Джеффри Арчер

Короче говоря

Посвящается Стефану, Элисон и Дэвиду

Предисловие

Перед тем как вы начнёте читать этот сборник из четырнадцати рассказов, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что некоторые из них основаны на реальных событиях. В оглавлении они отмечены звёздочкой (*).

Путешествуя по миру в поисках историй, живущих собственной жизнью, я наткнулся на «Разговор со Смертью». Рассказ произвёл на меня огромное впечатление, и я решил начать книгу с него.

Это перевод с арабского, но, несмотря на упорные поиски, автор так и остался неизвестным, хотя история присутствовала в пьесе Сомерсета Моэма «Шеппи», а позже появилась в виде предисловия к «Свиданию в Самарре» Джона О’Хары.

Столь замечательные образцы искусства рассказчика попадаются редко. Бог наделяет людей этим даром без всяких предубеждений, невзирая на происхождение, воспитание или образование. Задумайтесь о диаметрально противоположном воспитании Джозефа Конрада и Вальтера Скотта, Джона Бушана и О’Генри, Г. X. Манро и Ганса Христиана Андерсена, и вы поймёте, что я прав.

Разговор со смертью

Жил в Багдаде купец. Однажды он послал слугу на базар за продуктами. Вскоре слуга вернулся, бледный и трясущийся, и сказал:

— Хозяин, только что в толпе на рынке меня толкнула какая-то женщина. Я обернулся и увидел, что это Смерть. Она смотрела на меня и грозила пальцем. Пожалуйста, одолжите мне свою лошадь. Я сяду на неё и сбегу от своей судьбы. Я поеду в Самарру, там Смерть меня не найдёт.

Купец дал ему лошадь, слуга вскочил на неё, вонзил шпоры в её бока и умчался на полном скаку. Тогда купец отправился на базар и увидел в толпе Смерть. Он подошёл к ней и спросил:

— Зачем ты грозила моему слуге, когда встретила его утром?

— Я не грозила ему, — ответила Смерть. — Я просто удивилась. Я не ожидала увидеть его в Багдаде, ведь у меня назначено свидание с ним сегодня ночью в Самарре.

Свидетель-эксперт *

— Чертовски хороший удар, — сказал Тоби, глядя, как летит мяч противника. — Наверняка двести тридцать метров и ни сантиметром меньше, а может, и все двести пятьдесят, — добавил он, заслоняя рукой глаза от солнца и продолжая смотреть, как мячик скачет в центре дорожки.

— Спасибо, — ответил Гарри.

— Что у тебя сегодня было на завтрак, Гарри? — поинтересовался Тоби, когда мяч наконец остановился.

— Ссора с женой, — тотчас ответил противник. — Она хотела, чтобы я пошёл с ней по магазинам.

— Я бы, пожалуй, женился, если бы был уверен, что стану так же хорошо играть в гольф, — заметил Тоби, ударив по мячу. — Чёрт, — через мгновение буркнул он, когда после его неловкого удара мяч отлетел в сторону неровного поля всего на сотню метров.

Тоби не добился успеха и во второй половине игры, и когда они возвращались в клуб перед обедом, он предупредил противника:

— Придётся мне взять реванш в суде на следующей неделе.

— Вряд ли, — рассмеялся Гарри.

— Это почему? — спросил Тоби, открывая двери клуба.

— Потому что я выступаю в качестве свидетеля-эксперта на твоей стороне, — ответил Гарри, когда они сели за стол.

— Забавно, — сказал Тоби. — Я мог бы поклясться, что ты будешь моим противником.

Сэр Тоби Грей, королевский адвокат, и профессор Гарри Бамфорд не всегда выступали на одной стороне, когда встречались в суде.

— Все, кому есть что сказать их светлостям королевским судьям, подойдите и заявите своё присутствие.

Шло заседание Королевского суда в городе Лидсе под председательством судьи Фентона.

Сэр Тоби рассматривал пожилого судью. «Порядочный и честный человек, — думал он, — хотя его заключительные речи бывают немного затянутыми». Судья Фентон кивнул со своего места.

Сэр Тоби встал и начал речь в защиту обвиняемого.

— С вашего позволения, ваша честь, господа присяжные, я хорошо понимаю, какая ответственность лежит на моих плечах. Всегда трудно защищать человека, которому предъявлено обвинение в убийстве. Ещё труднее, если жертвой оказывается его жена, с которой он счастливо прожил больше двадцати лет. Этот факт принят государственным обвинением, более того, признан официально.

Моя задача не стала проще, — продолжал сэр Тоби, — когда мой учёный коллега мистер Роджерс в своей вчерашней вступительной речи столь искусно преподнёс косвенные улики, которые, на первый взгляд, свидетельствуют о виновности подзащитного. Однако, — произнёс сэр Тоби, сжимая ленточки своей чёрной шёлковой мантии и поворачиваясь к присяжным, — я намерен пригласить свидетеля, имеющего безупречную репутацию. Я уверен, что, после того как присяжные выслушают его, у них не останется иного выбора, кроме вынесения вердикта «невиновен». Я вызываю профессора Гарольда Бамфорда.

В зал суда вошёл элегантно одетый человек в синем двубортном костюме, белой рубашке и галстуке йоркширского крикетного клуба и занял свидетельское место. Ему вручили Библию, и он принёс присягу с уверенностью, которая не оставила у присяжных никаких сомнений, что этот человек не первый раз выступает на процессе по делу об убийстве.

Сэр Тоби поправил мантию и устремил взгляд на партнёра по гольфу.

— Профессор Бамфорд, — начал он, словно никогда раньше не видел этого человека, — я должен установить вашу компетентность, поэтому мне придётся задать вам несколько предварительных вопросов, которые могут смутить вас. Но мне крайне важно показать присяжным, что ваша квалификация имеет существенное значение для данного дела.

Гарри кивнул с серьёзным видом.

— Вы учились в средней школе Лидса, профессор Бамфорд, — сказал сэр Тоби, бросив взгляд на присяжных, которые все как один были уроженцами Йоркшира, — и выиграли открытую стипендию на изучение права в Оксфордском колледже Магдалины.

Гарри снова кивнул и добавил:

— Верно.

Тоби тем временем мельком взглянул в свои заметки — в чём не было никакой необходимости, потому что они с Гарри не один раз проходили эту процедуру.

— Но вы отказались от предложения, — продолжал сэр Тоби, — и предпочли продолжить учёбу здесь, в Лидсе. Это тоже верно?

— Да, — ответил Гарри.

На этот раз присяжные кивнули вместе с ним. «Всё, что касается Йоркшира, вызывает гордость и верноподданнические чувства у йоркширцев», — с удовлетворением подумал сэр Тоби.

— Вы можете подтвердить для протокола, что окончили Лидский университет, получив дипломом бакалавра с отличием?

— Да.

— А правда ли, что Гарвардский университет предложил вам продолжить учёбу у них для получения степени магистра и последующей докторской степени?

Гарри склонил голову и подтвердил, что это правда. Ему хотелось сказать: «Хватит, Тоби», — но он знал, что его спарринг-партнёр намерен выжать максимальную выгоду из этой ситуации.

— И темой кандидатской диссертации вы выбрали использование лёгкого огнестрельного оружия в делах об убийствах?

— Верно, сэр Тоби.

— А верно ли, — продолжал прославленный королевский адвокат, — что ваша диссертация вызвала огромный интерес у экзаменационной комиссии, — её даже опубликовали в сборнике научных трудов Гарвардского университета, — и теперь она входит в список обязательной литературы для всех, кто специализируется на судебной науке?

— Благодарю за добрые слова, — ответил Гарри, подводя Тоби к следующей реплике.

— Но это не мои слова, — воскликнул Тоби, расправляя плечи и поедая глазами присяжных. — Это слова судьи Дэниела Уэбстера, члена Верховного суда Соединённых Штатов. Но позвольте мне продолжить. Я не ошибусь, если скажу, что, после того как вы вернулись из Гарварда в Англию, Оксфордский университет вновь попытался соблазнить вас, предложив возглавить кафедру судебной науки? Но вы во второй раз отклонили их предложение и предпочли вернуться в свою альма-матер сначала в должности старшего преподавателя, а потом — профессора. Я прав, профессор Бамфорд?

— Правы, сэр Тоби, — ответил Гарри.

— И этот пост вы занимаете уже одиннадцать лет, хотя несколько университетов мира предлагали оставить ваш любимый Йоркшир и присоединиться к ним на весьма заманчивых условиях?

Тут уж не выдержал судья Фентон, который тоже всё это слышал не раз.

— Полагаю, сэр Тоби, вы уже установили тот факт, что ваш свидетель является непревзойдённым специалистом в своей области. Хотелось бы теперь перейти к нашему делу.

— С радостью, ваша честь, тем более после ваших великодушных слов. Нет необходимости и дальше возносить хвалу славному профессору.

Сэру Тоби хотелось сказать судье, что он и так закончил свои вступительные комментарии и можно было его не прерывать.

— Итак, с вашего позволения, ваша честь, теперь, когда квалификация этого свидетеля не вызывает сомнений, я перейду к нашему делу. — Он повернулся к профессору, и они обменялись понимающими взглядами.

— Мой учёный коллега, — продолжал сэр Тоби, — подробно изложил версию обвинения, которая, как нам стало ясно, строится на одной-единственной улике, а именно: «дымящемся» пистолете, который и не думал дымиться. — Гарри часто слышал это выражение из уст приятеля раньше и не сомневался, что ещё не раз услышит его в будущем.

— Я говорю о пистолете с отпечатками пальцев моего подзащитного, который обнаружили рядом с телом его несчастной жены миссис Валери Ричардс. По утверждению обвинения, подзащитный после убийства жены запаниковал и убежал из дома, бросив пистолет посреди комнаты. — Сэр Тоби резко повернулся к присяжным. — И на основании этой слабой улики — а я докажу, что она слабая, — вам, присяжным, предлагают признать человека виновным в убийстве и отправить его за решетку на всю оставшуюся жизнь!

Он сделал паузу, дав присяжным возможность проникнуться значимостью его слов.

— Итак, возвращаюсь к вам, профессор Бамфорд. Хочу задать вам, непревзойдённому специалисту в своей области — как определил ваш статус его честь, — несколько вопросов.

Гарри понял, что вступительная часть кончилась и пришло время оправдать свою репутацию.

— Позвольте, прежде всего, спросить вас, профессор, как вы считаете: может убийца застрелить жертву и оставить орудие убийства на месте преступления?

— Нет, сэр Тоби, это было бы весьма странно, — ответил Гарри. — Если преступник убивает жертву из пистолета, в девяти случаях из десяти оружие исчезает бесследно, потому что убийца старается уничтожить улики.

— Разумеется, — согласился сэр Тоби. — А в том единственном случае из десяти, когда пистолет удаётся обнаружить, часто ли бывает, что орудие убийства сплошь покрыто отпечатками пальцев?

— Практически никогда, — ответил Гарри. — Если только убийца не полный идиот или его не взяли с поличным.

— Подзащитный может быть кем угодно, — заявил сэр Тоби, — но он явно не идиот. Как и вы, он окончил классическую школу Лидса, и арестовали его не на месте преступления, а в доме друга на другом конце города.

Сэр Тоби благоразумно опустил тот факт, что подзащитного, как неоднократно подчёркивал в своей вступительной речи обвинитель, обнаружили в постели любовницы, которая оказалась его единственным алиби.

— А теперь, профессор, давайте займёмся собственно оружием. «Смит-Вессон» К4217 В.

— На самом деле, это К4127 В, — поправил приятеля Гарри.

— Снимаю шляпу перед вашими обширными познаниями, — произнёс сэр Тоби, довольный эффектом, который произвела на присяжных его маленькая ошибка. — Итак, вернёмся к пистолету. В лаборатории Министерства внутренних дел на нём обнаружили отпечатки жертвы?

— Совершенно верно, сэр Тоби.

— И, как эксперт, какие выводы вы можете сделать в связи с этим?

— Наиболее чёткие отпечатки миссис Ричардс обнаружены на спусковом крючке и рукоятке пистолета, из чего я могу предположить, что она была последней, кто держал в руках это оружие. Более того, судя по вещественным доказательствами, можно заключить, что она сама нажала на курок.

— Понятно, — сказал сэр Тоби. — Но, может быть, это убийца вложил пистолет в руку миссис Ричардс, чтобы сбить с толку полицию?

— Я бы согласился с этой версией, но полиция также обнаружила на спусковом крючке отпечатки мистера Ричардса.

— Кажется, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — произнёс сэр Тоби, прекрасно всё понимая.

— Я участвовал в расследовании множества дел и по своему опыту знаю, что убийца, прежде чем вложить орудие убийства в руку жертвы, почти всегда стирает собственные отпечатки пальцев.

— Теперь я вас понял. Но поправьте меня, если я ошибаюсь, — продолжал сэр Тоби. — Пистолет нашли не в руке жертвы, он лежал в двух с половиной метрах от её тела, куда, по утверждению обвинения, его бросил подзащитный, когда в панике бежал из дома. Поэтому позвольте вас спросить, профессор Бамфорд: если человек покончил с собой, приставив пистолет к виску и нажав на курок, где, по-вашему, должен находиться пистолет?

— Где-то между полутора и тремя метрами от тела, — ответил Гарри. — Это весьма распространённая ошибка — она часто встречается в плохих фильмах и сериалах. В кино после самоубийства жертвы пистолет остаётся у неё в руке. А на самом деле сила отдачи вырывает оружие из руки и отбрасывает его на пару метров от тела. За тридцать лет работы с делами о самоубийствах, совершённых с помощью пистолета, я ещё ни разу не сталкивался с ситуацией, когда оружие осталось бы в руке жертвы.

— Таким образом, вы, профессор, как эксперт считаете, что отпечатки пальцев миссис Ричардс и положение оружия свидетельствует скорее о самоубийстве, нежели об убийстве?

— Совершенно верно, сэр Тоби.

— И последний вопрос, профессор, — дёрнув за отвороты своей мантии, сказал королевский защитник. — Каков процент оправдательных приговоров на вашем счету? Как часто присяжные признавали подзащитного невиновным, когда вы выступали свидетелем со стороны защиты?

— Я никогда не был силён в математике, сэр Тоби, но двадцать одно дело из двадцати четырёх закончилось оправдательным приговором.

Сэр Тоби медленно повернулся к присяжным.

— Двадцать одно дело из двадцати четырёх, — провозгласил он, — закончилось оправданием подзащитных после того, как вас вызвали в качестве свидетеля-эксперта. Это восемьдесят пять процентов, ваша честь. Вопросов больше нет.

Тоби догнал Гарри на выходе из зала суда. Он хлопнул приятеля по плечу.

— Ты сегодня превзошёл сам себя, Гарри. Неудивительно, что обвинитель пошёл на попятную после твоих показаний. Ты был просто в ударе. Мне пора. Завтра в Бейли у меня начинается слушание по делу, так что увидимся в субботу в десять часов у первой лунки. Если, конечно, Валери тебя отпустит.

— Мы увидимся гораздо раньше, — пробормотал профессор, когда Тоби сел в такси.

Сэр Тоби просматривал свои записи в ожидании первого свидетеля. Слушание началось неудачно. Обвинение предъявило кучу улик против его клиента, а ему нечем было их опровергнуть. Он не возлагал особых надежд на перекрёстный допрос свидетелей, которые, конечно, подтвердят эти улики.

На этот раз председательствовал судья Фейрборо.

— Вызывайте своего первого свидетеля, — кивнул он обвинителю.

Мистер Десмонд Леннокс, королевский прокурор, медленно встал со своего места.

— Благодарю, ваша честь. Я вызываю профессора Бамфорда.

Сэр Тоби удивлённо поднял голову и увидел старого приятеля, который уверенно направлялся к свидетельскому месту. Лондонские присяжные насмешливо смотрели на человека из Лидса.

Сэр Тоби вынужден был признать, что мистер Леннокс неплохо преподнёс квалификацию своего свидетеля-эксперта — он ни разу не упомянул Лидс. Потом мистер Леннокс приступил к вопросам, и после ответов Гарри клиент сэра Тоби предстал перед присяжными этаким гибридом Джека Потрошителя и доктора Криппена.[1]

Наконец мистер Леннокс сказал:

— Вопросов больше нет, ваша честь, — и сел с самодовольным видом.

Судья Фейрборо посмотрел на сэра Тоби и спросил:

— У вас есть вопросы к этому свидетелю?

— Безусловно, ваша честь, — ответил Тоби, поднимаясь со скамьи. — Профессор Бамфорд, — обратился он к приятелю, словно видел его впервые, — прежде чем мы перейдём к нашему делу, справедливости ради хотелось бы отметить, что мой учёный коллега мистер Леннокс превосходно разыграл представление вашей квалификации эксперта. Прошу прощения, но я хотел бы вернуться к этому вопросу и прояснить некоторые детали, которые меня немного озадачили.

— Разумеется, сэр Тоби.

— Первую учёную степень вы получили в… м-м-м… ах да, в Лидском университете. На каком факультете вы учились?

— На факультете географии, — ответил Гарри.

— Как интересно. Никогда бы не подумал, что география может стать первой ступенью в образовании эксперта по огнестрельному оружию. Ну да ладно, — продолжал он, — позвольте мне перейти к степени магистра, которую вы получили в американском университете. Могу я спросить, признают ли английские университеты эту степень?

— Нет, сэр Тоби, но…

— Пожалуйста, отвечайте только на вопросы, профессор Бамфорд. К примеру, Оксфорд или Кембридж признают вашу степень магистра?

— Нет, сэр Тоби.

— Понятно. А мистер Леннокс неоднократно подчёркивал, что исход всего дела зависит от вашей квалификации эксперта.

Судья Фейрборо взглянул на защитника, нахмурив брови.

— Это решат присяжные на основании представленных им фактов, сэр Тоби, — заявил он.

— Разумеется, ваша честь. Я только хотел выяснить, насколько присяжные могут доверять выводам свидетеля-эксперта, приглашённого обвинением.

Судья снова нахмурился.

— Но если ваша честь считает, что моя точка зрения ясна, я перейду к следующему вопросу, — заявил сэр Тоби и повернулся к приятелю.

— Вы сказали присяжным, профессор Бамфорд, — это было ваше мнение как эксперта, — что в данном случае не могло быть самоубийства, потому что пистолет обнаружен в руке жертвы.

— Совершенно верно, сэр Тоби. Это весьма распространённая ошибка — она часто встречается в плохих фильмах и сериалах. В кино жертвы совершают самоубийство, и пистолет остаётся у них в руке.

— Да-да, профессор Бамфорд. Мы уже поняли, что вы — большой знаток мыльных опер, когда вас допрашивал мой учёный коллега. По крайней мере, теперь нам известно, на чём вы специализируетесь. Но мне бы хотелось вернуться в реальный мир. Могу я прояснить один момент, профессор Бамфорд? Надеюсь, вы не думаете, что ваши утверждения доказывают, будто моя подзащитная сама вложила пистолет в руку своего мужа? В противном случае вы были бы не экспертом, профессор Бамфорд, а ясновидящим.

— Я не делал подобных предположений, сэр Тоби.

— Но скажите мне, профессор Бамфорд, бывали в вашей практике случаи, когда убийца вкладывал пистолет в руку жертвы, чтобы представить всё так, будто жертва совершила самоубийство?

Гарри замешкался на мгновение.

— Не торопитесь, профессор Бамфорд. Ваш ответ может повлиять на то, как эта женщина проведёт остаток своей жизни.

— Я сталкивался с такими случаями раньше… — он снова замешкался, — …три раза.

— Три раза? — повторил сэр Тоби, напустив на себя удивлённый вид, хотя сам участвовал в процессах по всем трём делам.

— Да, сэр Тоби, — подтвердил Гарри.

— И во всех трёх случаях присяжные вынесли вердикт «невиновен»?

— Нет, — спокойно ответил Гарри.

— Нет? — снова повторил сэр Тоби, повернувшись к присяжным. — По скольким делам присяжные признали подзащитного невиновным?

— По двум.

— А что произошло с третьим? — поинтересовался сэр Тоби.

— Человека признали виновным в убийстве.

— И приговорили?.. — спросил сэр Тоби.

— К пожизненному заключению.

— Мне хотелось бы услышать подробности этого дела, профессор Бамфорд.

— Это имеет значение для данного дела, сэр Тоби? — спросил судья Фейрборо, строго взглянув на защитника.

— Думаю, мы сейчас это выясним, ваша честь, — ответил сэр Тоби и вновь повернулся к присяжным, которые теперь во все глаза смотрели на свидетеля-эксперта. — Профессор Бамфорд, поведайте суду подробности того дела.

— В результате того дела, — Корона против Рейнольдса, — сообщил Гарри, — мистер Рейнольдс провёл одиннадцать лет в тюрьме, когда появились новые улики, доказывающие, что он не мог совершить преступление. Впоследствии его освободили.

— Надеюсь, вы простите мой следующий вопрос, профессор Бамфорд, но на карту поставлена репутация женщины, не говоря уже о её свободе. — Он замолчал, мрачно посмотрел на приятеля и продолжил: — Вы были свидетелем со стороны обвинения на том процессе?

— Да, сэр Тоби.

— Свидетелем-экспертом?

— Да, сэр Тоби, — кивнул Гарри.

— И невиновного человека признали виновным в преступлении, которого он не совершал, и в результате он провёл в тюрьме одиннадцать лет?

— Да, сэр Тоби, — снова кивнул Гарри.

— И в том деле не возникло никаких сомнений? — спросил сэр Тоби.

Тоби ждал ответа, но Гарри молчал: он знал, что в этом деле ему больше нет доверия.

— Последний вопрос, профессор Бамфорд: если быть честным, в двух других случаях приговоры присяжных опирались на вашу интерпретацию улик?

— Да, сэр Тоби.

— Вы, вероятно, помните, что обвинение всячески подчёркивало тот факт, что в прошлом ваши показания играли весьма существенную роль в подобных делах, фактически — я дословно цитирую слова мистера Леннокса, — «стали решающим фактором, склонившим дело в пользу обвинения». Однако теперь нам стало известно, что на трёх процессах по делам с использованием огнестрельного оружия тридцать три процента ваших экспертных заключений оказались ошибочными.

Как и ожидал сэр Тоби, Гарри промолчал.

— И в результате невиновный человек провёл в тюрьме одиннадцать лет.

Сэр Тоби переключил своё внимание на присяжных и тихо произнёс:

— Профессор Бамфорд, хотелось бы надеяться, что невиновная женщина не проведёт остаток своих дней за решёткой на основании заключения «свидетеля-эксперта», который ошибается в тридцати трёх процентах из ста.

Мистер Леннокс вскочил, выражая протест против подобного обращения со свидетелем, а судья Фейрборо погрозил пальцем.

— Это было неподобающее замечание, сэр Тоби, — предупредил он.

Но глаза сэра Тоби были прикованы к присяжным, которые больше не ловили каждое слово свидетеля-эксперта, а перешёптывались между собой.

Сэр Тоби медленно вернулся на своё место.

— Вопросов больше нет, ваша честь.

— Чертовски хороший удар, — заметил Тоби, когда мячик Гарри закатился в восемнадцатую лунку. — Боюсь, я снова проиграл тебе обед. Знаешь, Гарри, я уже несколько недель у тебя не выигрывал.

— О, я бы так не сказал, Тоби, — возразил партнёр, когда они направлялись к гольф-клубу. — А как назвать то, что ты сделал со мной в суде в четверг?

— Да, извини, старик, — сказал сэр Тоби. — Ничего личного, сам прекрасно понимаешь. Кстати, Леннокс здорово сглупил, когда выбрал тебя в качестве эксперта-свидетеля.

— Это точно, — согласился Гарри. — Я предупреждал их, что никто не знает меня лучше, чем ты, но Леннокса не интересовали истории Северо-Восточного округа.

— Я бы ничего не имел против, — сказал Тоби, садясь за стол, — если бы не…

— Если бы не?.. — повторил Гарри.

— Если бы не тот факт, что в обоих случаях — и в Лидсе, и в Бейли — присяжные должны были понимать, что мои клиенты виновны на все сто.

Эндшпиль

Корнелиус Баррингтон медлил, прежде чем сделать следующий ход. Он с огромным интересом смотрел на доску. Игра продолжалась больше двух часов, и Корнелиус был уверен, что всего через семь ходов он поставит шах и мат. Он подозревал, что его противник тоже это понимает.

Корнелиус поднял голову и улыбнулся Фрэнку Винсенту — своему старинному другу, к тому же много лет бывшему его семейным адвокатом и мудрым советчиком. У мужчин было много общего: возраст — за шестьдесят; происхождение — оба принадлежали к среднему классу; они учились в одной школе и в одном университете. Но на этом сходство заканчивалось.

Корнелиус, расчётливый предприниматель по своей природе, не боялся рисковать и сколотил состояние на приисках в Южной Африке и Бразилии. Фрэнк, адвокат по призванию, был осторожным, неторопливым в принятии решений и скрупулёзным до мелочей.

Внешне Корнелиус и Фрэнк тоже различались. Корнелиус — высокий и крупный, с густыми серебристыми волосами, которым позавидовали бы многие молодые мужчины. Фрэнк — худощавый человек среднего роста, с лысиной, обрамлённой полукругом седых клочков волос.

Корнелиус овдовел после сорока лет счастливой семейной жизни. Фрэнк был убеждённым холостяком.

Их многое сближало, в том числе и непреходящая любовь к шахматам. Каждый четверг вечером Фрэнк приезжал к Корнелиусу в его поместье «Уиллоус», и они садились играть. Соотношение сил было, как правило, равным, и игра частенько заканчивалась патовой ситуацией.

Вечер они всегда начинали с лёгкого ужина, но позволяли себе только по одному стакану вина — оба серьёзно относились к шахматам, — а после игры возвращались в гостиную и с удовольствием выпивали бренди и выкуривали сигару. Но сегодня вечером Корнелиус собирался изменить этот ритуал.

— Поздравляю, — сказал Фрэнк, отрывая взгляд от доски. — Полагаю, в этот раз ты меня обыграл. Уверен, у меня не осталось ни одного шанса.

Он улыбнулся, положил чёрного короля на доску, встал и пожал руку лучшему другу.

— Пойдём в гостиную, выпьем бренди и выкурим по сигаре, — предложил Корнелиус, как будто это было что-то новенькое.

— Спасибо, — поблагодарил Фрэнк.

Они вышли из кабинета и медленно направились в гостиную. Когда Корнелиус проходил мимо портрета своего сына Дэниела, у него, как всегда, кольнуло сердце — ничто не изменилось за прошедшие двадцать три года. Если бы его единственный ребёнок был жив, он никогда бы не продал компанию.

В просторной гостиной мужчин приветствовал огонь, весело полыхавший в камине. Экономка Корнелиуса Паулина разожгла его через несколько минут после того, как убрала посуду со стола. Паулина тоже придерживалась устоявшегося ритуала, но и её ждали перемены.

— Мне следовало загнать тебя в ловушку на несколько ходов раньше, — сказал Корнелиус, — но ты застал меня врасплох, когда взял моего коня. Я должен был это предвидеть, — добавил он, подходя к буфету.

На серебряном подносе стояли два больших бокала с коньяком и лежали две сигары «Монте-Кристо». Корнелиус взял сигарные ножницы и передал другу, потом зажёг спичку и, наклонившись вперёд, смотрел, как Фрэнк попыхивает сигарой, пока не убедился, что тот её раскурил. Потом то же проделал сам и опустился в любимое кресло у камина.

Фрэнк поднял бокал.

— Хорошая игра, Корнелиус, — заметил он с лёгким поклоном, хотя друг прекрасно понимал, что за многие годы его гость, вероятно, чуть-чуть опережает его по очкам.

Корнелиус решил позволить Фрэнку ещё немного насладиться сигарой, прежде чем разрушить его вечер. Зачем спешить? В конце концов, он несколько недель готовился к этому моменту и не хотел раскрывать другу свою тайну, пока всё не встанет на свои места.

Некоторое время оба молчали, расслабившись в компании друг друга. Наконец Корнелиус поставил свой бокал на журнальный столик и сказал:

— Фрэнк, мы дружим больше пятидесяти лет. К тому же, будучи моим поверенным, ты оказался проницательным адвокатом, и это не менее важно. В сущности, после безвременной кончины Милисент я никому не доверяю так, как тебе.

Фрэнк попыхивал сигарой, не перебивая друга. По выражению его лица он понял, что любезные слова — не более чем дебютный гамбит. Он подозревал, что ему придётся немного подождать, пока Корнелиус сделает следующий ход.

— Когда я основал компанию тридцать лет назад, именно ты составлял учредительные документы; и с того дня я, насколько мне известно, не подписал ни одной бумаги, не побывавшей сначала на твоём столе, — что, бесспорно, стало главной составляющей моего успеха.

— Спасибо за добрые слова, — поблагодарил Фрэнк и сделал ещё один глоток бренди, — но правда состоит в том, что компания процветала исключительно благодаря твоим оригинальным идеям и твоей предприимчивости, — Бог обделил меня такими способностями, не оставив другого выбора, кроме как стать заурядным чиновником.

— Ты всегда недооценивал свой вклад в успех компании, Фрэнк, но я-то точно знаю, какую роль ты играл все эти годы.

— К чему ты всё это ведёшь? — с улыбкой спросил Фрэнк.

— Терпение, мой друг, — ответил Корнелиус. — Мне ещё нужно сделать несколько ходов, прежде чем я открою тебе хитрость, которую задумал. — Он откинулся на спинку кресла и глубоко затянулся сигарой. — Как тебе известно, когда я продал компанию, то решил впервые за все эти годы немного сбавить обороты. Я обещал Милли, что мы поедем в длительный отпуск в Индию и на Дальний Восток… — Он замолчал. — Но мне не суждено было исполнить своё обещание.

Фрэнк понимающе кивнул.

— Её смерть напомнила мне, что я тоже смертен, может, и мне уже осталось не так много.

— Нет-нет, мой друг, — возразил Фрэнк. — У тебя ещё много лет впереди.

— Возможно, ты прав, — согласился Корнелиус, — хотя, как ни забавно, именно ты заставил меня всерьёз задуматься о будущем…

— Я? — озадаченно переспросил Фрэнк.

— Да. Помнишь, несколько недель назад ты сидел в этом же кресле и убеждал меня, что пришло время переписать моё завещание?

— Конечно, помню, — ответил Фрэнк, — но я говорил это только потому, что по нынешнему завещанию ты практически всё оставляешь Милли.

— Да, знаю, — сказал Корнелиус, — но тем не менее твои слова заставили мой мозг работать. Понимаешь, я по-прежнему встаю в шесть утра, но поскольку мне больше не надо идти на работу, у меня появилась масса свободного времени, и я провожу многие часы, размышляя, как распределить своё состояние теперь, когда не стало Милли, моей главной наследницы. — Снова пыхнув сигарой, Корнелиус продолжил: — Последний месяц я наблюдал за окружающими меня людьми — родственниками, друзьями, знакомыми и служащими — и размышлял об их отношении ко мне. И мне стало интересно, кто из них относился бы ко мне с той же любовью, заботой и преданностью, будь я не миллионером, а простым стариком без гроша за душой.

— Я чувствую себя как на экзамене, — рассмеялся Фрэнк.

— Нет-нет, мой дорогой друг, — успокоил его Корнелиус. — Ты вне подозрений. Иначе я не стал бы делиться с тобой своими мыслями.

— А тебе не кажется, что ты, мягко говоря, несправедлив по отношению к своим ближайшим родственникам, не говоря уж…

— Возможно, ты прав, но я не хочу полагаться на волю случая. Поэтому я решил выяснить для себя правду, а не терзать себя догадками. — Корнелиус опять замолчал, попыхивая сигарой, и потом продолжил: — Так что потерпи ещё немного, и я расскажу тебе, что задумал. Признаюсь, без твоей помощи я не смогу осуществить свою маленькую хитрость. Но сначала позволь я снова наполню твой бокал.

Корнелиус встал, взял из рук друга пустой бокал и подошёл к буфету.

— Как я уже говорил, — продолжал Корнелиус, вернув бокал с коньяком Фрэнку, — последнее время я думал о том, как повели бы себя окружающие меня люди, будь я нищим, и пришёл к заключению, что выяснить это можно только одним путём.

Сделав большой глоток, Фрэнк спросил:

— И что у тебя на уме? Разыграешь самоубийство?

— Нет, ничего настолько драматичного я не планирую, — ответил Корнелиус. — Но ты почти угадал… — Он сделал паузу. — …Я хочу объявить себя банкротом.

Он внимательно наблюдал за другом сквозь клубы дыма, надеясь увидеть его первую реакцию. Но, как часто бывало прежде, лицо старого адвоката оставалось непроницаемым, и не в последнюю очередь потому, что он понимал: хотя друг сделал неожиданный ход, до конца игры ещё далеко.

Фрэнк осторожно выдвинул вперёд пешку.

— Как ты собираешься это провернуть? — спросил он.

— Я хочу, чтобы завтра утром, — начал Корнелиус, — ты написал пятерым главным претендентам на моё наследство: моему брату Хью, его жене Элизабет, их сыну Тимоти, моей сестре Маргарет и моей экономке Паулине.

— И что это будут за письма? — поинтересовался Фрэнк, стараясь не показать удивления.

— Ты объяснишь им, что вскоре после смерти жены я неудачно вложил деньги и в результате оказался в долгах. Без их помощи мне грозит банкротство.

— Но… — попытался возразить Фрэнк.

Корнелиус поднял руку.

— Выслушай меня, — попросил он, — потому что тебе предстоит сыграть главную роль в этой игре на доске жизни. Как только ты убедишь их, что от меня им больше ждать нечего, я перейду ко второму этапу моего плана и в результате получу убедительные доказательства, действительно они меня любят или просто стремятся заполучить моё состояние.

— Не терпится узнать, что ты задумал, — сказал Фрэнк.

Корнелиус покачивал в руке стакан с коньяком, собираясь с мыслями.

— Как тебе известно, каждый из этих пятерых в своё время брал у меня взаймы. Я никогда не требовал расписки, так как считал, что должен доверять своим близким. Суммы были самые разные: от ста тысяч фунтов моему брату Хью на аренду магазина, который, насколько я знаю, приносит хорошую прибыль, — до пятисот фунтов, которые я одолжил моей экономке Паулине на покупку подержанной машины. Даже юный Тимоти занимал у меня тысячу фунтов на погашение университетской ссуды, и, поскольку он быстро идёт в гору, то не обеднеет, если ты попросишь его — как и всех остальных — вернуть мне долг.

— А второе испытание? — поинтересовался Фрэнк.

— После смерти Милли каждый из них оказывал мне небольшие услуги, которые, как они всегда настаивали, не были им в тягость и доставляли только радость. Я собираюсь выяснить, готовы ли они делать то же самое для нищего старика.

— Но как ты узнаешь… — начал Фрэнк.

— Думаю, со временем всё станет ясно. В любом случае, есть ещё третье испытание, которое, уверен, расставит все точки над «i».

Фрэнк внимательно посмотрел на друга.

— Есть смысл пытаться отговорить тебя от этой безумной идеи? — спросил он.

— Нет, никакого, — без колебаний ответил Корнелиус. — Я настроен решительно, хотя признаю, без твоей помощи я не смогу сделать даже первый ход и тем более довести игру до конца.

— Если ты действительно этого хочешь, Корнелиус, я выполню твои указания насчёт письма, как делал это всегда. Но в данном случае у меня будет одно условие.

— Какое же? — спросил Корнелиус.

— Я не возьму с тебя ни пенни за это задание. Тогда я смогу с чистой душой сказать любому, кто спросит, что я не получил никакой выгоды от твоих интриг.

— Но…

— Никаких «но», старик. Пакет акций первого выпуска принёс мне кругленькую сумму, когда ты продал компанию. Считай это попыткой сказать тебе «спасибо».

Корнелиус улыбнулся.

— Это мне следует тебя благодарить, что я и делаю. Твоя помощь все эти годы была бесценной. Ты настоящий друг, и клянусь, я бы всё оставил тебе, не будь ты холостяком и не знай я, что это ни на йоту не изменит твою жизнь.

— Нет уж, благодарю, — хмыкнул Фрэнк. — Если бы ты так поступил, мне пришлось бы устроить точно такую же проверку, только с другими персонажами. — Он помолчал. — Итак, каков твой первый ход?

Корнелиус поднялся с кресла.

— Завтра ты разошлёшь письма всем пятерым участникам этого эксперимента о том, что меня признали банкротом, и я прошу вернуть долги как можно скорее.

Фрэнк уже делал пометки в небольшом блокноте, который всегда носил с собой. Через двадцать минут, записав последнее указание Корнелиуса, он спрятал блокнот в карман, осушил бокал и загасил сигару.

Когда Корнелиус провожал его до входной двери, Фрэнк спросил:

— А каким будет третье испытание, которое, как ты уверял, расставит всё по своим местам?

Корнелиус в общих чертах описал ему свою идею, настолько хитроумную, что старый адвокат вышел за дверь с твёрдой уверенностью, что всем жертвам придётся показать своё истинное лицо — им просто не оставят другого выбора.

Первым в субботу утром Корнелиусу позвонил его брат Хью. Судя по всему, он только что прочитал письмо Фрэнка. У Корнелиуса возникло смутное ощущение, будто при разговоре присутствует кто-то ещё.

— Я только что получил письмо от твоего адвоката, — сообщил Хью. — Не могу поверить! Прошу тебя, скажи, что это какая-то чудовищная ошибка.

— Боюсь, никакой ошибки нет, — ответил Корнелиус. — Жаль, что тебе пришлось узнать об этом таким образом.

— Но как могло такое случиться? Ты же всегда был очень проницательным!

— Сделай скидку на возраст, — сказал Корнелиус. — Через несколько недель после смерти Милли меня уговорили вложить крупную сумму в компанию, которая поставляла добывающее оборудование русским. Все мы читали о неисчерпаемых запасах нефти в России, поэтому я был уверен, что эти инвестиции принесут солидный доход. В прошлую пятницу секретарь компании сообщил мне, что они стали неплатёжеспособными и объявили о банкротстве.

— Но ты же не вложил все, что у тебя есть, в одну компанию? — ошеломлённо проговорил Хью.

— Сначала, конечно, нет, — ответил Корнелиус, — но всякий раз, когда им требовалась очередная порция наличных, я увязал всё глубже и глубже. Под конец мне приходилось вкладывать всё больше, потому что казалось, что это единственный шанс вернуть мой первоначальный вклад.

— Но разве у компании нет никаких активов, которые ты мог бы прибрать к рукам? А как же всё это нефтедобывающее оборудование?

— Ржавеет где-нибудь в центральной России. До сих пор мы ещё не видели ни капли нефти.

— Почему же ты не вышел из игры раньше, когда можно было что-то поправить? — спросил Хью.

— Из самолюбия, полагаю. Из нежелания признать, что поставил не на ту лошадь, из уверенности, что мои деньги, в конечном счёте, никуда не денутся.

— Но они должны выплатить хоть какую-то компенсацию, — в отчаянии проговорил Хью.

— Ни гроша, — ответил Корнелиус. — Я не могу даже позволить себе полететь в Россию и провести там несколько дней, чтобы выяснить истинное положение дел.

— Сколько времени тебе дали?

— Извещение мне уже вручили, так что моё существование зависит от того, сколько я смогу собрать за короткое время. — Корнелиус помолчал. — Мне неловко напоминать тебе, Хью, но, думаю, ты не забыл, что некоторое время назад я одолжил тебе сто тысяч фунтов. Поэтому я надеялся…

— Но ты же знаешь, что всё до последнего пенни вложено в магазин, и с этими распродажами по вечно низкой цене вряд ли я сейчас сумею раздобыть больше, чем несколько тысяч.

Корнелиусу послышалось, что в отдалении кто-то прошептал: «И ни пенни больше».

— Да, понимаю, что ты в затруднительном положении, — сказал Корнелиус. — Но я буду благодарен тебе за любую помощь. Когда ты определишься с суммой… — он сделал паузу, — …и, разумеется, тебе нужно обсудить с Элизабет, сколько вы можете выделить, — будь добр, отправь чек прямо в контору Фрэнка Винсента. Он занимается всем этим запутанным делом.

— Похоже, адвокатам всегда удаётся урвать свой кусок, неважно — выиграл ты или проиграл.

— Честно говоря, — возразил Корнелиус, — Фрэнк отказался от своего гонорара. Да, кстати, Хью, люди, которых ты нанял для ремонта кухни, должны приступить в конце этой недели. Очень важно, чтобы они закончили работу как можно скорее. Я собираюсь выставить дом на продажу, и новая кухня повысит его в цене. Уверен, ты понимаешь.

— Посмотрю, что можно сделать, — ответил Хью, — но, возможно, мне придётся перебросить эту бригаду на другой объект. Мы ещё не выполнили несколько заказов.

— О? А я думал, у тебя сейчас туго с деньгами, — сказал Корнелиус, сдерживая смешок.

— Это так, — слишком поспешно ответил Хью. — Я хотел сказать, что нам всем приходится работать сверхурочно, чтобы держаться на плаву.

— Да, понимаю, — сказал Корнелиус. — Тем не менее, я уверен, что ты окажешь мне любую помощь, особенно теперь, зная, в какое положение я попал.

Он положил трубку и улыбнулся.

Следующая жертва не стала утруждать себя телефонным разговором, а явилась прямо домой и не отпускала кнопку звонка, пока дверь не открылась.

— Где Паулина? — первым делом спросила Маргарет, когда брат впустил её в дом. Корнелиус пристально смотрел на сестру, которая этим утром слегка переусердствовала с макияжем.

— К сожалению, ей пришлось уйти, — ответил Корнелиус, целуя сестру в щёку. — Истец в деле о банкротстве, как правило, довольно скептически относится к людям, которые не могут заплатить кредиторам, но при этом умудряются сохранить антураж. Спасибо за заботу, ты так быстро откликнулась в трудную минуту, Маргарет, но если ты рассчитывала на чашку чая, боюсь, тебе придётся приготовить его самой.

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, что я не чай пить пришла. Я хочу знать, как ты ухитрился спустить всё своё состояние. — Не успел брат вставить отрепетированные фразы из своего сценария, как она продолжила: — Естественно, тебе придётся продать дом. Я всегда говорила, что после смерти Милли он слишком велик для тебя. Ты можешь купить однокомнатную квартиру в округе.

— Я не волен принимать теперь такие решения, — ответил Корнелиус, стараясь казаться беспомощным.

— О чём ты говоришь? — резко повернулась к нему Маргарет.

— Всего лишь о том, что истцы в деле о банкротстве уже наложили арест на дом со всем его содержимым. Если я хочу избежать банкротства, мы должны надеяться, что дом уйдёт по гораздо более высокой цене, чем предполагают агенты по недвижимости.

— Ты хочешь сказать, что совсем ничего не осталось?

— Даже меньше чем ничего, — вздохнул Корнелиус. — Когда меня выгонят из «Уиллоус», мне некуда будет пойти. — Он постарался придать голосу жалобный тон. — Поэтому я надеялся, что ты разрешишь мне воспользоваться твоим любезным предложением, которое ты сделала на похоронах Милли, и переехать к тебе.

Сестра отвернулась, и Корнелиус не видел выражения её лица.

— В настоящий момент это не очень удобно, — без объяснений отказала она. — В любом случае, в доме Хью и Элизабет гораздо больше свободных комнат, чем у меня.

— Да, конечно, — согласился Корнелиус и откашлялся. — Насчёт той небольшой суммы, Маргарет, которую я одолжил тебе в прошлом году. Извини, что приходится напоминать, но…

— Все мои деньги, причём небольшие, надёжно вложены, и мои брокеры говорят, что сейчас неподходящее время для продажи активов.

— Но последние двадцать лет я выплачивал тебе ежемесячное содержание… разумеется, ты смогла немного отложить на чёрный день?

— К сожалению, нет, — ответила Маргарет. — Ты должен понять, что статус твоей сестры налагает на меня обязательства поддерживать определённый уровень жизни, и теперь, когда я больше не могу рассчитывать на своё ежемесячное пособие, мне придётся ещё осторожнее обращаться со своим скудным доходом.

— Совершенно верно, дорогая, — сказал Корнелиус. — Но если ты сочла бы возможным выделить мне любую, даже самую незначительную сумму…

— Мне пора, — заторопилась Маргарет, посмотрев на часы. — Я и так из-за тебя опоздала к моему парикмахеру.

— Ещё одна маленькая просьба, дорогая, — остановил её Корнелиус. — Раньше ты всегда любезно предлагала подвезти меня в город, когда бы…

— Я всегда говорила, Корнелиус, что тебе давным-давно надо было научиться водить машину. Если бы ты прислушался к моим словам, ты бы не ждал, что все будут в твоём распоряжении в любое время дня и ночи. Подумаю, что смогу сделать, — добавила она, когда он открыл ей дверь.

— Забавно, но я не помню, чтобы ты об этом говорила. Наверное, меня уже и память подводит, — сказал он, выходя за сестрой на крыльцо, и улыбнулся.

— Новая машина, Маргарет? — с невинным видом поинтересовался он.

— Да, — резко ответила она, садясь за руль. Корнелиусу показалось, что на её щеках выступил лёгкий румянец. Он хмыкнул про себя, когда она выехала со двора. Да, много интересного он узнал о своей семье.

Корнелиус вернулся в дом и зашёл в кабинет. Закрыв за собой дверь, он снял трубку телефона и набрал номер конторы Фрэнка.

— Винсент, Эллвуд и Хэлфон, — произнёс чопорный голос.

— Могу я поговорить с мистером Винсентом?

— Как вас представить?

— Корнелиус Баррингтон.

— Сейчас я узнаю, свободен ли он, мистер Баррингтон.

Отлично, подумал Корнелиус. Значит, Фрэнк убедил даже свою секретаршу в правдивости слухов, потому что раньше она неизменно отвечала:

— Немедленно соединяю, сэр.

— Доброе утро, Корнелиус, — приветствовал его Фрэнк. — Только что говорил с твоим братом Хью. Этим утром он звонил уже дважды.

— Что он хотел? — спросил Корнелиус.

— Подробных объяснений, а также узнать свои первоочередные обязательства.

— Хорошо, — сказал Корнелиус. — Значит, я могу рассчитывать, что получу чек на сто тысяч фунтов в ближайшем будущем?

— Сомневаюсь, — ответил Фрэнк. — Судя по его голосу, он не собирается этого делать, но я сразу же дам тебе знать, как только он снова со мной свяжется.

— Буду ждать, Фрэнк.

— Надеюсь, тебе весело, Корнелиус.

— Ещё как, — ответил тот. — Жаль только Милли не может повеселиться вместе со мной.

— Ты ведь знаешь, что бы она сказала, да?

— Нет, но, похоже, ты сейчас мне это расскажешь.

— Она сказала бы, что ты безнравственный старикан.

— И, как всегда, была бы права, — рассмеявшись, признался Корнелиус. — Пока, Фрэнк.

Едва он положил трубку, как в дверь постучали.

— Войдите, — откликнулся Корнелиус, недоумевая, кто бы это мог быть.

