком прошлого, он, одновременно, является родителем будущего».

«Если знания человека не упорядочены, то чем больше он знает, тем больше беспорядок у него в мозгу».

«Принцип, который стал плотиной на пути любой информации, опровержением любых рассуждений, способом сохранить народ в вечном невежестве, — неуважение к знанию».

«Республика является высшей формой правления, а потому предполагает высший тип человека. Но таких людей сейчас нет».

Изабелла Мэри Мэйсон (1836–1865)

В 1856 году Изабелла Мэйсон вышла замуж за Орчарта Битона. Под этим именем она прославилась, став автором «Книги миссис Битон о домоводстве». Возможно, она была первым знаменитым кулинарным автором в британской истории.

Изабелла Мэйсон умерла от родильной горячки в возрасте двадцати восьми лет.

Оскар Уайльд (1854–1900)

Уайльд не был сиротой и не продавал газеты, когда был мальчишкой. Вот некоторые его знаменитые фразы:

«Если люди соглашаются со мной, я всегда чувствую, что ошибся».

«Лучший способ избежать соблазна — поддаться ему».

«Разница между журналистикой и литературой заключается в том, что журналистику читать не стоит, а литературу не читают и так».

«Собственное занятие надоело мне до смерти, поэтому я предпочитаю дела других людей».

(«Веер леди Уиндермир»)

«Несогласие с тремя четвертями британского общества — безусловно, первое требование душевного здоровья».

«У нас с Америкой всё одинаковое, кроме, разумеется, языка».

«Дело в том, что цивилизации требуются рабы, и древние греки были абсолютно правы. До тех пор, пока нет рабов, выполняющих неприятную, утомительную, неинтересную работу, занятие культурой или наукой становится почти невозможным. Человеческое рабство порочно, ненадежно и унизительно. Будущее мира зависит от механического рабства — рабства машин».

Доктор Эдвард Воан Хайд Кенили (1819–1880)

Свою дурную славу он заработал не только ролью советника Претендента Тичборна, но и скандальным поведением во время судебных процессов. Впоследствии он стал издавать газету «Англичанин», в которой опубликовал свои речи перед судьями и присяжными. Затем он был лишен звания адвоката и исключен из Коллегии. Став политиком, он попытался использовать свое место в Парламенте для возобновления дела Тичборна, но потерпел поражение и, будучи фигурой столь же противоречивой и эксцентричной, постепенно исчез из виду.

Эндрю Богль (около 1801–1877)

Богля, бывшего раба, привез из Ямайки в Англию Эдвард Тичборн (впоследствии ставший сэром Эдвардом Даути). Богль был слугой сэра Эдварда и в 1830 году женился на няне, тоже работавшей в его доме. У них было двое сыновей.

В 1853 году, после смерти сэра Эдварда, Богль, чья первая жена к тому времени тоже умерла, удалился от дел, стал получать небольшую пенсию и переехал в Австралию, где в 1866 году познакомился с Артуром Ортоном. Убедив себя, что Ортон и есть давно пропавший сэр Роджер Тичборн, Богль поехал с ним в Англию и поддерживал его в ходе обоих судов. Впоследствии, несмотря на то что семья Тичборнов продолжала выплачивать ему пенсию, старый ямаец жил почти в нищете до самой своей смерти.

Мари-Жозеф-Франсуа Гарнье (1839–1873)

Этот французский офицер и географ прославился тем, что исследовал реку Меконг[197] в Юго-Восточной Азии. Никаких черных алмазов в Камбодже он не находил никогда.

Ричард Спрюс (1817–1893)

Один из самых выдающихся ботаников Викторианской эпохи, Спрюс первым выделил горькую субстанцию из коры хинного дерева и сделал ее широко доступной. В ходе пятнадцатилетнего исследования Амазонки он посетил множество мест, где не ступала нога европейца, и вернулся с тысячами образцов растений. Спокойный и одинокий человек, он всегда оставался верным Британской империи и никогда не имел дела ни с евгениками, ни с немцами. В 1866 году он стал членом Королевского Географического общества.