Дверь открылась, и в кабинет вошла экономка с подносом в руках, на котором стояли чашка чая и тарелка песочного печенья. Она выглядела как обычно — чистое опрятное платье, причёска волосок к волоску — и не проявляла признаков смущения. Должно быть, она ещё не получила письмо Фрэнка, решил Корнелиус.

— Паулина, — сказал он, когда она поставила поднос на стол, — вы получили утром письмо от моего поверенного?

— Да, получила, сэр, — ответила Паулина. — Разумеется, я немедленно продам машину и верну вам пятьсот фунтов. — Она замолчала и посмотрела ему прямо в глаза. — Но я тут подумала, сэр…

— Да, Паулина?

— Нельзя ли мне отработать свой долг? Понимаете, мне нужна машина, чтобы забирать моих девочек из школы.

Впервые после начала своей авантюры Корнелиус испытал чувство вины. Но он знал, что кто-нибудь обязательно узнает, если он согласится на предложение Паулины, и тогда вся его затея окажется под угрозой.

— Простите, Паулина, но мне не оставили другого выбора.

— То же самое написал в своём письме поверенный, — сказала Паулина, теребя листок бумаги в кармане фартука. — Имейте в виду, я никогда не доверяла адвокатам.

От этого заявления Корнелиусу стало ещё хуже, потому что он не знал более надёжного человека, чем Фрэнк Винсент.

— Я, пожалуй, пойду, но вечером загляну и, если что, приведу всё в порядок. Не могли бы вы, сэр…

— Не мог бы что? — не понял Корнелиус.

— Дать мне рекомендации? Я хочу сказать… понимаете, в моём возрасте не так просто найти работу.

— Я дам вам такую рекомендацию, что вас с радостью возьмут куда угодно, хоть в Букингемский дворец, — ответил Корнелиус.

Он сел за стол и в красках описал верную службу Паулины Крофт на протяжении двух десятилетий. Он перечитал рекомендательное письмо и протянул ей.

— Спасибо, Паулина, — поднялся он, — за всё, что вы сделали для Дэниела, Милли и, больше всего, для меня.

— К вашим услугам, сэр, — ответила Паулина.

Когда дверь за ней закрылась, Корнелиус засомневался, правду ли говорят, что кровь не вода.

Он снова сел за стол и решил кратко описать события этого утра. Закончив, он пошёл на кухню, чтобы приготовить себе обед, и обнаружил, что Паулина оставила для него салат.

После обеда Корнелиус отправился в город на автобусе — это было для него в новинку. Он долго искал автобусную остановку, а потом оказалось, что у кондуктора нет сдачи с двадцати фунтов. Он вышел в центре города и первым делом нанёс визит местному агенту по недвижимости, который не выразил особого удивления при виде Корнелиуса. Корнелиус с удовольствием отметил про себя, как быстро распространились слухи о его финансовом крахе.

— Утром я пришлю кого-нибудь в «Уиллоус», мистер Баррингтон, — сказал молодой человек, поднимаясь из-за стола. — Нам нужно всё обмерить и сделать фотографии. Вы позволите поставить табличку в саду?

— Да, пожалуйста, — без колебаний разрешил Корнелиус и едва сдержался, чтобы не добавить: «чем больше, тем лучше».

Выйдя от агента по недвижимости, Корнелиус прогулялся по улице и зашел в фирму по перевозке мебели. Он объяснил теперь уже другому молодому человеку, что ему нужно вывезти всё из дома.

— Куда вы хотите перевезти ваши вещи, сэр?

— В хранилище аукциона Боггс на Хай-стрит, — сообщил Корнелиус.

— Никаких проблем, сэр, — заверил его клерк и взял блокнот со стола. Когда Корнелиус заполнил все формы в трёх экземплярах, клерк сказал: — Подпишите здесь, сэр, — ткнув пальцем в нижнюю часть бланка. Потом, заметно волнуясь, добавил: — Мы берём задаток в размере ста фунтов.

— Разумеется, — кивнул Корнелиус и достал чековую книжку.

— Простите, сэр, но вам придётся заплатить наличными, — доверительно сообщил молодой человек.

Корнелиус улыбнулся. За тридцать лет ещё никто не отказывался принять у него чек.

— Я зайду завтра, — сказал он.

По дороге на автобусную остановку Корнелиус заглянул в окно скобяной лавки брата и заметил, что персонал не перегружен работой. Вернувшись в «Уиллоус», он прошёл в свой кабинет и сделал ещё несколько записей о том, что произошло днём.

Вечером, поднимаясь по лестнице в спальню, он вдруг подумал, что впервые за многие годы ему никто не позвонил и не поинтересовался, как он себя чувствует. Этой ночью он спал крепко как никогда.

На следующее утро Корнелиус сошёл вниз и, взяв почту с крыльца, отправился на кухню. На завтрак он съел кукурузные хлопья, потом просмотрел письма. Кто-то ему однажды сказал: как только по округе распространится весть о твоём возможном банкротстве, из почтового ящика начнут в огромном количестве сыпаться коричневые конверты — это владельцы магазинов и мелкие предприниматели постараются опередить кредиторов с преимущественными правами.

В утренней почте не было ни одного коричневого конверта, потому что Корнелиус оплатил все счета, прежде чем пуститься в своё увлекательное путешествие.

Помимо рекламных проспектов и предложений он обнаружил всего один белый конверт с лондонской почтовой маркой. Это оказалось письмо от его племянника Тимоти, который писал, что с сожалением узнал о проблемах дяди, и хотя он теперь редко бывает в Чадли, но постарается в выходные приехать в Шропшир и навестить его.

Письмо было кратким, но Корнелиус про себя отметил, что из всех членов семьи один только Тимоти проявил сочувствие к его неприятностям.

Услышав звонок в дверь, он положил письмо на кухонный стол и вышел в холл. За дверью стояла Элизабет, жена брата. Он взглянул на её белое, покрытое морщинами, бескровное лицо и решил, что прошлой ночью она почти не спала.

Не успев перешагнуть через порог, Элизабет обошла все комнаты, как будто проверяла, всё ли на месте, словно не могла до конца поверить словам в письме поверенного.

Все её томительные сомнения, вероятно, были развеяны, когда через несколько минут на пороге возник местный агент по недвижимости с рулеткой в руках и фотографом за спиной.

— Если бы Хью смог вернуть хотя бы часть тех ста тысяч, которые я ему одолжил, мне бы это очень помогло, — заметил Корнелиус, обходя дом вместе с невесткой.

Она ответила не сразу, хотя у неё была целая ночь, чтобы обдумать ответ.

— Это не так просто, — наконец проговорила она. — Видишь ли, ссуду взяла компания, а акции принадлежат нескольким людям.

Корнелиус был знаком со всеми тремя из этих «нескольких» человек.

— Тогда, может быть, пришло время вам с Хью продать часть своих акций?

— И позволить какому-нибудь чужаку управлять компанией, в которую мы вложили столько труда за эти годы? Нет, мы не можем этого допустить. В любом случае Хью спросил мистера Винсента о наших юридических обязательствах, и он подтвердил, что закон не обязывает нас продавать акции.

— А тебе не приходило в голову, что существуют ещё и моральные обязательства? — спросил Корнелиус, повернувшись к невестке.

— Корнелиус, — сказала она, избегая его взгляда, — причиной твоего падения стала только твоя безответственность. Мы здесь совершенно ни при чём. Ты же не хочешь, чтобы твой брат пожертвовал всем, над чем мы трудились многие годы, и тем самым поставил мою семью в такое же трудное положение, как у тебя?

Корнелиус понял, почему Элизабет не спала прошлой ночью. Она не только говорила от имени Хью, но и, судя по всему, решала за него. Корнелиус всегда считал её лидером в семье и не сомневался, что не увидит брата, пока они не придут к соглашению.

— Но если мы ещё как-то можем помочь… — Голос Элизабет смягчился, когда её рука опустилась на стол, украшенный золотыми листьями.

— Ну, раз уж ты об этом заговорила, — ответил Корнелиус, — через пару недель я выставлю дом на продажу и буду искать…

— Так скоро? — перебила его Элизабет. — А что станет с мебелью?

— Вся мебель будет продана, чтобы покрыть долги. Но, как я говорил…

— Хью всегда нравился этот стол.

— Людовик XIV, — небрежно бросил Корнелиус.

— Интересно, сколько он стоит, — задумчиво произнесла Элизабет, старательно делая вид, что для неё это не имеет особого значения.

— Понятия не имею, — пожал плечами Корнелиус. — Точно не помню, но, кажется, я заплатил за него около шестидесяти тысяч фунтов, правда, это было больше десяти лет назад.

— А шахматы? — спросила Элизабет, взяв в руки одну из фигур.

— Дешёвая подделка, — ответил Корнелиус. — Такие шахматы можно купить на любом арабском базаре за пару сотен фунтов.

— Да? А я всегда думала… — Элизабет замялась, поставив фигуру не на своё место. — Ну что ж, мне пора, — заявила она тоном человека, выполнившего свою задачу. — Не надо забывать, что я всё ещё работаю.

Она быстро зашагала по длинному коридору в сторону входной двери и, не глядя, прошла мимо портрета своего племянника Дэниела. Провожавший её Корнелиус мысленно отметил, что раньше она всегда останавливалась и говорила, как ей его не хватает.

— Я тут подумал… — начал Корнелиус, когда они вышли в холл.

— Да? — остановилась Элизабет.

— Ну, поскольку мне придётся через пару недель выехать отсюда, я надеялся, что, возможно, смогу перебраться к вам. На время, конечно, пока не подыщу себе какое-нибудь недорогое жильё.

— Если бы ты спросил неделю назад… — не моргнув глазом ответила Элизабет. — Но, к сожалению, мы буквально на днях решили пригласить к нам мою маму. Остаётся только комната Тимоти, но он приезжает домой почти каждые выходные.

— Правда? — сказал Корнелиус.

— А напольные часы? — никак не могла успокоиться Элизабет, прицениваясь, как в магазине.

— Викторианской эпохи — купил их в поместье графа Бьютского.

— Нет, я имела в виду, сколько они стоят?

— Сколько дадут, — ответил Корнелиус, подходя с ней к двери.

— Не забудь сообщить, Корнелиус, если тебе потребуется моя помощь.

— Ты так добра, Элизабет, — сказал он, открыв дверь и обнаружив за ней агента по недвижимости, который вбивал в землю стойку с табличкой «ПРОДАЁТСЯ». Корнелиус улыбнулся — это был единственный эпизод за всё утро, который выбил Элизабет из колеи.

В четверг вечером приехал Фрэнк Винсент с бутылкой коньяка и двумя пиццами.

— Если бы я знал, что потеря Паулины станет частью плана, я никогда не согласился бы участвовать в твоей затее, — проворчал Фрэнк, откусывая кусочек от разогретой в микроволновке пиццы. — Как ты без неё обходишься?

— Плоховато, — признался Корнелиус, — хотя она по-прежнему заходит каждый вечер на пару часов. Иначе дом превратился бы в свинарник. А ты-то сам, между прочим, как справляешься?

— Если ты холостяк, — ответил Фрэнк, — тебе с ранних лет приходится учиться искусству выживания. Всё, хватит светских разговоров, давай начнём игру.

— Которую? — усмехнулся Корнелиус.

— Шахматы, — ответил Фрэнк. — В другую игру я уже наигрался за эту неделю.

— Тогда пойдём в библиотеку.

Фрэнка удивили первые ходы Корнелиуса — его друг никогда ещё не играл столь дерзко. Больше часа никто не произносил ни слова, и почти всё это время Фрэнк пытался спасти своего ферзя.

— Может статься, что сегодня мы последний раз играем этими шахматами, — с тоской проговорил Корнелиус.

— Нет, об этом не беспокойся, — утешил его Фрэнк. — Тебе обязательно позволят оставить себе несколько личных вещей.

— Нет, если они стоят четверть миллиона фунтов, — покачал головой Корнелиус.

— Я не знал, — изумлённо протянул Фрэнк.

— Потому что ты не из тех людей, кого интересуют дорогие вещи. Это персидский шедевр шестнадцатого века. Он непременно вызовет большой интерес, когда пойдет с молотка.

— Но ты ведь уже выяснил всё, что тебе нужно, — сказал Фрэнк. — Зачем идти дальше, если ты можешь потерять многое из того, что тебе дорого?

— Затем, что я ещё не узнал всей правды.

Фрэнк вздохнул, посмотрел на доску и сделал ход конём.

— Шах и мат, — объявил он. — И поделом тебе, надо было сосредоточиться.

Почти всё утро пятницы Корнелиус провёл в частной беседе с управляющим директором «Боттса и компании», местных аукционистов по продаже предметов искусства и мебели.

Мистер Боттс согласился устроить торги через две недели. Он часто повторял, что ему нужно больше времени на подготовку каталога и рассылку рекламных проспектов для такой чудесной коллекции, но, во всяком случае, проявил некоторое сочувствие к мистеру Баррингтону, который оказался в весьма затруднительном положении. Многие годы лондонский Ллойд, налоги на наследство и угроза банкротства были лучшими друзьями аукционистов.

— Вам нужно как можно скорее перевезти всё в наше хранилище, — сказал мистер Боттс, — тогда мы успеем подготовить каталог, а у клиентов будет три дня до аукциона, чтобы ознакомиться с лотами.

Корнелиус согласно кивнул.

Аукционист также посоветовал разместить в следующую среду в рекламной газете «Чадли Эдвертайзер» подробную информацию о предметах, которые пойдут с молотка, чтобы об аукционе узнали люди, не получившие письменного извещения.

Корнелиус вышел от мистера Боттса за несколько минут до полудня и по дороге к автобусной остановке заглянул в компанию по перевозке. Он отдал им сто фунтов пятёрками и двадцатками, и у них сложилось впечатление, что он собирал эту сумму в течение нескольких дней.

Дожидаясь автобуса, он невольно отметил, что лишь немногие удосужились пожелать ему доброго утра, а большинство просто его не замечали. Разумеется, никто не спешил завязать с ним разговор.

Весь следующий день двадцать рабочих загружали и выгружали вещи, курсируя на трёх грузовиках между «Уиллоус» и хранилищем на Хай-стрит. Только к вечеру из дома вывезли остатки мебели.

Корнелиус прошёлся по опустевшим комнатам и с удивлением обнаружил, что ничуть не сожалеет об утрате своих богатств. Лишь некоторых вещей ему будет не хватать. Он отправился в спальню — единственную комнату в доме, где ещё оставалась мебель — и открыл роман, который ему посоветовала прочесть Элизабет ещё до его падения.

На следующее утро ему позвонил только один человек — его племянник Тимоти, который приехал домой на выходные и интересовался, найдётся ли у дяди Корнелиуса время, чтобы встретиться с ним.

— Время — это единственное, чего у меня по-прежнему в избытке, — ответил Корнелиус.

— Тогда я загляну сегодня днём? — спросил Тимоти. — Часа в четыре, хорошо?

— Извини, не могу предложить тебе чаю, — сказал Корнелиус, — сегодня утром закончилась последняя пачка, и раз я всё равно перееду отсюда на следующей неделе…

— Ерунда, — махнул рукой Тимоти, который не смог скрыть огорчения при виде опустевшего дома.

— Пойдём в спальню. Мебель осталась только там, правда, и её скоро вывезут.

— Я не знал, что они заберут всё. Даже портрет Дэниела, — заметил Тимоти, проходя мимо светлого прямоугольника, выделявшегося на стене.

— И мои шахматы, — вздохнул Корнелиус. — Но я не могу жаловаться. Я прожил хорошую жизнь, — добавил он, поднимаясь по лестнице в спальню.

Корнелиус уселся на единственное кресло в комнате, а Тимоти примостился на краешке кровати. Теперь Корнелиус мог рассмотреть племянника получше. Тот стал приятным молодым человеком. Открытое лицо, ясные карие глаза говорили — тем, кто ещё не знал, — что он — приёмный сын. Ему было лет двадцать семь-двадцать восемь — столько же было бы Дэниелу, будь он сейчас жив. Корнелиус всегда питал слабость к племяннику и полагал, что юноша отвечает ему взаимностью. Теперь он опасался, что его вновь постигнет разочарование.

Тимоти заметно волновался и нервно постукивал ногой, сидя на краю кровати.

— Дядя Корнелиус, — начал он, опустив голову, — как вам известно, я получил письмо от мистера Винсента и подумал, что должен прийти и объяснить вам лично, что у меня просто нет тысячи фунтов, поэтому сейчас я не могу вернуть вам долг.

Корнелиус был разочарован. Он надеялся, что хотя бы один член семьи…

— Однако, — продолжал молодой человек, доставая из внутреннего кармана пиджака длинный тонкий конверт, — когда мне исполнился двадцать один год, отец подарил мне на день рождения один процент акций компании. Наверняка они стоят не меньше тысячи фунтов. И я подумал, может, вы согласитесь принять их в счёт уплаты моего долга — то есть пока я не смогу выкупить их обратно?

Корнелиусу стало стыдно, что он усомнился в своём племяннике. Он хотел извиниться, но понимал, что этого делать нельзя, иначе его карточный домик рассыплется раньше времени. Он взял эту «вдовью лепту» и поблагодарил Тимоти.

— Я понимаю, какая это для тебя жертва, — сказал Корнелиус. — Я помню, сколько раз ты мне говорил, что мечтаешь возглавить компанию, когда твой отец уйдёт на покой, расширить её, открыть новые горизонты, о которых твой отец отказывается даже думать.

— Вряд ли он когда-нибудь уйдёт, — вздохнул Тимоти. — Но я накопил большой опыт, работая в Лондоне, и надеюсь, что он увидит во мне достойную кандидатуру на должность управляющего, когда мистер Леонард уйдёт на пенсию в конце года.

— Боюсь, твои шансы резко упадут, когда отец узнает, что ты отдал один процент акций компании своему обанкротившемуся дяде.

— Мои проблемы не идут ни в какое сравнение с вашими, дядя. Жаль только, что я не могу отдать вам деньги прямо сейчас. Могу я ещё что-нибудь для вас сделать, пока я не ушёл?

— Да, Тимоти, — кивнул Корнелиус, возвращаясь к своему сценарию. — Твоя мать посоветовала прочитать роман, и он мне очень понравился. Но глаза что-то стали быстро уставать. И я подумал, может быть, ты окажешь мне любезность и почитаешь немного вслух. Я отметил, где остановился.

— Я помню, как вы читали мне, когда я был маленьким, — сказал Тимоти. — «Просто Уильям» и «Ласточки и Амазонки», — добавил он и открыл книгу.

Прочитав страниц двадцать, Тимоти внезапно замолчал и поднял голову.

— На странице четыреста пятьдесят лежит автобусный билет. Оставить его здесь, дядя?

— Да, оставь, пожалуйста, — ответил Корнелиус. — Он служит мне напоминанием. — После небольшой паузы он добавил: — Прости меня, но я немного устал.

Тимоти встал.

— Я скоро приду опять и дочитаю последние страницы.

— Не беспокойся, я сам справлюсь.

— Нет, я, пожалуй, приду, дядя, иначе я так и не узнаю, кто из них станет премьер-министром.

Вторая порция писем, которые Фрэнк Винсент разослал в следующую пятницу, вызвала новый шквал звонков.

— Кажется, я не совсем понимаю, что это значит, — заявила Маргарет. Она впервые говорила с братом после встречи у него дома две недели назад.

— Это значит именно то, что там написано, дорогая, — невозмутимо ответил Корнелиус. — Все мои вещи пойдут с молотка, но тем, кого я считаю дорогими и близкими, позволено выбрать один предмет, который они — по сентиментальным или личным причинам — хотели бы иметь у себя. Тогда они смогут предложить за него свою цену на аукционе.

— Но нашу цену могут перебить, и мы останемся ни с чем, — сказала Маргарет.

— Нет, дорогая, — возразил Корнелиус, пытаясь скрыть раздражение. — Публичные торги состоятся днём. А выбранные вами вещи будут продавать утром на отдельном аукционе, куда будут приглашены только члены семьи и близкие друзья. В письме же всё ясно написано.

— А мы можем посмотреть вещи до аукциона?

— Да, Маргарет, — терпеливо объяснял ей брат, как умственно отсталому ребёнку. — Мистер Винсент дал предельно чёткие инструкции: «Аукцион состоится в пятницу в одиннадцать утра. Выставленные на продажу вещи можно посмотреть во вторник, среду и четверг с 10 утра до 4 часов дня».

— Но мы можем выбрать только один предмет?

— Да, — повторил Корнелиус, — большего истец по делу о банкротстве не позволит. Но думаю, ты обрадуешься, когда узнаешь, что портрет Дэниела, которым ты всегда восхищалась, будет среди отобранных для вас лотов.

— Да, я рада, — сказала Маргарет. Она немного помялась. — А Тёрнер тоже будет выставлен на продажу?

— Непременно, — ответил Корнелиус. — Я вынужден продать всё.

— Ты не знаешь, что хотят купить Хью и Элизабет?

— Понятия не имею. Но если это важно, почему бы тебе самой у них не спросить? — злорадно поинтересовался он, зная, что за год они и двумя словами не обменялись.

Не успел он положить трубку после разговора сестрой, как раздался второй звонок.

— Наконец-то, — произнёс высокомерный голос, словно Корнелиус был виноват в том, что ещё кто-то захотел поговорить с ним.

— Доброе утро, Элизабет, — поздоровался Корнелиус, мгновенно узнав голос. — Рад тебя слышать.

— Я по поводу письма, которое получила сегодня утром.

— Да, я так и подумал, — сказал Корнелиус.

— Дело в том… в общем, я хотела уточнить стоимость стола эпохи Людовика XIV и, раз уж я позвонила, тех напольных часов, которые принадлежали графу Бьютскому.

— Сходи в аукционный дом, Элизабет, тебе дадут каталог, и там будет указана примерная верхняя и нижняя цена на каждый предмет, выставленный на продажу.

— Понятно, — сказала Элизабет. Немного помолчав, спросила: — Ты не в курсе, на что претендует Маргарет?

— Не имею представления, — ответил Корнелиус. — Но я как раз с ней разговаривал, когда ты не могла дозвониться, и она задавала мне тот же вопрос, так что, по-моему, тебе лучше узнать у неё самой. — Снова наступила пауза. — Кстати, Элизабет, ты понимаешь, что можешь претендовать только на одну вещь?

— Да, об этом написано в письме, — раздражённо ответила его невестка.

— Я спрашиваю только потому, что мне всегда казалось, что Хью нравятся мои шахматы.

— О нет, не думаю, — сказала Элизабет.

У Корнелиуса не было сомнений в том, кто в пятницу утром будет делать ставки от имени этой семьи.

— Ну что ж, удачи, Элизабет, — сказал Корнелиус. — И не забудь, что ещё нужно будет заплатить пятнадцать процентов комиссионных, — добавил он и положил трубку.

На следующий день пришло письмо от Тимоти, который писал, что собирается принять участие в торгах, так как хочет купить небольшой сувенир в память об «Уиллоус» и о своих дяде и тёте.

Паулина, однако, во время уборки спальни заявила Корнелиусу, что не пойдёт на аукцион.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я непременно выставлю себя на посмешище и сделаю ставку на вещь, которую не смогу купить.

— Очень умно, — согласился Корнелиус. — Я сам пару раз попадал в такую ловушку. А вы присмотрели для себя что-то конкретное?

— Да, присмотрела, но моих сбережений на это не хватит.

— О, никогда нельзя знать наверняка. На аукционах случается всякое, — сказал Корнелиус. — Если никто больше не претендует на этот лот, иногда можно сорвать большой куш.

— Ну что ж, я подумаю, тем более теперь у меня есть новая работа.

— Очень за вас рад, — сказал Корнелиус, который в душе был искренне огорчён этим известием.

В четверг вечером ни Фрэнк, ни Корнелиус не могли сосредоточиться на своей еженедельной партии в шахматы и через полчаса бросили игру, договорившись о ничьей.

— Я должен признаться, что жду не дождусь, когда жизнь снова войдёт в нормальную колею, — сказал Фрэнк, когда друг наполнил его бокал кулинарным хересом.

— О, не знаю. В этой ситуации есть свои прелести.

— Какие, например? — поинтересовался Фрэнк, поморщившись после первого глотка.

— Ну, для начала я с нетерпением жду завтрашнего аукциона.

— Но он может пройти совсем не так, как мы планировали, — заметил Фрэнк.

— И что там может быть не так? — спросил Корнелиус.

— Прежде всего, тебе не приходило в голову… — но он не закончил предложение, потому что друг его не слушал.

На следующее утро Корнелиус первым приехал в аукционный дом. В зале были аккуратно выстроены сто двадцать стульев — по двенадцать в ряд — в ожидании дневных торгов, которые, как полагали многие, пройдут при переполненном зале. Но Корнелиус был уверен, что настоящая драма развернётся утром, когда на аукцион придут всего шесть человек.

Следующим — за пятнадцать минут до начала торгов — появился поверенный Корнелиуса Фрэнк Винсент. Заметив, что его клиент увлечённо беседует с мистером Боттсом, который будет вести аукцион, он занял место справа в одном из последних рядов.

Следующей явилась сестра Корнелиуса Маргарет, которая церемониться не стала. Она направилась прямиком к мистеру Боттсу и резко спросила:

— Я могу сесть на любое место?

— Да, мадам, разумеется, — ответил мистер Боттс.

Маргарет тут же уселась в центре первого ряда, прямо под трибуной для аукциониста.

Корнелиус кивнул сестре и, пройдя по залу, занял место в трёх рядах от Фрэнка.

Затем приехали Хью и Элизабет. Они немного постояли, осматривая зал. Потом быстрым шагом прошли между стульями и сели в восьмом ряду. Оттуда им открывался отличный вид на подиум, и в то же время они могли наблюдать за Маргарет. «Первый ход за Элизабет», — подумал Корнелиус, спокойно наслаждаясь ситуацией.

Большая стрелка часов на стене неумолимо приближалась к одиннадцати, и Корнелиус огорчился, что ни Паулина, ни Тимоти так и не появились.

Но когда аукционист стал подниматься на трибуну, дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Паулины. Она так и стояла, пока не заметила Корнелиуса, который ободряюще ей улыбнулся. Тогда она вошла и закрыла дверь, но не села, а встала у стены.

Часы пробили одиннадцать, и аукционист лучезарно улыбнулся избранной публике.

— Дамы и господа, — начал он, — я занимаюсь этим бизнесом больше тридцати лет, но впервые провожу частные торги, так что этот аукцион кажется крайне необычным даже мне. Я расскажу вам основные правила, чтобы ни у кого не осталось сомнений, если потом вдруг возникнут какие-то разногласия.

Все присутствующие связаны особыми отношениями — семейными или дружескими — с мистером Корнелиусом Баррингтоном, чьи личные вещи сегодня пойдут с молотка. Каждому из вас было предложено выбрать один лот из списка, на который вы можете делать свои ставки. Если вы выиграете, вы не сможете поставить на другой лот, но если вам не достанется та вещь, которую вы выбрали изначально, вы можете участвовать в торгах по любому из представленных лотов. Надеюсь, это понятно, — сказал он, и в этот момент дверь распахнулась, и в зал вбежал Тимоти.

— Простите, пожалуйста, — запыхавшись, проговорил он, — мой поезд задержался.

Он быстро прошёл и сел на последний ряд. Корнелиус улыбнулся — все его пешки теперь были на местах.

— Так как только пятеро из вас вправе делать ставки, — как ни в чём не бывало продолжал мистер Боттс, — на продажу выставляются всего пять предметов. Но по закону, если кто-то заранее оставил письменную заявку, она тоже имеет право участвовать в аукционе. Чтобы вам было понятнее, я буду говорить, есть ли у меня заочная заявка. Думаю, мне следует сразу предупредить, — добавил он, — что мне оставили заявки на четыре из пяти ваших лотов. Итак, теперь вы знаете основные правила, и я, с вашего позволения, начну аукцион.

Он бросил взгляд на Корнелиуса, и тот кивнул в знак согласия.

— Я предлагаю первый лот. Это высокие напольные часы 1892 года, купленные мистером Баррингтоном в имении покойного графа Бьютского.

— Начальная цена этого лота — три тысячи фунтов. Кто-нибудь предложит три тысячи пятьсот? — спросил мистер Боттс, подняв брови.

У Элизабет был потрясённый вид, так как три тысячи оказались ниже минимальной цены и той суммы, которую они с Хью обсуждали утром.

— Кого-нибудь интересует этот лот? — спросил мистер Боттс, глядя в упор на Элизабет, но она, казалось, впала в гипнотический транс. — Спрашиваю ещё раз: кто-нибудь желает предложить три тысячи пятьсот фунтов за эти великолепные напольные часы? Предложений нет, я вынужден снять этот лот и выставить на дневном аукционе.

Элизабет всё ещё пребывала в состоянии шока. Она тотчас повернулась к мужу и что-то зашептала ему. Мистер Боттс выглядел слегка разочарованным, но быстро перешёл ко второму лоту.

— Следующий лот — очаровательная акварель с изображением Темзы работы Уильяма Тёрнера из Оксфорда. Могу я начать с двух тысяч фунтов?

Маргарет яростно замахала своим каталогом.

— Благодарю вас, мадам, — просиял аукционист. У меня есть заочное предложение — три тысячи фунтов. Кто-нибудь предложит четыре тысячи?

— Да! — крикнула Маргарет, словно в зале было полно народа и её могли не услышать среди гула голосов.

— У меня на столе предложение пяти тысяч — вы предложите шесть, мадам? — спросил он, сосредоточив всё своё внимание на даме в первом ряду.

— Да, — твёрдо ответила Маргарет.

— Есть другие предложения? — Аукционист обвёл взглядом зал — верный признак того, что заочные заявки иссякли. — В таком случае эта картина продана даме в первом ряду за шесть тысяч фунтов.

— Семь, — произнёс голос сзади. Маргарет обернулась и увидела, что в торговлю вступила её невестка.

— Восемь тысяч! — крикнула Маргарет.

— Девять, — без колебаний подняла цену Элизабет.

— Десять тысяч! — взвизгнула Маргарет.

Внезапно наступила тишина. Корнелиус скосил глаза на Элизабет и увидел, что на её губах играет довольная усмешка — ей удалось оставить золовку со счётом на десять тысяч фунтов.

Корнелиус с трудом удержался от смеха. Аукцион превзошёл все его ожидания. Он и не думал, что будет так весело.

— Других предложений нет, и эта дивная акварель продана мисс Баррингтон за десять тысяч фунтов, — сказал мистер Боттс и громко стукнул молотком. Он улыбнулся Маргарет, словно она сделала удачное капиталовложение.

— Следующий лот, — продолжил он, — портрет, названный просто «Дэниел», кисти неизвестного художника. Это прекрасная работа, и я надеялся начать торг со ста фунтов. Кто-нибудь предложит сто фунтов?

К разочарованию Корнелиуса, никто в зале не проявил интереса к этому лоту.

— Я готов рассмотреть предложение в пятьдесят фунтов, если это поможет сдвинуть дело с мёртвой точки, — заявил мистер Боттс, — больше опускать цену я не могу. Кто-нибудь предложит мне пятьдесят?

Корнелиус осмотрел зал, пытаясь по выражениям лиц понять, кто из них выбрал этот предмет и почему при такой разумной цене они больше не хотят торговаться.

— В таком случае, этот лот мне тоже придётся снять.

— Значит, он мой? — раздался голос откуда-то сзади. Все обернулись.

— Если вы готовы предложить пятьдесят фунтов, мадам, — сказал мистер Боттс, поправляя очки, — то картина ваша.

— Да, пожалуйста, — кивнула Паулина. Мистер Боттс улыбнулся ей и ударил молотком. — Продано даме в дальнем конце зала, — объявил он, — за пятьдесят фунтов.

— Перехожу к лоту номер четыре — набор шахмат неизвестного происхождения. Что сказать об этом предмете? Могу я начать со ста фунтов? Благодарю вас, сэр.

Корнелиус оглянулся и посмотрел, кто сделал предложение.

— У меня на столе заявка на две сотни. Могу я сказать триста?

Тимоти кивнул.

— У меня есть предложение трёхсот пятидесяти. Могу я сказать четыреста?

На этот раз Тимоти сник, и Корнелиус решил, что эта сумма ему не по карману.

— В таком случае, мне придётся снять и этот лот и выставить его на дневном аукционе. — Аукционист пристально посмотрел на Тимоти, но тот даже не моргнул. — Лот снят.

— И наконец, лот номер пять. Великолепный стол эпохи Людовика XIV, примерно 1712 года, в превосходном состоянии. Его происхождение можно проследить до его первого владельца. Последние одиннадцать лет стол принадлежал мистеру Баррингтону. Более подробную информацию вы найдёте в своих каталогах. Я должен вас предупредить, что этот лот вызывает повышенный интерес, и его начальная цена — пятьдесят тысяч фунтов.

Элизабет тут же подняла каталог над головой.

— Благодарю вас, мадам. У меня есть заявка на шестьдесят тысяч. Вы предлагаете семьдесят? — спросил он, не сводя глаз с Элизабет.

Её каталог взметнулся снова.

— Благодарю, мадам. У меня есть предложение восьмидесяти тысяч. Вы предложите девяносто?

На этот раз Элизабет слегка заколебалась, прежде чем медленно поднять каталог.

— У меня на столе лежит предложение ста тысяч. Вы предложите сто десять?

Теперь все взгляды в зале были устремлены на Элизабет, один Хью, опустив голову, смотрел в пол. Он явно не собирался влиять на ход торгов.

— Если других предложений нет, мне придётся снять этот лот и выставить его на дневных торгах. Последнее предупреждение, — объявил мистер Боттс. Он поднял молоток, и в этот момент рука Элизабет с каталогом взмыла вверх.

— Сто десять тысяч. Спасибо, мадам. Ещё предложения есть? В таком случае я продаю этот прелестный стол за сто десять тысяч фунтов. — Он опустил молоток и улыбнулся Элизабет. — Поздравляю, мадам, вы приобрели поистине великолепный образец той эпохи.

Она слабо улыбнулась в ответ, на лице застыло выражение растерянности.

Корнелиус оглянулся и подмигнул Фрэнку, который с невозмутимым видом сидел на своём месте. Потом он встал и подошёл к мистеру Боттсу, чтобы поблагодарить за хорошую работу. Направляясь к выходу, он улыбнулся Маргарет и Элизабет, но обе были так поглощены своими мыслями, что даже не заметили его. Хью, обхватив голову руками, по-прежнему смотрел в пол.

Нигде не было видно Тимоти, и Корнелиус, подумав, что племяннику пришлось вернуться в Лондон, немного расстроился, так как надеялся пообедать вместе с ним в пабе. Ему хотелось отпраздновать столь удачное утро.

Корнелиус уже решил, что не пойдёт на дневной аукцион. У него не было никакого желания смотреть, как его вещи пойдут с молотка, пусть даже для них всё равно не хватило бы места в его новом доме, поменьше. Мистер Боттс обещал позвонить ему после окончания торгов и сообщить, какую сумму собрал аукцион.

В пабе Корнелиус впервые вкусно поел с тех пор, как от него ушла Паулина. После обеда он отправился в обратный путь в «Уиллоус». Он точно знал, во сколько подойдёт его автобус, и пришёл на остановку на пару минут раньше. Он уже привык, что люди избегают его.

В тот момент, когда Корнелиус открыл входную дверь, часы на деревенской церкви пробили три. Скоро Маргарет и Элизабет осознают, сколько они на самом деле должны заплатить, и он с нетерпением ждал дальнейшего развития событий. С широкой улыбкой он направился в кабинет и взглянул на часы, размышляя, когда можно ждать звонка от мистера Боттса. Телефон зазвонил, едва он вошёл в комнату. Корнелиус усмехнулся. Для мистера Боттса слишком рано, значит, это Элизабет или Маргарет, которым нужно срочно увидеться с ним. Он снял трубку и услышал голос Фрэнка на другом конце провода.

— Ты не забыл снять шахматы с дневного аукциона? — спросил Фрэнк, даже не поздоровавшись.

— О чём ты? — не понял Корнелиус.

— О твоих любимых шахматах. Ты забыл, что в случае если их не удастся продать утром, они автоматически переходят на дневные торги? Если ты, конечно, уже не распорядился, чтобы их сняли с аукциона, или предупредил мистера Боттса об их истинной стоимости.

— О Господи! — воскликнул Корнелиус.

Он бросил трубку и выбежал за дверь, поэтому не услышал, как Фрэнк сказал:

— Уверен, тебе лишь нужно позвонить помощнику мистера Боттса.

Бросив взгляд на часы, Корнелиус побежал по дорожке. Десять минут четвёртого — значит, аукцион только начался. Он мчался к автобусной остановке, пытаясь вспомнить, какой номер лота у шахмат. Но он помнил лишь, что всего в аукционе участвуют сто пятьдесят три лота.

Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу на автобусной остановке, он смотрел на дорогу в надежде поймать такси и, к своему облегчению, увидел подъезжающий автобус. Хотя он гипнотизировал взглядом водителя, автобус не стал ехать быстрее. Когда автобус наконец остановился перед ним и раскрыл двери, Корнелиус вскочил в салон и сел на переднее сиденье. Ему хотелось приказать водителю отвезти его прямиком в аукционный дом на Хай-стрит, сколько бы это ни стоило, но он сомневался, что другим пассажирам понравится его план.

Не отрывая глаз от часов — 3:17, — он пытался вспомнить, сколько времени уходило на продажу каждого лота этим утром. Минута-полторы, подсчитал он. На своём коротком пути в город автобус останавливался на каждой остановке, и всю дорогу Корнелиус следил за движением минутной стрелки на своих часах. Наконец в 3:31 водитель добрался до Хай-стрит.

Даже двери, казалось, открываются слишком медленно. Корнелиус спрыгнул на тротуар и, хотя не бегал уже много лет, бросился бежать второй раз за день. Он преодолел двести метров до аукционного дома за рекордное время и совсем выбился из сил. Он вошёл в зал в тот момент, когда мистер Боттс объявил:

— Лот номер тридцать два, высокие напольные часы, купленные в имении…

Корнелиус пробежался глазами по залу и остановил взгляд на секретарше аукциониста, которая стояла в углу с открытым каталогом и записывала цену после каждого удара молотка. Он подошёл к ней, и вдруг мимо него быстро прошла какая-то женщина, которая показалась ему знакомой.

— Шахматы уже выставляли? — задыхаясь, спросил Корнелиус.

— Сейчас посмотрю, сэр, — ответила секретарша, листая каталог. — Да, вот они, лот двадцать семь.

— За сколько они ушли? — поинтересовался Корнелиус.

— За четыреста пятьдесят фунтов, сэр, — сообщила она.

Вечером Корнелиусу позвонил мистер Боггс и сообщил, что на дневных торгах было выручено 902 800 фунтов — гораздо больше, чем он ожидал.

— Вы случайно не знаете, кто купил шахматы? — был единственный вопрос Корнелиуса.

— Нет, — ответил мистер Боттс. — Могу лишь сказать, что покупатель не присутствовал лично и сделку оформлял поверенный. Он заплатил наличными и сразу забрал их.

Поднимаясь в спальню, Корнелиус признался себе, что всё прошло по плану, кроме страшной потери шахмат, и виноват в этом только он один. К тому же он знал, что Фрэнк никогда не заговорит об этом случае, и от этого ему было ещё хуже.

Телефон зазвонил в 7:30 утра, когда Корнелиус был в ванной. Очевидно, кто-то не спал всю ночь, глядя на часы и дожидаясь момента, когда приличия позволят его побеспокоить.

— Это ты, Корнелиус?

— Да, — ответил он, громко зевая. — Кто говорит? — спросил он, хотя сразу узнал голос.

— Элизабет. Извини за ранний звонок, но мне нужно срочно с тобой встретиться.

— Конечно, дорогая, — ответил он. — Приезжай днём на чашку чая.

— О нет, я не могу ждать так долго. Мне нужно увидеться с тобой утром. Могу я подъехать часам к девяти?

— Извини, Элизабет, но у меня уже назначена встреча на девять. — Он немного помолчал. — Пожалуй, я мог бы уделить тебе минут тридцать в десять часов, тогда я не опоздаю на встречу с мистером Боттсом в одиннадцать.

— Я могла бы подбросить тебя до города, если хочешь, — предложила Элизабет.

— Спасибо тебе огромное, дорогая, — сказал Корнелиус, — но я привык ездить на автобусе, и, в любом случае, не хочется тебя обременять. Жду тебя в десять. — Он положил трубку.

Корнелиус принимал ванну, когда телефон зазвонил второй раз. Он нежился в тёплой воде и ждал, когда звонки прекратятся. Он знал, что это Маргарет, и не сомневался, что она перезвонит через несколько минут.

Не успел он вытереться, как снова раздался звонок. Он не спеша вошёл в спальню и снял трубку.

— Доброе утро, Маргарет.

— Доброе утро, Корнелиус, — недоумённо произнесла она, но, быстро справившись с удивлением, добавила: — Мне нужно срочно тебя увидеть.

— Да? Что случилось? — спросил Корнелиус, прекрасно зная, что именно случилось.

— Я не могу обсуждать столь деликатный вопрос по телефону, но я бы могла заехать к тебе часов в десять.

— К сожалению, я уже договорился встретиться в десять с Элизабет. Похоже, ей тоже срочно понадобилось что-то со мной обсудить. Приезжай к одиннадцати?

— Пожалуй, лучше я приеду прямо сейчас, — нервно произнесла она.

— Нет, боюсь, я не смогу встретиться с тобой раньше одиннадцати, дорогая. Так что — или в одиннадцать, или днём. Что тебя больше устраивает?

— В одиннадцать, — без колебаний ответила Маргарет.

— Я так и думал, — сказал Корнелиус. — До встречи, — добавил он и положил трубку.

Корнелиус оделся и спустился завтракать на кухню. На столе его ждали тарелка кукурузных хлопьев, местная газета и конверт без почтового штемпеля, хотя Паулины нигде не было видно.

Он налил себе чашку чая, разорвал конверт и достал чек на пятьсот фунтов, выписанный на его имя. Он вздохнул. Значит, Паулина продала машину.

Он листал субботнее приложение и наткнулся на страницу объявлений о продаже домов. Когда телефон зазвонил в третий раз за утро, он даже не догадывался, кто бы это мог быть.

— Доброе утро, мистер Баррингтон, — произнёс жизнерадостный голос. — Это Брюс из агентства недвижимости. Я решил позвонить вам и сообщить, что нам поступило предложение, превышающее вашу цену на «Уиллоус».

— Отличная работа, — похвалил его Корнелиус.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил агент. Он говорил более почтительно, чем все, с кем общался Корнелиус в последнее время. — Но мне кажется, нам не следует сразу соглашаться. Уверен, мне удастся выжать из них немного больше. Если получится, я бы посоветовал вам принять предложение и потребовать десять процентов задатка.

— По-моему, хороший совет, — согласился Корнелиус. — И как только они подпишут договор, я хочу, чтобы вы подыскали мне новый дом.

— Какой дом вас интересует, мистер Баррингтон?

— Мне нужно что-нибудь вполовину меньше «Уиллоус», с парой акров земли. И ещё я хотел бы остаться в этом же районе.

— Думаю, сложностей не возникнет, сэр. У нас сейчас есть пара превосходных домов в каталоге, так что, уверен, мы подберём вам подходящий вариант.

— Спасибо, — поблагодарил Корнелиус. Приятно, что хоть для кого-то этот день начался хорошо.

Он, посмеиваясь, читал статью на первой полосе, когда раздался звонок в дверь. Он посмотрел на часы. До десяти оставалось ещё несколько минут, значит, это не Элизабет.

За дверью стоял мужчина в зелёной униформе с планшетом в одной руке и пакетом — в другой.

— Распишитесь здесь, — только и сказал посыльный, протянув ему шариковую ручку.

Корнелиус поставил подпись внизу страницы. Он хотел спросить, кто прислал пакет, но в этот момент его внимание отвлекла машина, свернувшая на подъездную дорожку.

— Спасибо, — кивнул он и, положив пакет в холле, спустился по лестнице навстречу Элизабет.

Когда машина остановилась у крыльца, Корнелиус с удивлением увидел, что на пассажирском сиденье сидит Хью.

— Спасибо, что согласился принять нас так быстро, — сказала Элизабет, которая, судя по её виду, провела ещё одну бессонную ночь.

— Доброе утро, Хью, — поздоровался Корнелиус, подумав, что брату, видимо, тоже всю ночь не давали уснуть. — Пожалуйста, проходите на кухню — к сожалению, это единственное отапливаемое помещение в доме.

Проходя по длинному коридору, Элизабет остановилась перед портретом Дэниела.

— Я так рада, что он снова на своём законном месте, — заметила она. Хью согласно кивнул.

Корнелиус уставился на портрет, который не видел после аукциона.

— Да, снова на своём законном месте, — повторил он и повёл их на кухню. — Итак, что привело вас в «Уиллоус» в субботнее утро? — поинтересовался он, наливая воду в чайник.

— Стол Людовика XIV, — нерешительно проговорила Элизабет.

— Да, мне будет его не хватать, — вздохнул Корнелиус. — Но с твоей стороны, Хью, это был благородный жест, — добавил он.

— Благородный жест… — повторил Хью.

— Да. Я решил, что таким образом ты вернул мне сто тысяч, — сказал Корнелиус и повернулся к Элизабет. — Я недооценивал тебя, Элизабет. Подозреваю, это с самого начала была твоя идея.

Элизабет и Хью в недоумении уставились друг на друга, потом заговорили одновременно.

— Но мы не… — произнёс Хью.

— Мы, скорее, надеялись… — проговорила Элизабет.

И оба замолчали.

— Скажи ему правду, — решительно потребовал Хью.

— О? — притворно удивился Корнелиус. — Я неправильно понял то, что произошло вчера утром на аукционе?

— Да, к сожалению, неправильно, — резко побледнев, ответила Элизабет. На её лице не осталось ни кровинки. — Видишь ли, дело в том, что всё вышло из-под контроля, и я торговалась дольше, чем могла себе позволить. — Она немного помолчала. — Я никогда раньше не бывала на аукционах, и когда упустила напольные часы, а потом увидела, как Маргарет по дешёвке приобрела Тёрнера… боюсь, я слегка потеряла голову.

— Ну, ты всегда можешь снова выставить его на продажу, — с притворной грустью сказал Корнелиус. — Это прекрасный стол, и я уверен, цена на него не упадёт.

— Мы уже думали об этом, — ответила Элизабет. — Но мистер Боттс говорит, что следующий мебельный аукцион будет не раньше, чем через три месяца. А в каталоге чётко написано: расчёт в течение семи дней.

— Но я не сомневаюсь, что если бы вы оставили стол у него…

— Да, он предложил нам это, — сказал Хью. — Но мы не подумали, что аукционисты прибавляют к цене ещё пятнадцать процентов, так что фактически мы должны заплатить сто двадцать шесть тысяч пятьсот фунтов. Что ещё хуже, если мы снова выставим его на продажу, они опять удержат пятнадцать процентов от цены, и в итоге мы потеряем больше тридцати тысяч.

— Да, вот так аукционисты зарабатывают деньги, — вздохнул Корнелиус.

— Но у нас нет тридцати тысяч, не говоря уж о ста двадцати шести! — воскликнула Элизабет.

Корнелиус неторопливо налил себе ещё одну чашку чая, делая вид, что погружён в раздумья.