Спрюс никогда не говорил: «Представьте себе фабрику, которая, на самом деле, одно-единственное растение…»

Дело «Трента»

Также известно как дело Мэйсона и Слайделла. Это событие едва не вовлекло Великобританию в Гражданскую войну в США. К счастью, президент Линкольн сумел успокоить премьер-министра лорда Пальмерстона, и тот успешно отразил все попытки втянуть его страну в войну на стороне Конфедерации.[198]

Чарльз Альтамон Дойл (1832–1893)

Отец сэра Артура Конан Дойла, Чарльз страдал тяжелым алкоголизмом и депрессией. Будучи в тени своего более удачливо брата Ричарда, он зарабатывал на жизнь, иллюстрируя книги, и стал известен исключительно мрачными изображениями фей. В конце жизни его поместили в сумасшедший дом, где он и скончался.

Сэр Артур тоже был одержим видениями фей и, например, до самой смерти неколебимо верил в подлинность фотографий из Коттингли, запечатлевших двух девочек в окружении фей. Его репутации это нанесло огромный ущерб.

Елена Блаватская (1831–1891)

Медиум и оккультист, мадам Блаватская подняла волну интереса к спиритизму и стала одной из самых выдающихся его защитниц, основав Теософское общество. Она утверждала, что обладает множеством талантов, вроде левитации, ясновидения, путешествий в астрале и чтения мыслей. Большую часть жизни она путешествовала по миру, распространяя свои идеи. Неудивительно, что множество критиков обвиняли ее в обмане, в расизме и даже в шпионаже в пользу России.

Блаватская умерла в Англии в возрасте шестидесяти лет. Использовала ли она российскую пословицу «баре дерутся — у холопов чубы трещат», доподлинно неизвестно.

Сэр Дэниел Гуч (1816–1889)

Сэр Дэниел Гуч, железнодорожный инженер, работал с такими знаменитостями, как Роберт Стивенсон и Изамбард Кингдом Брюнель. Он был первым главным механиком Большой Западной железной дороги,[199] а затем председателем ее правления. Гуч также участвовал в прокладке первого трансатлантического телеграфного кабеля и стал председателем Телеграфной компании. Позже он вошел в правительство, став заместителем министра в парламенте. В рыцарское достоинство он был возведен в 1866 году.

Уильям Холман Хант (1827–1910)

Холман Хант, один из прерафаэлитов, никогда не говорил фразу: «Технологисты призывают нас не бояться машин…»

Уильям Гладстон (1809–1898)

Уильям Гладстон был британским либеральным политиком в течение шестидесяти двух лет, что можно считать своеобразным рекордом: он служил при Роберте Пиле,[200] при лорде Абердине[201] и при лорде Пальмерстоне. Ему приписывают создание многих политических приемов, доживших до наших дней.

Одним из его самых знаменитых чудачеств было стремление «вернуть падших женщин на путь истинный». Уже будучи премьер-министром, он часто ходил по ночным улицам Лондона и уговаривал проституток отказаться от своего занятия, что, разумеется, порождало о нем самые невероятные слухи. В 1917 году было инициировано посмертное судебное разбирательство, в ходе которого присяжные, проверив все свидетельства «неподобающих отношений» Гладстона с этими «падшими женщинами», подтвердили высокий моральный облик бывшего премьера и сохранили его репутацию.

Генри Мортон Стэнли (1841–1904)

Стэнли говорил: «Неодолимое препятствие для быстрого перемещения в Африке — отсутствие носильщиков. А поскольку экспедиция под моим командованием должна была двигаться как можно быстрее, то долг мой со стоял в том, чтобы по возможности уменьшить эту трудность».

Но он никогда не добавлял: «Очевидное решение — винтостулья».

Электростанция Бэттерси

Ее строительство началось в марте 1929 года. Она всё еще стоит, заброшенная и покинутая.

…и Глаз Нага, даже если они существуют, еще никто не нашел.

Примечания Дмитрия Горбатого

1

Здесь и далее, в отсутствие иных указаний, все стихотворения приводятся в переводе Александра Вироховского.

2

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон (1821–1890) — британский путешественник, дипломат, писатель, поэт, переводчик, этнограф, лингвист-полиглот, гипнотизер, фехтовальщик; капитан Британской армии (участник Крымской войны); член Королевского географического общества. Совершил паломничество в Мекку (1853). Открыл озеро Танганьика (1858). Перевел на английский язык Камасутру (1883) и сборник сказок «Тысяча и одна ночь» (1884). Рыцарь-командор ордена Святого Михаила и Святого Георгия (1886). — Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

3

Алджернон Чарльз Суинберн (1837–1909) — выдающийся английский поэт.

4

Родерик Импи Мёрчисон (1792–1871) — знаменитый шотландский геолог и ботаник.

5

Джеймс Кук (1728–1779). Уолтер Рэли (1554?—1618). Джон Франклин (1786–1847). Фрэнсис Дрейк (1540–1596). Уильям Ховелл (1786–1875). Мунго Парк (1771–1806).

6

180,3 см.

7

Бербера — портовый город на севере Сомали.

8

157,5 см.

9

Генри Мортон Стэнли (1841–1904) — выдающийся британский исследователь Африки.

10

Сэмюэл Уайт Бейкер (1821–1893) — английский исследователь бассейна реки Нил. Джон Петерик (1815–1882) — уэльский путешественник, исследователь Центральной и Восточной Африки.

11

Генри Джон Темпл, лорд Палмерстон (1748–1865) — выдающийся государственный деятель, дважды премьер-министр Великобритании (1855–1858, 1859–1865).

12

Имеется в виду популярнейший персонаж лондонского фольклора Викторианской эпохи, в реальной истории прозванный Джек-прыгун (вариант: Джек-пружинки-на-пятах). Первое сообщение о его появлении датировано 1837 годом, последнее — 1904-м. Джек-прыгун — прообраз супергероя в современных комиксах.

13

165,1 см.

14

12,7 см.

15

Чарльз Бэббидж (1791–1871) — выдающийся английский математик, изобретатель первой вычислительной машины. В реальной истории Бэббидж не был возведен в рыцарское достоинство.

16

Центральная улица Лондона, соединяющая районы Вестминстер, центр политической жизни, и Сити, центр деловой активности. Начинается у Трафальгарской площади и идет на восток, параллельно течению Темзы, в сторону Флит-стрит.

17

Примерно 1,5–2,5 метра.

18

Данте Габриэль Россетти (1828–1882) — английский художник, поэт и переводчик. Сын итальянского революционера, соратника Гарибальди.

19

Либертины (либертены) — в общем смысле: гедонисты, сторонники свободной морали. Расцвет классического либертинизма относится к XVII–XVIII векам. Одним из наиболее известных либертенов был маркиз де Сад.

20

Сэр Фрэнсис Гальтон (1822–1911) — выдающийся английский географ, психолог и антрополог. Кузен Чарльза Дарвина.

21

Четырехколесный кэб.

22

Джон Хеннинг Спик (1827–1864) — британский исследователь Африки. Открыл озеро Виктория и исток Нила (1858).

23

Эдвард Оксфорд (1822–1900) — английский террорист, осуществивший первое покушение на королеву Викторию 10 июня 1840 года. Провел в заключении 27 лет, затем был выслан в Австралию.

24

Герберт Спенсер (1820–1903) — выдающийся британский философ и социолог.

25

Изамбард Кингдом Брюнель (1806–1859) — один из самых выдающихся инженеров в истории Великобритании. Ключевая фигура Промышленной революции.

26

4,5 метра.

27

Ричард Мэйн (1796–1868) — бессменный начальник Лондонской сыскной полиции (с 1829).