— Хм, — наконец проговорил он. — Мне непонятно, как, по-вашему, я могу вам помочь, учитывая мои нынешние финансовые затруднения.

— Мы думали, раз аукцион собрал почти миллион фунтов… — начала Элизабет.

— Гораздо больше, чем ожидалось, — вставил Хью.

— Мы надеялись, ты скажешь мистеру Боттсу, что решил оставить стол себе, а мы, конечно же, подтвердим, что нас это устраивает.

— Ещё бы, — сказал Корнелиус, — но это не решит вашу проблему. Вы всё равно будете должны аукционисту шестнадцать тысяч пятьсот фунтов и можете потерять ещё, если через три месяца не сумеете продать стол за сто десять тысяч фунтов.

Ни Элизабет, ни Хью не произнесли ни слова.

— У вас есть что продать, чтобы собрать нужную сумму? — наконец спросил Корнелиус.

— Только дом, но он уже заложен, — ответила Элизабет.

— А акции вашей компании? Уверен, если вы их продадите, вам хватит денег, чтобы оплатить комиссионные.

— Но кто захочет купить их? — воскликнул Хью. — Мы же только-только начинаем поднимать голову.

— Я, — ответил Корнелиус.

Оба с удивлением смотрели на него.

— И в обмен на ваши акции, — продолжал Корнелиус, — я прощу вам долг и улажу все проблемы с мистером Боттсом.

Элизабет начала было возражать, но Хью перебил её:

— У нас есть альтернатива?

— Не думаю, — ответил Корнелиус.

— Значит, у нас не осталось другого выбора, — подытожил Хью, повернувшись к жене.

— Но как же так? Мы же столько времени и сил вложили в эту компанию! — запричитала Элизабет.

— Последнее время магазин почти не приносит прибыли, Элизабет, и ты это знаешь. Если мы не примем предложение Корнелиуса, то всю оставшуюся жизнь будем выплачивать долги.

Элизабет, как ни странно, промолчала.

— Ну что ж, похоже, мы договорились, — сказал Корнелиус. — Вы можете прямо сейчас заглянуть к моему поверенному и поговорить с ним. Он проследит, чтобы всё было в порядке.

— А ты уладишь вопрос с мистером Боттсом? — спросила Элизабет.

— Как только вы подпишете документ о передаче акций, я сразу же переговорю с мистером Боттсом. Уверен, мы всё уладим к концу недели.

Хью склонил голову.

— И мне кажется, было бы разумно, — продолжал Корнелиус — они оба с испугом посмотрели на него, — если бы Хью остался председателем совета директоров компании. С соответствующим жалованьем, разумеется.

— Спасибо, — поблагодарил Хью, пожимая руку брату. — Весьма великодушное предложение в сложившихся обстоятельствах.

В коридоре Корнелиус снова внимательно посмотрел на портрет сына.

— Ты уже подыскал себе жильё? — поинтересовалась Элизабет.

— Похоже, с этим не будет никаких проблем, спасибо, Элизабет. Мне предложили за «Уиллоус» гораздо больше, чем я рассчитывал. К тому же аукцион принёс неожиданный доход. Теперь я смогу расплатиться с кредиторами, и у меня ещё останется вполне приличная сумма.

— Тогда зачем тебе наши акции? — резко повернулась к нему Элизабет.

— А зачем тебе мой стол Людовика XIV, дорогая? — ответил Корнелиус, выходя с ними за дверь. — До свидания, Хью, — махнул он брату, когда Элизабет села в машину.

Корнелиус собирался вернуться в дом, но заметил Маргарет, подъезжавшую к дому на своей новой машине, и решил подождать её. Когда она остановила «ауди», Корнелиус открыл дверцу, помогая ей выйти.

— Доброе утро, Маргарет. — Они вместе поднялись по ступенькам дома. — Приятно снова видеть тебя в «Уиллоус». Даже не помню, когда ты была здесь в последний раз.

— Я совершила ужасную ошибку, — призналась сестра, даже не дойдя до кухни.

Корнелиус снова наполнил чайник и ждал, когда она расскажет то, что ему и так было известно.

— Буду говорить без обиняков, Корнелиус. Понимаешь, я не знала, что было два Тёрнера.

— О да, — сухо ответил Корнелиус. — Джозеф Маллорд Уильям Тёрнер, вероятно, лучший художник, когда-либо родившийся на этих берегах, а Уильям Тёрнер из Оксфорда — просто однофамилец, который, хотя и писал примерно в то же время, не идёт ни в какое сравнение с мастером.

— Но я этого не знала… — повторила Маргарет. — И в итоге я заплатила слишком много не за того Тёрнера — не без помощи моей снохи, кстати, — добавила она.

— Да, я был приятно удивлён, когда прочитал в утренней газете, что ты попала в Книгу рекордов Гиннеса, заплатив рекордно высокую цену за этого художника.

— Я обошлась бы и без этого рекорда, — заметила Маргарет. — Вообще-то, я надеялась, что ты переговоришь с мистером Боттсом и…

— И что? — с невинным видом спросил Корнелиус, наливая сестре чашку чая.

— Объяснишь ему, что произошла чудовищная ошибка.

— К сожалению, это невозможно, дорогая. Видишь ли, после удара молотка сделка считается совершённой. Таков закон.

— Может, ты поможешь мне выкупить картину? — предположила Маргарет. — В конце концов, газеты пишут, что один только аукцион принёс тебе почти миллион фунтов.

— Но мне нужно решить ещё столько проблем, — вздохнул Корнелиус. — Не забывай, как только поместье будет продано, мне придётся искать себе какое-то жильё.

— Но ты всегда можешь пожить у меня…

— Это второе подобное предложение за утро, — заметил Корнелиус. — Как я уже объяснил Элизабет, вы обе мне отказали, и в результате мне пришлось искать другие варианты.

— Значит, я разорена! — драматически воскликнула Маргарет. — Потому что у меня нет десяти тысяч фунтов, не говоря уж о пятнадцати процентах. Кстати, о них я тоже не знала. Понимаешь, я рассчитывала получить небольшую прибыль, выставив картину на аукционе «Кристи».

Наконец-то я слышу правду, подумал Корнелиус. Или, может, половину правды.

— Корнелиус, ты всегда был самым умным в семье, — взмолилась Маргарет со слезами на глазах. — Наверняка ты можешь придумать, как выйти из этого положения.

Корнелиус мерил шагами кухню, делая вид, что напряжённо думает. Сестра следила за каждым его движением. Наконец он резко остановился прямо перед ней.

— Думаю, я нашёл выход.

— Какой? — закричала Маргарет. — Я согласна на всё!

— На всё?

— На всё, — повторила она.

— Хорошо, тогда я тебе скажу, что я сделаю, — заявил Корнелиус. — Я заплачу за картину в обмен на твою новую машину.

На минуту Маргарет потеряла дар речи.

— Но она обошлась мне в двенадцать тысяч фунтов, — наконец выговорила она.

— Возможно, но теперь она подержанная, и ты не получишь за неё больше восьми тысяч.

— Но на чём же я буду ездить?

— Попробуй на автобусе, — посоветовал Корнелиус. — Очень тебе рекомендую. Когда ты выучишь расписание, это изменит всю твою жизнь. — Он бросил взгляд на часы. — Кстати, можешь начать прямо сейчас — через десять минут подойдёт твой автобус.

— Но… — начала было Маргарет. Корнелиус протянул руку. И она, глубоко вздохнув, открыла сумочку и отдала брату ключи от машины.

— Благодарю, — сказал Корнелиус. — Не буду тебя больше задерживать, иначе ты опоздаешь на автобус, а следующий придёт только через тридцать минут.

Он вышел с сестрой из кухни, проводил её по коридору и с улыбкой открыл входную дверь.

— И не забудь забрать картину у мистера Боттса, дорогая, — напомнил он. — Она будет чудесно смотреться над камином в твоей гостиной и навевать тебе много приятных воспоминаний о наших счастливых днях.

Ничего не ответив, Маргарет повернулась и зашагала по дорожке.

Закрыв дверь, Корнелиус направился в кабинет. Он решил позвонить Фрэнку и рассказать ему о событиях этого утра, но вдруг ему показалось, что из кухни доносится какой-то шум. Он сменил направление и заглянул на кухню. Подошёл к раковине, наклонился и поцеловал Паулину в щёку.

— Доброе утро, Паулина, — сказал он.

— Это ещё что такое? — спросила она, опустив руки в мыльную воду.

— Спасибо, что вернули моего сына домой.

— Всего лишь на время. Если будете себя плохо вести, он сразу же переедет ко мне.

Корнелиус улыбнулся.

— Кстати, я хотел бы принять ваше первоначальное предложение.

— О чём вы говорите, мистер Баррингтон?

— Вы предложили мне отработать свой долг, чтобы не продавать машину. — Он достал из внутреннего кармана её чек. — Я знаю, что последний месяц вы работали здесь слишком много, — сказал он, разрывая чек пополам, — так что теперь мы в расчёте.

— Вы очень добры, мистер Баррингтон, жаль только, вы не сказали об этом раньше, до того как я продала машину.

— Это ерунда, Паулина. Видите ли, я неожиданно стал гордым обладателем новенького автомобиля.

— Но как? — удивилась Паулина, вытирая руки.

— Сестра сделала мне подарок, — не вдаваясь в подробности, ответил он.

— Но вы же не водите машину, мистер Баррингтон.

— Верно. И вот что я сделаю, — заявил Корнелиус. — Я обменяю её на портрет Дэниела.

— Но это нечестный обмен, мистер Баррингтон. Я заплатила за картину всего пятьдесят фунтов, а машина, конечно же, стоит гораздо дороже.

— Тогда вам придётся согласиться иногда подвозить меня в город.

— Это значит, что вы снова берёте меня на работу?

— Да, если вы готовы уйти от новых хозяев.

— Я так и не устроилась на новое место, — вздохнула Паулина. — Я уже должна была приступить к работе, но накануне они нашли экономку помоложе.

Корнелиус заключил её в объятия.

— И вот этого поменьше для начала, мистер Баррингтон.

Корнелиус сделал шаг назад.

— Конечно, вы можете вернуться на своё старое место. К тому же, получите прибавку к жалованью.

— Как вам будет угодно, мистер Баррингтон. В конце концов, хороший слуга дорогого стоит.

Корнелиус чуть не поперхнулся от смеха.

— Значит, вся мебель снова вернётся в «Уиллоус»?

— Нет, Паулина. После смерти Милли этот дом стал слишком велик для меня. Я давно должен был это понять. Я собираюсь съехать отсюда и подыскать себе дом поменьше.

— Если бы вы спросили, я бы сказала вам об этом ещё много лет назад, — поддержала его Паулина. Немного помявшись, она спросила: — А этот милый мистер Винсент так же будет приходить к нам ужинать по четвергам?

— Обязательно. Пока один из нас не умрёт, — засмеялся Корнелиус.

— Ну ладно, я не могу болтать тут целый день, мистер Баррингтон. Домашняя работа никогда не кончается.

— Совершенно верно, — согласился Корнелиус и быстро ретировался с кухни. Он вернулся в холл и, взяв пакет, отправился в кабинет.

Он успел снять только верхний слой обёрточной бумаги, когда зазвонил телефон. Он отложил пакет в сторону и, подняв трубку, услышал голос Тимоти.

— Спасибо, что пришёл на аукцион, Тимоти. Я тебе очень признателен.

— Жаль только, мне не хватило денег, чтобы купить вам шахматы, дядя Корнелиус.

— Если бы твои мать и тётка могли похвастаться подобной сдержанностью…

— Кажется, я не совсем понимаю, дядя.

— Не обращай внимания, — ответил Корнелиус. — Итак, чем могу служить, молодой человек?

— Вы, наверное, забыли, что я обещал приехать и дочитать вам роман… если вы, конечно, его ещё не закончили.

— Нет, я совсем забыл о нём — в последнее время произошло столько драматических событий. Может, заедешь завтра вечером? Мы бы заодно и поужинали. Не вздыхай, у меня для тебя хорошие новости — Паулина вернулась.

— Отлично, дядя. Увидимся завтра в восемь.

— Буду ждать, — ответил Корнелиус.

Он положил трубку и снова взялся за пакет. Ещё до того как он снял последний слой бумаги, он понял, что внутри. Его сердце забилось быстрее. Наконец он поднял крышку массивного деревянного ящика, и перед его глазами предстали тридцать две изящные фигуры из слоновой кости. В ящике лежала записка: «В благодарность за всю твою доброту. Хью».

Внезапно он вспомнил лицо женщины, которая прошмыгнула мимо него в аукционном доме. Конечно, это была секретарша брата. Его суждение снова оказалось ошибочным.

— Какая ирония, — вслух проговорил он. — Если бы Хью выставил шахматы на продажу в «Сотби», он смог бы оплатить стол Людовика XIV, и ещё много денег осталось бы. Однако, как говорит Паулина, спасибо и на этом.

Он писал брату записку с благодарностью, когда телефон зазвонил снова. Это был верный Фрэнк с отчётом о встрече с Хью.

— Твой брат подписал все необходимые документы, и акции теперь принадлежат тебе.

— Быстрая работа, — похвалил Корнелиус.

— Я подготовил бумаги сразу после того, как получил от тебя распоряжения на прошлой неделе. Ты по-прежнему мой самый нетерпеливый клиент. Принести акционерные свидетельства в четверг вечером?

— Не надо, — ответил Корнелиус. — Я сам заеду сегодня и заберу их. Если, конечно, у Паулины найдётся время, чтобы подвезти меня.

— Я что-то пропустил? — с недоумением в голосе поинтересовался Фрэнк.

— Не волнуйся, Фрэнк. Я скоро введу тебя в курс дела.

Тимоти приехал в «Уиллоус» следующим вечером в девятом часу. Паулина тут же нашла ему работу, попросив почистить картошку.

— Как мама с папой? — поинтересовался Корнелиус, пытаясь выяснить, что ему известно.

— Вроде неплохо, спасибо, дядя Корнелиус. Кстати, отец предложил мне должность управляющего. Я приступаю к работе с первого числа следующего месяца.

— Поздравляю, — улыбнулся Корнелиус. — Рад за тебя. Когда он тебе это предложил?

— На прошлой неделе.

— В какой день?

— Это важно? — спросил Тимоти.

— Думаю, да, — ответил Корнелиус, ничего не объяснив.

Юноша задумался и наконец сказал:

— Точно, это было в субботу вечером, когда я вернулся от вас. — Он немного помолчал. — Кажется, мама не очень довольна. Я хотел написать вам, но, зная, что приеду на аукцион, решил сказать вам лично. Однако у меня не было возможности поговорить с вами.

— Значит, он предложил тебе работу ещё до аукциона?

— О да, — ответил Тимоти. — Примерно за неделю.

Юноша снова недоумённо посмотрел на дядю, но так и не услышал никаких объяснений.

Паулина поставила перед ними тарелки с жареным мясом, и Тимоти начал рассказывать, как ему видится будущее компании.

— Между прочим, хоть папа и останется председателем совета директоров, — сказал он, — он обещал не вмешиваться. Я тут подумал, дядя Корнелиус, раз у вас теперь есть один процент акций компании, может, вы согласитесь войти в совет директоров?

Корнелиус сначала удивился, потом обрадовался, а потом засомневался.

— Мне бы пригодился ваш опыт, — добавил Тимоти. — Без вас мне будет сложно претворить в жизнь мои планы по её расширению.

— Вряд ли твоему отцу понравится эта идея, — криво усмехнулся Корнелиус.

— С чего вы взяли? — удивился Тимоти. — В конце концов, он сам это предложил.

Корнелиус замолчал. Он не ожидал, что узнает что-то новое об игроках после официального окончания игры.

— Думаю, нам пора подняться наверх и выяснить наконец, кто станет премьер-министром: Саймон Керслейк или Реймонд Гоулд, — только и сказал он.

Тимоти подождал, пока дядя нальёт себе бренди и закурит сигару — и начал читать.

Он так увлёкся историей, что не поднимал глаз до последней страницы, а когда перевернул её, то увидел конверт, прикреплённый к внутренней стороне обложки. На нём было написано: «Мистеру Тимоти Баррингтону».

— Что это? — спросил он.

Но Корнелиус не ответил, потому что крепко спал.

Как всегда по четвергам, в дверь позвонили ровно в восемь. Когда Паулина открыла, Фрэнк протянул ей огромный букет цветов.

— О, мистеру Баррингтону будет очень приятно, — сказала она. — Я поставлю их в библиотеке.

— Я принёс их не для мистера Баррингтона, — подмигнул ей Фрэнк.

— Не понимаю, что на вас нашло, джентльмены, — пробормотала Паулина, поспешив скрыться на кухне.

Когда Фрэнк принялся за вторую порцию ирландского рагу, Корнелиус сообщил ему, что они, вероятно, последний раз вместе ужинают в «Уиллоус».

— Значит, ты продал дом? — поднял голову Фрэнк.

— Да, мы сегодня обменялись договорами, но при условии, что я немедленно освобожу дом. Против такого щедрого предложения я не могу устоять.

— А как продвигаются поиски нового жилья?

— Думаю, я нашёл идеальный дом, и, как только оценщики дадут добро, я сразу внесу залог. Мне нужно будет, чтобы ты как можно быстрее провернул всю бумажную работу — не хочу слишком долго оставаться бездомным.

— Конечно, я всё сделаю, — заверил его Фрэнк, — а пока ты мог бы пожить у меня. Я прекрасно знаю, какие у тебя альтернативы.

— Местный паб, Элизабет или Маргарет, — широко ухмыльнулся Корнелиус. Он поднял бокал. — Спасибо за предложение. Я его принимаю.

— Но у меня есть одно условие, — заявил Фрэнк.

— И какое же? — поинтересовался Корнелиус.

— Ты возьмёшь с собой Паулину, потому что я не собираюсь всё свободное время убирать за тобой.

— Что вы на это скажете, Паулина? — спросил Корнелиус, когда она стала собирать тарелки.

— Я готова вести хозяйство для вас обоих, джентльмены, но только не больше одного месяца. Иначе вы никогда оттуда не уедете, мистер Баррингтон.

— Я сделаю всё, чтобы не было никаких проволочек, обещаю, — сказал Фрэнк.

Корнелиус наклонился к нему с заговорщическим видом.

— Знаешь, она ненавидит адвокатов, но к тебе явно неравнодушна.

— Может, вы и правы, мистер Баррингтон, но это всё равно не помешает мне уйти от вас через месяц, если вы не переедете в новый дом.

— Думаю, тебе следует поторопиться с залогом, — заметил Фрэнк. — Хорошие дома часто выставляются на продажу, а вот хорошую экономку найти совсем не просто.

— Не пора ли вам, джентльмены, начать игру?

— Хорошо, — согласился Корнелиус. — Но сначала — тост.

— За кого? — спросил Фрэнк.

— За юного Тимоти, — поднял бокал Корнелиус, — который первого числа станет управляющим директором компании «Баррингтон» в Чадли.

— За Тимоти, — повторил Фрэнк, поднимая бокал.

— Знаешь, он предложил мне войти в правление, — сообщил Корнелиус.

— Тебе будет интересно, а он сможет использовать твой опыт. Но я всё равно не понимаю, почему ты отдал ему все акции компании, хотя он не смог выкупить твои шахматы.

— Именно поэтому я и хочу, чтобы он управлял компанией. Тимоти, в отличие от своих родителей, не позволил сердцу взять верх над разумом.

Фрэнк понимающе кивнул. Корнелиус допил вино, которое они позволяли себе до начала игры.

— А теперь, думаю, я должен тебя предупредить, — заявил Корнелиус, поднимаясь с кресла. — Ты выиграл три раза подряд только потому, что у меня голова была занята другим. Сейчас все вопросы решены, и твоё везение подошло к концу.

— Посмотрим, — ответил Фрэнк, и они зашагали по длинному коридору. Подойдя к портрету Дэниела, мужчины остановились.

— Как ты получил его назад? — удивился Фрэнк.

— Мне пришлось заключить нечестную сделку с Паулиной, но в итоге мы оба получили, что хотели.

— Но как?.. — начал Фрэнк.

— Это долгая история, — ответил Корнелиус, — я расскажу тебе подробности за бокалом бренди — после того как тебя обыграю.

Корнелиус открыл дверь в библиотеку и пропустил друга вперёд, чтобы увидеть его реакцию. Когда адвокат увидел расставленные на доске шахматы, он ничего не сказал, а с непроницаемым лицом подошёл к столу и сел на своё обычное место.

— Если не ошибаюсь, первым ходишь ты, — только и сказал он.

— Не ошибаешься, — ответил Корнелиус, стараясь не показать своё разочарование. Он пошёл ферзевой пешкой на D4.

— Решил разыграть традиционный дебютный гамбит. Похоже, сегодня мне придётся как следует сосредоточиться.

Они играли около часа, не произнося ни слова. Наконец Корнелиус не выдержал.

— Неужели тебе ни капельки не интересно, как шахматы снова оказались у меня? — спросил он.

— Нет, — ответил Фрэнк, не отрывая глаз от доски. — Ни капельки.

— Но почему, старый ты болван?

— Потому что и так знаю, — ответил Фрэнк, передвинув слона на другой конец доски.

— Откуда ты можешь знать? — возмутился Корнелиус и сделал ответный ход, закрыв конём своего короля.

Фрэнк улыбнулся.

— Ты забываешь, что Хью тоже мой клиент, — сказал он, передвигая королевскую ладью на две клетки вправо.

— Подумать только, ему не пришлось бы жертвовать своими акциями, если бы он знал истинную стоимость шахмат, — улыбнулся Корнелиус и вернул ферзя на место.

— Он знал, — заявил Фрэнк, обдумывая последний ход противника.

— Как он мог знать, если это было известно только нам с тобой?

— Потому что я ему сказал, — небрежно бросил Фрэнк.

— Но зачем ты это сделал? — Корнелиус впился глазами в лучшего друга.

— Только так я мог выяснить, действует ли Хью заодно с Элизабет.

— Тогда почему он не торговался за шахматы на утреннем аукционе?

— Именно поэтому. Он не хотел, чтобы Элизабет узнала, что́ он задумал. Как только он обнаружил, что Тимоти тоже рассчитывает выкупить шахматы и вернуть тебе, он решил молчать.

— Но он мог продолжить торговлю, когда Тимоти вышел из игры.

— Нет, не мог. Он, если ты помнишь, согласился сделать ставку на стол Людовика XIV, а это был последний лот в списке.

— Но Элизабет не получила напольные часы, значит, она могла предложить свою цену за шахматы.

— Элизабет — не моя клиентка, — покачал головой Фрэнк и сделал ход ферзём. — Поэтому она так и не узнала, сколько на самом деле стоят шахматы. Она поверила твоим словам — что они стоят не больше нескольких сотен фунтов. Вот почему Хью поручил своей секретарше выкупить их на дневном аукционе.

— Иногда не замечаешь очевидных вещей, даже когда они находятся у тебя прямо под носом, — промолвил Корнелиус, передвигая ладью на пять клеток вперёд.

— Полностью согласен с этим замечанием, — сказал Фрэнк и, передвинув ферзя, съел ладью Корнелиуса. Он посмотрел на своего противника и объявил:

— Похоже, это шах и мат.

Письмо

Все гости сидели за столом, когда в комнату вошла Мюриел Арбутнот с утренней почтой в руках. Она вытащила из пачки длинный белый конверт и протянула своей закадычной подруге.

На лице Анны Клермон появилось недоумевающее выражение. Кто мог знать, что она проводит выходные с Арбутнотами? Потом она увидела знакомый почерк и улыбнулась его изобретательности. Она надеялась, что её муж Роберт, сидевший напротив, не заметил её улыбки, и с облегчением увидела, что он по-прежнему увлечён чтением «Таймс».

Анна пыталась поддеть большим пальцем угол конверта, настороженно следя за Робертом, как вдруг он поднял голову и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, положила конверт на колени и, взяв вилку, подцепила чуть тёплый гриб.

Она не прикасалась к письму, пока муж снова не спрятался за своей газетой. Как только он открыл страницу с экономическими новостями, она положила конверт справа от своей тарелки, взяла нож для масла и поддела истрёпанный угол. Она медленно разрезала конверт и положила нож на место у маслёнки.

Она снова бросила взгляд в сторону мужа, желая убедиться, что он по-прежнему увлечён газетой. Так и было.

Придерживая конверт левой рукой, правой она осторожно вытащила из него письмо. Потом спрятала конверт в свою сумочку, висевшую сбоку на стуле.

Она опустила глаза на знакомую ей кремовую почтовую бумагу «Базилдон Бонд», сложенную в три раза. Ещё один небрежный взгляд в сторону Роберта. Убедившись, что он все так же скрывается за газетой, она развернула двухстраничное письмо.

Как обычно — без числа, без адреса, без титульного листа.

«Моя прелестная Титания».

Впервые они провели ночь вместе после премьеры оперы «Сон в летнюю ночь» в Стратфорде. Две премьеры в одну ночь, смеялся он.

«Я пишу эти строки в своей спальне, в нашей спальне. Ты ушла всего несколько минут назад. Это моя третья попытка — никак не могу подобрать верные слова, чтобы выразить свои чувства к тебе».

Анна улыбнулась. Должно быть, такое признание нелегко далось человеку, который сделал себе состояние при помощи слов.

«О такой любовнице, какой ты была прошлой ночью, мужчина может только мечтать. Ты возбуждала и дразнила, была нежной, дерзкой, соблазнительной, и на какое-то восхитительное мгновение превратилась в развратную шлюху.

Прошло больше года с тех пор, как мы встретились на приёме у Сэлвинов в Норфолке. Я уже не раз говорил, что ещё в тот вечер хотел увести тебя к себе. Всю ночь я не сомкнул глаз, представляя, как ты лежишь рядом с этим занудой».

Анна подняла глаза и увидела, что Роберт уже дошёл до последней страницы.

«А потом мы случайно встретились в Глайндборне — но прошло ещё целых одиннадцать дней, прежде чем ты впервые изменила мужу, и то только когда зануда уехал в Брюссель. Та ночь пролетела для меня слишком быстро.

Не представляю, что бы подумал зануда, если бы увидел тебя в наряде горничной. Наверное, решил бы, что ты всегда убираешься в гостиной на Лонздейл-авеню в белой прозрачной блузке, без лифчика, в чёрной кожаной юбке в обтяжку с застежкой-молнией сверху донизу, в ажурных чулках и туфлях на шпильке, не говоря уж о ярко-розовой помаде».

Анна снова подняла голову, чувствуя, что краснеет. Если его в самом деле всё это так возбуждает, надо будет опять пройтись по магазинам в Сохо, как только она вернётся в город. Анна стала читать дальше.

«Милая, я наслаждаюсь всеми оттенками нашего секса, но хочу признаться — больше всего меня заводят места, которые ты выбираешь, когда сбегаешь с работы на обеденный перерыв. Я помню их все до одного. Заднее сиденье моего „мерседеса“ на парковке NCP[2] в Мейфэре; служебный лифт в „Харродсе“; туалет в ресторане „Каприз“. Но самый волнующий секс был в той маленькой ложе бельэтажа в Ковент-Гардене, когда давали „Тристана и Изольду“. Сначала перед первым антрактом, а потом во время последнего акта — естественно, это же длинная опера».

Анна хихикнула и быстро положила письмо на колени, потому что Роберт выглянул из-за своей газеты.

— Что тебя рассмешило, дорогая? — спросил он.

— Изображение Джеймса Бонда, приземлившегося на купол собора, — ответила она. Роберт озадаченно смотрел на неё. — На первой странице твоей газеты.

— А, да, — без улыбки сказал Роберт, бросив взгляд на первую страницу, и снова уткнулся в финансовые новости.

Анна достала письмо.

«Когда я думаю, как ты проводишь выходные у Мюриел и Рэгги Арбутнотов, меня сводит с ума мысль, что ты спишь в одной постели с занудой. Я пытался убедить себя, что раз Арбутноты принадлежат к королевской фамилии, то, возможно, они отведут вам разные спальни».

Анна кивнула и пожалела, что не может подтвердить его догадку.

«А его храп правда похож на гудок „Королевы Елизаветы II“, заходящей в гавань Саутгемптона? Представляю, как он сидит сейчас на другом краю стола. Одетый по моде 1966 года — пиджак из харисского твида, серые брюки, клетчатая рубашка, галстук Эм-Си-Си[3]».

На этот раз Анна рассмеялась в голос, и её спасло только то, что Рэгги Арбутнот поднялся со своего места и спросил:

— Кто-нибудь хочет сыграть в теннис двое на двое? Согласно прогнозу, дождь скоро кончится.

— С удовольствием присоединюсь к вам, — сказала Анна, пряча письмо под столом.

— А вы, Роберт? — спросил Рэгги.

Анна посмотрела на мужа. Тот свернул «Таймс», положил газету на стол и покачал головой.

«О Господи, — подумала Анна. — Он действительно в твидовом пиджаке и галстуке Эм-Си-Си».

— Я бы с удовольствием, — ответил Роберт, — но, к сожалению, мне нужно сделать несколько звонков.

— В субботу утром? — удивилась Мюриел. Она стояла около буфета с закусками, наполняя свою тарелку второй порцией еды.

— К сожалению, да, — вздохнул Роберт. — Видите ли, у преступников нет определённого графика работы, поэтому они считают, что их адвокаты должны работать так же, а не пять дней и сорок часов в неделю.

Анна даже не улыбнулась. Она слышала от него это замечание каждую субботу на протяжении последних одиннадцати лет.

Роберт встал из-за стола и, посмотрев на жену, сказал:

— Если я тебе понадоблюсь, дорогая, я буду у себя.

Она кивнула и дождалась, когда он выйдет из комнаты.

Она хотела было вернуться к письму, но вдруг заметила, что Роберт забыл очки на столе. Она отнесёт их ему сразу после завтрака. Она положила письмо на стол прямо перед собой и перевернула на вторую страницу.

«Хочу рассказать тебе, какие у меня планы на нашу годовщину, как мы проведём выходные, пока зануда будет на конференции в Лидсе. Мы остановимся в „Лайгон Армс“. Я забронировал нам тот же номер, в котором мы провели нашу первую ночь вместе. В этот раз я взял билеты на „Всё хорошо, что хорошо кончается“. Но я планирую сменить обстановку, когда мы вернёмся из Стратфорда и останемся одни в нашем номере на Бродвее.

Я хочу, чтобы ты привязала меня к кровати, а сама стояла надо мной в форме сержанта полиции: с дубинкой, свистком и наручниками, в чёрном обтягивающем платье с серебристыми пуговицами. Ты будешь медленно расстёгивать эти пуговицы, пока я не увижу чёрный бюстгальтер. И вот ещё что, моя милая. Ты не развяжешь меня до тех пор, пока я не заставлю тебя кричать во всё горло — так, как ты кричала на той подземной парковке в Мейфэре.

До встречи,

твой любящий Оберон».

Анна подняла голову и улыбнулась, думая, где бы раздобыть форму сержанта полиции. Она хотела вернуться на первую страницу и перечитать письмо ещё раз, как вдруг заметила приписку.

«P.S. Интересно, что делает зануда в эту минуту».

Анна взглянула на стол и увидела, что очков Роберта там уже нет.

— Что за негодяй способен написать такое непристойное письмо замужней женщине? — возмущённо спросил Роберт, поправляя очки.

Анна обернулась и с ужасом увидела, что муж стоит у неё за спиной, впившись глазами в письмо, а его лоб покрыт капельками пота.

— Не спрашивай меня, — холодно ответила Анна, и в этот момент к ней подошла Мюриель с теннисной ракеткой в руке.

Анна сложила письмо, протянула лучшей подруге и, подмигнув, сказала:

— Очаровательно, дорогая, но я надеюсь, Рэгги никогда об этом не узнает.

Буква закона *

В тихое утро понедельника Кенни Мерчант — это было его ненастоящее имя, но, правда, в Кенни почти всё было ненастоящим — выбрал «Харродс» местом действия первой части операции.

На Кенни был костюм в тонкую полоску, белая рубашка и галстук цветов Королевской гвардии. Не многие покупатели поймут, что это галстук Королевской гвардии, но он был уверен, что продавец, которого он для себя выбрал, сразу же узнает красно-синие полосы.

Дверь ему открыл швейцар, который служил в Колдстримском гвардейском полку. Заметив галстук, швейцар тотчас отдал ему честь. Когда он несколько раз заходил в магазин на прошлой неделе, тот же швейцар его даже не замечал, правда, справедливости ради надо сказать, что тогда на Кенни был поношенный лоснящийся костюм, рубашка с открытым воротом и тёмные очки. Но на прошлой неделе он всего лишь проводил рекогносцировку; сегодня же он планировал оказаться под арестом.

Хотя в «Харродс» бывает свыше ста тысяч покупателей в неделю, с десяти до одиннадцати утра в понедельник здесь всегда тихо и спокойно. Кенни знал об универмаге всё, каждую мелочь, как футбольный болельщик, который знает всю статистику матчей любимой команды.

Он знал, где находятся все видеокамеры, и мог узнать любого охранника с тридцати шагов. Он даже знал, как зовут продавца, который будет его сегодня обслуживать, хотя мистер Паркер даже не догадывался, что станет крошечным винтиком в хорошо смазанном механизме Кенни.

Когда Кенни вошёл в ювелирный отдел, мистер Паркер объяснял своему молодому помощнику, как нужно оформить витрину.

— Доброе утро, сэр, — сказал он, повернувшись к своему первому покупателю. — Чем могу помочь?

— Я ищу запонки, — ответил Кенни, надеясь, что рубленая манера речи сделает его похожим на гвардейского офицера.

— Сию секунду, сэр, — сказал мистер Паркер.

Кенни забавляло, что к нему относятся с таким почтением всего лишь благодаря галстуку Королевской гвардии, который он купил накануне в мужском отделе за каких-то двадцать три фунта.

— Вас интересует что-то конкретное? — спросил продавец.

— Мне хотелось бы серебряные.

— Понимаю, сэр, — ответил мистер Паркер и стал выкладывать на прилавок коробочки с серебряными запонками.

Кенни уже знал, что ему нужно. Он выбрал запонки ещё в прошлую субботу.

— Могу я посмотреть вот эти? — спросил он, показывая на верхнюю полку.

Когда продавец отвернулся, Кенни украдкой взглянул на камеру слежения и сделал шаг вправо, чтобы его было лучше видно. Пока мистер Паркер доставал запонки, Кенни незаметно схватил выбранную пару и опустил в карман пиджака. В этот момент продавец снова повернулся к нему.

Краем глаза Кенни увидел, что к нему быстро идёт охранник и одновременно что-то говорит по рации.

— Прошу прощения, сэр, — взял его за локоть охранник. — Будьте любезны, пройдите, пожалуйста, со мной.

— А в чём дело? — возмутился Кенни, стараясь, чтобы его голос звучал раздражённо.

К ним подошёл второй охранник.

— Думаю, вам следует пройти с нами, тогда мы сможем поговорить без посторонних, — предложил второй охранник, крепко держа его за руку.

— Меня никогда в жизни так не оскорбляли, — во весь голос заявил Кенни. Он достал запонки из кармана и, положив их на прилавок, добавил: — Я собирался за них заплатить.

Охранник взял коробочку. К его удивлению, после этого разгневанный покупатель безропотно последовал за ним в комнату для задержанных.

В небольшом помещении с зелёными стенами Кенни усадили к столу. Один охранник вернулся к своим обязанностям на первом этаже, а второй остался стоять у двери. Кенни знал, что в «Харродс» ежедневно попадаются за воровство в среднем сорок два человека, и больше девяноста процентов из них оказываются на скамье подсудимых.

Через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошёл высокий худощавый человек с измождённым лицом. Он сел по другую сторону стола и, взглянув на Кенни, открыл ящик и достал зелёный бланк.

— Имя? — спросил он.

— Кенни Мерчант, — без запинки ответил Кенни.

— Адрес?

— Патни, Сент-Люкс-роуд, сорок два.

— Род занятий?

— Безработный.

Ещё несколько минут Кенни тщательно отвечал на вопросы высокого человека. Дойдя до последнего вопроса, дознаватель внимательно осмотрел серебряные запонки, прежде чем заполнить нижнюю строчку. Стоимость: девяносто фунтов. Кенни отлично знал, какое значение имеет эта сумма.

Потом дознаватель подвинул бланк Кенни, который, к его удивлению, без возражений поставил подпись с замысловатой завитушкой.

После этого охранник препроводил Кенни в соседнюю комнату, где он просидел в ожидании почти час. Охранника удивило, что Кенни не спрашивает, что с ним будет потом. Всех остальных это очень интересовало. Однако Кенни точно знал, что будет дальше, хотя его никогда ещё не обвиняли в магазинном воровстве.

Примерно час спустя приехала полиция, и его вместе с ещё пятью воришками отвезли в суд магистратов на Хорсбери-роуд. Последовало очередное долгое ожидание, и наконец он предстал перед мировым судьёй. Ему зачитали обвинение, и он признал себя виновным. Кенни знал, что ему присудят, скорее, штраф, чем лишение свободы, так как стоимость запонок была меньше ста фунтов. На прошлой неделе он несколько раз приходил в суд и слушал, как рассматриваются другие дела, поэтому теперь он терпеливо ждал, когда мировой судья задаст ему вопрос, который задавал всем.

— Вы хотите сообщить суду ещё какие-нибудь сведения, которые мне следует принять во внимание, прежде чем вынести приговор?

— Да, сэр, — ответил Кенни. — На прошлой неделе я украл часы в «Селфриджес». С тех пор меня мучает совесть, и я хочу их вернуть. — Он лучезарно улыбнулся судье.

Судья кивнул и, найдя адрес обвиняемого на лежащем перед ним бланке, приказал констеблю сопроводить мистера Мерчанта домой и забрать украденный товар. На короткое мгновение показалось, что судья почти готов похвалить осуждённого преступника за гражданский поступок. Он, как и мистер Паркер, охранник и дознаватель, не понимал, что является всего лишь ещё одним винтиком в чётко отлаженном механизме.

В Патни Кенни отвёз молодой констебль, который рассказал ему, что работает в полиции всего несколько недель. Тогда тебя ждёт небольшое потрясение, подумал Кенни, открывая входную дверь и приглашая офицера войти в дом.

— Господи, — выдохнул молодой человек, заглянув в гостиную.

Он повернулся, выбежал из квартиры и немедленно связался со своим сержантом по автомобильной рации. Через несколько минут около дома Кенни по Сент-Люкс-роуд остановились две патрульные машины. Старший инспектор Трэвис распахнул незапертую дверь и обнаружил сидевшего в холле Кенни с украденными часами в руке.

— К чёрту часы, — заявил старший инспектор. — Что всё это значит? — спросил он, обводя руками гостиную.

— Это всё моё, — ответил Кенни. — Я украл одну-единственную вещь, которую и собираюсь вернуть, эти часы. «Таймекс Мастерпис» стоимостью сорок четыре фунта.

— Что за игру ты затеял, дружок? — спросил Трэвис.

— Не понимаю, о чём вы, — с невинным видом ответил Кенни.

— Всё ты прекрасно понимаешь, — возмутился старший инспектор. — Твоё гнёздышко набито дорогими украшениями, картинами, произведениями искусства и антикварной мебелью («стоимостью около трёхсот тысяч фунтов», хотелось сказать Кенни), и я не верю, что всё это принадлежит тебе.

— Тогда вам придётся это доказать, старший инспектор, а если не сможете, то по закону всё это моё. И в этом случае я имею право распоряжаться своим имуществом, как пожелаю.

Старший инспектор нахмурился, зачитал Кенни его права и арестовал за кражу.

В следующий раз Кенни предстал перед Центральным криминальным судом в здании Олд-Бейли. Кенни был одет соответственно случаю — в костюм в тонкую полоску, белую рубашку и галстук Королевской гвардии. Он сидел на скамье подсудимых по обвинению в краже на сумму двадцать четыре тысячи фунтов.

Полиция составила полный список всех обнаруженных в его квартире вещей и следующие шесть месяцев пыталась разыскать владельцев этих сокровищ. Но хотя они разместили объявления во всех известных журналах и даже показывали украденные ценности в телепередаче «На страже закона», да ещё выставили их на всеобщее обозрение, восемьдесят процентов владельцев так и не объявились.

Старший инспектор Трэвис пытался заключить с Кенни сделку. Он обещал, что Кенни получит мягкий приговор, если будет сотрудничать и скажет, кому принадлежат все эти вещи.

— Они принадлежат мне, — повторял Кенни.

— Если ты решил вести такую игру, помощи от нас не жди, — заявил старший инспектор.

Кенни и не ждал никакой помощи от Трэвиса. Это не было частью его первоначального плана.

Кенни всегда считал: будешь экономить при выборе адвоката — в итоге дорого заплатишь. Поэтому в суде его представляла крупная юридическая фирма и весьма услужливый мистер Арден Дювин, королевский адвокат, который запросил десять тысяч фунтов за свои услуги.

Кенни признал себя виновным. Он знал — если полиция дала показания, она не сможет снова предъявить невостребованные ценности, и, следовательно, закон признает их его собственностью. На самом деле, полиция уже неохотно вернула вещи, кражу которых не смогла доказать, и Кенни быстро сбыл их за треть стоимости, хотя шесть месяцев назад скупщик краденого предлагал ему за них всего лишь десятую часть.

Мистер Дювин, королевский адвокат, выступая с защитной речью, обратил внимание судьи, что это первое правонарушение его клиента, к тому же он сам пригласил полицейских к себе в дом, прекрасно зная, что они обнаружат там украденные вещи и арестуют его. «Нужно ли ещё какое-нибудь доказательство раскаяния и сожаления?» — вопрошал он.

Кроме того, мистер Дювин обратил внимание суда на то, что мистер Мерчант отслужил девять лет в вооружённых силах и с почётом вышел в отставку после участия в боевых действиях в Заливе, но после увольнения из армии он так и не смог приспособиться к гражданской жизни. Мистер Дювин заявил, что это не оправдывает поведение его клиента, но он хочет довести до сведения суда, что мистер Мерчант поклялся впредь никогда не совершать подобных преступлений, и поэтому он просит судью вынести его клиенту более мягкий приговор.

Кенни сидел на скамье подсудимых, опустив голову.

Судья прочитал ему небольшую лекцию о тяжести совершённого преступления, но при этом добавил, что он учёл все смягчающие обстоятельства дела и решил приговорить его к двум годам тюремного заключения.

Кенни поблагодарил его и заверил, что больше не причинит ему беспокойства. Он знал, что следующее его преступление не может окончиться тюремным заключением.

Когда Кенни увели под конвоем, старший инспектор Трэвис посмотрел ему вслед и, повернувшись к королевскому прокурору, спросил:

— Как вы думаете, сколько этот мерзавец заработал, придерживаясь буквы закона?

— Полагаю, не меньше ста тысяч, — ответил королевский обвинитель.

— Мне столько и за всю жизнь не заработать, — заметил старший инспектор и разразился тирадой, которую никто из присутствующих не осмелился повторить своим жёнам за ужином.

Королевский обвинитель не намного ошибся. В начале недели Кенни отправил в Гонконгско-Шанхайский банк чек на восемьдесят шесть тысяч фунтов.

Но старший инспектор не мог знать, что Кенни выполнил лишь половину своего плана, и теперь, когда начальный капитал находился в надёжном месте, он мог подготовиться к досрочному выходу на пенсию. Перед тем как его увезли в тюрьму, он обратился к своему адвокату с ещё одной просьбой.

Отбывая срок в открытой тюрьме «Форд»,[4] Кенни не терял времени даром. Каждую свободную минуту он посвящал изучению различных парламентских актов, которые в это время обсуждала Палата общин. Он бегло просматривал «Зелёные книги», «Белые книги»,[5] законопроекты в области здравоохранения, образования и социальных услуг и наконец наткнулся на Проект закона о защите данных. Каждую статью этого законопроекта он изучал не менее тщательно, чем член Палаты общин на стадии доклада. Он внимательно следил за каждой новой поправкой, которую передавали на рассмотрение Палаты, и каждым принятым пунктом. Как только законопроект в 1992 году стал законом, Кенни добился новой встречи со своим стряпчим.

Стряпчий внимательно выслушал его вопросы и, поняв, что они ему не по зубам, сказал, что узнает мнение адвоката.

— Я немедленно свяжусь с мистером Дювином, — пообещал он.

Кенни попросил, чтобы ему доставляли все деловые газеты и журналы, издаваемые в Соединённом Королевстве, пока он ждёт решения королевского адвоката.

Стряпчий постарался сделать вид, что ничуть не удивлён этой просьбе. Точно так же он скрывал своё изумление, когда его попросили принести все парламентские акты, которые обсуждались в то время в Палате общин. Следующие несколько недель в тюрьму прибывали огромные кипы газет и журналов, и Кенни всё свободное время вырезал рекламные объявления, которые встречались сразу в нескольких изданиях.

Ровно через год после вынесения приговора Кенни освободили досрочно за образцовое поведение. Когда он вышел из тюрьмы «Форд», отсидев всего половину срока, он взял с собой только одну вещь — большой коричневый пакет с тремя тысячами рекламных объявлений и письменным заключением главного адвоката по Закону о защите данных 1992 года, статья 9, пункт 6, подпункт а.

Неделю спустя Кенни вылетел самолётом в Гонконг.

Из гонконгской полиции старшему инспектору Трэвису доложили, что мистер Мерчант остановился в небольшой гостинице и проводит все дни в походах по местным типографиям. Он хочет издать журнал под названием «Деловое предприятие Великобритании» и интересуется типографскими расценками и розничными ценами на фирменные бланки и конверты. Полицейские быстро разнюхали, что в журнале будет лишь несколько статей о финансах и акциях, но в основном все его страницы будут заняты рекламными объявлениями.

Гонконгские полицейские признались, что пришли в недоумение, когда выяснили, сколько экземпляров журнала заказал Кенни.

— Сколько? — спросил старший инспектор Трэвис.

— Девяносто девять.

— Девяносто девять? На это должна быть какая-то причина, — уверенно заявил Трэвис.

Он пришёл в ещё большее недоумение, когда узнал, что журнал под названием «Деловое предприятие» уже существует и издаёт десять тысяч экземпляров в месяц.

Через некоторое время полиция Гонконга сообщила, что Кенни заказал две тысячи пятьсот фирменных бланков и две тысячи пятьсот конвертов из плотной бумаги.

— Что же он задумал? — недоумевал Трэвис.

Ни в Гонконге, ни в Лондоне не могли придумать никакого разумного объяснения.

Три недели спустя гонконгская полиция доложила, что мистера Мерчанта видели в местном почтовом отделении, где он отправлял две тысячи четыреста писем по различным адресам Соединённого Королевства.

На следующей неделе Кенни прилетел обратно в Хитроу.

Хотя Трэвис постоянно держал Кенни под наблюдением, молодой констебль не смог сообщить ему ничего интересного, кроме того, что мистер Мерчант получает около двадцати пяти писем в день. Как часы, ровно в полдень он заходит в «Ллойдс банк» на Кингз-роуд и кладёт на счёт несколько разных сумм — от двухсот до двух тысяч фунтов. Правда, констебль не доложил старшему инспектору, что каждое утро, перед тем как зайти в банк, Кенни машет ему рукой.