28

Уджиджи — город на западе Танзании, у берега озера Танганьика.

29

Около 3 см.

30

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — знаменитая в Британии сестра милосердия, прославившаяся своим активным участием в Крымской войне. С 1965 года день рождения Флоренс Найтингейл ежегодно отмечается как Международный день медсестры.

31

Генри де ла Пое Бересфорд, третий маркиз Уотерфордский (1811–1859) — ирландский пэр, известный в Лондоне своими чудачествами и вызывающим поведением. По мнению молвы, мог скрываться за образом мифического Джека-Попрыгунчика.

32

Луиш Ваш-ди-Камойнш (1524?-1580) — один из самых известных португальских поэтов.

33

Перевод Дмитрия Горбатова. Орфография, пунктуация и стиль письма сохранены в максимально строгом соответствии с рукописью приводимого автором оригинала. — Примеч. перев.

34

Нэй (най) — продольная флейта, популярная в Иране и в арабских странах.

35

Да благословит тебя Аллах! (араб.)

36

«Ракета» Стивенсона (Stephenson’s Rocket) — один из первых четырехколесных паровых локомотивов. Построен на заводе «Роберт Стивенсон и Ко» в городе Ньюкасл-апон-Тайн (1829).

37

Непереводимая игра слов в английском языке: odd-job men можно понимать, с одной стороны, как «разнорабочие» (идиоматически), с другой стороны — как «люди, выполняющие странную работу» (в буквальном смысле). — Примеч. перев.

38

Sûreté general — сыскная полиция во Франции.

39

Устаревшее название метеоритов.

40

«Легенды о пропавших драгоценных камнях» (нидерл.).

41

Наги (санскрит) — мифические змееподобные существа, популярные в индуизме.

42

Ныне Табора — крупный город в центральной части Танзании.

43

Р(у)вензори — горная цепь вдоль границы Уганды и Демократической Республики Конго. Географы античности ошибочно полагали, что исток Нила находится именно там.

44

Кохинур — один из крупнейших алмазов британской короны (105 карат), достоверно известен с 1300 года.

45

Ангкор-Ват — крупнейший в мире дворцово-храмовый комплекс (1-я половина XII века), посвящен богу Вишне. Находится в центральной части Камбоджи, в 5 км от города Сиемреап.

46

В реальной истории первую пишущую машину такой конструкции изобрел Генри Милль в 1714 году.

47

Почти 47 гектаров (половина квадратного километра).

48

Небольшой город в графстве Хэмпшир (Южная Англия).

49

Чуть больше 4,5 м.

50

9,3 гектара.

51

Стоунихёрст — поместье близ Клитроу, небольшого города в графстве Ланкашир (Северо-Западная Англия).

52

Крупный город-порт в Чили (с 1536).

53

Ричард Спрюс (1817–1893) — выдающийся британский ботаник, первооткрыватель хинина.

54

Рай (Rye) — небольшой город в графстве Восточный Суссекс (Южная Англия).

55

Арабское одномачтовое каботажное судно.

56

Здесь и далее: восточная часть современной Танзании, бывший протекторат Британской империи (1890–1964).

57

Рузизи — река в Центральной Африке. Вытекает из озера Киву, впадает в озеро Танганьика.

58

Ныне крупный город на востоке Демократической Республики Конго.

59

Населенный пункт в северной части Танзании (область Шиньянга).

60

Более подробно история открытия этого озера описана в романе «Загадочное дело Джека-Попрыгунчика».

61

Примерно 444 км (т. е. почти в полтора раза больше, чем на самом деле).

62

Маленькие цепи (банту). — Примеч. перев. На каком именно из языков банту говорил Сайди, автор не уточняет. — Примеч. ред.

63

Ныне один из крупнейших портов на Аравийском полуострове. Бывшая столица Народной Демократической Республики Йемен (1967–1990). Ранее административный центр протектората Британской империи (1839–1967).