Через шесть месяцев поток писем превратился в маленький ручеёк, и походы Кенни в банк почти прекратились.

За это время констебль сообщил старшему инспектору Трэвису только одну новость: мистер Мерчант переехал из своей квартирки в Патни на Сент-Люкс-роуд в величественный четырёхэтажный особняк на Честер-сквер.

Трэвиса отвлекли другие, более срочные дела, а тем временем Кенни снова улетел в Гонконг.

— Ровно через год, день в день, — только и сказал старший инспектор.

Полицейские Гонконга докладывали старшему инспектору, что повторяются события прошлого года. Единственное отличие заключается в том, что на этот раз Кенни забронировал себе многокомнатный номер в «Мандарине». Он выбрал ту же типографию, владелец которой подтвердил, что его клиент сделал ещё один заказ на издание «Делового предприятия Великобритании». Второй номер опубликует несколько новых статей и всего тысяча девятьсот семьдесят одно объявление.

— Сколько экземпляров он издаёт на этот раз? — поинтересовался старший инспектор.

— Столько же, — последовал ответ. — Девяносто девять. Но он заказал всего две тысячи фирменных бланков и две тысячи конвертов.

— Что же он задумал? — повторил старший инспектор. Ответа он не получил.

Как только журнал вышел из-под пресса, Кенни снова отправился на почту и разослал тысяча девятьсот семьдесят одно письмо. После этого вернулся в Лондон в первом классе самолёта «Британских авиалиний».

Трэвис понимал, что Кенни каким-то образом нарушает закон, но у него не было ни людей, ни средств, чтобы это доказать. И Кенни ещё долго доил бы эту корову, если бы в один прекрасный день на стол старшего инспектора не легла жалоба от ведущей компании фондовой биржи.

Некий мистер Кокс, финансовый директор компании, сообщал, что получил счёт на пятьсот фунтов за рекламное объявление, которое его фирма никогда не заказывала.

Старший инспектор навестил мистера Кокса в его конторе в Сити. После долгих уговоров Кокс согласился помочь полиции и выдвинуть обвинение.

Государственное обвинение почти шесть месяцев готовило дело, прежде чем отправить его на рассмотрение в Службу уголовного преследования. Там почти столько же времени решали, поддержать обвинение или нет, но когда решение было принято, старший инспектор тотчас отправился на Честер-сквер и лично арестовал Кенни по обвинению в мошенничестве.

Мистер Дювин явился в суд на следующее утро, настаивая, что его клиент является образцовым гражданином. Судья выпустил Кенни под залог, но потребовал, чтобы он оставил свой паспорт в суде.

— Меня это устраивает, — сказал Кенни своему адвокату. — Раньше чем через пару месяцев он мне не понадобится.

Суд начался шесть недель спустя в Олд-Бейли, и вновь Кенни представлял мистер Дювин. Кенни стоя слушал, как судебный секретарь зачитал семь пунктов обвинения. Он не признал себя виновным ни по одному пункту. Обвинитель произнес вступительную речь, но присяжные, как часто бывает на финансовых процессах, явно не поняли ни одного слова из его пространных заявлений.

Кенни решил, что всё будет зависеть от того, кому поверят эти двенадцать добропорядочных мужчин и женщин — ему или мистеру Коксу, так как они вряд ли смогут разобраться в тонкостях Закона о защите данных.

Когда на третий день мистер Кокс приносил присягу, он произвёл на Кенни впечатление человека, которому можно доверить последние деньги. Он даже подумал, что, пожалуй, вложит несколько тысяч в его компанию.

Государственный обвинитель мистер Мэтью Джарвис задал мистеру Коксу несколько умело построенных вопросов, и в результате тот предстал честным и неподкупным человеком, который — ни много ни мало — считал своим гражданским долгом раз и навсегда искоренить отвратительное мошенничество, совершённое подсудимым.

Мистер Дювин встал и приступил к перекрёстному допросу.

— Позвольте вас спросить, мистер Кокс, вы видели объявление, о котором идёт речь?

Мистер Кокс посмотрел на него с праведным негодованием.

— Да, разумеется, видел, — ответил он.

— Скажите, в обычных обстоятельствах его качество было бы приемлемым для вашей компании?

— Да, но…

— Никаких «но», мистер Кокс. Либо его качество было приемлемым для вашей компании, либо нет.

— Оно было приемлемым, — процедил мистер Кокс.

— Ваша компания в конечном итоге заплатила за рекламу?

— Конечно же нет, — ответил мистер Кокс. — Счёт вызвал сомнение у одного из моих сотрудников, и он сразу же сообщил об этом мне.

— Весьма похвально, — сказал Дювин. — А этот сотрудник заметил текст, в котором говорится об оплате счёта?

— Нет, его заметил я. — Мистер Кокс с довольной улыбкой повернулся к присяжным.

— Я просто поражён, мистер Кокс. И вы всё ещё помните этот текст? Можете повторить его дословно?

— Думаю, да, — ответил мистер Кокс. Он задумался, но всего лишь на мгновение. — «Если вы не довольны качеством продукта, вы не обязаны оплачивать этот счёт».

— «Не обязаны оплачивать этот счёт», — повторил Дювин.

— Да, — ответил мистер Кокс. — Именно так там было написано.

— Значит, вы не оплатили счёт?

— Нет, не оплатил.

— Позвольте мне вкратце обрисовать ситуацию, мистер Кокс. Вы получили бесплатную рекламу в журнале моего клиента, качество которой было бы приемлемым для вашей компании, если бы она вышла в другом периодическом издании. Верно?

— Да, но… — начал мистер Кокс.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Дювин не упомянул клиентов, которые всё-таки заплатили за рекламные объявления, потому что ни один из них не пожелал явиться в суд, опасаясь за свою репутацию. Кенни чувствовал, что его адвокат уничтожил главного свидетеля обвинения, но Дювин предупредил его, что Джарвис попытается проделать с ним то же самое, как только он займёт свидетельское место.

Судья предложил сделать перерыв на обед. Кенни не стал есть — он снова и снова перечитывал Закон о защите данных.

Когда суд возобновил заседание после обеда, мистер Дювин сообщил судье, что намерен вызвать только своего подзащитного.

Кенни, в тёмно-синем костюме, белой рубашке и с галстуком Королевской гвардии, встал на свидетельское место.

Мистер Дювин умело задавал вопросы, позволяя Кенни подробно рассказать о своей карьере в армии и о службе на благо своей страны в Заливе, не касаясь, однако, недавней «службы» на благо Её Величества. Потом он вкратце опросил его по существу дела. Когда мистер Дювин вернулся на своё место, у присяжных не осталось ни малейших сомнений, что перед ними — сама добродетель и честность.

Мистер Мэтью Джарвис, королевский обвинитель, медленно встал и долго перебирал бумаги, устроив из этого целое представление. Наконец он задал свой первый вопрос:

— Мистер Мерчант, для начала мне хотелось бы побольше узнать о периодическом издании «Деловое предприятие Великобритании». Позвольте вас спросить, почему вы выбрали именно такое название для вашего журнала?

— Оно отражает всё, во что я верю.

— Не сомневаюсь, мистер Мерчант, но не пытались ли вы ввести в заблуждение потенциальных рекламодателей, проводя аналогию с «Деловым предприятием», журналом, имеющим солидный вес и безупречную репутацию. Не в этом ли заключалась ваша истинная цель?

— В таком случае, можно провести аналогию между журналом «Женщина» и «Только для женщин», или «Дом и сад» и «Дома и сады», — возразил Кенни.

— Но все журналы, о которых вы говорите, выпускаются многотысячным тиражом. Какой тираж у «Делового предприятия Великобритании»?

— Девяносто девять экземпляров, — ответил Кенни.

— Всего девяносто девять? В таком случае, он вряд ли войдёт в список бестселлеров, не так ли? Пожалуйста, поясните суду, почему вы остановились именно на этой цифре.

— Потому что она меньше ста, а согласно Закону о защите данных, принятому в тысяча девятьсот девяносто втором году, публикацией считается периодическое издание с тиражом не меньше ста экземпляров. Статья два, пункт одиннадцать.

— Возможно, всё это так, мистер Мерчант, — продолжал мистер Джарвис, — но тогда тем более возмутительно предлагать клиентам заплатить пятьсот фунтов за рекламу в вашем журнале, которую никто не заказывал.

— Может, и возмутительно, но не противозаконно, — ответил Кенни с обезоруживающей улыбкой.

— Разрешите, я продолжу, мистер Мерчант. Не могли бы вы объяснить суду, по какому принципу вы определяли сумму счёта для каждой компании?

— Я выяснил, сколько их бухгалтерии имеют право потратить, не обращаясь за разрешением к старшему руководству.

— И с помощью какой хитрости вам удалось вытянуть из них эту информацию?

— Я звонил в бухгалтерию и приглашал к телефону клерка, который выписывает счета.

По залу прокатился смех. Судья театрально прочистил горло и призвал суд к порядку.

— И так вы решали, на какую сумму выписать счёт?

— Не совсем. Понимаете, у меня был прейскурант — цветная реклама на всю полосу стоила две тысячи фунтов, а чёрно-белая на четверть полосы — двести фунтов. Как видите, мы вполне конкурентоспособны, хотя, пожалуй, слегка не дотягиваем до национального уровня.

— Естественно, вы не дотягиваете до национального уровня, учитывая ваш тираж, — разозлился мистер Джарвис.

— Я знавал и похуже.

— Может, приведёте суду пример, — попросил мистер Джарвис, уверенный, что загнал подсудимого в ловушку.

— Консервативная партия.

— Я вас не понимаю, мистер Мерчант.

— Раз в год они устраивают приём в «Гроувнор Хаус». Они продают пятьсот рекламных проспектов и берут пять тысяч фунтов за цветную рекламу на всю страницу.

— Но они, по крайней мере, дают потенциальным рекламодателям возможность отказаться и не платить такую сумму.

— И я тоже, — ответил Кенни.

— Значит, вы не признаёте, что нарушаете закон, направляя компаниям счета за товар, который они даже не видели?

— Возможно, в Соединённом Королевстве и даже в Европе, — сказал Кенни, — это является нарушением закона. Но этот закон не действует, если журнал издаётся в Гонконге, британской колонии, и счета отправляются оттуда.

Мистер Джарвис зашуршал бумагами.

— Поправка девять к статье четыре, принятая в Палате лордов во втором чтении, — подсказал Кенни.

— Но их светлости имели в виду совсем другое, когда принимали эту поправку, — возмутился Джарвис, найдя нужную страницу.

— Я не умею читать мысли, мистер Джарвис, — пожал плечами Кенни, — и не могу точно знать, что имели в виду их светлости. Я лишь придерживаюсь буквы закона.

— Но вы получили деньги в Англии и не подали декларацию в Управление налоговых сборов, значит, вы нарушили закон.

— Вы ошибаетесь, мистер Джарвис. «Деловое предприятие Великобритании» является филиалом компании, зарегистрированной в Гонконге. Когда дело касается британских колоний, закон позволяет филиалам получать доход в той стране, где они распространяют свой товар.

— Но вы даже не пытались распространять журнал, мистер Мерчант.

— Британская библиотека и ещё несколько ведущих учреждений получили по номеру «Делового предприятия Великобритании», как и предусмотрено в статье девятнадцать.

— Вероятно, это так, но вы не можете отрицать тот факт, мистер Мерчант, что требовали деньги под ложными предлогами.

— Нет, ведь на счёте ясно написано, что клиент не обязан оплачивать счёт, если товар ему не подходит.

— Но текст на счёте напечатан таким мелким шрифтом, что его можно прочитать только с помощью лупы.

— Как следует изучите Закон, мистер Джарвис. Лично я не нашёл там никакого указания насчёт размера букв.

— А нет ли там указаний насчёт цвета?

— Цвета? — притворно удивился Кенни.

— Да, мистер Мерчант, цвета. Ваши счета отпечатаны светло-серыми буквами на тёмно-серой бумаге.

— Это цвета компании, мистер Джарвис. Это понятно любому, кто хоть раз видел обложку журнала. К тому же, в Законе нет никаких упоминаний о том, какого цвета должны быть счета.

— Да, — кивнул государственный обвинитель, — но в Законе есть одна статья, в которой ясно сказано, что текст должен быть напечатан на видном месте. Статья три, пункт четырнадцать.

— Совершенно верно, мистер Джарвис.

— И вы полагаете, что обратную сторону счёта можно назвать видным местом?

— Конечно, — сказал Кенни. — В конце концов, на обороте счёта нет ничего, кроме текста. Я тоже стараюсь придерживаться духа Закона.

— Значит, и я буду его придерживаться, — рассвирепел Джарвис. — Верно ли, что вы должны выслать компании номер журнала, если она оплатила рекламу в «Деловом предприятии Великобритании»?

— Только по её требованию — статья сорок два, пункт девять.

— И сколько компаний потребовали номер «Делового предприятия Великобритании»?

— В прошлом году — сто семь, а в этом — всего девяносто одна.

— И все они получили журнал?

— Нет. К сожалению, в прошлом году некоторые компании не получили журнал, но в этом я смог выполнить все заказы.

— Значит, в данном случае вы нарушили закон?

— Да, но только потому, что я, как уже объяснял, не смог издать сто экземпляров журнала.

Мистер Джарвис замолчал, дожидаясь, пока судья закончит писать.

— Полагаю, это статья восемьдесят четыре, пункт шестой, ваша честь.

Судья кивнул.

— И наконец, мистер Мерчант, позвольте обсудить с вами одно обстоятельство, о котором вы, к сожалению, забыли сообщить своему защитнику, когда он вас допрашивал.

Кенни сжал руки в карманах.

— В прошлом году вы разослали две тысячи четыреста счетов. Сколько компаний их оплатили?

— Около сорока пяти процентов.

— Сколько, мистер Мерчант?

— Тысяча сто тридцать, — признался Кенни.

— А в этом году вы отправили всего тысяча девятьсот счетов. Могу я спросить, почему пятьсот компаний получили помилование?

— Я решил не выставлять счета фирмам, которые объявили о снижении годового дохода и не смогли предложить дивиденды своим акционерам.

— Весьма похвально, весьма. Но сколько компаний всё-таки оплатили счета?

— Тысяча девяносто, — ответил Кенни.

Мистер Джарвис несколько секунд молча смотрел на присяжных, потом задал следующий вопрос:

— А какую прибыль вы получили в течение первого года?

В суде наступила тишина. Все восемь дней, пока длился этот процесс, зал умолкал всякий раз, когда Кенни обдумывал свой ответ.

— Один миллион четыреста двенадцать тысяч фунтов, — наконец ответил он.

— А в этом году? — тихо спросил мистер Джарвис.

— Немного меньше. Полагаю, из-за экономического спада.

— Сколько? — настаивал мистер Джарвис.

— Чуть больше одного миллиона двухсот тысяч фунтов.

— Больше вопросов нет, ваша честь.

И обвинитель, и защитник выступили с блистательными заключительными речами, но Кенни чувствовал, что присяжные хотят услышать напутственное слово судьи, прежде чем вынести свой вердикт.

Судье Торнтону потребовалось немало времени, чтобы подвести итоги этого дела. Он обратил внимание жюри на то, что обязан разъяснить им, как применяется закон в данном деле.

— Мы, безусловно, имеем дело с человеком, который досконально изучил формальный смысл закона. И это его право. Законы издают парламентарии, и суд не обязан выяснять, что они имели в виду, принимая тот или иной закон.

Таким образом, я должен вам сказать, что обвинение мистера Мерчанта состоит из семи пунктов, и по шести из них я рекомендую вам признать его невиновным, потому что в этих случаях он не преступил закон.

По седьмому пункту — на основании этого пункта он обвиняется в том, что не отправил свой журнал «Деловое предприятие Великобритании» тем клиентам, которые оплатили рекламу и потребовали прислать им номер журнала — он признался, что в некоторых случаях этого не сделал. Присяжные, вы можете считать, что здесь он, безусловно, нарушил закон, несмотря на то, что год спустя исправил ситуацию — и то, думаю, только потому, что число требований оказалось меньше ста. Члены жюри, вероятно, помнят данную статью Закона о защите данных и её значение.

Гладя на двенадцать ничего не выражающих лиц, можно было с уверенностью утверждать, что они понятия не имеют, о чём идёт речь.

В заключение судья сказал:

— Я надеюсь, вы серьёзно обдумаете своё окончательное решение, потому что ещё несколько сторон за пределами этого суда будут ждать вашего вердикта.

Подсудимый вынужден был признать справедливость этого заявления, глядя, как присяжные гуськом покидают зал суда в сопровождении судебных приставов. Его отвели назад в камеру. Он отказался от обеда и больше часа пролежал на койке в ожидании решения своей судьбы. Наконец его снова вызвали в зал суда.

Кенни поднялся по ступенькам и сел на скамью подсудимых. Ему оставалось только ждать, пока присяжные рассядутся по своим местам.

Судья сел за стол, посмотрел на секретаря суда и кивнул. Секретарь повернулся к старшине присяжных и зачитал каждый из семи пунктов обвинения.

По первым шести пунктам обвинения в мошенничестве и обмане старшина, следуя указаниям судьи, объявил, что присяжные вынесли вердикт «не виновен».

Затем секретарь зачитал седьмой пункт: невыполнение требования о доставке номера журнала тем компаниям, которые, заплатив за рекламу в упомянутом журнале и запросив номер упомянутого журнала, так его и не получили.

— Каков ваш вердикт по этому пункту — виновен или не виновен? — спросил секретарь.

— Виновен, — объявил старшина присяжных и вернулся на своё место.

Судья повернулся к Кенни, который стоял и внимательно слушал.

— Я, как и вы, мистер Мерчант, — начал он, — долго и тщательно изучал Закон о защите данных, принятый в тысяча девятьсот девяносто втором году, и в особенности меры наказания за невыполнение требований пункта один статьи восемьдесят четыре. Я решил, что у меня не остаётся выбора, кроме как применить к вам высшую меру наказания, которую Закон предусматривает в данном случае.

Он пристально посмотрел на Кенни — так, словно собирался вынести ему смертный приговор.

— Вы будете оштрафованы на тысячу фунтов.

Мистер Дювин даже глазом не моргнул. Он не обратился к суду за разрешением на подачу апелляции, не стал уточнять срок выплаты штрафа, потому что именно такой приговор предсказал Кенни ещё до начала процесса. Он совершил только одну ошибку за эти два года и был готов заплатить за неё. Кенни покинул скамью подсудимых, выписал чек на требуемую сумму и отдал секретарю суда.

Поблагодарив своих юристов, он взглянул на часы и быстро вышел из зала суда. В коридоре его ждал старший инспектор.

— Ну что, накрылось ваше деловое предприятие, — сказал Трэвис и зашагал рядом.

— С чего вы взяли? — сказал Кенни, ускоряя шаг.

— Теперь парламенту придётся изменить Закон, — пояснил старший инспектор, — и на этот раз, можете не сомневаться, они прикроют все ваши лазейки.

— Уверен, это произойдёт нескоро, — сказал Кенни, выходя из здания и сбегая вниз по ступенькам. — Парламент вот-вот уйдет на летние каникулы, и я не думаю, что у них появится время для обсуждения новых поправок к Закону о защите данных раньше февраля или марта следующего года.

— Но если вы попытаетесь снова прокрутить свою аферу, я арестую вас прямо в аэропорту, — пообещал Трэвис, когда Кенни остановился на тротуаре.

— Вряд ли, старший инспектор.

— Почему это?

— Не думаю, что Служба уголовного преследования станет затевать ещё один дорогостоящий процесс, если в результате они получат какую-то тысячу фунтов. Подумайте об этом, старший инспектор.

— Ну тогда я возьму вас в следующем году, — не унимался Трэвис.

— Сомневаюсь. Видите ли, к тому времени Гонконг уже не будет колонией Короны, и я займусь другим делом, — сообщил Кенни, садясь в такси.

— Другим делом? — озадаченно пробормотал старший инспектор.

Кенни опустил стекло и с улыбкой сказал Трэвису:

— Если вам нечем заняться, старший инспектор, советую изучить новый Закон о финансовом обеспечении. Вы не поверите, сколько там лазеек. Прощайте, старший инспектор.

— Куда едем, приятель? — спросил водитель такси.

— В Хитроу. Но не могли бы мы по пути заехать в «Харродс»? Мне нужно захватить там пару запонок.

Ничего общего

— Какой одарённый ребёнок, — восхищалась мать Робина, наливая сестре вторую чашку чая. — На выпускном вечере директор сказал, что он самый талантливый ученик, когда-либо вышедший из стен этой школы.

— Ты, наверное, очень им гордишься, — заметила Мириам, сделав глоток чая.

— Не стану скрывать, это так, — призналась счастливая миссис Саммерс. — Конечно, все знали, что он выиграет премию основателя, но даже его учитель живописи был удивлён, когда ему предложили поступить в школу Слейда[6] без вступительных экзаменов. Как грустно, что его отец не дожил до этой счастливой минуты.

— А как дела у Джона? — поинтересовалась Мириам и взяла фруктовое пирожное.

Миссис Саммерс вздохнула, вспомнив о старшем сыне.

— Джон летом заканчивает учёбу на курсе управления бизнесом в Манчестере, но, похоже, он так и не решил, чем хочет заняться. — Помолчав, она бросила ещё один кусочек сахара себе в чай. — Одному Богу известно, что из него получится. Он говорит, что займётся бизнесом.

— Он всегда так старался в школе, — заметила Мириам.

— Да, но никогда не добивался успеха и уж конечно не получал никаких наград. Я говорила тебе, что Робину предложили устроить в октябре персональную выставку? Правда, это всего лишь местная галерея, но, как он утверждает, каждому художнику приходится с чего-то начинать.

Джон Саммерс приехал в Питерборо на первую персональную выставку своего брата. Мать ни за что не простила бы, если бы он не пришёл. Он только что узнал результаты экзамена по менеджменту. Ему присвоили степень 2.1[7] — неплохой результат, если учесть, что он был вице-президентом студенческого союза, а сам президент почти не появлялся на собраниях после своего избрания, и Джону приходилось отдуваться за двоих. Он не станет рассказывать матери о получении степени — ведь сегодня день Робина.

Мать много лет твердила, что его брат — одарённый художник, и теперь он пришёл к мысли о том, что пройдёт совсем немного времени, прежде чем весь остальной мир признает этот факт. Он часто размышлял о том, какие они разные; но, с другой стороны, разве кто-нибудь знает, сколько братьев было у Пикассо? Наверняка один из них занимался бизнесом.

Джон не сразу нашёл закоулок, где располагалась галерея, но когда он всё-таки до неё добрался, то очень обрадовался, увидев толпу друзей и поклонников. Робин стоял рядом с матерью, а та советовала репортёру из «Эхо Питерборо» использовать слова «великолепный», «выдающийся», «поистине талантливый» и даже «гениальный».

— Ой, смотрите, Джон приехал, — воскликнула она и, оставив на минутку свою свиту, подошла к старшему сыну.

— Отличное начало для карьеры Робина, — сказал Джон, целуя мать в щёку.

— Да, полностью с тобой согласна, — кивнула мать. — И я уверена, что скоро ты будешь купаться в лучах его славы. Ты сможешь всем говорить, что ты — старший брат Робина Саммерса.

Миссис Саммерс оставила его, чтобы ещё раз сфотографироваться с Робином, дав Джону возможность пройтись по залу и рассмотреть полотна брата. В основном, это были картины, которые он написал в течение последнего года учёбы в школе. Джон охотно признавал, что ничего не смыслит в искусстве. Считая, что из-за своего невежества не способен оценить талант брата, он чувствовал себя виноватым от мысли, что никогда не хотел бы иметь такие картины у себя в доме. Джон остановился перед портретом матери, рядом с которым стояла красная точка, означавшая, что он продан. Он улыбнулся, точно зная, кто покупатель.

— Тебе не кажется, что он отражает самую сущность её души? — произнёс голос за его спиной.

— Бесспорно, — ответил Джон, поворачиваясь лицом к брату. — Прекрасная работа. Я тобой горжусь.

— Вот что меня в тебе восхищает, — сказал Робин. — Ты совсем не завидуешь моему таланту.

— Конечно, нет, — улыбнулся Джон. — Я им наслаждаюсь.

— Тогда будем надеяться, что хотя бы часть моего успеха достанется и тебе — на той стезе, которую ты выберешь.

— Будем надеяться, — согласился Джон, не зная, что ещё сказать.

Робин наклонился к нему и понизил голос.

— Ты не одолжишь мне один фунт? Конечно, я потом верну.

— Конечно.

Джон улыбнулся — по крайней мере, некоторые вещи никогда не меняются. Всё началось несколько лет назад с шестипенсовика на детской площадке и закончилось десятью шиллингами на выпускном вечере. Теперь он попросил фунт. В одном Джон был твёрдо уверен: Робин никогда не вернёт ни пенса. Не то чтобы Джон жалел денег для младшего брата — в конце концов, скоро они наверняка поменяются ролями. Джон достал бумажник, в котором лежали две банкноты по одному фунту и обратный билет на поезд в Манчестер. Он вытащил одну банкноту и отдал Робину.

Джон хотел задать ему вопрос о другой картине — полотне маслом под названием «Бараббас в аду», — но брат уже отвернулся и направился к матери и восхищённым поклонникам.

После окончания Манчестерского университета Джона сразу же пригласили стажёром в фирму «Рейнолдс и К^0», а Робин к тому времени переселился в Челси. Его мать говорила Мириам, что квартира небольшая, но зато в самом фешенебельном районе города. Правда, она умолчала, что ему приходится делить её с пятью другими студентами.

— А Джон? — поинтересовалась Мириам.

— Он работает в Бирмингеме, в компании, которая производит автомобильные покрышки, ну или что-то в этом роде, — ответила она.

Джон жил в меблированных комнатах на окраине Солихалла, в самом убогом районе города. Ему было там удобно, потому что дом находился рядом с заводом, куда он должен был приходить ровно в восемь утра каждый день с понедельника по субботу, пока работал стажёром.

Джон не докучал матери подробностями работы компании — ведь производство покрышек для автомобильного завода в соседнем Лонгбридже не идёт ни в какое сравнение с яркой, насыщенной жизнью художника-авангардиста, обитающего в богемном Челси.

Хотя он редко встречался с Робином, когда тот учился в школе Слейда, он всегда приезжал в Лондон на выставки, которые устраивались в конце года.

На первом курсе студентам предложили выставить две свои работы, и Джон признался — только самому себе, — что картины брата ничуть его не трогают. Однако он понимал, что почти не разбирается в искусстве. Когда критики разделяли мнение Джона, мать объясняла это тем, что Робин опережает своё время, и уверяла, что скоро его ждёт мировое признание. Она также обратила внимание, что обе картины были проданы в день открытия выставки, и предположила, что их приобрёл известный коллекционер, которому достаточно одного взгляда, чтобы понять — перед ним работа талантливого художника.

Джон перекинулся с братом лишь несколькими словами, так как Робин постоянно общался со своей компанией. Однако когда Джон в тот вечер возвращался в Бирмингем, в его кошельке недоставало двух фунтов.

В конце второго курса Робин выставил две новые картины на ежегодной выставке — «Вилка и нож в пространстве» и «Муки смерти». Джон стоял в нескольких шагах от полотен и по выражениям лиц тех, кто остановился посмотреть на работы его брата, с облегчением понял, что они испытывают такое же недоумение и бросают не менее озадаченные взгляды на две красные точки, которые в первый же день появились рядом с его картинами.

Мать он обнаружил в дальнем углу зала. Она объясняла Мириам, почему Робин не получил приз за второй курс. Хотя её восхищение работами Робина не угасло, Джону показалось, что с тех пор, как он видел её в последний раз, она сильно постарела.

— Как у тебя дела, Джон? — заметив его, поинтересовалась Мириам.

— Меня назначили стажёром управляющего, тётя Мириам, — ответил он, и в этот момент к ним подошёл Робин.

— Поужинаешь с нами? — предложил Робин. — Познакомишься с моими друзьями.

Джон был тронут, пока перед ним не положили счёт за всех семерых.

— Совсем скоро у меня будет достаточно денег, и я поведу тебя в «Ритц», — заявил Робин после шестой бутылки вина.

Возвращаясь домой в Бирмингем в вагоне третьего класса, Джон радовался, что купил обратный билет заранее, потому что после того как он одолжил брату пять фунтов, в его кошельке было пусто.

В следующий раз Джон встретился с Робином только на церемонии вручения дипломов. Мать настоятельно просила его приехать, так как должны были объявить всех призёров, и до неё дошли слухи, что среди них — Робин.

Когда Джон приехал, выставка уже началась. Он медленно прошёлся по залу, восхищаясь некоторыми полотнами. Он долго стоял перед последними работами Робина. Не было никаких указаний на то, что он завоевал один из первых призов — он не был даже «особо отмечен». Но в этот раз — и, возможно, это было самое важное — красных точек тоже не было видно. Джон подумал, что ежемесячное пособие матери больше не поспевает за инфляцией.

— У судей свои любимчики, — пояснила мать, когда он подошёл к ней. Она сидела в одиночестве и, казалось, постарела ещё больше с их последней встречи. Джон кивнул, чувствуя, что сейчас неподходящий момент сообщать ей о своём новом повышении.

— Тёрнер не получил ни одной награды, когда был студентом, — только и сказала она и больше не касалась этой темы.

— И что теперь собирается делать Робин? — поинтересовался Джон.

— Он переезжает в мастерскую в Пимлико. Там он будет вращаться в своём кругу — это очень важно, когда делаешь себе имя.

Джон не стал спрашивать, кто будет оплачивать квартиру, пока Робин «делает себе имя».

Когда Робин пригласил Джона поужинать вместе со всей компанией, он отказался под предлогом, что ему нужно возвращаться в Бирмингем. Прихлебатели сникли, но быстро приободрились, когда Джон вытащил из бумажника десятифунтовую купюру.

После окончания колледжа братья редко встречались.

Однажды, лет через пять, Джона пригласили в Лондон выступить на съезде Конфедерации британской промышленности, посвящённом проблемам автомобилестроения. Он решил сделать сюрприз брату и пригласить его на ужин.

После закрытия конференции Джон взял такси и отправился в Пимлико. Внезапно его охватило беспокойство от того, что он не предупредил брата о своём приезде.

Когда он поднимался по лестнице на последний этаж, его беспокойство усилилось. Он долго жал на кнопку звонка, и наконец дверь открылась. Прошло несколько мгновений, прежде чем Джон понял, что перед ним — его брат. Он не мог поверить, что Робин так изменился всего за пять лет.

Волосы его поседели. Под глазами появились мешки, одутловатое лицо было покрыто пятнами, к тому же он поправился как минимум килограмм на двадцать.

— Джон, — произнёс он. — Какой сюрприз. Не знал, что ты в городе. Проходи же.

В квартире стоял невыносимый запах. Сначала Джон подумал, что это краска, но, оглядевшись, заметил, что недописанных картин гораздо меньше, чем пустых винных бутылок.

— Готовишься к выставке? — спросил Джон, глядя на одну из незаконченных работ.

— Нет, сейчас ничего, — ответил Робин. — Интерес, конечно, огромный, но конкретных предложений нет. Ты же знаешь лондонских арт-дилеров…

— Если честно, не знаю, — покачал головой Джон.

— Ну, надо быть либо модным, либо знаменитым. Тогда они ещё могут предложить тебе место в галерее. Ты знаешь, что Ван Гог при жизни не продал ни одной картины?

За ужином в ближайшем ресторане Джон узнал и о других тяготах жизни художника, а также мнение некоторых критиков о работах Робина. Он с радостью обнаружил, что брат не растерял своей самоуверенности и всё так же верил, что когда-нибудь станет знаменитым.

Во время ужина Робин не умолкал ни на минуту, и Джону удалось вставить слово, только когда они вернулись домой: он рассказал, что влюбился в девушку по имени Сьюзан и собирается жениться. Робин, разумеется, не поинтересовался его успехами в «Рейнолдс и К^0», где Джон теперь занимал должность помощника управляющего.

Перед отъездом на вокзал Джон оплатил счета Робина за продукты и оставил брату чек на сто фунтов, причём ни один из них не удосужился произнести слово «взаймы». Когда Джон садился в такси, Робин на прощание сказал:

— Я недавно представил две картины для летней выставки в Королевской Академии искусств. Уверен, комиссия их примет, и тогда ты должен приехать на открытие.

На вокзале Юстон Джон зашёл в магазин «Мингис» купить вечернюю газету и среди книг, продающихся по сниженной цене, заметил том под названием «Первая встреча с миром искусства — от Фра Анджелико до Пикассо». Когда поезд тронулся, он открыл первую страницу и очнулся уже в Бирмингеме, дойдя до Караваджо.

Он услышал стук в окно и увидел улыбающуюся Сьюзан.

— Интересная, наверное, книга, — заметила девушка, когда они, взявшись за руки, шли по платформе.

— Очень. Вот бы найти второй том.

В следующем году судьба дважды свела братьев. Первый раз они встретились по печальному поводу — на похоронах матери. После службы они вернулись домой к Мириам, и там Робин сообщил брату, что Академия приняла обе его работы для летней выставки.

Три месяца спустя Джон приехал в Лондон на открытие. К тому моменту, когда он впервые оказался в священных стенах Королевской Академии, он прочитал десяток книг по искусству — от раннего Возрождения до поп-арта. Он побывал во всех галереях Бирмингема и теперь мечтал осмотреть выставки в закоулках Мейфэра.

Прогуливаясь по просторным залам Академии, Джон решил, что пришло время вложить деньги в свою первую картину. «Прислушивайтесь к знатокам, но, в конечном счёте, доверяйте только своим глазам», — писал Годфри Баркер в «Телеграф». Глаза выбрали Бернарда Данстена, хотя знатоки рекомендовали Уильяма Рассела Флинта. Глаза победили, потому что Данстен стоил семьдесят пять фунтов, а самый дешёвый Рассел Флинт — шестьсот.

Джон переходил из зала в зал в поисках двух работ маслом своего брата, но без помощи тоненького синего буклета Академии он никогда бы их не нашёл. Они висели в средней галерее в верхнем ряду, почти под самым потолком. Джон заметил, что ни одна из них не продана.

Он дважды обошёл выставку и остановился на Данстене. Тогда он отправился и выписал задаток за свои покупки. Взглянув на часы, он увидел, что уже почти двенадцать: через несколько минут он договорился встретиться с братом.

Робин опоздал на сорок минут и, даже не подумав извиниться, повёл его по выставке в третий раз. Данстена и Рассела Флинта он презрительно окрестил салонными художниками, не сказав, однако, кого считает по-настоящему талантливым.

Робин не мог скрыть разочарования, когда увидел свои картины в средней галерее.

— Разве я смогу продать хоть одну картину, когда их запихивают в самое невыгодное место? — с отвращением произнёс он. Джон постарался придать лицу выражение сочувствия.

За поздним обедом Джон объяснил брату условия завещания матери, потому что семейные адвокаты так и не добились ответа на свои письма мистеру Робину Саммерсу.

— Я из принципа никогда не открываю коричневые конверты, — пояснил Робин.

«Ну что ж, теперь, по крайней мере, понятно, почему Робин так и не появился на свадьбе», — подумал Джон. Он вздохнул и вернулся к завещанию матери.

— На самом деле, всё очень просто, — продолжал он. — Она всё оставила тебе, за исключением одной картины.

— Какой? — тут же спросил Робин.

— Её портрета, который ты написал, когда ещё учился в школе.

— Это моя лучшая работа, — возмутился Робин. — Портрет наверняка стоит не меньше пятидесяти фунтов, и я всегда думал, что она оставит его мне.

Джон молча выписал чек на пятьдесят фунтов. Вернувшись тем вечером в Бирмингем, он не сказал Сьюзан, сколько заплатил за две картины. Данстена он повесил над камином в гостиной, а портрет матери — в своём кабинете.

Когда родился их первый ребёнок, Джон хотел, чтобы крёстным отцом стал Робин.

— С какой стати? — спросила Сьюзан. — Он даже не удосужился приехать на нашу свадьбу.

Джон не мог не согласиться с доводами жены. И хотя Робина пригласили на крестины, он не только не приехал, но даже не ответил на письмо, несмотря на то, что оно было отправлено в белом конверте.

Года через два Джон получил приглашение от галереи «Крю» на долгожданную персональную выставку Робина. На самом деле оказалось, что там представляются два автора, и Джон, безусловно, купил бы работы второго художника, если бы не боялся обидеть брата.

Вообще-то он остановился на одной картине маслом, записал её номер и на следующее утро попросил секретаршу позвонить в галерею и заказать её на своё имя.

— К сожалению, понравившуюся вам работу Питера Блейка продали в день открытия, — сообщила она.

Он нахмурился.

— Спросите, пожалуйста, сколько они продали картин Робина Саммерса?

Секретарша повторила вопрос и, прикрыв трубку рукой, доложила:

— Две.

Джон снова нахмурился.

На следующей неделе Джон опять приехал в Лондон — он представлял компанию на автомобильной выставке в Эрлз-Корт. Он решил заглянуть в галерею «Крю» и посмотреть, как продаются работы брата. Никаких перемен. Всего две красных точки на стене, а Питер Блейк почти весь распродан.

Ещё больше расстроившись, Джон вышел из галереи и направился обратно на Пикадилли. Он чуть не прошёл мимо неё, но когда увидел нежный цвет лица и изящную фигуру, то понял — это любовь с первого взгляда. Он долго стоял и смотрел на неё, обуреваемый страхом, что она может оказаться слишком дорогой для него.

Джон вошёл внутрь галереи, чтобы рассмотреть её получше. Маленькая, нежная и изысканная.

— Сколько? — тихо спросил он, глядя на женщину, сидевшую за стеклянным столом.

— Вюйар? — уточнила она.

Джон кивнул.

— Тысяча двести фунтов.

Словно во сне, он достал чековую книжку и выписал чек на сумму, которая, он знал, опустошит его счёт.

Вюйара он повесил напротив Данстена. Так начался роман Джона с дамами на портретах со всего мира, хотя он никогда не признавался жене, во сколько ему обходятся эти возлюбленные, заключенные в изящные рамы.

Изредка картины Робина появлялись в укромных уголках Летней выставки, но персонального показа у него не было уже несколько лет. Если полотна не продаются, арт-дилеры не проявляют понимания, когда им говорят, что это надёжное вложение денег, так как к художникам признание часто приходит после их смерти, — ведь и владельцы галереи к тому времени тоже умрут.

Когда наконец пришло приглашение на следующую персональную выставку Робина, Джон понял, что у него нет выбора и он обязан пойти на открытие.

В последнее время он занимался приобретением контрольного пакета акций «Рейнолдс и К^0». В семидесятые спрос на автомобили увеличивался с каждым годом, равно как и потребность в колёсах к ним, поэтому он мог себе позволить хобби коллекционера-любителя. Недавно его коллекция пополнилась Боннаром, Дюфи, Камуэном и Люсом. Он всё так же прислушивался к советам знатоков, но, в конечном счёте, доверял своим глазам.

Джон сошёл с поезда на вокзале Юстон и назвал таксисту адрес галереи. Таксист на мгновение задумался, почесывая голову, и повёз его в сторону Ист-Энда.

Когда Джон вошёл в галерею, Робин бросился ему навстречу со словами:

— Вот человек, который никогда не сомневался в моём таланте.

Джон улыбнулся брату, и тот предложил ему белого вина.

Джон огляделся: в маленькой галерее группками стояли люди, которых посредственное вино интересовало явно больше, чем посредственные картины. Когда же брат наконец поймёт, что на открытии не нужны неизвестные художники со своими прихлебателями?

Робин взял его за руку и повёл по галерее, знакомя с людьми, которым не хватило бы денег даже на рамы, не говоря уж о полотнах.

Чем дольше тянулся вечер, тем больше Джон жалел брата, и в этот раз он с радостью позволил заманить себя в ловушку с ужином. Ему пришлось угощать двенадцать приятелей Робина, включая владельца галереи. Джон подозревал, что за этот вечер владелец не получит ничего, кроме ужина из трёх блюд.

— О нет, — уверял он Джона. — Мы уже продали пару картин, и многие проявляют интерес. Дело в том, что критики никогда не понимали Робина, и вам это известно лучше, чем кому-либо другому.

Джон печально слушал комментарии друзей брата: «никогда до конца не понимали», «непризнанный талант» и «его давно должны были избрать в Королевскую Академию». При этих словах Робин встал и, едва держась на ногах, провозгласил:

— Никогда! Я буду, как Генри Мур и Дэвид Хокни. Когда мне придёт приглашение, я пошлю их к чёрту.

Все радостно загалдели и заказали ещё вина за счёт Джона.

В одиннадцать часов Джон извинился, сославшись на раннюю утреннюю встречу. Он оплатил ужин и уехал в «Савой». В такси он наконец осознал то, что давно подозревал: у его брата просто не было никакого таланта.

Прошло несколько лет, прежде чем Джон снова услышал о Робине. Ни одна лондонская галерея больше не желала выставлять его работы, поэтому он счёл своим долгом уехать на юг Франции к компании друзей — таких же «талантливых и непонятых».

«Это снова вдохнёт в меня жизнь, — объяснял он в редком письме брату, — у меня появится шанс реализовать свой потенциал, которому так долго не давали развернуться все эти пигмеи от искусства, весь это лондонский истеблишмент. И я подумал, не мог бы ты…»

Джон перевёл пять тысяч фунтов на счёт в Провансе, и Робин отправился искать счастья в тёплые края.

Предложение о слиянии свалилось на «Рейнолдс и К^0» как гром среди ясного неба, хотя Джон всегда предполагал, что они — лакомый кусок для любой японской автомобильной компании, которая пытается зацепиться в Европе. Но даже он был удивлён, когда их главные конкуренты в Германии сделали встречное предложение.

Стоимость его акций каждый день ползла вверх, но только когда «Хонда» наконец перебила цену «Мерседеса», он понял, что пришла пора принимать решение. Он предпочёл продать свои акции и уйти из компании. Он сказал Сьюзан, что хочет совершить кругосветное путешествие, останавливаясь только в тех городах, где есть знаменитые картинные галереи. Первой остановкой на их пути был Лувр, за ним последовал Прадо, потом Уффици, Эрмитаж в Санкт-Петербурге и, наконец, Нью-Йорк, — а колёса на машины пусть ставят японцы.

Джон ничуть не удивился, когда получил от Робина письмо с французской маркой. Брат поздравлял его с удачей и желал успешного времяпрепровождения в отставке, а про себя писал, что у него нет другого выбора, кроме как продолжать бороться до тех пор, пока критики не образумятся.

Джон перевёл ещё десять тысяч фунтов на счёт в Провансе.

Первый сердечный приступ случился, когда Джон любовался Беллини в музее Фрика.

Той ночью он сказал Сьюзан, сидевшей у его постели, что счастлив, потому что они успели побывать в музее изобразительных искусств «Метрополитен» и музее американского искусства Уитни.

Второй приступ случился вскоре после их возвращения в Уорвикшир. Сьюзан сочла своим долгом написать Робину на юг Франции и предупредить его, что, по прогнозам врачей, надежды почти нет.

Робин не ответил. Его брат умер три недели спустя.

На похоронах было много друзей и коллег Джона, но почти никто из них не знал грузного человека, который потребовал, чтобы его посадили в первом ряду. Сьюзан с детьми точно знали, зачем он пришёл — вовсе не для того, чтобы почтить память покойного.

— Он обещал позаботиться обо мне в своём завещании, — заявил Робин скорбящей вдове, не успели они выйти с кладбища.

Потом он разыскал племянников и повторил им то же самое, хотя тридцать лет почти не общался с ними.

— Понимаете, — разглагольствовал он, — ваш отец был одним из немногих людей, кто понимал, чего я сто́ю на самом деле.

На поминках, пока остальные утешали вдову, Робин бродил по комнатам, рассматривая картины, которые многие годы собирал брат.

— Хорошее вложение денег, — заверил он местного викария, — пусть даже им не хватает оригинальности и страсти.

Викарий вежливо кивнул.

Когда Робина представили семейному поверенному, он первым делом спросил:

— Когда вы собираетесь огласить подробности завещания?

— Миссис Саммерс пока не дала никаких распоряжений, когда мне следует зачитать завещание. Однако я полагаю, это будет ближе к концу следующей недели.

Робин остановился в местной гостинице и каждое утро звонил в контору поверенного, пока ему наконец не сказали, что завещание будет оглашено в три часа в следующий четверг.

В тот день Робин явился в контору поверенного за несколько минут до начала — впервые за многие годы он пришёл раньше назначенного времени. Сьюзан в сопровождении сыновей появилась чуть позже. Даже не взглянув на него, они заняли места в другом конце комнаты.

Всё своё имущество Джон Саммерс завещал жене и двоим сыновьям, однако он сделал особое распоряжение относительно своего брата Робина.

«За всю жизнь мне посчастливилось собрать коллекцию картин, и некоторые из них сейчас ценятся весьма высоко. Всего у меня восемьдесят одно полотно. Моя жена Сьюзан может выбрать любые двадцать. Потом ещё по двадцать картин могут выбрать мои сыновья Ник и Крис. А оставшиеся двадцать одно полотно я завещаю моему младшему брату Робину. Надеюсь, это позволит ему вести жизнь, достойную его таланта».

Робин светился от удовольствия. Даже на смертном одре брат верил в его способности.

Когда поверенный дочитал завещание до конца, Сьюзан встала и подошла к Робину.

— Мы выберем картины, которые хотим оставить в семье, а остальные я пришлю вам в «Колокол и утку».

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа Робина. «Глупая женщина, — подумал он. — Так непохожа на брата — не разглядит настоящий талант даже у себя под носом».

В тот вечер за ужином в «Колоколе и утке» Робин строил планы, как распорядиться своим неожиданным богатством. Допив бутылку лучшего в заведении кларета, он принял решение: каждые полгода он будет выставлять по одной картине на «Сотби» и по одной на «Кристи», что, дословно цитируя брата, позволит ему вести жизнь, достойную его таланта.

Он лёг спать около одиннадцати и заснул с мыслями о Боннаре, Вюйаре, Дюфи, Камуэне и Люсе и о том, сколько могут стоить такие шедевры.

Назавтра в десять часов утра он ещё крепко спал, когда в дверь постучали.

— Кто там? — раздражённо пробурчал он из-под одеяла.

— Это Джордж, портье, сэр. Приехал грузовик. Водитель говорит, что не может оставить груз, пока вы за него не распишетесь.

— Не отпускайте его! — закричал Робин.

Впервые за многие годы он мгновенно вскочил с кровати, натянул старую рубашку, брюки и ботинки и скатился по лестнице во двор.

Мужчина в синем комбинезоне с планшетом в руке стоял, прислонившись к большому грузовику.

Робин подошёл к нему.

— Вы тот джентльмен, который ждёт доставку двадцати одной картины? — спросил водитель.

— Я, — ответил Робин. — Где нужно расписаться?

— Вот здесь. — Мужчина показал пальцем на строчку под словом «Подпись».

Робин быстро нацарапал своё имя на бланке и вместе с водителем обошел машину. Водитель открыл двери и вытащил картины.

Робин окаменел.

Перед его глазами предстал портрет матери, а за ним — ещё двадцать картин работы Робина Саммерса, написанных с 1951-го по 1999 год.

Прозрение *

Живёт в Кейптауне человек, который каждый день ездит в негритянский посёлок Кроссроудс. Утром он преподаёт английский в одной из местных школ, днём тренирует команду по регби или крикету — в зависимости от сезона, — а вечером бродит по улицам, пытаясь убедить молодёжь, что они не должны создавать банды, совершать преступления или употреблять наркотики. Все называют его «кроссроудский неофит».

Люди появляются на свет без предрассудков в душе, хотя некоторым приходится столкнуться с ними ещё в раннем детстве. Так было и со Стоффелем Ванденбергом. Стоффель родился в Кейптауне и ни разу в жизни не выезжал за его пределы. В восемнадцатом веке его предки эмигрировали из Голландии, и Стоффель вырос в окружении чёрных слуг, главным предназначением которых было выполнять все его прихоти.

Если «бой» — никого из слуг не называли по имени, сколько бы лет им ни было, — не выполнял приказов Стоффеля, его жестоко избивали или попросту не кормили. Если он хорошо выполнял свою работу, никто его не благодарил и, разумеется, не хвалил. Зачем благодарить человека, который появился на этой земле только для того, чтобы прислуживать тебе?

Когда Стоффель пошёл в школу в Кейптауне, то лишь укрепился в своих предрассудках. В классах сидели белые дети, которых учили только белые учителя. Изредка в школе ему попадались на глаза чёрные, но они чистили туалеты, которыми не могли пользоваться сами.

Учился Стоффель лучше многих, стал первым учеником в классе по математике, но на игровом поле ему не было равных.

В выпускном классе этот светловолосый бур под два метра ростом играл блуждающим защитником за лучшую команду регби зимой и бэтсменом[8] за лучшую крикетную команду — летом. Он ещё не выбрал университет, а в школе уже говорили, что он будет играть в регби или крикет за команду «Спрингбокс».[9] Представители нескольких колледжей приезжали в школу и предлагали ему стипендию. По совету директора и при поддержке отца он остановился на Стелленбоше.

С той минуты, как Стоффель появился в университетском городке, его карьера стремительно пошла в гору. На первом курсе его выбрали бэтсменом в лучшую университетскую команду, когда один из основных игроков получил травму. Больше он не пропустил ни одного матча в сезоне. Два года спустя он стал капитаном непобедимой университетской команды и выиграл сотню очков в матче Западной провинции против Наталя.

После окончания университета Стоффеля пригласили в банк «Барклиз» в отдел по связям с общественностью, хотя на собеседовании дали понять, что его главная задача — в межбанковских соревнованиях выиграть Кубок по крикету.

Он проработал в банке всего несколько недель, когда представители «Спрингбокс» сообщили ему, что его приглашают играть за южноафриканскую сборную по крикету, которая готовится к предстоящему туру с Англией. Банк был в восторге и с радостью отпустил его тренироваться за национальную сборную. Стоффель мечтал о победе на поле «Ньюлэндс», и, может быть, однажды ему удастся выиграть сотню очков даже на стадионе «Лордз».

Он с интересом следил за соревнованиями на кубок «Урна с прахом»,[10] которые проходили в Англии. Он читал о таких игроках, как Андервуд и Сноу, но их репутация его не волновала. Стоффель собирался разгромить их подчистую.

Южноафриканские газеты тоже напряжённо следили за этими соревнованиями, потому что хотели познакомить своих читателей с сильными и слабыми сторонами противников, с которыми через несколько недель предстояло встретиться их команде. И вдруг, буквально в одно мгновение, эти истории переместились на первые полосы, когда Англия включила в состав сборной универсального игрока, так называемого «олраундера», игравшего за команду Вустера. Звали его Бэзил Д’Оливейра. Мистер Д’Оливейра, как называли его в прессе, стал сенсацией, потому что его кожа была, по классификации южноафриканцев, «цвета Кейптауна». В родной Южной Африке ему не позволяли играть в крикет, поэтому он эмигрировал в Англию.

Газеты обеих стран строили предположения о том, как поведёт себя южноафриканское правительство, если Д’Оливейра в составе национальной сборной приедет в Южную Африку.

— Если англичанам хватит глупости привезти его, — говорил Стоффель друзьям в банке, — игру придётся отменить.

Неужели они думают, что он будет играть против цветного?

Южноафриканцы лелеяли надежду, что мистер Д’Оливейра потерпит неудачу в финале международного турнирного матча на стадионе «Овал» и его не возьмут на предстоящие соревнования, следовательно, проблема отпадёт сама собой.

В первом иннингзе[11] Д’Оливейра им угодил, заработав всего одиннадцать очков и не сбив ни одной «калитки» австралийцев. Но во втором иннингзе он привёл свою команду к победе, не оставив противникам ни одного шанса и выбив сто пятьдесят восемь очков. Тем не менее, его не включили в состав команды, которой предстояло играть в Южной Африке. Но когда один из игроков выбыл из-за травмы, его поставили на замену.

Южноафриканское правительство немедленно прояснило свою позицию: их страна принимает только белых игроков. Несколько недель дипломаты вели оживлённые переговоры, но поскольку Марилебонский крикетный клуб[12] отказался исключить Д’Оливейру из команды, турнир пришлось отменить. Стоффеля потрясло это решение, и хотя он регулярно играл за Западную провинцию и обеспечивал банку кубок в межбанковских соревнованиях, он сомневался, что когда-либо станет победителем международных соревнований.

Но, несмотря на своё разочарование, Стоффель был убеждён, что правительство приняло верное решение. В конце концов, с какой стати англичане диктуют Южной Африке, кого ей у себя принимать?

С Ингой он познакомился, когда играл против Трансвааля. Она была не только самой красивой девушкой, которую он когда-либо встречал, но и полностью разделяла его твёрдую уверенность в превосходстве белой расы. Через год они поженились.

Когда страны, одна за другой, стали применять санкции против Южной Африки, Стоффель продолжал поддерживать правительство, утверждая, что разлагающиеся западные политики стали либеральными слабаками. Почему бы им не приехать и не увидеть самим, спрашивал он всех, кто посещал Кейптаун. Тогда бы они узнали, что он не бьёт своих слуг и что чёрные получают справедливую зарплату, рекомендованную правительством. А что ещё им нужно? На самом деле, он никогда не мог понять, почему правительство не повесит Манделу и его сподвижников-террористов за государственную измену.

Пиет и Марике согласно кивали, когда их отец высказывал эти мысли. Он снова и снова объяснял им, что к людям, которые недавно слезли с дерева, нельзя относиться как к равным. В конце концов, Бог задумал иначе.

Стоффелю было почти сорок лет, когда он перестал играть в крикет. Он возглавил в банке отдел по связям с общественностью, и ему предложили войти в правление. Семья переехала в большой дом в нескольких километрах от Мыса — с окнами, выходящими на Атлантический океан.

Весь мир выступал против политики южноафриканского правительства, а Стоффель всё больше убеждался, что Южная Африка — единственное место на земле, где установлен правильный порядок вещей. Он часто высказывал свои взгляды как на публике, так и в узком кругу.

— Тебе нужно баллотироваться в парламент, — посоветовал ему друг. — Стране нужны люди, которые верят в южноафриканский образ жизни и не желают уступать горстке невежественных иностранцев, многие из которых даже ни разу здесь не были.

Поначалу Стоффель не принимал подобные предложения всерьёз. Но однажды председатель Национальной партии прилетел в Кейптаун, специально чтобы встретиться с ним.

— Политический комитет надеется, что вы выставите свою кандидатуру на следующих выборах, — сказал он Стоффелю.

Стоффель обещал подумать и пояснил, что должен поговорить с женой и коллегами в банке, прежде чем принять решение. К его удивлению, все советовали согласиться.

— В конце концов, ты фигура национального масштаба, пользуешься огромной популярностью, и твоё отношение к апартеиду ни у кого не вызывает сомнений.

Неделю спустя Стоффель позвонил председателю Национальной партии и сказал, что почтёт за честь выставить свою кандидатуру.

Когда его выбрали кандидатом от «надёжного» избирательного округа[13] Нурдхоек, он закончил свою речь перед приёмной комиссией такими словами:

— Я сойду в могилу с мыслью, что апартеид нужен и белым, и чёрным.

Ему аплодировали стоя.

Всё изменилось 18 августа 1989 года.

В тот вечер Стоффель ушёл из банка на несколько минут раньше, потому что должен был выступать перед избирателями в местной ратуше. До выборов оставалось всего несколько недель, и, по опросам общественного мнения, его шансы стать членом парламента от округа Нурдхоек были весьма высоки.

Выходя из лифта, он столкнулся с Мартинусом де Йонгом, генеральным управляющим банка.

— Решил уйти пораньше, Стоффель? — с улыбкой спросил тот.

— Не совсем. Я выступаю на собрании в округе, Мартинус.

— Правильно, старик, — поддержал его де Йонг. — И втолкуй им, что на этот раз ни один голос не должен быть потрачен впустую — если они, конечно, не хотят, чтобы страной правили чёрные. Кстати, — добавил он, — нам не нужны субсидированные места для чёрных в университете. Если мы позволим кучке английских студентов навязывать банку свою политику, мы придём к тому, что какой-нибудь чёрный захочет занять моё место.

— Да, я читал служебную записку из Лондона. Они ведут себя, как стадо страусов. Я должен бежать, Мартинус, а то опоздаю на собрание.

— Да, извини, что задержал, старик.

Стоффель взглянул на часы и сбежал по пандусу к стоянке машин. Когда он выехал на улицу Родса, стало ясно, что ему придётся тащиться в огромном потоке машин — все стремились уехать из города на выходные.

Выехав за черту города, он нажал на газ. До Нурдхоека было всего километров двадцать пять, правда, по неровной, извилистой дороге. Но Стоффель знал каждый сантиметр пути и обычно добирался до дома меньше, чем за полчаса.

Он взглянул на часы на приборной панели. Если повезёт, он успеет принять душ и переодеться перед собранием.

Свернув на юг — на дорогу, ведущую в горы, — Стоффель вдавил педаль газа в пол, лавируя между медленно ползущими грузовиками и легковыми машинами, которые, в отличие от него, плохо знали трассу. Он чертыхнулся, когда проскочил мимо старого побитого фургона с чёрным водителем за рулём. Фургон с трудом карабкался в гору, хотя такую развалюху вообще нельзя было выпускать на дорогу.

Стоффель на большой скорости проскочил следующий поворот и увидел впереди грузовик. Он знал, что до другого поворота идёт прямой, ровный участок пути, поэтому у него достаточно времени для обгона. Надавив на газ, он рванул вперёд и вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что грузовик едет очень быстро.

Когда до поворота оставалось метров сто, из-за угла появилась машина. Нужно было немедленно принимать решение. Давить на тормоз или газ? Он вдавил педаль газа в пол, решив, что другой водитель непременно ударит по тормозам. Он стал обгонять грузовик и, когда оказался впереди, резко вывернул руль, но не сумел избежать столкновения с приближающейся машиной. На какое-то мгновение перед ним промелькнули испуганные глаза другого водителя, который давил на тормоз, но не удержался на покатом склоне. Машина Стоффеля врезалась в защитное ограждение, отлетела на другую сторону дороги и наконец остановилась в зарослях деревьев.

Это было последнее, что он помнил, когда пришёл в сознание пять недель спустя.

У кровати Стоффеля стояла Инга. Увидев, что он открыл глаза, она схватила его за руку, а потом выбежала из палаты и позвала врача.

Когда он очнулся в следующий раз, они оба были около него, но прошла ещё неделя, прежде чем хирург рассказал ему, что произошло после аварии.

Стоффель потрясённо молчал, узнав, что другой водитель умер от мозговых травм вскоре после приезда в больницу.

— Тебе повезло, что ты остался жив, — только и сказала Инга.

— Да, вам, безусловно, повезло, — подтвердил врач. — Ведь через несколько минут ваше сердце тоже остановилось. Счастье, что в соседней операционной оказался подходящий донор.

— Неужели водитель той машины? — спросил Стоффель.

Врач кивнул.

— Но… он же был чёрный? — не веря своим ушам, произнёс Стоффель.

— Да, чёрный, — подтвердил врач. — И, вероятно, вас это удивит, мистер Ванденберг, но вашему телу нет до этого никакого дела. Скажите спасибо, что его жена согласилась на трансплантацию. Если не ошибаюсь, — он задумался, — она сказала: «Нет смысла умирать им обоим». Благодаря ей мы спасли вашу жизнь, мистер Ванденберг. — Он немного замялся и, поджав губы, добавил: — Но, к сожалению, вынужден вам сообщить, что вы получили другие, очень серьёзные внутренние повреждения, и несмотря на успешную пересадку сердца, ваши дела не очень хороши.

Стоффель долго молчал, потом наконец спросил:

— Сколько мне осталось?

— Три, может быть, четыре года, — ответил хирург. — Но только при условии, что вы не будете волноваться.

Стоффель провалился в глубокий сон.

Прошло ещё шесть недель, прежде чем Стоффеля выписали из больницы, но даже после этого Инга настаивала, что ему нужно время, чтобы окончательно прийти в себя. Несколько друзей навестили его дома, пришёл и Мартинус де Йонг, который заверил, что работа в банке подождет до его полного выздоровления.

— Я не вернусь в банк, — тихо сказал Стоффель. — Через несколько дней вы получите моё заявление об отставке.

— Но почему? — удивился де Йонг. — Уверяю тебя…

Стоффель махнул рукой.

— Вы очень добры, Мартинус, но у меня другие планы.

Как только врач разрешил Стоффелю выходить из дома, он попросил Ингу отвезти его в Кроссроудс — он хотел навестить вдову человека, которого убил.

Несколько пар печальных и испуганных глаз следили, как высокая светловолосая белая пара идёт между лачугами Кроссроудса. Они остановились перед небольшой хижиной, где, как им сказали, живёт вдова водителя.

Стоффель постучал бы в дверь, если бы она была. Он заглянул в проём и в темноте увидел забившуюся в угол молодую женщину с ребёнком на руках.

— Меня зовут Стоффель Ванденберг, — представился он. — Я пришёл, чтобы сказать вам — мне очень жаль, что я стал причиной смерти вашего мужа.

— Спасибо, господин, — ответила она. — Необязательно было приходить.

Сидеть было не на чем, и Стоффель опустился на землю, скрестив ноги.

— Ещё я хотел поблагодарить вас за то, что вы дали мне шанс на жизнь.

— Спасибо, господин.

— Я могу что-нибудь для вас сделать? — Он немного помолчал. — Может, вы с ребёнком хотели бы переехать к нам?

— Нет, спасибо, господин.

— Неужели я ничем не могу вам помочь? — беспомощно спросил Стоффель.

— Ничем, спасибо, господин.

Стоффель встал, понимая, что женщину пугает его присутствие. Они с Ингой молча прошли по посёлку и заговорили только в машине.

— Боже, как я был слеп.

— Не ты один, — призналась жена. По её щекам текли слёзы. — Но что мы можем?

— Я знаю, что должен сделать.

И он рассказал жене, как собирается провести остаток своей жизни.

На следующее утро Стоффель приехал в банк и с помощью Мартинуса де Йонга подсчитал, сколько он может потратить в течение следующих трёх лет.

— Ты сказал Инге, что хочешь снять все деньги со своего страхового счёта?

— Это была её идея, — ответил Стоффель.

— Как ты собираешься распорядиться деньгами?

— Для начала куплю кое-какие подержанные книги, старые мячи для регби и крикетные биты.

— Мы могли бы помочь тебе удвоить сумму, — предложил главный управляющий.

— Как? — поинтересовался Стоффель.

— Используя излишек нашего спортивного фонда.

— Но он же только для белых.

— А ты и есть белый, — сказал главный управляющий.

Мартинус замолчал и через некоторое время добавил:

— Не думай, что только у тебя открылись глаза после этой трагедии. И в твоём положении гораздо проще… — Он замялся.

— Проще что? — переспросил Стоффель.

— Заставить других, тех, у кого предрассудков ещё больше, чем у тебя, осознать свои прошлые ошибки.

В тот день Стоффель вернулся в Кроссроудс. Он несколько часов бродил по посёлку, прежде чем нашёл подходящий участок земли, окружённый палатками и лачугами с жестяными крышами.

Хотя участок был неровный, неидеальной формы и не подходил по размеру, он измерил площадку шагами под пристальными взглядами толпы детей.

На следующий день некоторые из этих детишек помогали ему красить боковые линии площадки и ставить угловые флажки.

Четыре года, один месяц и одиннадцать дней Стоффель Ванденберг каждое утро приезжал в Кроссроудс и учил детей английскому языку в неком подобии школы.

Днём он учил тех же детей играть в регби или крикет — в зависимости от сезона. По вечерам он бродил по улицам, пытаясь убедить подростков, что они не должны сбиваться в банды, совершать преступления или употреблять наркотики.

Стоффель Ванденберг умер 24 марта 1994 года, всего за несколько дней до того, как президентом был избран Нельсон Мандела. Как и Бэзил Д’Оливейра, он внёс свой, пусть небольшой, вклад в поражение апартеида.

На похоронах «кроссроудского неофита» присутствовало больше двух тысяч человек, которые съехались со всех концов страны, чтобы отдать ему последние почести.

Журналисты так и не пришли к единому мнению, кого там было больше — чёрных или белых.

Слишком много совпадений *

Всякий раз, когда Рут оглядывалась на прошедшие три года — а делала она это часто, — она приходила к выводу, что Макс спланировал всё до мелочей — да, ещё до того, как они встретились.

Впервые они столкнулись случайно — во всяком случае, так в то время думала Рут, — и справедливости ради стоит сказать, что столкнулись не они, а их яхты.

В вечерних сумерках «Купидон» осторожно заходил на стоянку, когда носы яхт соприкоснулись. Оба шкипера быстро проверили, нет ли повреждений, но так как по бокам обеих яхт свисали огромные надувные буи, ни одна из них не пострадала. Владелец «Шотландской красавицы» поднял руку в шутливом привете и скрылся под палубой.

Макс плеснул себе джина с тоником, взял книгу в мягком переплёте, которую собирался дочитать ещё прошлым летом, и устроился на носу яхты. Он перелистывал страницы, пытаясь найти то место, где остановился, когда шкипер «Шотландской красавицы» опять появился на палубе.

Старик снова шутливо его поприветствовал, поэтому Макс отложил книгу и сказал:

— Добрый вечер. Извините за столкновение.

— Ничего страшного, — ответил шкипер, поднимая стакан с виски.

Макс встал и, подойдя к борту, протянул руку:

— Меня зовут Макс Беннет.

— Ангус Хендерсон, — представился старик с лёгким эдинбургским грассированием.

— Вы живёте в этих краях, Ангус? — мимоходом поинтересовался Макс.

— Нет, — ответил Ангус. — Мы с женой живём на Джерси, но наши мальчики-близнецы учатся здесь, на южном побережье, поэтому в конце каждого семестра мы приходим на яхте сюда и забираем их на каникулы. А вы? Живёте в Брайтоне?

— Нет, в Лондоне, но когда у меня появляется свободное время, я приезжаю сюда, чтобы походить под парусом. Однако, как вы могли убедиться, это бывает нечасто, — добавил он со смешком, и в эту минуту на палубу «Шотландской красавицы» вышла женщина.

Ангус обернулся и улыбнулся.

— Рут, это Макс Беннет. Мы в буквальном смысле столкнулись друг с другом.

Макс улыбнулся женщине, которая вполне могла сойти за дочь Хендерсона, так как была лет на двадцать моложе мужа. Её трудно было назвать красавицей, но выглядела она весьма привлекательно и, судя по подтянутой, атлетически сложенной фигуре, много времени проводила на свежем воздухе. Рут смущённо улыбнулась Максу.

— Почему бы вам не выпить с нами? — предложил Ангус.

— С удовольствием, — ответил Макс и перебрался на борт другой яхты. Слегка поклонившись, он пожал руку Рут.

— Приятно познакомиться, миссис Хендерсон.

— Пожалуйста, зовите меня Рут. Вы живёте в Брайтоне? — спросила она.

— Нет, — ответил Макс. — Я только что говорил вашему мужу, что иногда приезжаю сюда на выходные и хожу под парусом. А чем вы занимаетесь на Джерси? — поинтересовался он, обращаясь к Ангусу. — Вы явно родом не оттуда.

— Верно, мы переехали из Эдинбурга, когда я вышел в отставку семь лет назад. Я управлял небольшой брокерской фирмой. А сейчас я лишь присматриваю кое за какой семейной собственностью, обеспечивая ей более или менее пристойный доход, немного хожу под парусом и иногда играю в гольф. А вы? — в свою очередь спросил он.

— Почти как вы, только с небольшим отличием.

— О? И каким же? — удивилась Рут.

— Я тоже присматриваю за собственностью, но за чужой. Я младший партнёр в фирме по торговле недвижимостью в Вест-Энде.

— Какие сейчас цены на недвижимость в Лондоне? — поинтересовался Ангус, сделав глоток виски.

— Большинство агентов переживают тяжёлое время — никто не хочет продавать, и только иностранцы могут себе позволить покупать. Все, чья аренда подходит к концу, не желают её возобновлять, а требуют снижения арендной платы или просто не платят.

Ангус рассмеялся.

— Может, вам стоит переехать на Джерси. Так вы, по крайней мере, сможете избежать…

— Нам пора одеваться, иначе мы опоздаем на концерт мальчиков, — прервала его Рут.

Хендерсон посмотрел на часы.

— Простите, Макс, — сказал он. — Мы очень мило беседуем, но Рут права. Может, мы как-нибудь ещё столкнёмся.

— Будем надеяться, — ответил Макс. Он улыбнулся, поставил стакан на стол и перелез обратно на свою яхту. Хендерсоны спустились в каюту.

Макс снова взял в руки изрядно потрёпанную книгу и, хотя наконец нашёл нужное место, не мог сосредоточиться на сюжете. Через тридцать минут Хендерсоны вновь появились на палубе в вечерних туалетах. Макс небрежно помахал им рукой. Они спустились на причал и сели в поджидавшее такси.

На следующее утро Рут вышла на палубу с чашкой чая в руке и расстроилась, увидев, что «Купидон» уже не стоит на якоре рядом с ними. Она хотела спуститься в каюту, но вдруг ей показалось, что знакомая яхта входит в гавань.

Она не шевелясь смотрела, как парус становится всё больше и больше, в надежде, что Макс пришвартуется в том же месте. Он помахал, завидев её на палубе. Она сделала вид, что не заметила.

Закрепив якорь, он крикнул ей:

— А где Ангус?

— Поехал с мальчиками на матч по регби. Думаю, до вечера он не вернётся, — непонятно зачем добавила она.

Макс привязал булинь к пирсу, поднял голову и сказал:

— В таком случае, может, вы пообедаете со мной, Рут? Я знаю один итальянский ресторанчик, до которого туристы ещё не добрались.

Рут сделала вид, что обдумывает его предложение, и наконец ответила:

— Хорошо, почему бы нет?

— Встретимся через полчаса? — предложил Макс.

— Договорились, — кивнула Рут.

Полчаса Рут растянулись до пятидесяти минут, и Макс вернулся к своему роману, но опять безуспешно.

Когда Рут наконец появилась, на ней были чёрная кожаная мини-юбка, белая блузка и чёрные чулки, и накрасилась она слишком ярко даже для Брайтона.

Макс бросил взгляд на её ноги. Неплохо для тридцати восьми, хотя юбка чуть-чуть тесновата и явно коротковата.

— Выглядите потрясающе, — сказал он, стараясь говорить убедительно. — Пойдём?

Они встретились на причале и направились в город, болтая о пустяках. Наконец свернули на боковую улочку и остановились перед рестораном «Венитичи». Когда Макс открыл перед ней дверь, Рут не смогла скрыть разочарования при виде переполненного зала.

— Мы не найдём свободного столика, — сказала она.

— О, я так не думаю, — покачал головой Макс.

К ним подошёл метрдотель.

— Ваш обычный столик, мистер Беннет?

— Спасибо, Валерио, — кивнул он, и их проводили к тихому столику в углу зала.

Когда они сели, Макс спросил:

— Что будете пить, Рут? Бокал шампанского?

— С удовольствием, — ответила она, как будто это было для неё обычным делом. Она очень редко пила шампанское перед обедом, потому что Ангус никогда не позволял себе такую расточительность, разве что, пожалуй, в день её рождения.

Макс раскрыл меню.

— Еда здесь превосходная, особенно клёцки, которые готовит жена Валерио. Просто тают во рту.

— Звучит аппетитно, — сказала Рут, даже не открыв меню.

— И, может быть, смешанный салат в качестве гарнира?

— Прекрасно.

Макс закрыл меню и посмотрел на неё.

— Мальчики не могут быть вашими, — сказал он. — Никак не могут, если они уже учатся в частной школе.

— Почему? — жеманно спросила Рут.

— Почему… из-за возраста Ангуса. Я подумал, что они, вероятно, его дети от прежнего брака.

— Нет, — рассмеялась Рут. — Ангус женился только после сорока, и я была необычайно польщена, когда он предложил мне стать его женой.

Макс не нашёл, что сказать.

— А вы? — поинтересовалась Рут после того как официант предложил ей на выбор четыре сорта хлеба.

— Был женат четыре раза, — ответил Макс.

Рут потрясённо смотрела на него, пока он не расхохотался.

— Если честно, ни разу, — признался он. — Думаю, я просто не встретил подходящую девушку.

— Но вы ещё молоды и можете выбрать любую женщину по своему вкусу, — заметила Рут.

— Я старше вас, — галантно произнёс Макс.

— Для мужчины это не имеет значения, — с тоской проговорила Рут.

К их столику подошёл метрдотель с маленьким блокнотом в руке.

— Две порции клёцок и бутылку вашего «Бароло», — заказал Макс, отдавая ему меню. — И салат на двоих: спаржа, авокадо, латук — ну вы знаете, что я люблю.

— Разумеется, мистер Беннет, — ответил Валерио.

Макс снова повернулся к своей гостье.

— Джерси не кажется вам скучноватым? — спросил он и, наклонившись к ней, убрал со лба прядь светлых волос.

Рут смущённо улыбнулась.

— Там есть свои преимущества, — не очень убедительно ответила она.

— Какие же? — поинтересовался Макс.

— Налог двадцать процентов.

— Это может быть веской причиной для Ангуса, но не для вас. В любом случае, я предпочитаю платить сорок процентов и жить в Англии.

— Нас это устраивает, ведь с тех пор как он вышел в отставку, он получает фиксированный доход. Если бы мы остались в Эдинбурге, мы не смогли бы вести прежний образ жизни.

— Значит, Брайтон — это лучшее, что вы можете себе позволить, — улыбнулся Макс.

Метрдотель принёс две тарелки с клёцками и поставил перед ними, а другой официант водрузил в центр стола огромное блюдо с салатом.

— Я не жалуюсь, — сказала Рут, потягивая шампанское. — Ангус всегда был очень внимательным. А мне ничего не нужно.

— Ничего? — повторил Макс. Его рука скользнула под стол и легла на её колено.

Рут понимала, что должна немедленно сбросить её, но не сделала этого.

Когда Макс наконец убрал руку и принялся за клёцки, Рут сделала вид, что ничего не произошло.

— В Вест-Энде есть что посмотреть? — небрежным тоном поинтересовалась она. — Говорят, очень хороша пьеса Пристли «Инспектор пришёл».

— Безусловно, — ответил Макс. — Я был на премьере.

— О, и когда? — невинно поинтересовалась она.

— Лет пять назад, — ответил Макс.

Рут засмеялась.

— Теперь вы знаете, как я отстала от жизни, поэтому расскажите, что я должна посмотреть.

— В следующем месяце состоится премьера новой пьесы Тома Стоппарда. — Он немного помолчал. — Если бы вам удалось сбежать на пару дней, мы могли бы посмотреть её вместе.

— Это не так просто, Макс. Я должна быть с Ангусом на Джерси. Мы не часто выезжаем на континент.

Макс посмотрел на её пустую тарелку.

— Похоже, клёцки оказались достойными моих похвал.

Рут кивнула.

— Попробуйте крем-брюле, его тоже готовит жена патрона.

— О нет. Мне и так придётся пропустить три дня занятий в спортзале из-за нашей поездки, поэтому я просто выпью кофе, — сказала Рут.

В этот момент перед ней появился ещё один бокал шампанского. Она нахмурилась.

— Представьте, что у вас сегодня день рождения, — улыбнулся Макс, и его рука снова исчезла под столом. На этот раз она поднялась чуть выше колена.

Оглядываясь назад, она понимала, что в тот момент должна была встать и уйти.

— И давно вы занимаетесь недвижимостью? — вместо этого спросила она, всё так же делая вид, что ничего не происходит.

— С тех пор, как окончил школу. Я начинал с нуля, был мальчиком на побегушках, а в прошлом году стал партнёром.

— Поздравляю. Где находится ваша контора?

— Прямо в центре Мейфэра. Может, как-нибудь заглянете ко мне? Когда в следующий раз будете в Лондоне.

— Я нечасто бываю в Лондоне, — покачала головой Рут.

Заметив идущего к ним официанта, Макс убрал руку с её ноги. Когда официант поставил на стол две чашки капучино, Макс улыбнулся ему и попросил счёт.

— Вы торопитесь? — удивилась Рут.

— Да, — ответил он. — Я только что вспомнил, что на борту «Купидона» у меня спрятана бутылка выдержанного бренди, и мне кажется, сегодня есть замечательный повод, чтобы открыть её. — Он наклонился к Рут и взял её за руку. — Знаете, я берёг эту бутылку для особого случая или особого человека.

— Думаю, это неразумно.

— А вы всегда поступаете разумно? — спросил Макс, не отпуская её руку.

— Я должна вернуться на «Шотландскую красавицу».

— Чтобы три часа маяться в ожидании Ангуса?

— Нет. Просто…

— Вы боитесь, что я попытаюсь вас соблазнить.

— А вы именно это задумали? — спросила Рут, высвобождая руку.

— Да, но не раньше, чем мы попробуем бренди, — ответил Макс.

Ему принесли счёт. Он быстро взглянул на него, достал бумажник и положил четыре банкноты по десять фунтов на серебряный поднос.

Ангус однажды сказал ей, что если человек в ресторане расплачивается наличными, то либо ему не нужна кредитная карточка, либо он слишком мало зарабатывает, чтобы её получить.

Макс встал из-за стола, слишком нарочито поблагодарил старшего официанта и вложил ему в руку пять фунтов, когда тот открыл для них дверь. По дороге на пристань они не разговаривали. Рут показалось, что кто-то спрыгнул с «Купидона», но, присмотревшись внимательнее, никого не увидела. Когда они подошли к яхте, Рут хотела попрощаться, однако, сама не зная как, оказалась на борту вместе с Максом и спустилась за ним в каюту.

— Не думала, что она такая маленькая, — заметила она, очутившись внизу.

Рут обошла каюту и оказалась в объятиях Макса. Она мягко отстранилась от него.

— Это идеальная яхта для холостяка, — только и сказал он, наливая два больших бокала бренди.

Макс протянул один бокал Рут и обнял её за талию. Он осторожно привлёк её к себе, прижимаясь всем телом. Наклонившись, он поцеловал её в губы и отпустил, чтобы она могла сделать глоток бренди.

Он посмотрел, как она подносит бокал к своим губам, и затем снова обнял её. Теперь, когда они целовались, её губы раскрылись, и она не оттолкнула его, когда он расстегнул верхнюю пуговицу её блузки.

Всякий раз, когда она начинала сопротивляться, он отстранялся, позволяя ей глотнуть из бокала. Понадобилось несколько глотков, чтобы снять блузку и расстегнуть застежку-молнию на обтягивающей мини-юбке, но к тому моменту Рут уже даже не притворялась, что пытается его остановить.

— Ты второй мужчина, с кем я занималась любовью, — тихо сказала она потом, лёжа на полу.

— Ты была девственницей, когда познакомилась с Ангусом? — недоверчиво спросил Макс.

— Иначе он бы на мне не женился, — простодушно ответила она.

— И за двадцать лет у тебя никого не было? — не мог поверить он.

— Нет, — ответила она, — хотя мне кажется, что Джеральд Прескотт, заведующий пансионом в подготовительной школе, где раньше учились мальчики, в меня влюблён. Но он ни на что не может решиться — лишь изредка чмокает меня в щёку да смотрит несчастными глазами.

— А тебе он нравится?

— Вообще-то да. Он довольно милый, — впервые призналась Рут. — Но не из тех мужчин, кто делает первый шаг.

— Ну и дурак, — засмеялся Макс и снова заключил её в объятия.

Рут взглянула на часы.

— О боже, как много времени! Ангус может вернуться в любую минуту.

— Не паникуй, милая, — сказал Макс. — У нас осталось немного времени для ещё одного стаканчика бренди, а может, даже и ещё для одного оргазма — смотря, что ты предпочитаешь.

— И то и другое, но я не хочу рисковать. Вдруг он увидит нас вместе?

— Тогда мы оставим это до следующего раза, — сказал Макс и плотно закупорил бутылку.

— Или до следующей девушки, — добавила Рут, одеваясь.

Макс взял ручку с бокового столика и написал на этикетке: «Выпить только с Рут».

— Мы ещё увидимся? — спросила она.

— Всё будет зависеть от тебя, дорогая, — ответил Макс и поцеловал её.

Когда он её отпустил, она развернулась, поднялась по ступенькам на палубу и быстро исчезла из вида.

Вернувшись на «Шотландскую красавицу», Рут попыталась стереть из памяти последние два часа, но потом, когда приехал Ангус вместе с мальчиками, она поняла, что забыть Макса будет не так просто.

На следующее утро она вышла на палубу и увидела, что «Купидона» нигде нет.

— Заметила что-то интересное? — подойдя к ней, поинтересовался Ангус.

Она повернулась к нему и улыбнулась.

— Нет. Просто хочется поскорее вернуться на Джерси, — ответила она.

Примерно месяц спустя она сняла трубку телефона и услышала на другом конце голос Макса. У неё вновь перехватило дыхание, как и в тот раз, когда они занимались любовью.

— Завтра я буду на Джерси. Мне нужно осмотреть кое-какую недвижимость по поручению клиента. Я смогу тебя увидеть?

— Может, придёшь к нам на ужин? — словно со стороны услышала себя Рут.

— Может, придёшь ко мне в гостиницу? — в тон ей спросил он. — И давай забудем об ужине.

— Нет, будет разумнее, если ты придёшь поужинать. На Джерси сплетничают даже почтовые ящики.

— Если это единственный способ тебя увидеть, тогда я согласен на ужин.

— В восемь?

— Хорошо, в восемь, — сказал он и повесил трубку.

Только услышав короткие гудки, Рут поняла, что не дала ему их адрес, а перезвонить она не могла: не знала номера.

Ангус обрадовался, когда она сказала, что к ним на ужин придёт гость.

— Как раз вовремя, — улыбнулся он. — Мне нужен совет Макса по одному вопросу.

Всё следующее утро Рут ездила по магазинам: она выбирала только лучшие куски мяса, свежайшие овощи и бутылку кларета, хотя знала, что Ангус сочтёт это страшным расточительством.

День она провела на кухне, объясняя кухарке, как готовить блюда к ужину, а вечером долго выбирала наряды, примеряя то одно, то другое платье, и никак не могла решить, что ей надеть. Она была ещё не одета, когда в девятом часу раздался звонок в дверь.

Рут приоткрыла дверь спальни и услышала, как внизу муж приветствует Макса. «Какой старый у Ангуса голос», — подумала она, прислушиваясь к разговору мужчин. Она так и не выяснила, о чём он собирается поговорить с Максом, так как не хотела выглядеть слишком заинтересованной.

Она закрыла дверь и вернулась к своим туалетам. В конце концов она остановила свой выбор на платье, которое одна её подруга назвала соблазнительным. «Куда мне его надевать на острове?» — вспомнила она свой ответ.

Мужчины поднялись со своих мест, когда Рут вошла в гостиную, и Макс шагнул к ней и поцеловал в обе щеки, точно как Джеральд Прескотт.

— Я говорил Максу о нашем коттедже в Арденнах, — сообщил Ангус, не успели они снова опуститься в кресла, — и о наших планах продать его после отъезда близнецов в университет.

«Как это похоже на Ангуса, — подумала Рут. — Приступить к делу, даже не предложив гостю выпить». Она подошла к буфету и налила Максу джин с тоником, не задумываясь, что делает.

— Я спросил Макса, не согласится ли он поехать в коттедж, оценить и посоветовать, когда лучше всего выставить его на продажу.

— Звучит довольно разумно, — кивнула Рут. Она избегала смотреть на Макса из страха, что Ангус поймёт, как она относится к гостю.

— Если хотите, я мог бы отправиться во Францию прямо завтра, — предложил Макс. — У меня нет никаких планов на выходные. А в понедельник я представлю вам отчёт.

— Отлично, — откликнулся Ангус. Он замолчал и сделал глоток виски из стакана, который ему протянула жена. — Я подумал, дорогая, что дело пойдёт быстрее, если ты тоже поедешь.

— Нет, уверена, Макс справится…

— О нет, — возразил Ангус. — Он сам это предложил. В конце концов, ты всё покажешь, а ему не придётся звонить, если вдруг возникнут какие-то вопросы.

— Ну, я вообще-то сейчас очень занята…

— Общество любителей бриджа, оздоровительный клуб и… Нет, думаю, за несколько дней с ними ничего не случится, — улыбнулся Ангус.

Рут было неловко перед Максом за свою провинциальность.

— Хорошо, — согласилась она. — Если ты так считаешь, я поеду с Максом в Арденны.

На этот раз она посмотрела ему прямо в глаза. Непроницаемое лицо Макса произвело бы впечатление даже на китайцев.

В Арденнах они провели три дня и, главное, три незабываемых ночи. Рут лишь надеялась, что к моменту возвращения на Джерси их любовная связь не будет бросаться в глаза.

Когда Макс представил Ангусу подробный отчёт и свою оценку, старик решил последовать его совету и выставить коттедж на продажу за несколько недель до начала летнего сезона. Мужчины ударили по рукам, и Макс обещал позвонить, как только кто-нибудь проявит интерес.

Рут отвезла его в аэропорт и на прощание сказала:

— Может, теперь мне не придётся ждать целый месяц, чтобы снова услышать твой голос?

Макс позвонил на следующий день и сообщил Ангусу, что передал дела по его недвижимости двум уважаемым парижским агентствам, с которыми его компания работает многие годы.

— Опережая ваш вопрос, — добавил он, — я поделил своё вознаграждение, так что дополнительной платы не потребуется.

— Вот это мне по душе, — обрадовался Ангус. Он положил трубку раньше, чем Рут успела хоть словом перемолвиться с Максом.

Следующие несколько дней Рут крутилась около телефона в надежде опередить Ангуса, но звонка от Макса не было. Он позвонил в понедельник, и Ангус, как назло, сидел в той же комнате.

— Не могу дождаться, когда снова сорву с тебя одежду, любимая, — были его первые слова.

— Рада слышать это, Макс, но я сейчас позову Ангуса, и вы сами ему расскажете, — ответила она.

Передавая трубку мужу, она надеялась, что Максу действительно есть что ему рассказать.

— Итак, какие новости? — спросил Ангус.

— Нам поступило предложение о покупке вашей собственности. Девятьсот тысяч франков, — доложил Макс. — Это почти сто тысяч фунтов. Но я решил пока не соглашаться, потому что ещё два потенциальных покупателя хотят осмотреть коттедж. Французские агенты рекомендуют принять предложение, только если оно превысит миллион франков.

— Если это и ваш совет, то я с радостью ему последую, — ответил Ангус. — И если вы заключите сделку, Макс, я прилечу первым же рейсом и подпишу договор. Я уже давно обещал Рут поездку в Лондон.

— Хорошо. Буду рад видеть вас обоих, — сказал Макс и положил трубку.

Он снова позвонил в конце недели, и хотя Рут сумела сказать целую фразу до появления Ангуса, она не успела ответить на нежные слова Макса.

— Сто семь тысяч шестьсот фунтов? — воскликнул Ангус. — Такого я не ожидал. Отлично, Макс. Составьте, пожалуйста, договор, а я прилечу, как только деньги поступят в банк.

Ангус положил трубку и повернулся к Рут.

— Что ж, похоже, обещанная поездка в Лондон не за горами.

Зарегистрировавшись в небольшой гостинице в районе Марбл-Арч, Рут и Ангус встретились с Максом в ресторане на Саут-Одли-стрит, о котором Ангус никогда не слышал. А когда он увидел цены в меню, то понял, что ни за что не пришёл бы сюда по собственной инициативе. Но официанты были очень внимательными и, казалось, хорошо знали Макса.

Ужин разочаровал Рут, потому что Ангус желал говорить только о сделке, а когда Макс рассказал ему всё до мельчайших подробностей, он принялся обсуждать своё имущество в Шотландии.

— Оно приносит совсем маленькую прибыль на инвестированный капитал, — посетовал Ангус. — Может, вы оцените его и посоветуете, что мне делать?

— С удовольствием, — кивнул Макс.

Рут отвлеклась от гусиной печёнки и внимательно посмотрела на мужа.

— Ты хорошо себя чувствуешь, дорогой? — забеспокоилась она. — Ты абсолютно белый.

— У меня болит вся правая сторона, — пожаловался Ангус. — День выдался долгий, и я не привык к этим шикарным ресторанам. Уверен, мне нужно хорошенько выспаться, и всё пройдёт.

— Может быть, но все же я думаю, что мы должны немедленно вернуться в гостиницу, — настаивала Рут. В её голосе звучала тревога.

— Да, я согласен с Рут, — вмешался Макс. — Я оплачу счёт и попрошу швейцара вызвать вам такси.

Ангус с трудом поднялся и нетвёрдой походкой направился к выходу, тяжело опираясь на руку Рут. Когда Макс через несколько минут вышел на улицу, Рут со швейцаром помогали Ангусу сесть в такси.

— Спокойной ночи, Ангус, — пожелал Макс. — Надеюсь, утром вам станет лучше. Если понадобится моя помощь, не стесняйтесь, звоните в любое время. — Он улыбнулся и захлопнул дверцу.

Когда Рут наконец удалось уложить мужа в постель, он выглядел совсем плохо. Хотя она знала, что Ангус против дополнительных расходов, она всё-таки вызвала гостиничного доктора.

Врач прибыл через час и после тщательного осмотра удивил Рут вопросом о том, что Ангус ел на ужин. Она попыталась вспомнить, какие блюда заказал муж, но помнила только, что он положился на выбор Макса. Доктор посоветовал утром первым делом вызвать к мистеру Хендерсону специалиста.

— Чепуха, — слабо возразил Ангус. — Ничего серьёзного у меня нет. С этим легко справится наш местный врач, как только мы вернёмся на Джерси. Мы летим домой первым же рейсом.

Рут была согласна с доктором, но понимала, что с мужем спорить бесполезно. Когда он наконец уснул, Рут спустилась, позвонила Максу и предупредила его, что утром они возвращаются на Джерси. В его голосе слышалось беспокойство. Он повторил, что готов оказать любую помощь.

Когда следующим утром они поднялись на борт самолёта и старший стюард увидел, в каком состоянии Ангус, Рут потребовалась вся сила убеждения, чтобы уговорить его позволить мужу остаться в самолёте.

— Я должна как можно скорее доставить его к нашему семейному доктору, — умоляла она. Стюард неохотно уступил.

Рут заранее позвонила и договорилась, чтобы в аэропорту их встретила машина — этого Ангус тоже бы не одобрил. Но к тому времени, как самолёт приземлился, Ангус был уже не в том состоянии, чтобы выражать недовольство.

Как только Рут привезла его домой и уложила в постель, она тотчас вызвала их семейного врача. Доктор Синклер провёл такой же осмотр, что и лондонский врач, и тоже спросил, что Ангус ел накануне. Он пришёл к тому же выводу: Ангуса нужно немедленно показать специалисту.

Чуть позже приехала «скорая» и забрала его в местную больницу. Проведя полное обследование, специалист пригласил Рут к себе в кабинет.

— Боюсь, у меня плохие новости, миссис Хендерсон, — сообщил он. — У вашего мужа сердечный приступ, вызванный, вероятно, усталостью и пищей, которая ему не подходит. Дело обстоит так, что, думаю, вам следует вызвать детей из школы.

Вернувшись домой поздно вечером, Рут не знала, к кому обратиться. Внезапно зазвонил телефон. Она сняла трубку и сразу узнала голос.

— Макс, я так рада, что ты позвонил, — выпалила она. — Специалист говорит, что Ангус долго не протянет, и я должна привезти мальчиков домой. — Она замолчала. — Не знаю, как им сказать о том, что случилось. Понимаешь, они обожают отца.

— Предоставь это мне, — тихо сказал Макс. — Я позвоню директору, поеду и заберу их завтра утром и вместе с ними прилечу на Джерси.

— Ты так добр, Макс.

— Это меньшее, что я могу сделать, — ответил Макс. — А ты попытайся немного отдохнуть. У тебя усталый голос. Я позвоню, как только узнаю номер рейса, на котором мы прилетим.

Рут вернулась в больницу и всю ночь провела у постели мужа. Ангус потребовал к себе только ещё одного человека — семейного адвоката. Рут договорилась с мистером Крэддоком, что он придёт на следующее утро, пока она будет встречать в аэропорту Макса с близнецами.

Макс с мальчиками вышли из зала прилёта и быстро зашагали ей навстречу. Рут с облегчением вздохнула — сыновья были гораздо спокойнее, чем она сама. Макс отвёз всех троих в больницу. Она расстроилась, узнав, что он решил вернуться в Англию дневным рейсом. Но он сказал, что ей надо побыть со своей семьёй.

В следующую пятницу Ангус тихо умер в местной больнице Сент-Хелиера на руках жены и сыновей.

Макс прилетел на похороны и на следующий день отвез близнецов обратно в школу. Рут помахала им на прощание и подумала, что вряд ли ещё когда-нибудь увидит Макса.

Он позвонил утром и спросил, как она себя чувствует.

— Мне одиноко и ещё немного стыдно оттого, что я скучаю по тебе больше, чем следовало бы. — Она немного помолчала. — Когда снова будешь на Джерси?

— Пока не собираюсь. Не забывай — ты сама говорила, что на Джерси сплетничают даже почтовые ящики.

— Но что мне делать? Мальчики в школе, а ты застрял в Лондоне.

— Почему бы тебе не приехать ко мне? Здесь затеряться намного проще, и в Лондоне тебя никто не узнает.

— Может, ты и прав. Я подумаю, а потом тебе перезвоню.

Неделю спустя Рут прилетела в Хитроу. Макс встречал её в аэропорту. Его внимательность и забота тронули Рут — он ни разу не упрекнул её за нежелание разговаривать или заниматься любовью.

В понедельник утром он отвёз её в аэропорт.

— Знаешь, — сказала она, прильнув к нему, — я ведь так и не видела твоей квартиры и конторы.

— По-моему, разумно было остановиться в гостинице. Ты сможешь побывать у меня в конторе в следующий раз.