64

Лоренс Олифант (1829–1888) — знаменитый британский литератор, путешественник, сионист-романтик и политический авантюрист-фантазер.

65

Джеймс Огастес Грант (1827–1892) — шотландский исследователь восточной части Экваториальной Африки.

66

Батская ассамблея (The Bath Assembly Rooms) — парадный зальный комплекс, знаменитый образец архитектуры английского классицизма. Находится в городе Бат-на-Эйвоне, столице графства Сомерсет (Юго-Западная Англия).

67

Небольшой город в округе Элмбридж, графство Суррей (Юго-Восточная Англия). Ныне пригород Лондона.

68

Уокинг — юго-западный пригород Лондона. Олдершот — город в графстве Хэмпшир (60 км от Лондона). Фарнем — город в графстве Суррей (67 км от Лондона).

69

Долина Итчен — округ в графстве Хэмпшир (Южная Англия). Бишоп-Саттон — деревня в графстве Сомерсет (Юго-Западная Англия). Алресфорд — небольшой город в графстве Хэмпшир.

70

175,3 см.

71

«Животный магнетизм», передаваемый «флюидами». Термин назван по имени автора этой устаревшей теории, австрийского врача и астролога Фридриха Антона Месмера (1734–1815).

72

Почти 122 см.

73

Примерно 91,4 см.

74

В системе англо-саксонского права (с конца XII века): следователь, ведущий дело о внезапной или насильственной смерти.

75

198,1 см.

76

172,7 см.

77

213,4 см.

78

В жизни реального Алджернона Суинбёрна такого эпизода быть не могло: поэт происходил из весьма знатного рода и окончил Оксфордский университет.

79

Т. е. почти 2,5 метра в диаметре.

80

Примерно 1,5–2,5 метра.

81

61 см.

82

Давид Ливингстон (1813–1873) — шотландский миссионер, один из самых выдающихся исследователей Центральной и Южной Африки; первый европеец, пересекший пешком пустыню Калахари. Как и Ричард Бёртон, Ливингстон тоже активно занимался поисками истока Нила.

83

Портленд — столица североамериканского штата Мэн. В реальной истории никакие военные действия в этом штате в 1861–1865 годах не велись. (В силу глубоких сепаратистских настроений никаких «ирландских войск» в составе армии Британской империи быть не могло.)

84

Речь идет о двух масштабных сражениях Гражданской войны в США, прошедших в штате Виргиния с 29 августа по 1 сентября 1862 года; под «Союзом» имеются в виду Северные штаты, поддержавшие Авраама Линкольна и оставшиеся в составе США. В альтернативной истории, созданной фантазией писателя, Линкольн вынужден воевать на два фронта: против войск конфедерации Южных штатов и против армии Британской империи. В реальной истории Палмерстон на это не решился из-за конфликта с Францией по поводу Мексики, а также учитывая всестороннюю поддержку Линкольна российским императором Александром Вторым; в итоге Британия не разорвала дипломатические отношения с США и не блокировала их атлантические порты, поэтому Гражданская война продлилась еще два с половиной года.

85

8 ноября 1861 года войска Североамериканских штатов арестовали британское судно «Трент», на котором находились посланники Конфедерации южноамериканских штатов. В реальной истории тонкая переговорная политика президента Линкольна не позволила спровоцировать дипломатический скандал, который мог оказаться фатальным для США.

86

Великий голод 1845–1849 годов — одна из крупнейших катастроф в истории Ирландии. В результате этого бедствия население страны сократилось почти на четверть.

87

На самом деле это был фитофтороз — самое опасное заболевание картофеля. В реальной истории фитофтороз свирепствовал в Ирландии меньше десяти лет.

88

Дартмур — болотистая местность в графстве Девоншир (Юго-Западная Англия), ныне национальный парк. Йоркшир-Мурз — национальный парк в графстве Северный Йоркшир (Северо-Восточная Англия).