Впервые после похорон Рут улыбнулась. Когда они прощались, он обнял её и сказал:

— Понимаю, что ещё слишком рано, но я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю, и надеюсь, когда-нибудь ты сочтёшь меня достойным занять место Ангуса.

В тот вечер, вернувшись в Сент-Хелиер, Рут повторяла про себя эти слова, как рефрен песни, который всё время крутится в голове.

Примерно через неделю ей позвонил мистер Крэддок, семейный адвокат. Он предложил Рут зайти к нему в контору и обсудить завещание её покойного мужа. Она договорилась встретиться с ним на следующее утро.

Рут думала, что, поскольку они с Ангусом ни в чём не нуждались, уровень её жизни останется прежним. В конце концов, Ангус не из тех людей, которые оставляют после себя незавершённые дела. Она вспомнила, как настойчиво он требовал, чтобы мистер Крэддок навестил его в больнице.

Рут никогда не интересовалась делами мужа. Хотя Ангус всегда очень бережно относился к своим деньгам, он никогда не отказывал, если ей что-то было нужно. В любом случае, Макс недавно перевёл на счёт Ангуса свыше ста тысяч фунтов, поэтому утром она отправилась в адвокатскую контору с уверенностью, что покойный муж оставил ей достаточно денег, чтобы не бедствовать.

Она пришла на несколько минут раньше. Несмотря на это, секретарша сразу проводила её в кабинет старшего партнёра. За большим столом для заседаний сидели трое мужчин. Они тотчас поднялись со своих мест, и мистер Крэддок представил их как партнёров фирмы. Рут думала, что они пришли выразить своё сочувствие, но они снова сели и принялись просматривать толстые папки, лежавшие перед ними на столе. Рут стало не по себе. Ведь имущество Ангуса в порядке?

Старший партнёр сел во главе стола, развязал пачку документов и достал плотный лист бумаги, похожий на пергамент, потом поднял глаза на жену покойного клиента.

— Прежде всего я хотел бы от лица фирмы выразить соболезнования по поводу кончины вашего мужа. Мы все скорбим по мистеру Хендерсону.

— Благодарю вас, — склонила голову Рут.

— Мы попросили вас прийти сюда сегодня утром для того, чтобы огласить завещание вашего покойного мужа. Потом мы с удовольствием ответим на любые ваши вопросы, если они появятся.

Рут похолодела, её начало трясти. Почему Ангус не предупредил, что могут возникнуть проблемы?

Адвокат зачитал вступительную часть и наконец перешёл к основным пунктам завещания.

«Всё своё имущество я завещаю моей жене Рут, за исключением следующих сумм:

По двести фунтов каждому из моих сыновей — Николасу и Бену. Я хочу, чтобы они потратили деньги на что-нибудь в память обо мне.

Пятьсот фунтов Шотландской Королевской академии на покупку любой картины по их усмотрению, но полотно должно быть кисти шотландского художника.

Тысячу фунтов колледжу Джорджа Уотсона, моей родной школе, и ещё две тысячи фунтов Эдинбургскому университету».

Заканчивался этот список мелких даров ста фунтами в пользу местной больницы, которая так хорошо заботилась об Ангусе в последние дни его жизни.

Старший партнёр посмотрел на Рут.

— У вас есть вопросы, миссис Хендерсон, по которым вы хотели бы получить нашу консультацию? Или вы позволите нам вести ваши дела так же, как мы вели дела вашего покойного мужа?

— Буду говорить откровенно, мистер Крэддок. Ангус никогда не обсуждал со мной свои дела, поэтому я не совсем понимаю, что всё это значит. Если он оставил достаточно средств, чтобы я и мальчики могли жить так же, как и при его жизни, я буду рада поручить вам ведение своих дел.

— Когда мистер Хендерсон приехал на остров семь лет назад, он оказал мне честь и назначил своим советником, — вмешался сидевший справа от мистера Крэддока партнёр. — И я буду рад ответить на любые ваши вопросы, миссис Хендерсон.

— Вы очень добры, — ответила Рут, — но я понятия не имею, о чём вас спросить. Разве что… в какую сумму примерно оценивается состояние моего мужа?

— Это непростой вопрос, — сказал мистер Крэддок, — потому что наличных денег он оставил совсем немного. Однако мне было поручено подсчитать размер состояния для утверждения завещания, — добавил он, открывая одну из папок. — По моей предварительной оценке, которая, возможно, слегка занижена, ваш муж оставил примерно миллионов восемнадцать-двадцать.

— Франков? — прошептала Рут.

— Нет, фунтов, мадам, — невозмутимо ответил мистер Крэддок.

После долгих раздумий Рут решила никому не говорить о своём богатстве, даже детям. Когда в следующие выходные она прилетела в Лондон, то сказала Максу, что адвокаты Ангуса зачитали ей его завещание и сообщили стоимость его состояния.

— Сюрпризы были? — поинтересовался Макс.

— В общем-то нет. Он оставил мальчикам по паре сотен фунтов, а тех ста тысяч от продажи нашего дома в Арденнах, которые мы получили благодаря тебе, должно хватить, чтобы более или менее сводить концы с концами — если я не буду слишком расточительной. Так что, боюсь, тебе придётся работать, если ты всё ещё хочешь взять меня в жены.

— Скажу тебе больше. Мне было бы неприятно жить на деньги Ангуса. Вообще-то у меня для тебя хорошие новости. Фирма предложила мне рассмотреть возможность открытия филиала в Сент-Хелиере в начале следующего года. Я ответил, что приму предложение только на одном условии.

— На каком? — спросила Рут.

— Если одна из местных женщин согласится стать моей женой.

Рут обняла его, твёрдо уверенная, что нашла достойного человека, с которым проведёт остаток своих дней.

Макс и Рут поженились три месяца спустя. На церемонии в Челси присутствовали только близнецы, и даже они явились с неохотой.

— Он никогда не заменит нам отца, — с чувством сказал Бен матери. Николас согласно кивнул.

— Не переживай, — утешал её Макс по дороге в аэропорт. — Со временем всё образуется.

В самолёте Рут обмолвилась, что её слегка огорчило отсутствие друзей Макса на церемонии.

— Нам не нужны кривотолки, ведь Ангус умер совсем недавно, — ответил он. — Пусть пройдёт немного времени, а потом я введу тебя в лондонское общество. — Он улыбнулся и взял её за руку. Его уверенность успокоила Рут, и она отбросила все сомнения.

Через три часа самолёт приземлился в Венеции, и началось их свадебное путешествие. Моторная лодка доставила их в гостиницу на площади Святого Марка. Всё было прекрасно организовано, и Рут поражалась, с какой охотой её новоиспечённый муж часами ходил с ней по магазинам, помогая выбирать многочисленные наряды. Он даже уговорил её купить платье, которое ей показалось слишком дорогим. Целую неделю они совершали прогулки на гондолах, и Макс не отходил от неё ни на шаг.

В пятницу Макс взял напрокат машину и повёз новобрачную на юг во Флоренцию. Там они бродили по мостам, ходили на экскурсии в галерею Уффици, Дворец Питта и Академию. По вечерам они объедались пастой, танцевали на рыночной площади и часто возвращались в гостиницу только на рассвете. Они с неохотой улетели в Рим, где им предстояло провести третью неделю медового месяца. Там всё свободное время они проводили в спальне гостиницы, в Колизее, оперном театре и Ватикане. Три недели пролетели так быстро, что Рут даже не могла припомнить отдельные дни.

Каждый вечер перед сном она писала письма сыновьям, рассказывая, как чудесно проводит время и — особенно — как внимателен к ней Макс. Она очень хотела, чтобы они его приняли, но боялась, что до этого ещё очень далеко.

Когда они вернулись в Сент-Хелиер, Макс оставался таким же заботливым и внимательным. Рут огорчало только одно: он ничуть не продвинулся в поисках помещения для нового филиала своей компании. Каждое утро около десяти часов он уходил из дома, но больше времени проводил в гольф-клубе, чем в городе.

— Обрастаю нужными связями, — объяснял он. — Они мне очень пригодятся, когда откроется филиал.

— И, как ты думаешь, когда это произойдёт? — поинтересовалась Рут.

— Теперь уже скоро, — заверил он. — Нельзя забывать, что самое важное в моём бизнесе — это правильно выбранное расположение конторы. Лучше подождать, пока подвернётся первоклассное место, чем соглашаться на что-нибудь посредственное.

Но проходили недели, а это первоклассное место всё не подворачивалось. Рут начала беспокоиться, но всякий раз, когда она заводила разговор на эту тему, Макс обвинял её в нытье, и она поняла, что лучше пока оставить эту тему хотя бы на месяц.

Через шесть месяцев после свадьбы она предложила поехать на выходные в Лондон.

— Я бы могла познакомиться с твоими друзьями, сходить в театр и наверстать упущенное, а ты бы отчитался перед своей компанией.

Каждый раз Макс придумывал новые отговорки, заставляя её отказаться от своих планов. Но он всё-таки согласился поехать в Венецию на первую годовщину их свадьбы.

Рут надеялась, что двухнедельный отпуск оживит воспоминания о прошлом путешествии, а может быть, даже воодушевит Макса, и по возвращении на Джерси он наконец остановится на каком-нибудь помещении. Однако годовщина оказалась полной противоположностью прошлогоднему медовому месяцу.

Когда они приземлились, в Венеции шёл дождь, и они продрогли до костей, пока стояли в длинной очереди, дожидаясь такси. Как выяснилось в гостинице, Макс думал, что Рут забронировала номер. Он наорал на ни в чём не повинного управляющего и в бешенстве выскочил на улицу. Больше часа они с вещами таскались под дождём, и в конце концов нашли какую-то захолустную гостиницу, которая могла предложить им лишь небольшой номер над баром с односпальными кроватями.

Вечером в баре Макс признался, что забыл кредитные карточки дома, поэтому он надеется, что Рут не будет возражать и оплатит счета, а по возвращении на Джерси он с ней рассчитается. В последнее время она и так оплачивала почти все счета, но решила, что сейчас не подходящий момент обсуждать это.

Во Флоренции Рут за завтраком робко обмолвилась, что, она надеется, ему наконец улыбнётся удача, и он найдёт подходящее помещение для своей компании, как только вернётся на Джерси. Она с невинным видом поинтересовалась, не беспокоится ли его фирма по поводу столь долгих и безуспешных поисков.

Макс мгновенно пришёл в ярость и, заявив, что она его достала, выбежал из ресторана. Вернулся он только к вечеру.

В Риме тоже шёл дождь, и Макс только обострял ситуацию — постоянно куда-то уходил и порой возвращался в гостиницу, когда Рут давно уже спала.

Она почувствовала облегчение, когда самолёт оторвался от земли, унося их на Джерси. В Сент-Хелиере она изо всех сил старалась не придираться, поддерживать Макса и относится к его безуспешным поискам с пониманием. Но как бы она ни старалась, все её усилия наталкивались на угрюмое молчание или вспышки гнева.

Шли месяцы, и они всё больше отдалялись друг от друга. Рут уже не спрашивала, как продвигаются поиски помещения. Она давно поняла, что Макс отказался от этой затеи, и даже стала сомневаться, было ли у него вообще такое задание.

Однажды утром за завтраком Макс внезапно объявил, что фирма передумала открывать филиал в Сент-Хелиере. Ему написали, что если он хочет остаться партнёром, ему придётся вернуться в Лондон и приступить к своим прежним обязанностям.

— А если ты откажешься? — спросила Рут. — У тебя есть выбор?

— Они ясно дали понять, что в таком случае ждут заявления о моей отставке.

— Я бы с удовольствием переехала в Лондон, — предложила Рут, надеясь, что это поможет решить их проблемы.

— Нет, не думаю, что это хорошая идея, — возразил Макс. Очевидно, он уже принял решение. — По-моему, будет лучше, если неделю я буду жить в Лондоне, а на выходные прилетать к тебе.

Рут не считала это хорошей идеей, но понимала, что все возражения бессмысленны.

На следующий день Макс улетел в Лондон.

Они уже давно не занимались любовью, и когда Макс не прилетел на их вторую годовщину свадьбы, Рут приняла приглашение Джеральда Прескотта поужинать с ним.

Бывший учитель близнецов, как всегда, был милым и внимательным и, оставшись с ней наедине, не позволил себе ничего, кроме поцелуя в щёку. Рут решила рассказать ему о своих проблемах с Максом. Он внимательно слушал и изредка кивал. Глядя на старого друга, Рут впервые подумала о разводе, но быстро выбросила эти печальные мысли из головы.

В следующие выходные Макс собирался приехать домой, и Рут решила особенно постараться. Всё утро она провела в магазинах, подбирая продукты для его любимого блюда — петуха под винным соусом. В дополнение к нему она купила бутылку марочного красного вина. Она надела платье, которое он выбрал для неё в Венеции, и поехала встречать его в аэропорт. Макс не прилетел своим обычным рейсом и появился из-за турникета на два часа позже, объяснив, что его задержали в Хитроу. Он не извинился за опоздание, за те часы, что она провела в зале ожидания, а когда они приехали домой и сели ужинать, он ни слова не сказал о приготовленном блюде, вине или её платье.

После ужина Рут поспешила в спальню, но Макс сделал вид, что крепко спит.

Почти всю субботу Макс провёл в гольф-клубе, а в воскресенье днём улетел обратно в Лондон. Перед отъездом в аэропорт он сказал, что не знает, когда снова приедет домой.

Её вновь посетили мысли о разводе.

Проходили недели, звонки из Лондона раздавались всё реже, и Рут стала чаще встречаться с Джеральдом. Хотя он ни разу не попытался пойти дальше поцелуя в щёку при встрече и расставании и уж конечно никогда не касался её колена, она сама решила, что «настал момент» соблазнить его.

— Ты женишься на мне? — спросила она на следующее утро в шесть часов, глядя, как он одевается.

— Но ты уже замужем, — мягко напомнил Джеральд.

— Ты прекрасно знаешь, что мой брак уже несколько месяцев — не более чем фарс. Мне вскружило голову обаяние Макса, и я вела себя, как девчонка. Господи, я же столько книг прочитала о том, как выходят замуж только ради того, чтобы забыться!

— Я бы женился на тебе хоть завтра, милая, — улыбнулся Джеральд. — Ты же знаешь, я люблю тебя с первой нашей встречи.

— Хоть ты и не стоишь на коленях, Джеральд, я считаю это согласием, — рассмеялась Рут. Она замолчала и посмотрела на стоявшего в полумраке любовника. — В следующий раз, когда увижу Макса, то попрошу у него развод.

Джеральд разделся и снова забрался в постель.

Макс вернулся на остров только через месяц, и, хотя он прилетел поздним рейсом, Рут ждала его. Когда он наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, она отвернулась.

— Я хочу развода, — сразу перешла к делу Рут.

Макс проследовал за ней в гостиную, не сказав ни слова. Он опустился в кресло и долго молчал. Рут терпеливо ждала его ответа.

— Другой мужчина? — наконец спросил он.

— Да, — ответила она.

— Я его знаю?

— Да.

— Джеральд? — взглянул он на неё.

— Да.

Макс снова погрузился в угрюмое молчание.

— Я с радостью облегчу тебе задачу, — сказала Рут. — Ты можешь подать на развод на основании супружеской неверности, а я не стану ничего отрицать.

Ответ Макса её удивил.

— Я хочу немного подумать, — заявил он. — Может, не стоит ничего предпринимать, пока мальчики не приедут домой на Рождество.

Рут неохотно согласилась, хотя и была немного озадачена, потому что не могла припомнить, когда в последний раз Макс беспокоился о мальчиках.

Макс провёл ночь в отдельной комнате и на следующее утро улетел в Лондон в сопровождении двух упакованных чемоданов.

Несколько недель он не появлялся на Джерси, и Рут с Джеральдом начали планировать своё совместное будущее.

Когда близнецы приехали из университета на рождественские каникулы, они не выразили ни удивления, ни огорчения, узнав, что мать собирается разводиться.

Макс и не подумал провести праздники с семьёй, но прилетел на Джерси на следующий день после отъезда мальчиков. Он взял такси до самого дома, но остался всего на час.

— Я согласен на развод, — сообщил он Рут, — и хочу начать бракоразводный процесс сразу по возвращении в Лондон.

Рут просто кивнула в знак согласия.

— Если ты хочешь, чтобы всё прошло быстро и гладко, я предлагаю тебе нанять лондонского адвоката. Тогда мне не придётся всё время мотаться туда и обратно, что будет только тормозить процесс.

Рут не стала возражать, так как не собиралась чинить никаких препятствий на пути Макса.

Через несколько дней после возвращения Макса на континент Рут получила бракоразводные бумаги от лондонской юридической фирмы, о которой она никогда не слышала. Она поручила старым адвокатам Ангуса заниматься процессом, объяснив по телефону младшему партнёру, что она хочет покончить с этим делом как можно скорее.

— Вы рассчитываете на какое-нибудь содержание? — поинтересовался адвокат.

— Нет, — едва сдержала смех Рут. — Мне ничего не нужно. Я хочу только одного — быстрее решить дело на основании моей измены.

— Если таковы ваши распоряжения, мадам, я составлю необходимые бумаги и в течение нескольких дней подготовлю их вам на подпись.

Когда Рут вручили условное решение суда, Джеральд предложил это отпраздновать и уехать в отпуск. Рут согласилась, но при условии, что Италию она не увидит даже издали.

— Давай отправимся в плавание вокруг греческих островов, — сказал Джеральд. — Так у нас меньше шансов наткнуться на кого-нибудь из моих учеников или, не дай бог, на их родителей.

На следующий день они вылетели в Афины.

Когда они встали на якорь в гавани Скироса, Рут сказала:

— Никогда не думала, что третью годовщину свадьбы я проведу с другим мужчиной.

— Постарайся забыть о Максе, — обнял её Джеральд. — Он уже история.

— Ну почти, — покачала головой Рут. — Вообще-то я надеялась, что получу развод до нашего отъезда.

— Ты не знаешь, в чём причина задержки? — поинтересовался Джеральд.

— Одному Богу известно, — ответила Рут, — но что бы это ни было, Макс знает, что делает. — Она немного помолчала. — Знаешь, я так и не видела его контору в Мейфэре, не познакомилась с его коллегами или друзьями. Такое впечатление, что всё это лишь плод моего воображения.

— Или его, — заметил Джеральд, обнимая её за талию. — Давай больше не будем тратить время на разговоры о Максе. Лучше подумаем о греках и разгульных оргиях.

— Вот чему ты учишь невинных детишек в годы формирования их личностей!

— Нет, это они учат меня, — засмеялся Джеральд.

Следующие три недели они плавали на яхте вокруг греческих островов, ели слишком много мусаки, пили слишком много вина и лишь надеялись, что избыток секса избавит их от лишнего веса. К концу отпуска Джеральд стал похож на помидор, а Рут с ужасом думала о напольных весах в ванной. Отдохнули они превосходно: не только потому, что Джеральд оказался отличным моряком, но и потому, что, как выяснила Рут, он умел рассмешить её даже во время шторма.

Когда они вернулись на Джерси, Джеральд отвёз Рут домой. На полу за входной дверью её ждала пачка писем. Она вздохнула. Они могут подождать до завтра, решила она.

Всю ночь Рут ворочалась с боку на бок. Ей удалось поспать всего несколько часов, и в конце концов она решила встать и заварить себе чаю. Она рассеянно перебирала почту, пока не наткнулась на длинный пухлый конверт с пометкой «Срочно» и с лондонской почтовой маркой.

Она вскрыла его и достала документ, при виде которого её лицо расплылось в улыбке: «Принято окончательное решение суда по делу о разводе между вышеупомянутыми сторонами: Максом Дональдом Беннетом и Рут Этель Беннет».

— Все кончено раз и навсегда, — громко произнесла она и тотчас позвонила Джеральду, чтобы сообщить ему хорошую новость.

— Досадно, — вздохнул он.

— Досадно? — повторила она.

— Да, моя милая. Ты даже не представляешь, как повысился мой рейтинг, когда ребята в школе узнали, что я провёл отпуск с замужней женщиной.

Рут рассмеялась.

— Веди себя пристойно, Джеральд, и постарайся привыкнуть к мысли о том, что ты почтенный женатый мужчина.

— Не могу этого дождаться, — ответил он. — Но мне надо бежать. Одно дело жить во грехе, и совсем другое — опоздать на утреннюю молитву.

Рут поднялась в ванную и с опаской встала на весы. Она застонала, увидев, на какой цифре остановилась стрелка. Она решила провести в спортзале не меньше часа. Едва она ступила в ванну, как зазвонил телефон. Рут шагнула назад и схватила полотенце, думая, что это опять Джеральд.

— Доброе утро, миссис Беннет, — произнёс официальный голос. Боже, как она ненавидит даже звучание этого имени!

— Доброе утро, — ответила она.

— Это мистер Крэддок, мадам. Я уже три недели пытаюсь с вами связаться.

— О, простите, — извинилась Рут, — я только вчера вечером вернулась из отпуска.

— Да, я понимаю. Не могли бы мы встретиться, по возможности скорее? — спросил он, не проявив ни малейшего интереса к её отпуску.

— Да, конечно, мистер Крэддок. Я могу заехать к вам в контору часов в двенадцать, если вас это устроит.

— Нас устроит любое удобное для вас время, миссис Беннет, — ответил чопорный голос.

Рут напряжённо трудилась в спортзале в то утро, твёрдо решив избавиться от лишних килограммов, которые набрала в Греции — почтенная замужняя дама или нет, но она всё равно хотела быть стройной. Когда она сошла с беговой дорожки, часы в спортзале показывали двенадцать. Она помчалась в раздевалку, быстро приняла душ и переоделась, но всё равно опоздала к мистеру Крэддоку на тридцать пять минут.

Секретарша, как и в прошлый раз, проводила её в кабинет старшего партнёра, не заставляя ждать в приёмной. В кабинете мистер Крэддок ходил из угла в угол. Когда она вошла, два других партнёра поднялись со своих мест.

— Простите, что задержала вас, — сказала она, чувствуя себя немного виноватой.

На этот раз мистер Крэддок не предложил ей чаю, а просто усадил к столу. Как только она села, он вернулся на своё место, взглянул на лежавшую перед ним пачку бумаг и вытащил один листок.

— Миссис Беннет, мы получили извещение от адвокатов вашего мужа с требованием произвести полный расчёт в связи с вашим разводом.

— Но мы никогда не обсуждали никакие расчёты, — опешила Рут. — Это не было частью сделки.

— Вполне возможно. — Старший партнёр заглянул в бумаги. — Но, к сожалению, вы согласились начать бракоразводный процесс на том основании, что изменили мужу с неким мистером Джеральдом… — он уточнил имя, — Прескоттом в то время, когда ваш муж работал в Лондоне.

— Совершенно верно, но мы договорились об этом только для того, чтобы ускорить дело. Видите ли, мы оба хотели как можно быстрее завершить процедуру развода.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, миссис Беннет.

Она всегда будет ненавидеть это имя.

— Однако, приняв условия мистера Беннета, вы дали ему возможность стать пострадавшей стороной.

— Но это уже не имеет значения, — возразила Рут. — Утром я получила подтверждение от моих лондонских адвокатов, что мы разведены окончательно.

Сидевший справа от мистера Крэддока партнёр повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

— Могу я спросить? Это мистер Беннет предложил вам поручить адвокату с континента заниматься вашим бракоразводным процессом?

«Ах, так вот в чём дело, — подумала Рут. — Они просто разозлились, что я не проконсультировалась с ними».

— Да, — твёрдо ответила она. — Так было удобнее, потому что Макс в то время жил в Лондоне и не хотел постоянно летать на остров и обратно.

— Да, для мистера Беннета это было весьма удобно, — заявил старший партнёр. — Ваш муж когда-нибудь обсуждал с вами вопрос финансового урегулирования?

— Никогда, — ещё твёрже ответила Рут. — Он понятия не имел об истинном размере моего состояния.

— У меня создалось ощущение, — продолжил партнёр, сидевший слева от мистера Крэддока, — что мистер Беннет слишком хорошо знал размер вашего состояния.

— Но этого не может быть, — настаивала Рут. — Понимаете, я никогда не обсуждала с ним свои финансы.

— Тем не менее, он подал иск против вас и, похоже, удивительно точно оценил стоимость имущества вашего покойного мужа.

— В таком случае вы должны отказаться и не платить ему ни пенни, потому что мы никогда об этом не договаривались.

— Я понимаю, что вы говорите нам правду, миссис Беннет. Но поскольку вы являетесь виновной стороной, боюсь, мы не можем предъявить никаких возражений по иску.

— Этого не может быть! — возмутилась Рут.

— Закон о разводе на Джерси имеет весьма определённые позиции в этом вопросе, — пояснил мистер Крэддок. — О чём мы с удовольствием вам сообщили бы, если бы вы обратились к нам.

— Какой закон? — спросила Рут, не обращая внимания на колкость.

— По закону Джерси, если установлено, что одна из сторон в бракоразводном процессе является пострадавшей, это лицо — независимо от пола — автоматически получает право на одну треть имущества другой стороны.

Рут начало трясти.

— Есть какие-нибудь исключения? — тихо спросила она.

— Есть, — ответил мистер Крэддок.

Рут с надеждой посмотрела на него.

— Этот закон не распространяется на брак, продлившийся меньше трёх лет. Однако вы, миссис Беннет, были замужем три года и восемь дней. — Он замолчал, поправил очки и добавил: — У меня сложилось впечатление, что мистер Беннет не только знал точный размер вашего состояния, но также хорошо изучил бракоразводное право и его применение на Джерси.

Три месяца спустя, когда адвокаты обеих сторон пришли к соглашению относительно стоимости имущества Рут Этель Беннет, Макс Дональд Беннет получил чек на сумму 6 270 000 фунтов.

Всякий раз, когда Рут оглядывалась на прошедшие три года — а делала она это часто, — она приходила к выводу, что Макс спланировал всё до мелочей. Да, даже ещё до того, как они встретились.

Любовь с первого взгляда *

Эндрю опаздывал и поймал бы такси, если бы не час пик. Он спустился в переполненное метро и, лавируя среди толп спешащих домой пассажиров, протиснулся к эскалатору.

Но Эндрю ехал не домой. Всего через четыре остановки он снова выберется из чрева подземки наружу, чтобы встретиться с Элайем Блюмом, президентом парижского отделения корпорации «Чейз Манхэттен». Хотя Эндрю не был знаком с Блюмом лично, репутация этого человека была ему, как и всем его коллегам в банке, хорошо известна. Он никогда не назначал встречу без веских оснований.

Сорок восемь часов назад Эндрю позвонила секретарша Блюма и договорилась о встрече, и с тех пор он ломал голову, пытаясь угадать, что это может быть за веское основание. Напрашивался очевидный ответ — простой перевод из «Кредит Суис» в «Чейз», — но когда в деле участвует сам Блюм, ничего простого не бывает. Он сделает предложение, от которого Эндрю не сможет отказаться? Может, он захочет, чтобы Эндрю вернулся в Нью-Йорк после почти двух лет работы в Париже? В голове крутилось столько предположений! Он понимал, что надо остановиться — ведь в шесть часов он получит ответы на все вопросы. Если бы не толпа, он побежал бы вниз по эскалатору.

Эндрю знал, что у него набралось немало очков — он возглавлял валютный отдел в «Кредит Суис» почти два года, и всем было известно, что он превосходит всех своих конкурентов. Французские банкиры просто пожимали плечами, когда им говорили об успехах Эндрю, а американские конкуренты пытались переманить его к себе. Эндрю был уверен, что «Кредит Суис» перебьёт любое предложение Блюма. Он получил немало предложений за последние двенадцать месяцев и отказывался от них с неизменной учтивой мальчишеской улыбкой — но он понимал, что на этот раз всё будет иначе. От Блюма учтивой мальчишеской улыбкой не откупишься.

Эндрю не хотел менять банк. Его вполне устраивал пакет «Кредит Суис» — к тому же, какому молодому мужчине его возраста не понравится работать в Париже? Однако в это время года обсуждался размер годовых премий, поэтому он был рад, что его увидят с Элайем Блюмом в «Американском баре» на станции «Георг Пятый». Не пройдёт и нескольких часов, как кто-нибудь доложит об этой встрече его руководству.

На платформе яблоку негде было упасть, и Эндрю даже засомневался, что ему удастся прорваться в первый поезд, который подойдёт к станции. Он взглянул на часы: 17:37. У него ещё достаточно времени, но он не хотел опоздать на встречу с мистером Блюмом, поэтому начал пробираться к краю платформы, используя любую щель между людьми, пока не очутился впереди толпы. Теперь у него были все шансы сесть в первый же поезд. Даже если он не договорится с мистером Блюмом, этот человек ещё долгие годы будет важной фигурой в банковском мире, поэтому не стоит опаздывать и производить плохое впечатление.

Эндрю нетерпеливо ждал, когда из туннеля покажется следующий поезд. Он смотрел через пути на противоположную платформу и пытался сосредоточиться на вопросах, которые может задать Блюм.

«Какая у вас зарплата в данный момент?»

«Можете ли вы разорвать свой контракт?»

«Вы участвуете в прибылях?»

«Вы хотите вернуться в Нью-Йорк?»

Южная платформа была переполнена так же, как та, где стоял Эндрю, и вдруг его взгляд остановился на молодой женщине, которая смотрела на свои наручные часы. Наверное, у неё тоже была назначена встреча, на которую нельзя опоздать.

А когда она подняла голову, Эндрю напрочь забыл об Элайе Блюме. Он просто смотрел в эти тёмно-карие глаза. Она не замечала своего восхищённого поклонника. Девушка была необыкновенно хороша — около ста семидесяти сантиметров роста, совершенный овал лица, оливковая кожа, которой не нужна никакая косметика, и копна чёрных волнистых волос, которые могли виться только от природы. «Я не на той платформе, — сказал он себе, — и ничего не могу изменить — слишком поздно».

Стянутый поясом бежевый плащ подчёркивал фигуру, не вызывая сомнений в её стройности и изяществе. А её ноги — во всяком случае, насколько он видел — довершали идеальный «пакет». Лучше любого из тех, что мог предложить ему мистер Блюм.

Она снова посмотрела на часы и подняла голову, внезапно почувствовав его пристальный взгляд.

Он улыбнулся. Она залилась краской и опустила глаза, и в этот момент с разных сторон платформы вынырнули два поезда и медленно поползли к станции. Стоявшие позади Эндрю пассажиры рванулись вперёд, отвоёвывая себе место в поезде.

Когда поезд отошёл от станции, на платформе остался один Эндрю. Он смотрел, как поезд на другой стороне набирает скорость. Когда он скрылся в туннеле, Эндрю снова улыбнулся. На противоположной платформе тоже остался только один человек, и на этот раз она улыбнулась в ответ.

Вы можете спросить, откуда я знаю, что это правда? Ответ прост. Мне недавно рассказали эту историю — на десятой годовщине свадьбы Эндрю и Клер.

По обе стороны границы *

— Нам нужно обсудить ещё один вопрос, — сказал Билли Гибсон. — Но сначала дай я наполню твой бокал.

Двое мужчин уже час сидели за угловым столиком в пабе «Герб короля Вильгельма» и тихо обсуждали проблемы управления полицейским участком, расположенным на границе Северной Ирландии[14] и Эйре.[15] Билли Гибсон выходил в отставку после тридцати лет службы, последние шесть из которых он был шефом полиции. Его преемника, Джима Хогана, перевели из Белфаста, и ходили слухи, что если он справится, следующей ступенькой в его карьере станет должность главного констебля.[16]

Билли глубоко затянулся сигаретой и, откинувшись на спинку стула, начал свой рассказ.

— Никто не знает всей правды о доме, который стоит прямо на границе, но, как часто бывает с ирландскими байками, половина из них правда, а половина — вымысел. Для начала я должен вкратце рассказать тебе историю дома, а уже потом перейду к проблеме с его нынешними владельцами. Стоит упомянуть, хотя бы мимоходом, некоего Патрика О’Дауда, который работал в плановом отделе муниципального совета Белфаста.

— Осиное гнездо даже в лучшие времена, — вставил новый шеф.

— А то были отнюдь не лучшие времена, — заметил старый шеф и сделал глоток «Гиннесса». Утолив жажду, он продолжил.

— Никто так и не понял, почему О’Дауд вообще дал разрешение на строительство дома на границе. Только после окончания строительства какому-то служащему из налогового ведомства в Дублине на глаза попалась карта, составленная картографическим управлением, и он сообщил властям в Белфасте, что граница проходит прямо в центре гостиной. Деревенские уголовники говорят, что местный застройщик неправильно понял планы, но другие уверяют, что он точно знал, что делает.

В то время всем, в общем-то, было всё равно, потому что хозяин дома — Берти О’Флинн, вдовец — был богобоязненным человеком, который ходил на мессу в церковь Святой Девы Марии на юге и потягивал свой «Гиннесс» в баре «Волонтёр» на севере. Думаю, стоит также упомянуть, — добавил шеф, — что Берти не интересовался политикой.

Дублин и Белфаст пришли к редкому компромиссу и договорились: раз крыльцо дома находится на севере, Берти должен платить налоги Короне, а поскольку кухня и сад расположены на юге, он должен платить коммунальные налоги местному муниципалитету по ту сторону границы. Долгие годы это соглашение не создавало никаких проблем, пока старина Берти не отошёл в мир иной и не оставил дом сыну — Имону. Короче говоря, этот Имон был, есть и всегда будет никудышным человеком.

Мальчика отправили в школу на севере, хотя он ходил в церковь на юге. Правда, его не интересовало ни то ни другое. К одиннадцати годам он знал о контрабанде всё, кроме одного — как пишется это слово. В тринадцать он покупал блоки сигарет на севере и обменивал их на упаковки «Гиннесса» на юге. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он зарабатывал больше денег, чем его учитель, и к окончанию школы его бизнес процветал — он ввозил виски и вино с юга и вывозил марихуану и презервативы с севера.

Если офицер по надзору стучался в дверь с севера, он прятался на кухне на юге. Если Имон видел идущего по садовой дорожке представителя местной полиции, он убегал в столовую и сидел там, пока тот не уходил, устав от ожидания. В конечном итоге дверь всегда открывал Берти, которому это до смерти надоело, что, как я подозреваю, и свело его в могилу.

Так вот, когда шесть лет назад меня назначили шефом полиции, я поставил перед собой цель — отправить Имона О’Флинна за решётку. Но у меня было полно других проблем на границе и обычных полицейских обязанностей, так что, по правде, я так и не нашёл для этого времени. Я даже стал закрывать глаза на его выходки, пока О’Флинн не познакомился с Мэгги Крэнн, известной проституткой с юга, которая мечтала расширить свой бизнес и пробраться на север. Дом с четырьмя спальнями наверху, по две с каждой стороны границы, был ответом на её молитвы — даже если временами её полуголых клиентов приходилось спешно переводить с одной половины дома на другую, чтобы избежать ареста.

Когда во времена Североирландских волнений ситуация обострилась, я договорился со своим коллегой по южную сторону границы считать этот дом «мёртвой зоной». Так и было, пока Имон не открыл казино на юге в новой оранжерее, в которой не выросло ни одного цветочка, — разрешение на перепланировку выдано в Дублине; с кассой в новом гараже, в котором мог разместиться целый автобусный парк, но пока ещё никто не видел там ни одного автомобиля — разрешение на перепланировку выдано в Белфасте.

— Почему вы не опротестовали разрешение на перепланировку? — спросил Хоган.

— Мы опротестовали, но вскоре выяснилось, что у Мэгги есть клиенты в обоих управлениях, — вздохнул Билли. — Но последний удар он нанёс, когда прилегающие к дому земли выставили на продажу. Никто не мог себе позволить их купить, и в результате Имон получил шестьдесят пять акров, на которых он мог выставить дозорных. Теперь у него полно времени, чтобы перетащить все улики с одной половины дома на другую задолго до того, как мы подойдём ко входной двери.

Бокалы опустели.

— Моя очередь, — сказал молодой полицейский. Он подошёл к бару и заказал ещё две пинты.

Он вернулся и задал следующий вопрос, даже не поставив бокалы на стол.

— Почему вы не взяли ордер на обыск? Он нарушил уйму законов, и наверняка вы уже давно могли бы прикрыть его лавочку?

— Согласен, — кивнул шеф, — но всякий раз, когда я обращался за ордером, он узнавал об этом первым. Мы приезжали и видели счастливую семейную пару, одиноко живущую в уютном фермерском домике.

— А как же ваш коллега на юге? Ведь, наверное, в его интересах работать с вами и…

— Это же очевидно, правда? Но за последние семь лет их сменилось пятеро, они боялись повредить своей карьере, стремились к лёгкой жизни или откровенно брали взятки, поэтому ни один из них не желал сотрудничать. Нынешнему шефу полиции осталось всего несколько месяцев до выхода в отставку, и он не сделает ничего, что может поставить его пенсионное пособие под угрозу. Нет, — продолжал Билли, — с какой стороны ни смотри, я проиграл. И вот что я тебе скажу: если бы мне удалось раз и навсегда разделаться с Имоном О’Флинном, я, в отличие от моего коллеги по ту сторону границы, был готов плюнуть на пенсию.

— Ну у вас есть ещё шесть недель, и после всего, что вы мне рассказали, я бы вздохнул с облегчением, если бы О’Флинн убрался с участка до того, как я вступлю в должность. Посмотрим, может, я что-нибудь придумаю и решу обе наши проблемы.

— Я согласен на всё, кроме убийства — хотя, можешь не сомневаться, это мне тоже приходило в голову.

Джим Хоган рассмеялся и посмотрел на часы.

— Мне пора возвращаться в Белфаст.

Старый шеф кивнул, допил свой «Гиннесс» и проводил сослуживца к машине, припаркованной на заднем дворе паба. Хоган всё время молчал, пока не сел за руль. Он завёл мотор и опустил стекло.

— Вы будете устраивать прощальную вечеринку?

— Да, — ответил шеф. — В субботу. А что?

— Я всегда думал, что прощальная вечеринка — подходящий случай, чтобы покончить с прошлым, — загадочно ответил Джим.

Шеф озадаченно смотрел, как Джим выезжает со стоянки, поворачивает направо и направляется на север в сторону Белфаста.

Имон О’Флинн был слегка удивлён, получив приглашение, — он никак не ожидал, что фигурирует в списке гостей шефа полиции.

Мэгги рассматривала тиснёную открытку, приглашавшую их на прощальную вечеринку шефа Гибсона в пабе «Королевский герб» в Баллирони.

— Пойдёшь? — поинтересовалась она.

— С какой стати? — скривился Имон. — Последние шесть лет этот ублюдок только и делал, что пытался засадить меня за решётку.

— Может, он таким образом хочет зарыть топор войны, — предположила Мэгги.

— Ага, прямо мне в спину. Да я лучше сдохну, чем проведу вечер в компании копов.

— А вот тут ты не прав, — заявила Мэгги.

— Это почему?

— Представь, как забавно будет увидеть физиономии жён всех этих советников, не говоря уж об офицерах полиции, с которыми я спала.

— Но это может оказаться ловушкой.

— Интересно, как? — спросила Мэгги. — Мы точно знаем, что полицейские с юга не доставят нам никаких неприятностей, а все северные будут на вечеринке.

— Это не помешает им устроить облаву, пока нас не будет дома.

— И испытать горькое разочарование, — усмехнулась Мэгги, — когда они обнаружат, что всей прислуге дали выходной, и нет ничего, кроме дома, принадлежащего двум достойным законопослушным гражданам.

Имон по-прежнему скептически относился к этой затее, и только когда Мэгги приехала из Дублина с новым платьем, в котором хотела покрасоваться перед всеми, он сдался и согласился сопровождать её на вечеринку.

— Но мы проведём там не больше часа, и это моё последнее слово, — предупредил он.

Отправляясь на вечеринку, Имон проверил замки на каждом окне и каждой двери и только после этого включил сигнализацию. Потом медленно объехал свои владения, предупредив всех охранников, чтобы они были начеку и звонили ему на мобильный телефон, если заметят что-то подозрительное — что бы это ни было.

Когда они, опоздав на полчаса, вошли в зал «Королевского герба», Билли Гибсон, казалось, был искренне рад их видеть, что вызвало у Имона ещё больше подозрений.

— Кажется, вы не знакомы с моим преемником, — сказал шеф, представляя Имона и Мэгги Джиму Хогану. — Но я уверен, вам хорошо известна его репутация.

Имону слишком хорошо была известна его репутация, поэтому он решил немедленно вернуться домой, но кто-то сунул ему кружку «Гиннесса», а молодой констебль пригласил Мэгги танцевать.

Пока она танцевала, Имон осмотрелся — есть ли знакомые. Слишком много, решил он. Он с нетерпением ждал, когда можно будет уйти домой. И вдруг его взгляд наткнулся на Мика Бурка, местного карманника, который разливал напитки за стойкой бара. Имон страшно удивился, что Мика — с его-то послужным списком — пустили на порог. Но теперь, по крайней мере, ему есть с кем поболтать.

Когда музыка стихла, Мэгги встала в очередь за едой и положила на тарелку лосось и молодой картофель. Она отнесла угощение Имону, который ненадолго расслабился и, казалось, веселился от души. После второй порции он начал обмениваться историями с двумя полицейскими, которые ловили каждое его слово.

Но как только часы в зале пробили одиннадцать, Имон тут же засобирался домой.

— Даже Золушка оставалась на балу до двенадцати, — сказала ему Мэгги. — В любом случае, было бы невежливо уйти как раз в тот момент, когда шеф собирается произнести свою прощальную речь.

Распорядитель праздника ударил молотком и призвал всех к тишине. По залу прокатился одобрительный гул голосов, когда Билли Гибсон подошёл к кафедре с микрофоном. Он положил листки с речью перед собой и улыбнулся собравшимся.

— Друзья мои, — начал он, — а также противники. — Он поднял бокал, глядя на Имона, довольный, что тот всё ещё здесь. — С тяжёлым сердцем стою я сегодня перед вами, понимая, в каком долгу я перед всеми. — Он немного помолчал. — И я имею в виду всех вас.

После этих слов в зале раздались смех и свист, и Мэгги с радостью заметила, что Имон смеётся вместе со всеми.

— Я хорошо помню первые дни своей службы. Тогда времена были действительно тяжёлыми.

Снова послышались одобрительные крики, молодёжь засвистела ещё громче. Когда шеф продолжил свою речь, шум стих — никто не хотел мешать ему предаваться воспоминаниям на собственной прощальной вечеринке.

Имон был ещё не настолько пьян, чтобы не заметить молодого констебля, который вошёл в зал с тревогой на лице. Он быстро пробрался к сцене и, хотя явно не хотел прерывать речь Билли, выполнил указания мистера Хогана и положил перед шефом записку.

Имон стал шарить по карманам в поисках мобильного, но его нигде не было. Он мог поклясться, что взял его с собой.

— Когда я в полночь передам свой значок… — Билли бросил взгляд на свою речь и увидел записку. Он замолчал, поправил очки, словно пытаясь вникнуть в смысл сообщения, потом нахмурился и посмотрел на гостей. — Я должен извиниться, друзья мои, но, похоже, на границе произошёл инцидент, требующий моего внимания. У меня нет выбора, я должен ехать немедленно и прошу всех старших офицеров выйти со мной на улицу. Надеюсь, наши гости будут веселиться дальше, а мы вернёмся сразу же, как разберёмся с нашими мелкими проблемами.

Только один человек успел выскочить за дверь раньше шефа. Он выехал со стоянки ещё до того, как Мэгги поняла, что его нет в зале. Однако шеф, включив сирену, всё-таки сумел обогнать его километра за три до границы.

— Остановить его за превышение скорости? — спросил водитель шефа.

— Нет, не стоит, — ответил Билли Гибсон. — Какой смысл во всём представлении, если исполнитель главной роли не сможет выйти на сцену?

Когда несколько минут спустя Имон остановил машину на краю своего поместья, он увидел, что по всему периметру натянута сине-белая лента с надписью «ОПАСНО. ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН».

Он выскочил из машины и подбежал к шефу, который слушал доклад группы офицеров.

— Что, чёрт возьми, происходит? — возмутился Имон.

— А, Имон, я так рад, что ты приехал. Я как раз собирался тебе звонить на случай, если ты всё ещё на вечеринке. Судя по всему, около часа назад на твоём участке заметили отряд ИРА.

— Вообще-то эти сведения пока не подтверждены, — вмешался молодой офицер, напряжённо слушавший кого-то по рации. — Из Баллирони поступают противоречивые данные. Говорят, это могут быть военизированные лоялисты.

— Ну, кто бы они ни были, моя главная задача — защищать жизнь и имущество, поэтому я вызвал группу сапёров. Хочу убедиться, что вы с Мэгги можете спокойно вернуться домой.

— Всё это чушь собачья, Билли Гибсон, и ты это знаешь, — рассвирепел Имон. — Немедленно убирайся с моей земли, пока я не приказал своим людям выдворить тебя силой.

— Ну, это не так просто, — усмехнулся шеф. — Видишь ли, я только что получил сообщение от сапёров. Они уже в твоём доме. Думаю, ты обрадуешься, что они никого не обнаружили, но они наткнулись на подозрительный пакет в оранжерее и ещё один — в гараже. Это вызвало у них сильнейшее беспокойство.

— Но там всего лишь…

— Всего лишь что? — с невинным видом переспросил шеф.

— Как вашим людям удалось пройти мимо моих охранников? — негодовал Имон. — У них есть приказ гнать вас взашей, если вы только сунетесь ко мне.

— Вот какое дело, Имон. Они, наверное, случайно вышли за территорию, сами того не понимая, а поскольку их жизням грозит опасность, я взял их под стражу. Ради их защиты, ты же понимаешь.

— Готов поспорить, у тебя нет даже ордера на обыск.

— А мне он не нужен, — ответил шеф, — если у меня есть основания полагать, что кому-то грозит опасность.

— Хорошо, теперь ты знаешь, что никакой опасности нет и никогда не было. Так что убирайся с моей собственности и возвращайся на свою вечеринку.

— Ну вот, мы подошли к моей следующей проблеме, Имон. Видишь ли, нам только что поступил ещё один звонок, на этот раз анонимный. Звонивший предупредил, что заложил бомбу в гараже и ещё одну в оранжерее и ровно в полночь эти бомбы взорвутся. Как только мне доложили об этой угрозе, я понял, что мой долг — свериться с руководством по безопасности и выяснить, что нужно делать в подобной ситуации. — Шеф достал из внутреннего кармана толстую зелёную брошюру, словно всегда носил её с собой.

— Ты блефуешь, — заявил О’Флинн. — У тебя нет полномочий…

— Ага, вот что я искал, — сказал шеф, пробежав глазами несколько страниц. Имон заглянул в буклет и увидел подчёркнутый красной ручкой абзац.

— Позволь, я прочитаю тебе дословно, Имон, чтобы ты до конца понял, какая страшная дилемма стоит передо мной. «Если офицер, по званию старше майора или старшего инспектора, считает, что жизнь гражданских лиц может оказаться под угрозой на месте предполагаемого террористического акта, и рядом с ним находится квалифицированный сапёр, он должен сначала вывести из зоны предполагаемого взрыва всех гражданских лиц и после этого, если считает подобные действия целесообразными, произвести взрыв». Предельно ясно, — заметил шеф. — Итак, ты можешь сказать мне, что находится в тех коробках, Имон? Если нет, я вынужден предположить худшее и действовать в соответствии с предписаниями.