89

Резолюция такого содержания действительно была принята Конгрессом США 25 июля 1861 года: ее авторы — Джон Джордан Криттенден (сенатор от штата Кентукки) и Эндрю Джонсон (сенатор от штата Теннесси, будущий президент США).

90

Примерно 72 грамма золота.

91

В реальной истории премьер-министра Великобритании назначает король или королева.

92

Имеется в виду реальное озеро Виктория (из которого вытекает Нил), а не реальное озеро Альберт (на границе Уганды и Демократической Республики Конго).

93

Название озера Виктория на языке суахили.

94

Густой туман, характерный для Лондона. Название происходит от сорта мадеры «лондонская особая».

95

Дециметром выше.

96

Бой по-флорентийски (фр.).

97

Обманная атака, состоящая из нескольких движений оружием и выполняемая без потери темпа (фр.).

98

Атака уколом или ударом, с предварительным захватом оружия (фр.).

99

Ныне административный центр провинции Мелипилья в составе столичного региона Сантьяго-де-Чили.

100

Небольшой город в графстве Девоншир (Юго-Западная Англия).

101

Центральный уголовный суд в Лондоне.

102

Сенокосец обыкновенный (лат.).

103

6,1 м.

104

Насмешливо-пренебрежительное прозвище уроженцев Лондона из низших и средних слоев.

105

Перевод Дмитрия Горбатова.

106

65,375 грамма серебра.

107

Энджел — по-английски «ангел». — Примеч. перев.

108

Суфии — последователи суфизма, мистического течения в исламе (с конца IX века): исповедуют крайний аскетизм, культ бедности и безмолвную молитву.

109

Ричард Монктон Милнс, лорд Хаутон (1809–1885) — британский политический деятель и поэт. Приятель И. С. Тургенева.

110

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) — выдающийся британский государственный деятель: министр торговли (1841–1843), дважды министр по делам колоний (1835,1845–1847), трижды лорд-канцлер казначейства (1834–1835, 1852–1855, 1859–1868), четырежды премьер-министр (1868–1874, 1880–1885, 1886, 1892–1894).

111

— Пожалуйста, входите, сеньоры. Ресторан закрыт, но ваши друзья наверху.

— Благодарю, сеньор (ит.).

112

Томас Бендиш (1827–1866) — английский писатель.

113

Чарльз Брэдлаф (1833–1891) — британский политик. Один из самых известных атеистов Англии, основатель Национального светского общества (1866).

114

Священный скарабей (лат.) — черный матовый жук до 4 см в длину. Обитает на юге Европы и на севере Африки.

115

Реальный Лоренс Олифант тогда был еще жив.

116

Прозвище маркиза Анри Бересфорда в лондонском свете: см. сноску № 31.

117

Ричард Дойл (1824–1883) — английский художник ирландского происхождения. Чарльз Альтамон Дойл (1832–1893) — его родной брат; отец знаменитого писателя, автора рассказов о Шерлоке Холмсе. Умер в сумасшедшем доме от эпилепсии, вызванной алкоголизмом.

118

Парк Святого Джеймса — старейший парк в Лондоне. Расположен между Букингемским дворцом и зданием Министерства иностранных дел.

119

Фердинанд Адольф фон Цеппелин (1838–1917) — немецкий военный деятель, специалист по воздушной разведке. Изобретатель и испытатель первого жесткого дирижабля (1900).

120

В альтернативной истории, созданной фантазией писателя, князь Отто фон Бисмарк (1815–1898), по-видимому, совершил военный переворот, будучи министром-президентом Пруссии (1862–1873), и основал собственную династию германских императоров. Можно предположить, что в альтернативной истории Марка Ходдера «Европейская империя» Бисмарков должна возродить Священную Римскую империю германской нации (1512–1806).

121

7,6 см.

122

Геенна, ад (араб.).

123

Имеется в виду Крымская война (1853–1856) между Россией, с одной стороны, и коалицией Британии, Франции, Сардинии и Турции — с другой. Окончилась полной победой коалиции.

124

Во время Крымской войны раненые британские солдаты называли Флоренс Найтингейл «леди с лампой».

125

4,57 м.

126

15,24 м.

127

Это еще что? (фр.)

128

Боже мой! (фр.)

129

Мой дорогой брат! (фр.)

130

Нет, нет! (фр.)

131

Это невозможно! (фр.)

132

Хорошо (фр.).

133

Ах! Да. Она жива? (фр.)

134

Да. Да. Естественно (фр.)

135

О, нет! (фр.)

136

Стерва (фр.).

137

Библия, Псалмы: 22:4.

138

См. сноску № 16.

139

В реальной истории — набережная Виктории вдоль северного берега Темзы (от Сити до Вестминстера).

140

Кларкенуэлл (Clerkenwell) — район в Излингтоне (Центральный Лондон).

141

Мой мальчик! (англ.)

142

Боже мой! (англ.)

143

Мой дорогой! (англ.)

144

В реальной истории — старший сын князя Отто фон Бисмарка (1849–1904), статс-секретарь и министр иностранных дел Германской империи (1885–1893). В альтернативной истории, созданной фантазией писателя, — Бисмарк Второй, наследник императора Бисмарка Первого. См. сноску № 120.

145

В альтернативной истории, созданной фантазией писателя, это государство, по-видимому, образовалось после британской интервенции и поражения войск Авраама Линкольна в Гражданской войне. Вскоре оно утратило независимость и стало протекторатом Британской империи — ее главным поставщиком хлопка.

146

В реальной истории Распутин действительно был застрелен из пистолетов британского производства.

147

В реальной истории следов этого яда в трупе Распутина обнаружено не было. (Возможно, подсыпав цианид в пирог, отравители не учли, что его нейтрализует глюкоза.)

148

Елена Петровна Блаватская (1831–1891) — русская аристократка, литератор, публицистка, оккультистка и спирит; особенно известна своими теософскими произведениями. Создатель и руководитель Теософского общества в Индии. Последние пять лет прожила в Лондоне, там же умерла.

149

Неточная цитата из «Макбета»: 5-й акт, 8-я сцена. Правильно: «Смелей, Макдуф!» — Примеч. перев.

150

Свойское обращение по фамилии, сокращенной до ее первой буквы. — Примеч. перев.

151

В реальной истории Изамбард Кингдом Брюнель умер за 70 лет до начала строительства этой энергостанции. Также см. приложение.

152

Примерно на две трети метра.

153

Название района Ист-Энд на лондонском сленге. — Примеч. перев.

154

Название универсального транспортного справочника, популярного в Великобритании до сих пор. — Примеч. перев.

155

96,5 км.

156

88,5 км/ч.

157

38,1 см.

158

4,8 км.

159

В реальной истории такая железная дорога функционировала всего восемь месяцев (с февраля по сентябрь 1848 года).

160

Почти 6,5 км.

161

Уильям Холман Хант (1827–1910) — английский художник, один из основателей Братства прерафаэлитов.

162

175,3 см.

163

Дервиши — исламские аскеты, обычно приверженцы суфизма: см. сноску № 108.

164

«Tally-ho» — «Внимание: противник!» Кодовая команда, принятая в британских вооруженных силах. — Примеч. перев.

165

Котенок (англ.).

166

When masters quarrel, servants quake: баре дерутся — у холопов чубы трещат. — Примеч. перев.

Писатель цитирует скорее малороссийскую версию данной пословицы. — Примеч. ред.

167

Сэр Дэниел Гуч, первый баронет (1816–1889) — выдающийся британский железнодорожный инженер. Под его руководством был проложен первый трансатлантический телеграфный кабель (1865–1866). Член палаты общин (1865–1885).

168

Перевод с английского Елены Рерих.

169

Роберт Пил (1788–1850) — выдающийся британский политический деятель, основатель лондонской муниципальной полиции (1829). Именно в честь Боба Пила британских полицейских называют «бобби». — Примеч. перев.