— Если ты, Билли Гибсон, нанесёшь хоть какой-нибудь ущерб моей собственности, предупреждаю: я тебя засужу и выдою до последнего пенса.

— Напрасно волнуешься, Имон. Уверяю тебя, в руководстве по безопасности есть множество страниц, посвящённых компенсации невинным жертвам. Разумеется, мы будем обязаны заново отстроить твой прелестный домик, кирпич за кирпичиком, восстановим оранжерею, которой Мэгги будет гордиться, и гараж, в котором поместятся все твои машины. Однако если нам придётся потратить такую большую сумму из денег налогоплательщиков, мы уж постараемся, чтобы дом построили либо с одной, либо с другой стороны границы. Мы не хотим, чтобы подобные печальные инциденты повторялись снова.

— Тебе это так не пройдёт, — прошипел Имон. В этот момент к шефу подошёл крупный высокий мужчина с взрывателем в руке.

— Ты, конечно, помнишь мистера Хогана. Я познакомил вас на вечеринке.

— Только дотронься до этого взрывателя, Хоган, и будешь писать объяснительные до самой пенсии. Уж я об этом позабочусь. И можешь забыть о должности главного констебля.

— Мистер О’Флинн дело говорит, Джим. — Шеф взглянул на часы. — Я никоим образом не хочу навредить твоей карьере. Но, как я вижу, ты примешь командование только через семь минут, так что, как ни печально, придётся мне взять на себя эту тяжкую обязанность.

Шеф протянул руку к взрывателю, как вдруг Имон бросился на него, пытаясь вцепиться Билли в горло. Три офицера схватили Имона, осыпавшего шефа громкими проклятиями.

Шеф вздохнул, посмотрел на часы, сжал ручку взрывателя и медленно повернул.

Взрыв прогремел на всю округу. С гаража — или это была оранжерея? — сорвало крышу. Через несколько минут все строения были сровнены с землёй, на их месте ничего не осталось, лишь дым, пепел да куча камней.

Когда грохот наконец стих, вдалеке послышался бой часов на церкви Святой Девы Марии. Наступила полночь. Бывший шеф полиции решил, что это удачное завершение хорошего дня.

— Знаешь, Имон, — сказал он. — Это стоило того, чтобы пожертвовать пенсией.

Незабываемые выходные *

Впервые я встретил Сьюзи шесть лет назад, и когда она позвонила и спросила, не хочу ли я с ней выпить где-нибудь, то не должна была удивляться, что мой ответ прозвучал довольно холодно. В конце концов, воспоминание о нашей последней встрече отнюдь не было приятным.

Меня пригласили на ужин к Кэсвикам, и, как все радушные хозяйки, Кэти Кэсвик ни много ни мало считала своим долгом сватать своих подруг любому холостяку старше тридцати.

Зная об этом, я испытал разочарование, когда оказалось, что она посадила меня за столом рядом с миссис Руби Кольер, женой члена парламента от консервативной партии. Не успел я представиться, как она тут же заявила:

— Вы, наверное, читали о моём муже в прессе.

Потом она сообщила, что никто из её друзей не понимает, почему её муж до сих пор не входит в кабинет министров. Я не мог высказать своего мнения по вопросу, потому что до этой минуты никогда не слышал о её муже.

На лежавшей по другую сторону от меня карточке стояло имя «Сьюзи». Глядя на эту леди, возникало желание сидеть напротив неё за столиком на двоих. Длинные светлые волосы, голубые глаза, очаровательная улыбка и стройная фигура — я бы не удивился, узнав, что она модель. Это заблуждение она с удовольствием развеяла буквально через несколько минут.

Я представился и сказал, что учился в Кембридже вместе с нашим хозяином.

— А вы как познакомились с Кэсвиками? — поинтересовался я.

— Мы сидели с Кэти в одном кабинете, когда работали в журнале «Вог» в Нью-Йорке.

Помню, меня немного огорчило, что она живёт за границей. «Интересно, давно ли», — подумал я.

— Где вы работаете сейчас?

— Всё ещё в Нью-Йорке, — ответила она. — Недавно меня назначили редактором журнала «Искусство».

— Я только на прошлой неделе возобновил подписку, — сообщил я, весьма довольный собой. Она улыбнулась, явно удивившись, что я вообще слышал об этом издании.

— Сколько вы пробудете в Лондоне? — спросил я, искоса взглянув на её левую руку и убедившись, что на пальце нет обручального кольца.

— Всего несколько дней. Я прилетела на годовщину свадьбы родителей на прошлой неделе и надеялась до возвращения в Нью-Йорк успеть на выставку Люсьена Фрейда в галерее Тейт. А вы чем занимаетесь?

— Я владелец небольшой гостиницы на Джермин-стрит.

Я бы с удовольствием проговорил со Сьюзи весь остаток вечера, и не только из-за моей страсти к искусству. Но мама ещё в детстве учила меня — как бы тебе ни нравился сосед с одной стороны, ты должен уделять такое же внимание и соседу с другой стороны.

Я снова повернулся к миссис Кольер, которая набросилась на меня со словами:

— Вы читали речь, с которой выступил вчера мой муж в Палате общин?

Я признался, что не читал, и, как выяснилось, совершил ошибку, потому что она пересказала мне её дословно.

Когда она закончила монолог на тему законопроекта о социально-бытовом обслуживании (уничтожение отходов), я понял, почему её муж до сих пор не входит в кабинет министров. Я даже отметил для себя, что надо будет держаться от него подальше, когда мы перейдём пить кофе в гостиную.

— Мечтаю после ужина познакомиться с вашим мужем, — сказал я ей и снова повернулся к Сьюзи, но вдруг заметил, что она не отрывает глаз от человека, сидящего на другом конце стола. Проследив за её взглядом, я увидел, что заинтересовавший её мужчина увлечённо беседует со своей соседкой, американкой по имени Мэри Эллен Ярк, и не замечает, что на него смотрят.

Я вспомнил, что его зовут Ричард какой-то и что он пришёл с девушкой, которая сидела неподалёку. Я заметил, что она тоже смотрит в его сторону. Должен признать, у него были точёные черты лица и густые волнистые волосы. При взгляде на него было ясно: при такой внешности степень по квантовой физике ему ни к чему.

— Что интересного происходит сейчас в Нью-Йорке? — спросил я, пытаясь вновь завладеть вниманием Сьюзи.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Мы выбираем нового мэра, — сообщила она, — и он может быть даже республиканцем для разнообразия. Если честно, я проголосую за любого, кто способен хоть немного снизить уровень преступности. Один из них, не помню, как его зовут, всё время твердит о нулевой толерантности. Кто бы он ни был, он получит мой голос.

Сьюзи поддерживала оживлённую беседу, но при этом часто поглядывала на другую сторону стола. Я бы решил, что они с Ричардом любовники, если бы он хоть раз посмотрел в её сторону.

За пудингом миссис Кольер пошла войной на кабинет и принялась объяснять мне, почему их всех надо заменить — у меня не было никаких сомнений, кто должен занять их место. Когда она добралась до министра сельского хозяйства, я решил, что выполнил свой долг, и снова повернулся к Сьюзи. Она делала вид, что поглощена бисквитным пирожным с ягодами, а на самом деле внимательно наблюдала за Ричардом.

Неожиданно он посмотрел в её сторону. Без предупреждения Сьюзи схватила меня за руку и принялась расхваливать фильм Эрика Ромера, который недавно видела в Ницце.

Вряд ли найдётся мужчина, который станет возражать, если женщина возьмёт его за руку, особенно женщина с такой внешностью, как у Сьюзи. Но мало кому понравится, если при этом она будет поедать глазами другого мужчину.

Как только Ричард возобновил беседу с нашей хозяйкой, Сьюзи тотчас отпустила мою руку и вонзила вилку в пирожное.

К счастью, меня избавили от третьего раунда с миссис Кольер, так как Кэти встала со своего места и предложила всем перейти в гостиную. Боюсь, это означало, что я так и не узнаю подробности личного законопроекта, который супруг миссис Кольер намеревался представить на рассмотрение Палаты на следующей неделе.

За кофе меня представили Ричарду, который оказался банкиром из Нью-Йорка. Он по-прежнему игнорировал Сьюзи — а может, по какой-то необъяснимой причине просто не замечал её присутствия. К нам подошла девушка, имени которой я не знал, и пробормотала ему на ухо:

— Нам надо уйти пораньше, милый. Не забывай, рано утром мы летим в Париж.

— Я не забыл, Рейчел, — ответил он, — но мне бы не хотелось уходить первым. — Ещё один человек, воспитанный строгой матерью.

Кто-то коснулся моей руки, и, повернувшись, я увидел сияющую миссис Кольер.

— Это мой муж Реджинальд. Я рассказала ему, что вы хотели бы узнать подробности его личного законопроекта.

Минут через десять — хотя мне показалось, что прошёл целый месяц — мне на помощь пришла Кэти.

— Тони, окажи мне любезность — подбрось Сьюзи домой. На улице проливной дождь, и в это время ночи трудно поймать такси.

— С удовольствием, — ответил я. — Хочу поблагодарить тебя за очаровательную компанию. Я чудесно провёл время, — улыбнулся я миссис Кольер.

Жена члена парламента одарила меня лучезарной улыбкой. Мама гордилась бы мной.

В машине по дороге к её дому Сьюзи спросила, был ли я на выставке Фрейда.

— Да, — ответил я. — Потрясающая выставка. Я собираюсь сходить ещё раз, пока она не закрылась.

— Я думала заглянуть туда завтра утром. — Она коснулась моей руки. — Не хотите пойти со мной?

Я с радостью согласился, и, когда высадил Сьюзи в Пимлико, она обняла меня — её объятие означало что-то вроде «Хочу узнать тебя получше». Да, я многого не знаю, но считаю себя крупным специалистом по объятиям. Я все их опробовал на себе — от лёгкого прижимания до медвежьей хватки. Я могу расшифровать любое послание, заключённое в объятии, — от «Мечтаю сорвать с тебя одежду» до «Пошёл к чёрту».

На следующее утро я приехал в галерею Тейт пораньше, полагая, что на выставку выстроится длинная очередь, и надеясь купить билеты до приезда Сьюзи. Я вышел на лестницу, и всего через несколько минут появилась она. Короткое жёлтое платье выгодно подчёркивало её стройную фигуру, и когда она поднималась по лестнице, я заметил, что многие мужчины провожают её взглядами. При виде меня она ускорила шаг и, подойдя, крепко прижалась ко мне. Это было объятие типа «Кажется, я уже знаю тебя немного лучше».

Во второй раз выставка понравилась мне ещё больше, во многом благодаря Сьюзи, которая была хорошо знакома с творчеством Люсьена Фрейда и рассказала мне о разных этапах его карьеры. Когда мы дошли до последней картины экспозиции «Выглядывающие из окна толстухи», я довольно нелепо заметил:

— Одно можно сказать наверняка — ты никогда такой не станешь.

— О, я бы не была так уверена, — засмеялась она. — Но если всё-таки стану, я позабочусь, чтобы ты никогда об этом не узнал. — Она взяла меня за руку. — У тебя есть время пообедать?

— Конечно, но я нигде не заказал столик.

— Я заказала, — улыбнулась Сьюзи. — В галерее превосходный ресторан, и я заказала столик на двоих, так, на всякий случай… — Она снова улыбнулась.

У меня не осталось особых воспоминаний об этом обеде, помню только, что когда нам принесли счёт, кроме нас, в ресторане уже никого не было.

— Если бы тебе прямо сейчас представилась возможность осуществить любое своё желание, — эту заготовленную фразу я не раз использовал в прошлом, — что бы ты сделала?

Сьюзи ненадолго задумалась и наконец ответила:

— Поехала бы с тобой на выходные в Париж и сходила на выставку ранних работ Пикассо, которая сейчас проходит в Музее д'Орсе. А ты?

— Поехал бы с тобой на выходные в Париж и сходил на выставку ранних работ Пикассо, которая…

Она рассмеялась и, взяв меня за руку, предложила:

— Давай так и сделаем!

Я приехал на вокзал Ватерлоо минут за двадцать до отхода поезда. Я уже заказал номер в своём любимом отеле и столик в ресторане, который может похвастаться тем, что его нет в туристических путеводителях. Я купил два билета в первый класс и стоял под часами, как мы договорились. Сьюзи опоздала всего на пару минут, и её объятие при встрече было явным шагом вперёд — его можно было расшифровать почти как «Мечтаю сорвать с тебя одежду».

Мы держались за руки, пока в окне мелькал английский пейзаж. Как только мы оказались во Франции — меня страшно раздражает, что на французской стороне поезда всегда идут быстрее, — я наклонился и поцеловал её.

Она непринуждённо болтала о своей работе в Нью-Йорке, о выставках, которые нельзя пропустить, и подготовила меня к тому, что мне предстоит увидеть на выставке Пикассо.

— Карандашный портрет его отца, сидящего на стуле, который он написал, когда ему было всего шестнадцать лет, стал предвестником всех его гениальных работ.

Она говорила о Пикассо и его творчестве с такой страстью, какой не найдёшь ни в одной книге по искусству. Когда поезд остановился на вокзале Гар дю Норд, я схватил наши сумки и быстро выскочил из поезда, чтобы оказаться среди первых в очереди на такси.

По дороге в гостиницу Сьюзи всё время смотрела по сторонам, как школьница, впервые попавшая за границу. Помню, я подумал, что она ведёт себя странно для человека, который много путешествует.

Когда такси подъехало к гостинице, я сказал ей, что сам мечтаю быть владельцем подобного заведения — уютного, но без изысков, а уровень обслуживания — выше всяческих похвал. У англичан такие гостиницы — редкость.

— А владелец, Альберт, — просто сокровище.

— С нетерпением жду встречи с ним, — сказала она, и в эту минуту такси остановилось у входа.

Альберт, как я и думал, ждал нас на улице. Я бы тоже встречал его у дверей, если бы он приехал на выходные в Лондон с красивой женщиной.

— Мы оставили для вас ваш обычный номер, мистер Романелли, — сообщил он. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не подмигнуть мне.

Сьюзи шагнула вперёд и в упор посмотрела на Альберта.

— А где будет мой номер?

Он улыбнулся ей и не моргнув глазом ответил:

— Полагаю, мадам будет удобно в соседнем номере.

— Ценю вашу заботу, Альберт, — заявила она, — но я предпочла бы занять номер на другом этаже.

На этот раз Альберт растерялся, правда, быстро оправился и потребовал журнал регистрации. Он несколько минут изучал записи, потом сказал:

— У нас есть свободный номер с видом на парк. Он находится прямо под номером мистера Романелли.

Он щёлкнул пальцами и вручил два ключа коридорному, который вертелся поблизости.

— Номер пятьсот семьдесят четыре для мадам и апартаменты Наполеона для мсье.

Коридорный придержал для нас дверь лифта и, как только мы вошли внутрь, нажал кнопки с цифрами «5» и «6». Когда двери открылись на пятом этаже, Сьюзи сказала с улыбкой:

— Встретимся в фойе около восьми?

Я молча кивнул, так как мама не говорила мне, как вести себя в подобной ситуации.

Я достал из сумки вещи, принял душ и завалился на огромную двуспальную кровать. По телевизору шёл чёрно-белый французский фильм. Я так увлёкся сюжетом и уже вот-вот собирался узнать, кто же всё-таки утопил женщину в ванне, когда случайно взглянул на часы. Они показывали без десяти восемь, а я всё ещё не был одет.

Я чертыхнулся, быстро натянул на себя какую-то одежду и, даже не посмотревшись в зеркало, выбежал за дверь. Интересно, кто же всё-таки убийца? Я вскочил в лифт и, когда двери открылись на первом этаже, чертыхнулся снова, потому что Сьюзи уже ждала меня в фойе.

Должен признать, что, увидев её в этом длинном чёрном платье с элегантным разрезом, приоткрывавшем стройное бедро при каждом шаге, я готов был её простить.

В такси по дороге в ресторан она без умолку хвалила свой номер и восхищалась вышколенным персоналом.

За ужином — хочу заметить, еда была восхитительной — она говорила о своей работе в Нью-Йорке и вслух размышляла, вернётся ли когда-нибудь в Лондон. Я старался выглядеть заинтересованным.

Когда я оплатил счёт, она взяла меня за руку и предложила в такой приятный вечер пройтись до гостиницы пешком — тем более, по её словам, она слишком много съела. Она сжала мою руку, и я подумал, что, может быть, всё-таки…

Она не отпускала мою руку до самой гостиницы. Когда мы вошли в вестибюль, коридорный бросился к лифту и открыл перед нами двери.

— Будьте любезны, какой этаж? — спросил он.

— Пятый, — твёрдо ответила Сьюзи.

— Шестой, — вынужден был сказать я.

Сьюзи повернулась и поцеловала меня в щёку. В этот момент двери открылись.

— Я навсегда запомню этот день, — сказала она и вышла.

Я тоже, хотел сказать я, но промолчал. У себя в номере я лежал без сна, пытаясь понять, что всё это значит. Я понимал, что я всего лишь пешка в крупной игре; но кто, в конечном счёте, уберёт меня с доски — слон или конь?

Не помню, когда я заснул, но проснулся около шести. Я вскочил с кровати и с удовольствием отметил, что «Фигаро» уже подсунули под дверь. Я проглотил её от корки до корки и узнал все последние французские скандалы — причём ни одного сексуального, хотел бы добавить, — потом отложил газету в сторону и отправился в душ.

Вниз я спустился около восьми и нашёл Сьюзи в ресторане. Она сидела за угловым столиком, потягивая апельсиновый сок. Одета она была убийственно, и, хотя жертвой явно был не я, мне сильнее, чем прежде, захотелось выяснить, кто же он.

Я опустился на стул напротив неё, и так как никто из нас не произнёс ни слова, другие посетители, вероятно, решили, что мы давно женаты.

— Надеюсь, ты хорошо спала, — наконец нарушил молчание я.

— Да, спасибо, Тони, — ответила Сьюзи. — А ты? — с невинным видом поинтересовалась она.

Я мог придумать сотню ответов, но понимал, что в таком случае никогда не узнаю правды.

— В котором часу ты хотела бы пойти на выставку? — осведомился я.

— В десять, — решительно заявила она и добавила: — Если тебя это устраивает.

— Вполне. — Я взглянул на часы. — Я закажу такси примерно на девять тридцать.

— Встретимся в фойе. — От её слов мы ещё больше стали похожи на семейную пару.

После завтрака я вернулся в номер и стал собирать вещи. Потом позвонил Альберту и сказал, что мы вряд ли останемся ещё на одну ночь.

— Мне очень жаль, мсье, — проговорил он. — Надеюсь только, это не…

— Нет, Альберт, уверяю вас, тут нет вашей вины. Если когда-нибудь я узнаю, кто в этом виноват, я немедленно дам вам знать. Кстати, мне понадобится такси в девять тридцать. Мы поедем в Музей д'Орсе.

— Разумеется, Тони.

Не стану утомлять вас пересказом светских замечаний, которыми мы обменивались в такси по дороге от гостиницы до музея, — нужно обладать гораздо большим писательским талантом, чем обладаю я, чтобы удержать на этом разговоре ваше внимание. Однако было бы несправедливо не признать, что рисунки Пикассо стоили этой поездки. И ещё следует добавить, что комментарии Сьюзи собрали вокруг нас небольшую толпу.

— Карандаш, — объясняла она, — самый жестокий инструмент художника, потому что ничего не оставляет на волю случая.

Она остановилась перед рисунком Пикассо, на котором был изображён его отец, сидящий на стуле. Я был потрясён и долго не мог сдвинуться с места.

— Картина эта примечательна тем, — продолжала Сьюзи, — что Пикассо написал её в возрасте шестнадцати лет. То есть уже тогда было ясно, что традиционное направление наскучит ему задолго до окончания художественной школы. Когда отец увидел рисунок впервые — а он сам был художником, — он… — Сьюзи не договорила фразу. Вместо этого она вдруг схватила меня за руку и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— С тобой так хорошо, Тони.

Она наклонилась, словно собиралась меня поцеловать.

Только я хотел сказать: «Какого чёрта ты делаешь?» — как вдруг краем глаза увидел его.

— Шах, — объявил я.

— Что значит «шах»? — не поняла она.

— Конь пересёк доску — или, точнее, Ла-Манш, — и у меня возникло ощущение, что его сейчас тоже введут в игру.

— О чём ты говоришь, Тони?

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — ответил я.

— Какое совпадение, — раздался голос у неё за спиной.

Сьюзи резко обернулась и вполне убедительно разыграла удивление, когда увидела Ричарда.

— Какое совпадение, — повторил я.

— Не правда ли, чудесная выставка? — сказала Сьюзи, не обращая внимания на мой сарказм.

— Безусловно, — ответила Рейчел, которая явно не догадывалась, что она, как и я, — всего лишь пешка в этой игре и ферзь скоро сбросит её с доски.

— Ну что ж, раз мы все снова встретились, может, пообедаем вместе? — предложил Ричард.

— Боюсь, у нас другие планы, — покачала головой Сьюзи, взяв меня за руку.

— О, ничего такого, что мы не могли бы отменить, милая. — Я надеялся, что мне позволят хоть ненадолго задержаться на доске.

— Но мы не найдём столика в приличном ресторане, — настаивала Сьюзи.

— Это не проблема, — с улыбкой заверил её я. — Я знаю небольшое бистро, где нас встретят с распростёртыми объятиями.

Сьюзи рассердилась — ведь я нарушил её игру — и отказывалась разговаривать со мной, когда мы все вместе покинули музей и неторопливо пошли вдоль левого берега Сены. Я завязал разговор с Рейчел. «В конце концов, — подумал я, — мы, пешки, должны держаться вместе».

Увидев меня в дверях, Жак вскинул руки в шутливом отчаянии.

— Сколько, мсье Тони? — с обречённостью в голосе спросил он.

— Четверо, — улыбнулся я.

В итоге я отлично провёл время — впервые за эти выходные. В основном я разговаривал с Рейчел. Она оказалась славной девушкой, хотя, если честно, до Сьюзи ей далеко. Она понятия не имела о том, что происходит на другой стороне доски, где чёрная «королева» подбиралась к её белому «рыцарю». Леди была в ударе, и я с удовольствием наблюдал за ней.

Рейчел оживлённо болтала со мной, а я старательно прислушивался к разговору на другой стороне стола, но мне удавалось уловить лишь обрывки фраз.

— Когда ты думаешь вернуться в Нью-Йорк…

— Да, я запланировал эту поездку в Париж ещё несколько недель назад…

— О, ты будешь в Женеве один…

— Да, мне очень понравился приём у Кэсвиков…

— Я познакомилась с Тони в Париже. Да, всего лишь ещё одно совпадение, я его едва знаю…

«Это точно», — подумал я. Я был в восторге от её представления и даже не возмутился, что счёт в результате пришлось оплачивать мне.

Попрощавшись с остальными, мы со Сьюзи пошли по берегу Сены, но на этот раз не держась за руки. Убедившись, что Ричард и Рейчел скрылись из вида, я остановился и повернулся к ней лицом. Стоит отдать ей должное, она выглядела виноватой и безропотно ждала наказания.

— Вчера я спросил тебя, кстати, тоже после обеда: «Если бы тебе прямо сейчас представилась возможность осуществить любое своё желание, что бы ты сделала?» Каким был бы твой ответ на этот раз?

Впервые за эти выходные Сьюзи растерялась.

— Можешь не сомневаться, — добавил я, глядя в её голубые глаза, — ты ничем не удивишь и не обидишь меня.

— Я бы хотела вернуться в гостиницу, собрать вещи и уехать в аэропорт.

— Значит, так и будет. — Я вышел на дорогу и остановил такси.

В машине Сьюзи не произнесла ни слова и, как только мы приехали в гостиницу, она сразу поднялась к себе, а я тем временем оплатил счёт и попросил принести из номера мои уже упакованные сумки.

И несмотря ни на что вынужден признать — когда она вышла из лифта и улыбнулась мне, я почти пожалел, что меня зовут не Ричард.

К удивлению Сьюзи, я поехал в аэропорт имени Шарля де Голля вместе с ней, объяснив, что хочу вернуться в Лондон первым же рейсом. Мы расстались под табло с расписанием отлёта и обнялись на прощание — это было объятие типа «Может, мы ещё встретимся, а может, и нет».

Я помахал ей и пошёл прочь, но не смог удержаться и оглянулся, чтобы посмотреть, к стойке какой авиакомпании направляется Сьюзи.

Она встала в очередь на регистрацию к стойке «Швейцарских авиалиний». Я улыбнулся и пошёл к стойке «Британских авиалиний».

С тех дней в Париже прошло шесть лет, и за это время я ни разу не видел Сьюзи, хотя её имя иногда всплывало в разговорах на званых приёмах.

Я узнал, что она стала редактором «Искусства» и вышла замуж за англичанина по имени Йен, который рекламировал спортивные товары. После неудачного романа, сказал кто-то, с американским банкиром.

Два года спустя я услышал, что она родила сына, и следом за ним дочь, но никто, похоже, не знал, как их зовут. И наконец, примерно год назад я прочитал в колонке светской хроники о её разводе.

И после этого ни с того ни с сего Сьюзи вдруг позвонила и предложила вместе где-нибудь выпить. Когда она назвала место встречи, я понял, что она не растеряла свою самоуверенность. Неожиданно для себя я согласился и подумал — узнаю ли я её?

Глядя, как она поднимается по ступеням галереи Тейт, я понял, что забыл только об одном — как она красива. Если хотите, она стала очаровательнее, чем прежде.

Мы провели в галерее всего несколько минут, и я тут же вспомнил, как приятно слушать её, когда она говорит об искусстве. Я в общем-то не удивился, что Сьюзи заказала столик в ресторане Тейт. Не удивило меня и то, что она ни разу не упомянула наши выходные в Париже. Но, признаюсь, я слегка опешил, когда за кофе она спросила:

— Если бы тебе прямо сейчас представилась возможность осуществить любое своё желание, что бы ты сделал?

— Уехал с тобой в Париж на выходные, — рассмеялся я.

— Давай так и сделаем, — сказала она. — Сейчас в Центре Помпиду проходит выставка Дэвида Хокни, говорят, потрясающая. А ещё я знаю одну небольшую гостиницу — уютную, но без изысков, в которой я сто лет не была, не говоря уж о ресторане, который может похвастаться тем, что его нет в туристических путеводителях.

Я всегда считал недостойным мужчины обсуждать даму, будто она просто его очередная победа или трофей, но должен признаться: в следующий понедельник утром, глядя вслед Сьюзи, уходящей по коридору на посадку на свой обратный рейс в Нью-Йорк, — это стоило стольких лет ожидания.

С тех пор она больше ни разу мне не позвонила.

Бесплатный сыр *

Джейк медленно набирал номер, как делал это каждый день в шесть часов вечера с тех пор, как умер его отец. И следующие пятнадцать минут слушал рассказ матери о том, как прошёл её день.

Она вела спокойную, размеренную жизнь, в которой редко происходили интересные события. Тем более в субботу. Каждое утро она пила кофе со своей старинной подругой Молли Шульц, и иногда они засиживались до самого обеда. По понедельникам, средам и пятницам она играла в бридж с супругами Закари, живущими через дорогу от её дома. По вторникам и четвергам она навещала свою сестру Нэнси, и когда он звонил в эти вечера, ей по крайней мере было на что пожаловаться.

По субботам она отдыхала от своей строго расписанной недели. Её единственным делом была покупка пухлого воскресного выпуска «Таймс» сразу после обеда — странная нью-йоркская традиция, благодаря которой она могла сообщить сыну, какие статьи ему стоит прочитать на следующий день.

Джейку же во время этих ежевечерних разговоров оставалось лишь задать правильные вопросы в зависимости от дня. В понедельник, среду, пятницу: «Как прошёл бридж? Сколько выиграла/проиграла?» Во вторник, четверг: «Как тётя Нэнси? Правда? Так плохо?» В субботу: «Что интересного для меня в „Таймс“? Какую статью советуешь почитать?»

Внимательные читатели, разумеется, знают, что в неделе семь дней, и им, наверное, интересно, что делает мать Джейка по воскресеньям. В воскресенье она всегда обедает с семьёй Джейка, поэтому ему не нужно звонить ей вечером.

Джейк набрал последнюю цифру номера и ждал, когда мать снимет трубку. Он уже приготовился выслушать, какие статьи ему искать в завтрашнем номере «Нью-Йорк Таймс». Обычно она отвечала после второго-третьего звонка — ей надо было встать со стула у окна и пройти к телефону через всю комнату. Когда мать не ответила после четвёртого, пятого, шестого, седьмого звонка, Джейк подумал, что её нет дома. Но этого быть не могло. Она никогда не выходила из дома после шести часов — ни зимой ни летом. Её строгий режим заслужил бы одобрение даже сержанта по строевой подготовке морских пехотинцев.

Наконец, в трубке раздался щелчок. Только он собирался сказать: «Привет, мам, это Джейк», как вдруг услышал голос, который явно не принадлежал его матери, и этот голос уже с кем-то разговаривал. Решив, что случайно подключился к другой линии, Джейк уже собирался положить трубку, когда голос произнёс:

— Там сто тысяч долларов для тебя. Тебе нужно только прийти и забрать их. Конверт с деньгами будет в лавке «Билли».

— А где эта лавка? — спросил другой голос.

— На углу Оак-стрит и Рэнделл. Они будут ждать тебя часов в семь.

Джейк, затаив дыхание, записал «Оак и Рэнделл» на бумажке, лежавшей около телефона.

— Как они поймут, что конверт для меня? — спросил второй голос.

— Просто попроси номер «Нью-Йорк Таймс» и отдай сто долларов одной бумажкой. Он даст тебе четвертак сдачи, как будто ты заплатил ему доллар. Так никто ничего не заподозрит, если вдруг в лавке будут другие покупатели. Не открывай конверт, пока не окажешься в безопасном месте — в Нью-Йорке полно людей, готовых наложить лапу на сто тысяч долларов. И что бы ни случилось, больше не звони мне. Если позвонишь, в следующий раз денег не получишь.

В трубке наступила тишина.

Джейк опустил её на рычаг, совершенно забыв, что собирался позвонить матери.

Он сел и стал соображать, что делать дальше — если вообще что-то делать. Как обычно по субботам, его жена Элен повела детей в кино, и они должны были вернуться не раньше девяти. Его ужин стоял в микроволновке, рядом лежала записка, в которой жена сообщала, сколько минут нужно его готовить. Джейк всегда добавлял ещё одну минуту.

Внезапно Джейк понял, что листает телефонный справочник. Он нашёл страницу с буквой «Б»: Би…, Бил…, Билли. Вот она — Оак-стрит, дом 1127. Закрыв справочник, он пошёл в свою каморку и стал рыться на книжной полке над столом в поисках атласа Нью-Йорка. Он оказался между «Мемуарами Элизабет Шварцкопф» и «Как сбросить десять килограмм, если вам за сорок».

Он открыл указатель на последней странице и быстро нашёл Оак-стрит. Он сверился с координатной сеткой и поставил палец на нужный квадрат. Он прикинул — если поедет, то доберётся до Вест-Сайда минут за тридцать. Он посмотрел на часы — 6:14. О чём он думает? Никуда он не поедет. Для начала у него нет ста долларов.

Джейк достал бумажник из внутреннего кармана пиджака и медленно пересчитал деньги: тридцать семь долларов. Он пошёл на кухню и взял коробку, где Элен держала мелочь. Коробка была заперта, и он не помнил, где Элен прячет ключ. Он достал отвёртку из ящика рядом с плитой и вскрыл коробку: ещё двадцать два доллара. Он шагал по кухне, пытаясь что-нибудь придумать. Потом бросился в спальню и проверил карманы всех брюк и пиджаков. Ещё доллар и семьдесят пять центов мелочью. Из спальни он направился в комнату дочери. Копилка Эстер с изображением Снупи стояла на туалетном столике. Он взял её и подошёл к кровати. Перевернул и вытряхнул все монеты на одеяло: ещё шесть семьдесят пять.

Он сел на край кровати, отчаянно пытаясь сосредоточиться, и вдруг вспомнил, что в его водительских правах всегда лежат пятьдесят долларов на всякий случай. Он сложил все вместе: получилось сто семнадцать долларов и пятьдесят центов.

Джейк посмотрел на часы: 6:23. Он просто поедет и посмотрит. Только и всего, говорил он себе.

Он достал из шкафа в прихожей старый плащ и выскользнул из дома, предварительно убедившись, что все три замка на входной двери надёжно закрыты. Он нажал кнопку лифта, но ничего не услышал. «Опять сломался», — подумал Джейк и побежал вниз по лестнице. Он посмотрел на бар на другой стороне улицы, куда частенько захаживал, когда Элен с детьми уходили в кино.

Бармен улыбнулся, когда он вошёл.

— Как обычно, Джейк? — спросил он, немного удивившись, что Джейк надел тёплый плащ, хотя ему надо было всего лишь перейти дорогу.

— Нет, спасибо, — ответил Джейк, стараясь не выдать волнения. — Я просто подумал, нет ли у вас стодолларовой купюры?

— Вряд ли, — ответил бармен. Он порылся в пачке банкнот и повернулся к Джейку.

— Вам повезло. Всего одна.

Джейк протянул ему пятьдесят долларов, двадцатку, две десятки и десять банкнот по доллару и взамен получил стодолларовую купюру. Аккуратно сложив её в четыре раза, он спрятал банкноту в бумажник, который убрал во внутренний карман пиджака. Потом вышел из бара.

Джейк неторопливо двинулся в сторону запада и через два квартала увидел автобусную остановку. «Может, я опоздаю, и тогда всё решится само собой», — думал он. Подъехал автобус, Джейк поднялся в салон, заплатил за проезд и сел сзади, всё ещё не зная, что будет делать, когда приедет в Вест-Сайд.

Он так погрузился в свои мысли, что проехал нужную остановку, и ему пришлось полкилометра возвращаться назад на Оак-стрит. Он посмотрел на номера домов. До пересечения Оак-стрит и Рэнделл нужно было пройти ещё три-четыре дома.

С каждым шагом он шёл все медленнее. И вдруг — вот она. На следующем углу на фонарном столбе висел бело-зелёный указатель: «Рэнделл-стрит».

Он быстро осмотрелся и затем взглянул на часы. Было 6:49.

Он заметил, как через дорогу пара человек вошли и вышли из «Билли». Замигал зелёный свет светофора, и Джейка вместе с другими пешеходами перенесло на другую сторону улицы.

Он снова посмотрел на часы: 6:51. У входа в «Билли» он немного замешкался. За прилавком стоял мужчина и складывал в стопку газеты. На вид около сорока, ростом под метр восемьдесят, он был одет в чёрную футболку и джинсы. А такие широкие плечи можно было накачать, только проводя по несколько часов в неделю в спортзале.

Мимо Джейка прошёл покупатель и попросил пачку «Мальборо». Пока продавец отсчитывал сдачу, Джейк шагнул внутрь и сделал вид, что рассматривает стойку с журналами.

Когда покупатель повернулся к выходу, Джейк опустил руку во внутренний карман пиджака, достал бумажник и нащупал краешек стодолларовой купюры. Как только парень с «Мальборо» вышел из магазина, Джейк положил бумажник обратно в карман. Сто долларов остались у него в руке.

Человек за прилавком невозмутимо ждал, пока Джейк развернёт банкноту.

— «Таймс», — услышал свой голос Джейк и положил купюру на прилавок.

Мужчина в чёрной футболке взглянул на деньги, потом на часы. Он минуту колебался, потом сунул руку под прилавок. Джейк напрягся, но из-под прилавка появился длинный пухлый белый конверт. Мужчина вложил его между страницами «Таймс» с экономическими новостями, потом всё с тем же невозмутимым видом протянул газету Джейку. Взял сто долларов, пробил чек на семьдесят пять центов и дал четвертак сдачи. Джейк повернулся и быстро вышел из магазина, едва не сбив с ног невысокого человека, который выглядел таким же испуганным, как Джейк.

Джейк бросился бежать по Оак-стрит, всё время оборачиваясь, — нет ли за ним погони. Проверив ещё раз, он заметил приближающееся жёлтое такси и быстро остановил его.

— Ист-Сайд, — сказал он, запрыгнув в машину.

Когда водитель влился в поток автомобилей, Джейк достал конверт из пухлой газеты и переложил его во внутренний карман. Он слышал, как бьётся его сердце. Каждую минуту он с тревогой оглядывался и смотрел в заднее стекло такси.

Заметив справа вход в метро, он попросил водителя остановиться. Сунув ему десять долларов и не дожидаясь сдачи, Джейк выскочил из такси и помчался вниз по ступенькам, а через несколько мгновений появился на другой стороне дороги. Тогда он остановил другое такси, которое ехало в обратном направлении. На этот раз он назвал таксисту домашний адрес. Он был очень доволен своей маленькой хитростью, которую позаимствовал у одного из героев Джина Хэкмена.

Джейк нервно ощупал внутренний карман, проверяя, на месте ли конверт. Теперь он был уверен, что никто за ним не гонится, и больше не оглядывался. Его так и подмывало заглянуть в конверт, но он решил, что у него будет достаточно времени, когда он вернётся домой и окажется в безопасности. Он посмотрел на часы: 7:21. У него оставалось ещё как минимум полчаса до прихода Элен с детьми.

— Можете высадить меня метров за пятьдесят на левой стороне? — На знакомой территории он чувствовал себя более уверенно. Когда такси остановилось у его дома, он бросил последний взгляд в заднее окно. Ни одной машины поблизости не было. Он заплатил таксисту десятицентовиками и четвертаками, которые выгреб из копилки дочери, потом вышел из машины и направился к дому, стараясь вести себя как можно непринуждённее.

Очутившись внутри, Джейк промчался по вестибюлю и всей рукой надавил на кнопку лифта. Лифт по-прежнему не работал. Он выругался и побежал по лестнице на седьмой этаж, замедляя бег с каждым этажом, пока наконец не остановился у своей квартиры. Задыхаясь, он открыл три замка, ввалился внутрь и быстро захлопнул за собой дверь. Он долго стоял, прислонившись к стене, пока не восстановилось дыхание.

Джейк вынимал конверт из внутреннего кармана, когда зазвонил телефон. Первой его мыслью было, что они его всё-таки выследили и теперь потребуют деньги обратно. Он минуту смотрел на телефон, потом испуганно снял трубку.

— Алло, Джейк, это ты?

Тогда он вспомнил.

— Да, мама.

— Ты не позвонил в шесть, — упрекнула она.

— Извини, мам. Я звонил, но… — Он решил не говорить ей, почему не перезвонил.

— Я уже час пытаюсь до тебя дозвониться. Тебя не было или что?

— Я заскочил в бар через дорогу. Иногда я захожу туда выпить, когда Элен ведёт детей в кино.

Он положил конверт рядом с телефоном, мечтая поскорее отделаться от матери, но понимая, что без привычной субботней рутины не обойтись.

— Что интересного в «Таймс», мам? — спросил он с излишней поспешностью.

— Ничего особенного, — ответила она. — У Хиллари все шансы пройти в Сенат от Демократической партии, но я всё равно буду голосовать за Джулиани.

— «Всегда голосовала и буду голосовать», — процитировал Джейк любимое замечание матери по поводу мэра. Он взял в руки конверт и сжал его — хотелось узнать, каковы сто тысяч на ощупь.

— Что-нибудь ещё, мам? — попытался поторопить её он.

— В разделе «Стиль жизни» напечатана статья о вдовах, которые в семьдесят лет заново открыли в себе сексуальное влечение. Их мужья мирно покоятся в могилах, а у этих дамочек происходит гормональный взрыв, и они начинают всё по новой. Одна из них заявила: «Я не пытаюсь наверстать упущенное время, я просто хочу идти с ним в ногу».

Слушая мать, Джейк старался подцепить угол конверта.

— Я бы и сама не прочь, — заявила мать, — но не могу позволить себе подтяжку лица, а это, похоже, самая важная часть всего дела.

— Мам, кажется, я слышу Элен с детьми за дверью, так что давай закругляться. Увидимся завтра за обедом.

— Но я ещё не рассказала об одной удивительной статье в разделе бизнеса.

— Я тебя слушаю, — рассеянно ответил Джейк, медленно надрывая конверт.

— Там говорится о новой афере, которую проворачивают на Манхэттене. Не знаю, что ещё они придумают.

Конверт уже был наполовину открыт.

— Похоже, какая-то банда нашла способ подключиться к твоей линии, пока ты набираешь другой номер…

Ещё сантиметр, и Джейк сумеет вытряхнуть содержимое конверта на стол.

— И когда ты звонишь, тебе кажется, что ты вклинился в чужой разговор.

Джейк вытащил палец из конверта и стал слушать более внимательно.

— Потом они обставляют всё так, что ты веришь, будто слышишь настоящий разговор.

Покрываясь потом, Джейк уставился на почти открытый конверт.

— Они заставляют тебя поверить, что если ты поедешь на другой конец города и отдашь сто долларов, то взамен получишь конверт со ста тысячами.

Джейку стало тошно, когда он подумал, с какой готовностью он расстался со своей сотней и так легко угодил в ловушку.

— Они используют табачные и газетные киоски в этой афере, — продолжала мать.

— И что же в конверте?

— А вот здесь они поступают действительно умно, — сказала мать. — Они вкладывают небольшую брошюру с рекомендациями, как заработать сто тысяч. И в этом нет ничего противозаконного, потому что на обложке стоит цена: сто долларов. Ты должен их заплатить.

«Уже, мама», — хотел сказать Джейк, но просто швырнул трубку и уставился на конверт.

В эту минуту раздался звонок в дверь. Наверное, Элен с детьми вернулись из кино, и она, как всегда, забыла ключ.

В дверь позвонили ещё раз.

— Иду, иду! — крикнул Джейк. Он схватил конверт, решив уничтожить все следы своей глупости. Когда в дверь позвонили в третий раз, он побежал на кухню, открыл мусоросжигатель и бросил в него конверт.

Звонок не умолкал. Теперь звонивший, похоже, просто держал палец на кнопке звонка.

Джейк подбежал к двери. Распахнув её, он увидел на пороге троих здоровенных мужиков. Один, в чёрной футболке, бросился к Джейку и приставил нож к горлу, а двое других схватили его за руки. Дверь захлопнулась.

— Где он? — заорал мужик, прижимая нож к горлу Джейка.

— Где что? — прохрипел Джейк. — Не понимаю, о чём вы.

— Не води нас за нос, — рассвирепел второй. — Верни наши сто тысяч.

— Но в конверте не было денег, там была только книга. Я выбросил её в мусоросжигатель. Послушайте сами.

Мужик в чёрной футболке вскинул голову, двое других притихли. Из кухни доносился хруст.

— Хорошо, значит, ты отправишься следом, — заявил он, кивнул сообщникам, и те, подхватив Джейка, как мешок с картошкой, потащили его на кухню.

Голова Джейка уже почти скрылась в мусоросжигателе, как вдруг одновременно раздались звонок телефона и звонок в дверь…

Ложь во спасение

Началось всё довольно невинно, когда Генри Паскоу, первому секретарю представительства верховного комиссара[17] в Аранге, позвонил Билл Паттерсон, управляющий банка «Барклиз». Дело было в пятницу вечером, и Генри надеялся, что Билл хочет предложить партию в гольф в субботу утром, или, может, передать приглашение его жены Сью на воскресный обед. Но как только он услышал голос на другом конце провода, сразу понял, что звонок официальный.

— В понедельник, когда будешь проверять счета представительства, увидишь, что вам выделили более крупную сумму, чем обычно.

— Есть какая-то особая причина? — спросил Генри своим самым официальным тоном.

— На самом деле, всё просто, старик, — ответил управляющий банка. — Валютный курс неожиданно изменился в вашу пользу. Так всегда бывает, когда появляются слухи о перевороте, — добавил он небрежно. — Не стесняйся, звони мне в понедельник, если возникнут какие-то вопросы.

Генри хотел было спросить Билла, не хочет ли он сыграть завтра в гольф, но передумал.

Генри впервые столкнулся со слухами о перевороте, и неудачные дни наступили не только для валютного курса. Вечером в пятницу на экране телевизора появился глава государства генерал Оланги в парадной форме и предупредил всех добропорядочных граждан Аранги, что небольшая группа диссидентов учинила беспорядки в армии, поэтому возникла необходимость ввести на острове комендантский час, который, выразил надежду он, продлится всего несколько дней.

В субботу с утра Генри настроился на волну Би-би-си Уорлд Сервис в надежде выяснить, что же в действительности происходит в Аранге. Корреспондент Би-би-си Роджер Парнелл всегда был лучше информирован, чем местное телевидение и радио, которые каждые несколько минут талдычили одно и то же: граждане острова не должны днём выходить на улицу, иначе их арестуют, а если им хватит глупости выйти среди ночи, их попросту застрелят.

Значит, не может быть и речи о гольфе в субботу или обеде с Биллом и Сью в воскресенье. Генри провёл спокойные выходные — читал, просмотрел все нераспечатанные письма из Англии, очистил холодильник от излишков еды и наконец отмыл те уголки своей холостяцкой квартиры, которые почему-то всегда пропускала его приходящая домработница.

В понедельник утром глава государства, живой и невредимый, по-прежнему оставался в своём дворце. Би-би-си сообщила, что арестовали нескольких молодых офицеров, и вроде бы даже двоих казнили. Генерал Оланги снова выступил по телевидению и объявил, что комендантский час снят.

Когда Генри чуть позже приехал в свою контору, то обнаружил, что его секретарша Ширли — пережившая несколько переворотов — уже подготовила распечатанную почту и оставила у него на столе. Одна стопка была помечена «Срочно. Принять меры», вторая — побольше — «Рассмотреть и принять решение», и третья, самая большая, с визой «Прочитать и сохранить».

Программа предстоящего визита заместителя министра иностранных дел Соединённого Королевства лежала на самом верху стопки «Срочно. Принять меры», хотя чиновник заедет в Сент-Джордж, столицу Аранги, только потому, что здесь удобно остановиться для дозаправки по пути из Джакарты в Лондон. Мало кто удостаивал визитом крошечный протекторат Аранги, разве что по пути в другое место.

Именно этот министр, мистер Уилл Уайтинг, известный в МИДе под прозвищем «Безмозглый Уилл», должен, уверяла «Таймс» своих читателей, уйти в отставку после следующей перестановки в кабинете министров, и его место займёт человек, способный написать связный текст. «Однако, — думал Генри, — раз Уайтинг остановится на ночь в резиденции Верховного комиссара, у меня появится единственный шанс вырвать из министра решение по бассейну». Генри страшно хотел начать работы по строительству нового бассейна, в котором так нуждалась местная детвора. Он направил в министерство иностранных дел пространную служебную записку, в которой указал, что им обещали дать добро, когда четыре года назад остров посетила принцесса Маргарет и заложила первый камень в основание бассейна. Но он боялся, что проект так и останется «на рассмотрении» в министерстве, если он не будет постоянно их дёргать по этому поводу.