170

В описываемое время револьверы Адамса только поступили на вооружение и были большой новинкой.

171

7,6 см.

172

Перевод Елены Рерих.

173

Книга пророка Иеремии: 7:10.

174

Любимый мой (англ.).

175

Иди ко мне, мой милый (англ.).

176

Мальчик мой (англ.).

177

Добро пожаловать (англ.).

178

91,4 см.

179

О боже! (англ.)

180

Малыш (англ.).

181

Нет! Это власть, сила! (англ.)

182

Атака уколом или ударом, с предварительным захватом оружия (фр.).

183

Друг мой (англ.).

184

Кукольник (англ.).

185

Да (англ.).

186

Разумеется (англ.).

187

Что это такое? (англ.)

188

Повышение (англ.).

189

Дорога (англ.).

190

Джордж Корнуолл Льюис (1806–1863) — канцлер казначейства (1855–1858), министр внутренних дел (1859–1861) и военный министр Великобритании (1861–1863).

191

Джон Рассел (1792–1878) — министр иностранных дел (1859–1865) и дважды премьер-министр Великобритании (1846–1852, 1865–1866). Дед Бертрана Рассела.

192

Эдвард Адольф Сэймур (1804–1885) — уполномоченный по делам лесничества (1849–1851), первый лорд Адмиралтейства (1859–1866).

193

Ныне остров Биоко (с 1979), ранее — остров Масиас-Нгема-Бийого (1973–1979), до этого — остров Фернандо-По (1471–1973). Крупнейший остров Экваториальной Гвинеи, на котором находится ее столица Малабо.

194

Элизабет Элеонор Сиддал (1829–1862) — ученица, модель и возлюбленная Данте Габриеля Россетти; впоследствии его супруга (с 1860). См. сноску № 18.

195

Перевод И. Д. Трояновского.

196

Механический аппарат для автоматизации вычислений. Бэббидж задумал и проектировал такую машину в 1822–1831 годах.

197

Крупнейшая река на полуострове Индокитай (около 4500 км).

198

См. сноску № 85.

199

Железная дорога, связывавшая Лондон с Уэльсом и с графствами Юго-Западной Англии (1833–1948). Строительством этой дороги руководил Изамбард Кингдом Брюнель.

200

См. сноску № 169.

201

Джордж Гамильтон-Гордон, четвертый граф Абердин (1784–1860) — дважды министр иностранных дел (1828–1830,1841–1846) и премьер-министр Великобритании (1852–1855).

Content

Марк Ходдер
Таинственная история заводного человека

БЛАГОДАРНОСТИ

Часть первая В КОТОРОЙ ПРИЗРАК ЖАЖДЕТ БРИЛЛИАНТОВ

Глава 1 ЛАТУННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 2 ПЛАН ИЗДАНИЯ УТОПИИ

Глава 3 ГЛАЗА И ПРОКЛЯТИЕ

Глава 4 ПРИЗРАКИ

Глава 5 ПРЕТЕНДЕНТ

Часть вторая В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЮТСЯ ПАРОВЫЕ ПРИЗРАКИ

Глава 6 БУНТ В УГОЛКЕ ОРАТОРОВ

Глава 7 БЕДЛАМ

Глава 8 ЛОНДОН В ОГНЕ

Глава 9 Сеанс

Глава 10 СПАСЕНИЕ

Часть третья В КОТОРОЙ РАСКРЫВАЕТСЯ ВЕЛИКИЙ ОБМАН

Глава 11 МЕНЯ ЗОВУТ АРТУР ОРТОН

Глава 12 ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Глава 13 БИТВА ПРИ СТРЭНДЕ

Глава 14 ГЛАЗ

Глава 15 ДРУГОЕ БУДУЩЕЕ

Приложение ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В ВИКТОРИАНСКОМ ВЕКЕ…

Примечания Дмитрия Горбатого