Во второй стопке писем лежал обещанный банковский отчёт от Билла Паттерсона, подтверждавший, что внешний счёт представительства Верховного комиссара действительно увеличился на тысячу сто двадцать три арангских фунта, благодаря перевороту, которого так и не произошло в минувшие выходные. Генри мало интересовался финансовыми делами протектората, но должность первого секретаря обязывала его визировать каждый чек от имени правительства Её Величества.

В стопке, помеченной «Рассмотреть и принять решение», оставалось ещё одно заслуживающее внимания письмо: приглашение выступить с речью на ежегодном приёме в «Ротари клубе» в ноябре. Каждый год это задание поручали кому-нибудь из руководства представительства Верховного комиссара. Теперь, судя по всему, настала очередь Генри. Он застонал, но поставил галочку в правом верхнем углу письма.

В стопке «Прочитать и сохранить» были обычные письма — люди рассылали никому не нужные предложения, рекламные проспекты и приглашения на мероприятия, которые никто никогда не посещал. Не удосужившись даже взглянуть на них, он вернулся к стопке «Срочно» и стал проверять программу министра.

27 августа

15:30: Мистера Уилла Уайтинга, министра иностранных дел, встречают в аэропорту Верховный комиссар сэр Дэвид Флеминг и первый секретарь мистер Генри Паскоу.

16:30: Чаепитие в представительстве с Верховным комиссаром и леди Флеминг.

18:00: Посещение колледжа королевы Елизаветы, где министр вручит призы выпускникам шестого класса[18] (речь прилагается).

19:00: Фуршет в представительстве. Ожидается примерно сто гостей (список имён прилагается).

20:00: Ужин с генералом Оланги в казармах Виктории (речь прилагается).

Генри поднял голову, услышав, что в комнату вошла секретарша.

— Ширли, когда я смогу показать министру участок под строительство нового бассейна? — спросил он. — О нём нет ни единого упоминания в программе визита.

— Мне удалось вставить в расписание пятнадцатиминутное посещение следующим утром по пути министра в аэропорт.

— Пятнадцать минут на обсуждение проекта, от которого зависят жизни десяти тысяч детей?! — возмутился Генри и снова взглянул на программу визита. Перевернул страницу.

28 августа

8:00: Завтрак в резиденции с Верховным комиссаром и ведущими местными бизнесменами (речь прилагается).

9:00: Отъезд в аэропорт.

10:30: Рейс 0177 «Британских авиалиний» до Лондона, аэропорт Хитроу.

— Его даже нет в официальном расписании, — проворчал Генри, снова подняв глаза на свою секретаршу.

— Знаю, — кивнула Ширли, — но комиссар считает, раз министр приехал с таким коротким визитом, нужно сосредоточиться на приоритетных вопросах.

— Вроде чаепития с женой комиссара, — хмыкнул Генри. — Пожалуйста, проследите, чтобы он вовремя позавтракал и чтобы в его речь включили тот абзац о будущем бассейна, который я продиктовал вам в пятницу. — Генри встал из-за стола. — Я просмотрел все письма и поставил на них пометки. А сейчас хочу поехать в город и посмотреть, в каком состоянии находится проект бассейна.

— Кстати, — сказала Ширли, — только что звонил Роджер Парнелл, корреспондент Би-би-си. Он хочет знать, будет ли министр делать какие-то официальные заявления во время визита в Арангу?

— Перезвоните ему и скажите «да», потом отправьте по факсу речь министра за завтраком и особенно выделите абзац с бассейном.

Генри вышел из здания и сел в свой маленький «остин мини». Крыша автомобиля раскалилась на солнце. Даже с открытыми окнами Генри весь покрылся потом, проехав всего несколько сотен метров. Некоторые местные махали ему руками, узнав «мини» и английского дипломата, который, судя по всему, искренне заботился об их благосостоянии.

Он припарковал машину у собора, который в Англии назвали бы приходской церковью, и прошёл пешком триста метров до участка, предназначенного под строительство бассейна. Он выругался, как всегда, при виде заброшенного пустыря. У арангских детей было так мало спортивных площадок: футбольное поле, жёсткое, как кирпич, которое первого мая каждого года превращалось в поле для крикета; городская ратуша, которую использовали как баскетбольный зал, когда не было заседаний местного совета; и теннисный корт и лужайка для гольфа в клубе «Британия», куда не могли вступить местные, а детей не пускали дальше ворот — разве что подмести дорожку. В казармах Виктории, в семистах метрах от участка, у военных был спортзал и полдюжины площадок для игры в сквош, но ими разрешали пользоваться только офицерам и их гостям.

Стоя на заброшенном пустыре, Генри твёрдо решил поставить перед собой цель — завершить строительство бассейна до того, как министерство иностранных дел переведёт его в другую страну. Он воспользуется своей речью в «Ротари клубе», чтобы расшевелить его членов. Он должен убедить их избрать строительство бассейна объектом своей благотворительной деятельности и уговорить Билла Паттерсона стать председателем благотворительного фонда. В конце концов, он управляющий банка и секретарь «Ротари клуба», так что лучшей кандидатуры и не придумаешь.

Но прежде всего — визит министра. Генри стал обдумывать вопросы для обсуждения, помятуя, что у него только четверть часа, чтобы убедить этого чертового министра в необходимости дополнительного финансирования от МИДа.

Он уже собирался уходить, как вдруг заметил маленького мальчика, который стоял на краю участка и пытался прочитать слова, высеченные на фундаментном камне:

«Бассейн Сент-Джорджа. Первый камень 12 сентября 1987 года заложила Её Королевское Высочество принцесса Маргарет».

— Это бассейн? — простодушно спросил малыш.

Идя к машине, Генри повторял про себя эти слова и решил включить их в свою речь перед «Ротари клубом». Он посмотрел на часы и подумал, что успеет заскочить в клуб «Британия». Вдруг Билл Паттерсон там обедает? Войдя в здание клуба, он сразу заметил Билла, который сидел на своём обычном стуле у стойки бара и читал старый номер «Файнэншл Таймс».

Билл тоже увидел Генри.

— Я думал, ты сегодня занят с министром.

— Его самолёт прилетит только в половине четвёртого, — сказал Генри. — Я зашёл, потому что хочу переговорить с тобой.

— Нужен совет, как потратить излишки, которые ты получил из-за скачка валютного курса в прошлую пятницу?

— Нет. Мне понадобится гораздо больше, чтобы сдвинуть строительство бассейна с мёртвой точки.

Двадцать минут спустя Генри вышел из клуба, вытянув из Билла обещание, что он возглавит комитет по сбору средств, откроет счёт в банке и обратится к лондонскому правлению с просьбой внести первый благотворительный взнос.

По дороге в аэропорт в «роллс-ройсе» комиссара Генри рассказал сэру Дэвиду последние новости о строительстве бассейна. Верховный комиссар улыбнулся.

— Молодец, Генри. Теперь будем надеяться, что с министром тебе повезёт так же, как с Биллом Паттерсоном.

Когда «Боинг-727» совершил посадку в аэропорту Сент-Джорджа, мужчины стояли на взлётно-посадочной полосе, и полутораметровая красная ковровая дорожка тоже была на месте.

Поскольку Сент-Джордж принимал всего один самолёт в день, да и полоса была только одна, название «Международный аэропорт» казалось Генри не вполне уместным.

Министр оказался жизнерадостным человеком и настаивал, чтобы все называли его Уилл. Он заверил сэра Дэвида, что «с нетерпением ждал визита в Сент-Эдвард».

— Сент-Джордж, министр, — прошептал ему на ухо Верховный комиссар.

— Ну да, конечно, Сент-Джордж. — Министр даже не покраснел.

Когда они приехали в представительство Верховного комиссара, Генри оставил министра пить чай с сэром Дэвидом и его женой и вернулся в свой кабинет. Даже после столь короткой поездки он был убеждён, что Безмозглый Уилл не имеет большого влияния на правительство; но это не помешает ему добиваться своей цели. Во всяком случае, министр явно прочитал краткие замечания, так как сказал, что мечтает увидеть новый бассейн.

— Строительство ещё не началось, — напомнил ему Генри.

— Странно, — удивился министр. — Мне казалось, я где-то читал, что принцесса Маргарет уже открыла его.

— Нет, она всего лишь заложила камень в основание, господин министр. Но, может быть, всё изменится, если проект получит ваше благословение.

— Сделаю всё, что смогу, — пообещал Уилл. — Но, видите ли, нам приказали ещё больше урезать внешнее финансирование.

«Верный признак приближающихся выборов», — подумал Генри.

На вечернем фуршете Генри удалось лишь поздороваться с министром, так как комиссар хотел всего за шестьдесят минут представить Уилла всем собравшимся. Когда они оба уехали на ужин к генералу Оланги, Генри вернулся в свой кабинет — просмотреть речь, которую министр произнесёт за завтраком на следующее утро. Он с удовольствием отметил, что в окончательном варианте был сохранён его абзац, посвящённый строительству бассейна. Значит, его по крайней мере занесут в протокол. Генри проверил план рассадки гостей, убедившись, что его поместили рядом с редактором газеты «Эхо Сент-Джорджа». Так он мог быть уверен, что в следующем номере появится большая статья о том, что британское правительство поддерживает проект строительства бассейна.

На следующее утро Генри встал рано и в числе первых приехал в резиденцию Верховного комиссара. Он воспользовался возможностью и сообщил собравшимся — постаравшись при этом охватить как можно больше бизнесменов, — какое значение придаёт строительству бассейна британское правительство, подчеркнув, что «Барклиз Банк» согласился открыть солидный благотворительный фонд.

Министр опоздал к завтраку на несколько минут.

— Звонок из Лондона, — пояснил он, поэтому они сели за стол только в 8:15. Генри занял место рядом с редактором местной газеты и с нетерпением ждал, когда министр начнёт свою речь.

Уилл поднялся в 8:47. Первые пять минут он говорил о бананах, потом наконец сказал:

— Позвольте заверить вас, что правительство Её Величества не забыло о строительстве бассейна, начало которому положила принцесса Маргарет. Мы надеемся в ближайшем будущем объявить о его успешном завершении. Я был рад узнать от сэра Дэвида… — Он посмотрел на сидевшего напротив Билла Паттерсона. — …Что строительство бассейна стало главным объектом благотворительности «Ротари клуба» и несколько видных местных предпринимателей уже великодушно согласились оказать ему финансовую поддержку.

С подачи Генри эти слова были встречены взрывом аплодисментов.

Министр вернулся на своё место, и Генри передал редактору местной газеты конверт со статьёй в тысячу слов и несколько фотографий строительного участка. Генри был уверен, что она займёт весь центральный разворот в следующем номере «Эхо Сент-Джорджа».

Когда министр сел, Генри отметил: 8:56. Времени было в обрез. Вскоре Уилл скрылся в своей комнате, а Генри принялся ходить взад-вперёд по коридору, каждую минуту глядя на часы.

В 9:24, садясь в поджидавший его «роллс», министр повернулся к Генри:

— Боюсь, мне придётся отказать себе в удовольствии увидеть строительный участок. Однако, — пообещал он, — я обязательно прочту ваш отчёт в самолёте и, как только вернусь в Лондон, сразу же введу в курс дела кабинет министров.

Когда машина проезжала мимо заброшенного пустыря, Генри показал министру участок. Уилл взглянул в окно:

— Чудесно, замечательно и крайне необходимо. — Но ни словом не обмолвился, что берёт на себя обязательство выделить хотя бы один пенни из правительственных денег.

— Я сделаю всё возможное, чтобы убедить этих мастодонтов из казначейства, — заявил он на прощание перед тем как подняться на борт.

Генри и без слов понимал, что «всё возможное» Уилла вряд ли убедит даже младшего служащего казначейства.

Неделю спустя Генри получил факс из министерства иностранных дел. Ему сообщали, какие перемены произошли в кабинете в результате последней перестановки. Уилла Уайтинга отправили в отставку, и его место занял человек, о котором Генри никогда не слышал.

Генри просматривал свою речь, с которой собирался выступить в «Ротари клубе», когда зазвонил телефон. Это был Билл Паттерсон.

— Генри, ходят слухи, что зреет новый переворот, и я решил до пятницы не менять фунты представительства на арангские фунты.

— С радостью последую твоему совету, Билл, — валютный рынок недоступен моему пониманию. Кстати, я с нетерпением жду сегодняшнего вечера, когда мы наконец откроем наш благотворительный фонд.

Члены «Ротари» хорошо приняли речь Генри, но когда он понял, какие суммы некоторые из них собираются пожертвовать, у него возникло опасение, что строительство затянется на долгие годы. Он всё время помнил, что до его следующего назначения осталось всего восемнадцать месяцев.

В машине по дороге домой ему на память вдруг пришли слова Билла в клубе «Британия», и у него появилась идея.

Генри никогда не проявлял ни малейшего интереса к ежеквартальным денежным поступлениям, которые крошечный остров Аранга получал от британского правительства. Министерство иностранных дел выделяло пять миллионов фунтов в год из своего фонда на чрезвычайные расходы — четыре взноса по миллиону с четвертью, которые автоматически переводились в местную валюту по текущему курсу. Как только Билл Паттерсон сообщал Генри текущий курс, главный управляющий представительства Верховного комиссара оплачивал все расходы представительства за три месяца. Теперь всё будет по-другому.

Генри не спал всю ночь, прекрасно понимая, что ему не хватает знаний и опыта для осуществления столь дерзкого плана. Он должен всё выяснить, но так, чтобы никто не догадался о его намерениях.

Наутро в его голове созрел план. Выходные он провёл в местной библиотеке, изучая старые номера «Файнэншл Таймс». Он обращал особое внимание на причины колебания валютных курсов и пытался выявить какую-нибудь закономерность.

Следующие три месяца он собирал информацию — в гольф-клубе, на приёмах в клубе «Британия» и при встречах с Биллом, — пока наконец не решил, что готов сделать первый ход.

Когда в понедельник утром позвонил Билл и сказал, что сумма текущего счёта увеличится на двадцать две тысячи сто семь арангских фунта из-за слухов об очередном перевороте, Генри дал указание положить эти деньги на счёт бассейна.

— Но я обычно перевожу их в фонд непредвиденных расходов, — удивился Билл.

— Из министерства иностранных дел пришла новая директива — К14792, — пояснил Генри. — Там говорится, что излишки теперь можно расходовать на местные проекты, если они одобрены министром.

— Но того министра отправили в отставку, — напомнил управляющий банка первому секретарю.

— Всё может быть, но я получил информацию от вышестоящего начальства, что приказ остаётся в силе.

Генри выяснил, что директива К14792 действительно существовала, хотя он сомневался, что, издавая её, министерство иностранных дел думало о бассейнах.

— Ничего не имею против, — сказал Билл. — Кто я такой, чтобы обсуждать директивы министерства иностранных дел? Тем более мне всего-то и нужно перевести деньги с одного счёта представительства на другой внутри банка?

На неделе главный управляющий ни словом не обмолвился о пропавших деньгах, так как получил ту сумму в арангских фунтах, которую ждал. Генри решил, что авантюра сошла ему с рук.

Поскольку до следующего платежа оставалось ещё три месяца, у Генри было достаточно времени для доработки своего плана. В следующем квартале несколько местных бизнесменов внесли свои пожертвования, но Генри быстро понял, что даже с таким притоком наличных они смогут разве что начать рыть котлован. Если он хочет построить бассейн, а не просто выкопать яму в земле, ему понадобится что-то гораздо более существенное.

И вдруг среди ночи его осенило. Но чтобы личный переворот Генри завершился успехом, он должен правильно рассчитать время.

Когда Роджер Парнелл, корреспондент Би-би-си, явился с еженедельным визитом и поинтересовался, есть ли другие новости, кроме сбора средств для строительства бассейна, о которых следует написать, Генри попросил уделить ему пару минут для неофициального разговора.

— Конечно, — согласился корреспондент. — Что вы хотели обсудить?

— Правительство Её Величества немного обеспокоено тем, что уже несколько дней никто не видел генерала Оланги. Ходят слухи, что во время последнего медицинского осмотра у него обнаружили ВИЧ-инфекцию.

— Боже правый, — ужаснулся корреспондент. — У вас есть доказательства?

— Пожалуй, нет, — признался Генри, — хотя я случайно услышал, как его личный врач проговорился комиссару. Но, кроме этого, ничего.

— Боже правый, — повторил корреспондент.

— Разумеется, это не для печати. Если выяснится, что информация исходит от меня, мы с вами больше никогда не сможем разговаривать.

— Я никогда не раскрываю свои источники, — оскорбился корреспондент.

В тот вечер в новостях по каналу Би-би-си передали весьма расплывчатое сообщение, в котором было множество «если» и «но». Однако назавтра, куда бы ни пришёл Генри — в гольф-клуб, клуб «Британия» или в банк, — у всех на языке было слово «СПИД». Даже комиссар спросил, слышал ли он эти разговоры.

— Да, но я этому не верю, — даже не покраснев, заявил Генри.

На следующий день арангский фунт упал на четыре процента, и генералу Оланги пришлось выступить по телевидению. Он заверил свой народ, что слухи — ложные и их распускают его враги. Своим появлением на экране он добился только одного — те, кто ещё ничего не слышал, теперь были в курсе дела, а поскольку генерал немного похудел, местная валюта упала ещё на два процента.

— В этом месяце дела у тебя идут неплохо, — сообщил ему в понедельник Билл. — После этой ложной тревоги из-за ВИЧ-инфекции у Оланги я сумел перевести на счёт бассейна сто восемнадцать тысяч арангских фунтов. Это означает, что мой комитет может дать указание архитекторам, чтобы они составили более подробные чертежи.

— Отлично, — ответил Генри, уступая Биллу лавры своего персонального переворота. Положив трубку, он подумал, что не рискнет повторить снова этот трюк.

Архитекторы сделали чертежи, модель бассейна поставили в кабинете Верховного комиссара на всеобщее обозрение, однако следующие три месяца деньги поступали на счёт бассейна тоненькой струйкой в виде небольших пожертвований от местных бизнесменов.

Генри не должен был увидеть этот факс, но в тот момент, когда бумагу положили на стол секретаря Верховного комиссара, он находился в его кабинете и просматривал речь сэра Дэвида, с которой тому предстояло выступить на ежегодном съезде банановых плантаторов.

Комиссар нахмурился и отодвинул речь в сторону.

— Не самый лучший год для бананов, — проворчал он. Прочитав факс, он нахмурился ещё больше и протянул бумагу своему первому секретарю.

«Всем посольствам и представительствам Верховного комиссара. Правительство временно отказывается от участия Британии в механизме контроля курса валют Европейского экономического сообщества. Сегодня поступит официальное заявление».

— Если так обстоят дела, не думаю, что канцлер продержится на своём посту хотя бы ещё один день, — заметил сэр Дэвид. — Однако министр иностранных дел останется, так что это не наша проблема. — Он посмотрел на Генри. — Тем не менее, пожалуй, следует придержать эту информацию по крайней мере часа на два.

Генри кивнул и вышел из кабинета, чтобы продолжить работу над речью комиссара.

Едва закрыв за собой дверь, он впервые за два года бросился бежать по коридору. В своём кабинете он набрал номер, который помнил наизусть.

— Билл Паттерсон у телефона.

— Билл, сколько у нас денег на счету непредвиденных расходов? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно.

— Дай мне секунду, и я тебе скажу. Хочешь, я перезвоню?

— Нет, я подожду, — сказал Генри. Секундная стрелка его настольных часов сделала почти полный круг, прежде чем в трубке снова раздался голос управляющего банком.

— Чуть больше одного миллиона фунтов, — сообщил Билл. — А почему ты спрашиваешь?

— Я только что получил распоряжение министерства иностранных дел немедленно перевести все деньги в немецкие марки, швейцарские франки и американские доллары.

— Вам это обойдётся в кругленькую сумму. — Голос управляющего банком внезапно стал официальным. — И если валютный курс поменяется не в вашу пользу…

— Я отдаю себе отчёт, какие могут быть последствия, — перебил его Генри, — но телеграмма из Лондона не оставляет мне другого выбора.

— Понимаю, — сказал Билл. — Комиссар одобрил эту операцию?

— Я только что из его кабинета, — ответил Генри.

— Ну тогда мне пора приниматься за дело, верно?

Генри сидел, обливаясь потом в своём кабинете с кондиционером. Билл перезвонил через двадцать минут.

— Мы перевели всю сумму в швейцарские франки, немецкие марки и американские доллары — в соответствии с полученными инструкциями. Утром я пришлю тебе все сведения.

— В одном экземпляре, пожалуйста, — распорядился Генри. — Верховный комиссар не хочет, чтобы это увидел кто-нибудь из служащих.

— Понимаю, старик.

Канцлер казначейства объявил о временном отказе Британии от участия в механизме контроля курса валют Европейского экономического сообщества в 19:30, стоя на ступенях казначейства в Уайтхолле. К этому времени все банки Сент-Джорджа уже закрылись.

На следующее утро, как только открылись биржи, Генри связался с Биллом и поручил ему как можно скорее перевести франки, марки и доллары обратно в фунты стерлингов, а потом сообщить ему результат.

Он ещё двадцать минут обливался потом, дожидаясь звонка Билла.

— Твоя прибыль составила шестьдесят четыре тысячи триста двенадцать фунтов. Если бы все посольства в мире проделали ту же операцию, правительство могло бы сократить налоги задолго до следующих выборов.

— Совершенно верно, — ответил Генри. — Кстати, не мог бы ты перевести излишек в арангские фунты и положить на счёт бассейна? И, Билл, я заверил комиссара, что он никогда больше не услышит об этом деле.

— Можешь на меня положиться, — пообещал управляющий банком.

Генри сообщил редактору «Эха Сент-Джорджа», что взносы в фонд строительства бассейна по-прежнему поступают благодаря щедрости местных бизнесменов и частных лиц. В действительности же пожертвования извне составили лишь половину собранной к тому времени суммы.

Через месяц после второго переворота Генри комитет выбрал подрядчика из трёх претендентов, и на строительный участок потянулись грузовики, бульдозеры и землекопы. Генри ходил на стройку каждый день, желая лично следить за ходом работ. Но через короткое время Билл напомнил ему, что если не поступят новые средства, о трамплине для прыжков в воду и раздевалке для сотни ребятишек придётся забыть.

«Эхо Сент-Джорджа» постоянно напоминала своим читателям о сборе средств, но по прошествии года все, кто мог хоть чем-нибудь помочь, уже это сделали. Ручеёк пожертвований практически иссяк, а сборы от благотворительных распродаж и лотерей становились ничтожными.

Генри боялся, что его переведут в другое место задолго до завершения строительства, и тогда, как только он покинет остров, Билл со своим комитетом потеряют интерес и работа так и не будет окончена.

На следующий день Генри и Билл вместе приехали на участок. Они стояли и смотрели на котлован, пятьдесят на двадцать метров, окружённый тяжёлой техникой, которая простаивала без дела уже несколько дней. Скоро придётся перевести её на другой участок.

— Нам нужно чудо, чтобы собрать достаточно средств для завершения строительства, если только правительство не выполнит вдруг своё обещание, — заметил первый секретарь.

— И от арангского фунта никакой помощи. Последние шесть месяцев он стабильно держится на одном уровне, — добавил Билл.

Генри был близок к отчаянию.

В следующий понедельник на утреннем брифинге сэр Дэвид сообщил Генри, что у него есть хорошие новости.

— Попробую угадать. Неужели правительство наконец сдержало своё обещание и…

— Нет, ничего настолько сенсационного, — засмеялся сэр Дэвид. — Но вы внесены в список на повышение в будущем году и, вероятно, получите собственное представительство Верховного комиссара. — Он немного помолчал. — Говорят, там будет пара хороших мест, так что скрестите пальцы. И, кстати, мы с Кэрол завтра уезжаем в очередной отпуск в Англию, и вы уж постарайтесь, чтобы Аранга не появлялась на первых страницах газет — если, конечно, хотите получить назначение на Бермуды, а не на острова Вознесения.

Генри вернулся в свой кабинет и вместе с секретаршей стал просматривать утреннюю почту. В стопке «Срочно. Принять меры» было приглашение сопровождать генерала Оланги на его родину. Президент каждый год совершал этот ритуал, демонстрируя народу, что не забыл о своих корнях. Обычно в этой поездке его сопровождал комиссар, но поскольку комиссар отправлялся в это время в Англию, его должен был заменить первый секретарь. У Генри возникла мысль, что сэр Дэвид специально всё так устроил.

Разобрав письма в стопке «Рассмотреть и принять решение», Генри пришлось выбирать между исследовательской поездкой по банановым плантациям с группой бизнесменов и выступлением на тему будущих перспектив евро в политическом обществе Сент-Джорджа. Он поставил галочку на письме от бизнесменов и написал записку политическому обществу, предложив им пригласить бухгалтера, который, по его мнению, лучше подготовлен к разговору о евро.

Потом он перешёл к стопке «Прочитать и сохранить». Письмо от миссис Дэвидсон, жертвующей двадцать пять фунтов в фонд бассейна; приглашение на церковную благотворительную ярмарку в пятницу и напоминание о пятидесятилетии Билла в субботу.

— Что-нибудь ещё? — спросил Генри.

— Только записка от службы Верховного комиссара с рекомендациями, что взять с собой, когда вы отправитесь с президентом в горы: запас питьевой воды, таблетки от малярии и мобильный телефон. В противном случае у вас может начаться обезвоживание, вы свалитесь с лихорадкой или окажетесь оторванным от мира, и всё это одновременно.

— Да, да и да, — рассмеялся Генри, и в этот момент у него на столе зазвонил телефон.

Это был Билл. Он предупредил, что банк больше не может оплачивать чеки, выписанные со счёта бассейна, так как на него уже больше месяца не поступают сколько-нибудь крупные суммы.

— Я и так это знаю, — вздохнул Генри, глядя на присланный миссис Дэвидсон чек.

— Боюсь, подрядчики ушли с участка, так как мы не смогли оплатить следующий этап работ. Скажу тебе больше, ваши ежеквартальные миллион с четвертью не принесут никакой прибыли, пока у президента такой цветущий вид.

— Желаю хорошо отпраздновать пятидесятилетие в субботу, Билл, — сказал Генри.

— И не напоминай, — ответил управляющий банком. — Кстати, мы со Сью собираемся устроить небольшой праздник в субботу вечером. Надеюсь, ты к нам присоединишься.

— Обязательно приду, — пообещал Генри. — Меня ничто не остановит.

С того дня Генри стал принимать таблетки от малярии каждый вечер перед сном. В четверг он купил упаковку питьевой воды в местном супермаркете. В пятницу утром перед самым отъездом секретарша вручила ему мобильный телефон. Она даже проверила, умеет ли он им пользоваться.

В девять часов Генри вышел из конторы и в своём «мини» отправился к казармам Виктории, пообещав секретарше связаться с ней, как только они приедут в родную деревню генерала Оланги. Он припарковал машину на огороженной территории, и его препроводили к «мерседесу» с развевающимся флагом Соединенного Королевства, стоявшему в конце автомобильного кортежа. В половине десятого из дворца вышел президент и сел в «роллс-ройс» с открытым верхом, ожидавший его впереди колонны. Генри невольно подумал, что никогда ещё не видел генерала таким цветущим.

Когда кортеж тронулся, почётный караул вытянулся по стойке смирно. Они медленно ехали по улицам Сент-Джорджа. Повсюду, размахивая флажками, стояли дети — их отпустили из школы, чтобы они могли поприветствовать своего вождя, которому предстоял долгий путь на родину.

Генри удобно устроился в машине, приготовившись к пятичасовому путешествию в горы. Иногда он проваливался в сон, который грубо прерывался всякий раз, когда они проезжали мимо какой-нибудь деревни, где дети выстраивались как на парад, торжественно и шумно приветствуя своего президента.

В полдень кортеж остановился в небольшой деревушке высоко в горах, где местные жители приготовили обед для своего почётного гостя. Час спустя они снова тронулись в путь. Генри с тревогой думал, что аборигены, скорее всего, принесли в жертву почти все свои запасы на зиму, чтобы набить желудки солдат и чиновников, сопровождавших президента в его паломничестве.

Когда кортеж выехал из деревеньки, Генри крепко заснул. Ему снились Бермуды, где, он был уверен, нет нужды строить бассейн.

Он проснулся, словно от толчка. Ему показалось, что где-то прозвучал выстрел. Или приснилось? Открыв глаза, он увидел, как его водитель выскочил из машины и помчался в густые заросли джунглей. Генри спокойно открыл заднюю дверь, вышел из лимузина и, увидев, что впереди творится что-то неладное, решил подойти поближе и узнать, в чём дело. Он сделал всего несколько шагов и наткнулся на грузное тело президента. Он неподвижно лежал на обочине в луже крови. Вокруг стояли солдаты. Внезапно они повернулись, заметив представителя Верховного комиссара, и подняли винтовки.

— На плечо! — скомандовал резкий голос. — Помните, что мы не дикари.

Из толпы вышел армейский капитан в элегантной форме и отдал честь.

— Прошу прощения за причинённое неудобство, первый секретарь, — произнёс он чётким голосом выпускника Сандхерстского военного училища, — но будьте уверены, мы не причиним вам вреда.

Генри молчал, не отрывая глаз от мёртвого президента.

— Как видите, мистер Паскоу, с президентом произошёл несчастный случай, — продолжал капитан. — Мы останемся с ним и похороним со всеми почестями в деревне, где он родился. Уверен, он бы этого хотел.

Глядя на распростёртое тело, Генри в этом сомневался.

— Могу я предложить вам, мистер Паскоу, немедленно вернуться в столицу и доложить вашему начальству о том, что произошло?

Генри по-прежнему молчал.

— Возможно, вы также захотите им сказать, что новым президентом стал полковник Наранго.

Генри так ничего и не сказал. Он понимал, что должен как можно скорее передать сообщение в министерство иностранных дел. Он кивнул капитану и медленно пошёл обратно к своей машине без водителя.

Он сел за руль и с облегчением увидел, что ключи остались в замке зажигания. Он завёл мотор, развернул машину и пустился в долгий обратный путь по извилистой дороге. Он доберётся до Сент-Джорджа только к ночи.

Проехав пару километров и убедившись, что за ним не следят, он остановил машину у обочины, достал мобильный телефон и набрал номер своего кабинета.

Трубку сняла секретарша.

— Это Генри.

— Ой, я так рада, что вы позвонили, — сказала Ширли. — Столько всего произошло сегодня. Во-первых, только что звонила миссис Дэвидсон. Похоже, церковная благотворительная ярмарка соберёт не меньше двухсот арангских фунтов. Она спрашивала: не могли бы вы заехать к ним на обратном пути, чтобы они вручили вам чек? И, кстати, — добавила Ширли, не успел Генри вставить и слово, — мы все уже слышали новость.

— Да, именно поэтому я и звоню, — сказал Генри. — Мы должны немедленно связаться с министерством иностранных дел.

— Я уже им звонила, — сообщила Ширли.

— Что вы им сказали?

— Что вы по служебным делам уехали с президентом и свяжетесь с ними, как только вернётесь, Верховный комиссар.

— Верховный комиссар? — не понял Генри.

— Да, это уже официально. Я решила, что вы звоните по этому поводу. Из-за вашего нового назначения. Поздравляю.

— Спасибо, — небрежно поблагодарил её Генри, даже не спросив, куда он получил назначение. — Ещё новости есть?

— Нет, у нас тут ничего не происходит. Обычная тихая пятница. Вообще-то, я думала, нельзя ли мне уйти пораньше сегодня вечером? Понимаете, я обещала Сью Паттерсон помочь в подготовке к пятидесятилетию её мужа.

— Конечно, почему нет? — стараясь сохранять спокойствие, ответил Генри. — И передайте миссис Дэвидсон, что я постараюсь приехать на ярмарку. Двести фунтов существенно меняют дело.

— Кстати, как там президент? — поинтересовалась Ширли.

— Собирается принять участие в земляных работах, — сказал Генри, — так что мне пора.

Он нажал красную кнопку и сразу же набрал другой номер.

— Билл Паттерсон у телефона.

— Билл, это Генри. Ты уже обменял наш квартальный чек?

— Да, примерно час назад. Поменял по самому лучшему курсу, но, к сожалению, местная валюта всегда набирает силу, когда президент отправляется в официальную поездку к месту своего рождения.

«И смерти», — хотел добавить Генри, но вместо этого просто сказал:

— Я хочу, чтобы ты перевёл всю сумму обратно в фунты стерлингов.

— Я бы не рекомендовал этого делать, — возразил Билл. — За последний час арангский фунт поднялся ещё выше. И в любом случае такие действия должен санкционировать Верховный комиссар.

— Комиссар сейчас в отпуске в Дорсете. В его отсутствие миссию возглавляю я.

— Вполне возможно, — сказал Билл, — но мне придётся направить полный отчёт на имя Верховного комиссара по его возвращении.

— Ничего другого я от тебя и не жду, Билл, — ответил Генри.

— Генри, ты точно знаешь, что делаешь?

— Абсолютно точно, — последовал немедленный ответ. — Да, и кроме того, мне нужно, чтобы ты также перевёл в стерлинги все арангские фунты, которые хранятся на счету непредвиденных расходов.

— Не думаю… — начал Билл.

— Мистер Паттерсон, полагаю, мне не нужно напоминать вам, что многие другие банки Сент-Джорджа мечтают открыть у себя счёт британского правительства.

— Я в точности выполню все ваши распоряжения, первый секретарь, — ответил управляющий банком, — но официально отмечу, что я был против.

— Это ваше право, но я хочу, чтобы вы провели эту транзакцию сегодня до закрытия банка, — распорядился Генри. — Я ясно выражаюсь?

— Яснее не бывает, — ответил Билл.

Генри добрался до столицы через четыре часа. Все улицы Сент-Джорджа опустели, и он решил, что власти уже объявили о смерти президента и ввели комендантский час. Его несколько раз останавливали на контрольно-пропускных пунктах — слава богу, на капоте развевался британский флаг, — и приказывали немедленно следовать домой. Значит, ему не придётся заезжать на ярмарку миссис Дэвидсон за чеком.

Войдя в дом, Генри сразу же включил телевизор. Президент Наранго в парадной форме выступал с обращением к своему народу.

— Уверяю вас, друзья мои, — вещал он, — вам нечего бояться. Я намерен снять комендантский час как можно скорее. Но до тех пор, пожалуйста, не выходите на улицы — армия получила приказ стрелять без предупреждения.

Генри открыл банку варёных бобов и все выходные просидел дома. Ему было жаль, что он пропустил пятидесятилетие Билла, но, возможно, это было даже к лучшему.

По пути домой с игр Содружества в Куала-Лумпур Её Высочество принцесса Анна провела торжественное открытие нового бассейна Сент-Джорджа. В своей речи у бассейна она восхищалась высоким трамплином для прыжков в воду и современными раздевалками.

Она особо отметила работу «Ротари клуба» и успешную деятельность его руководства на протяжении всей кампании и, в частности, — председателя мистера Билла Паттерсона, которого Королева по случаю своего дня рождения наградила Орденом Британской Империи.

К сожалению, Генри Паскоу не присутствовал на церемонии открытия, так как недавно приступил к обязанностям Верховного комиссара на островах Восхождения — туда никто не заезжает, даже по пути в другое место.

Лежащая женщина *

— Вас, наверное, удивляет, почему эта скульптура числится под номером «13», — заявил смотритель музея, и на его лице появилась довольная улыбка. Я стоял позади группы и решил, что сейчас нам прочтут лекцию об авторских отливках.

— Генри Мур, — продолжал смотритель таким тоном, что стало ясно: он уверен, что говорит с кучкой невежественных туристов, которые не отличат кубизм от кускового сахара и которые, очевидно, не нашли более интересного занятия в выходной день, чем явиться в музей Национального треста,[19] — обычно создавал двенадцать моделей своих творений. Справедливости ради следует сказать, что великий человек умер до того, как дали разрешение на отливку тринадцатого экземпляра одного из его шедевров.

Я смотрел на огромную бронзовую скульптуру обнажённой женщины, занимавшую всё пространство входа в Хаксли-Холл. Величественная фигура с пышными формами, с характерным отверстием в животе, склонив голову на чашеобразную руку, надменно взирала на восторженных посетителей, которых было не меньше миллиона в год. Цитируя справочник, она была классической работой Генри Мура, год 1952.

Я стоял и восхищался загадочной дамой, мне хотелось к ней прикоснуться — верный признак того, что художник достиг своей цели.

— Последние двадцать лет, — бубнил смотритель, — Хаксли-Холл находится в ведении Национального треста. По мнению учёных, эта скульптура — «Лежащая женщина» — входит в число лучших работ Мура, созданных в период расцвета его творческих сил. Шестую модель скульптуры купил пятый герцог — как и Мур, уроженец Йоркшира, — заплатив за неё королевскую цену в тысячу фунтов. Когда Холл перешёл к шестому герцогу, тот понял, что не в состоянии застраховать шедевр, потому что страховые взносы ему попросту не по карману.

Седьмому герцогу — и того хуже — не хватало средств даже на содержание Холла и прилегавших угодий. Незадолго до своей кончины он избавил восьмого герцога от налогов на наследство, передав Холл со всем содержимым и тысячью акрами земли Национальному тресту. Французы никогда не понимали: если нужно уничтожить аристократию, ни к чему устраивать революции, налоги на наследство гораздо эффективнее. — Смотритель засмеялся своей остроте, и пара человек в передних рядах вежливо хихикнули в ответ.

— А теперь вернёмся к загадке тринадцатой копии, — продолжал смотритель, положив руку на массивное бедро бронзовой женщины. — Но сначала я должен разъяснить, с какими проблемами сталкивается Национальный трест, когда приобретает чьё-то жилище в своё владение. Трест — благотворительная организация. В настоящее время в его собственности находятся свыше двухсот пятидесяти исторических зданий и парков на территории Британских островов, а также более шестисот тысяч акров земли в сельской местности и около тысячи километров береговой линии. У Треста есть свои критерии «исторического интереса или природной красоты», и каждый предмет собственности должен соответствовать этим критериям. Приняв на себя ответственность за содержание имущества, мы также должны страховать и охранять само здание и его содержимое, не разоряя при этом Трест. В Хаксли-Холле — самая современная система безопасности, кроме того, установлено круглосуточное дежурство. Но всё равно невозможно защищать все наши многочисленные сокровища двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят дней в году.

Если что-то пропадает, мы, естественно, сразу сообщаем в полицию. В девяти случаях из десяти нам возвращают пропажу в считанные дни. — Смотритель сделал паузу, уверенный, что кто-нибудь обязательно поинтересуется, почему.

— Почему? — спросила американка в клетчатых «бермудах», стоявшая в первом ряду.

— Хороший вопрос, мадам, — снисходительно произнёс смотритель. — Ответ прост: для большинства мелких воришек сбыть с рук столь ценную добычу практически нереально, если только это не кража по заказу.

— Кража по заказу? — попалась на удочку американка.

— Да, мадам, — расцвёл смотритель, с радостью пускаясь в объяснения. — Видите ли, существуют особые банды преступников, которые орудуют по всему миру. Они крадут произведения искусства для клиентов, которые предпочитают наслаждаться ими тайком и не хотят, чтобы они принадлежали всем.

— Дорогое, должно быть, удовольствие, — предположила американка.

— Насколько я знаю, по текущему курсу это пятая часть рыночной стоимости шедевра, — подтвердил смотритель. После этих слов она наконец замолчала.

— Но всё равно непонятно, почему большинство сокровищ так быстро возвращаются, — раздался голос откуда-то из центра группы.

— Я как раз собирался об этом рассказать, — довольно резко ответил смотритель. — Если произведение искусства украли не по заказу, даже самый неопытный скупщик краденого не станет с ним связываться. — Потому что… — быстро добавил он, опережая вопрос американки, — …все ведущие аукционисты, дилеры и галереи в течение нескольких часов после кражи получают подробное описание пропавшего произведения искусства. В результате вор остаётся с носом — никто не хочет иметь дела с его трофеем, потому что если выставить его на продажу, тут же примчится полиция. Украденные шедевры возвращают в течение нескольких дней или оставляют в таком месте, где их точно найдут. В одной только картинной галерее Далиджа было три подобных случая за последние десять лет, и, что удивительно, почти все сокровища возвращаются без каких-нибудь повреждений.

На этот раз раздались сразу несколько «почему?».

— По-видимому, — откликнулся на возгласы смотритель, — общество готово простить дерзкую кражу, но оно никогда не простит, если национальное сокровище будет повреждено. Могу добавить, что если украденное возвращено в целости и сохранности, преступник вряд ли понесёт наказание.

Но вернёмся к истории тринадцатой модели. Шестого сентября тысяча девятьсот девяносто седьмого года, в день похорон Дианы, принцессы Уэльской, в ту минуту, когда гроб внесли в Вестминстерское аббатство, к парадному подъезду Хаксли-Холла подъехал фургон. Из него вышли шесть человек в форме Национального треста и сказали дежурному охраннику, что им поручили забрать «Лежащую женщину» и отвезти её в Лондон на выставку Генри Мура, которая скоро пройдёт в Гайд-парке.

Охранник знал, что из-за похорон перевозку отложили до следующей недели. Но поскольку все документы вроде бы были в порядке, и ему не терпелось поскорее вернуться к телевизору, он разрешил этим шестерым мужчинам забрать скульптуру.

После похорон Хаксли-Холл закрылся на два дня, поэтому никто и не вспомнил об этом случае, пока в следующий вторник не появился второй фургон с теми же инструкциями — забрать «Лежащую женщину» и отвезти её на выставку Мура в Гайд-парке. Документы снова были в порядке, и некоторое время охранники думали, что какой-то клерк попросту что-то напутал. Звонок организаторам выставки в Гайд-парке развеял их заблуждение. Стало ясно, что шедевр украла банда профессиональных преступников. Тут же известили Скотланд-Ярд.

В Скотланд-Ярде есть целый отдел, который занимается кражами произведений искусства и заносит в компьютер сведения о тысячах украденных сокровищ. Получив сообщение о преступлении, они в считанные минуты предупреждают всех ведущих аукционистов и продавцов произведений искусства.

Смотритель замолчал и снова положил руку на бронзовое бедро дамы.

— Довольно объёмная скульптура, не так просто её перевезти, хотя в день ограбления дороги были необычно пустыми, и всё внимание было приковано к совсем другому событию.

Несколько недель о «Лежащей женщине» ничего не было слышно, и Скотланд-Ярд начал опасаться, что это было успешное ограбление «по заказу». Но несколько месяцев спустя полиция поймала мелкого воришку по имени Сэм Джексон, когда он пытался украсть из королевской гардеробной небольшой написанный маслом портрет второй герцогини, и у полиции появилась первая зацепка. Когда подозреваемого отвезли на допрос в местный участок, он предложил полицейскому сделку.

«И что же ты можешь предложить?» — опешил сержант.

«Я приведу вас к „Лежащей женщине“, — заявил Джексон, — если в обмен вы предъявите мне обвинение только во взломе и проникновении». — Он знал, что в этом случае у него есть шанс отделаться условным наказанием.

«Если мы найдём „Лежащую женщину“, — сказал ему сержант, — считай, что мы договорились». Портрет второй герцогини был слабой работой художника, и сбыть его можно было всего за несколько сотен фунтов, поэтому они заключили с ним сделку. Джексона усадили на заднее сиденье автомобиля, и он показывал трём полицейским дорогу. Они пересекли границу Йоркшира и поехали дальше в Ланкашир, всё дальше углубляясь в сельскую местность, пока не остановились у заброшенной фермы. Оттуда Джексон повёл полицейских пешком по полям, и наконец они оказались в долине, где обнаружили скрытое за деревьями небольшое строение. Полицейские взломали замок, распахнули дверь и оказались в пустом литейном цехе. На полу валялись обломки свинцовых труб, вероятно, украденных с крыш соседних церквей и старых домов.

Полиция обыскала здание, но не нашла никаких следов «Лежащей женщины». Они уже собирались обвинить Джексона в напрасной трате времени, когда увидели его рядом с огромной бронзовой глыбой.

«Я не говорил, что вы получите её назад в первоначальном виде, — заявил Джексон. — Я всего лишь обещал привести вас к ней».

Смотритель дождался, пока дойдёт до самых непонятливых, и они начнут охать и ахать вместе с остальными или хотя бы кивнут в знак того, что поняли.

— Сбыть шедевр, разумеется, оказалось невероятно сложно, и преступники, не желая, чтобы их задержали с произведением искусства стоимостью свыше миллиона фунтов, попросту переплавили «Лежащую женщину». Джексон всячески отрицал знакомство с виновными, но признался, что ему пытались продать кусок бронзы за тысячу фунтов — по иронии судьбы, именно эту сумму заплатил пятый герцог за оригинальный шедевр.

Несколько недель спустя бронзовую глыбу вернули в Национальный трест. К нашему ужасу, страховая компания отказалась выплатить компенсацию на том основании, что мы получили назад украденную бронзу. Юристы треста внимательно изучили страховой полис и выяснили, что мы имеем право претендовать на возмещение стоимости реставрации повреждённых предметов искусства и возвращения им первоначального вида. Страховая компания сдалась и согласилась оплатить расходы на реставрацию.

Затем мы обратились с просьбой о помощи в фонд Генри Мура. Они несколько дней изучали бронзовую глыбу и, взвесив её и проведя химический анализ, согласились с заключением полицейской лаборатории, что это вполне мог быть тот самый металл, из которого была отлита оригинальная скульптура, купленная пятым герцогом.

После долгих раздумий фонд согласился сделать беспрецедентное исключение из обычных правил Генри Мура и отлить тринадцатую копию «Лежащей женщины» при условии, что трест готов оплатить расходы на отливку. Мы, естественно, согласились с этим требованием, и в конечном итоге нам выставили счёт на несколько тысяч фунтов, которые возместила наша страховая компания.

Однако прежде чем дать согласие на создание этой уникальной тринадцатой копии, фонд поставил два условия. Во-первых, они потребовали, чтобы мы никогда не выставляли скульптуру на продажу — ни на публичных торгах, ни на частных. А во-вторых, если украденная шестая модель когда-нибудь где-нибудь объявится, мы должны сразу же вернуть тринадцатую копию фонду, чтобы они могли её переплавить.

Трест принял эти условия, вот почему вы можете любоваться шедевром, который сейчас находится перед вами.

Туристы разразились бурными аплодисментами, и смотритель слегка поклонился.

Я вспомнил об этой истории несколько лет спустя, когда оказался на аукционе современного искусства «Сотби» в Нью-Йорке. С молотка шла третья модель «Лежащей женщины», которая была продана за 1 600 000 долларов.

Я убеждён, что Скотланд-Ярд закрыл дело о пропаже шестой модели «Лежащей женщины» Генри Мура, так как они посчитали дело решённым. Однако старший инспектор, который вёл это дело, всё-таки признался мне, что если предприимчивый преступник сумел убедить каких-нибудь литейщиков сделать ещё одну копию «Лежащей женщины» и пометить её «6/12», он мог продать её клиенту «кражи на заказ» примерно за четверть миллиона фунтов. На самом деле, никто не может сказать с полной уверенностью, сколько шестых моделей «Лежащей женщины» находятся сейчас у частных коллекционеров.

Хорошо там, где нас нет

Билл вздрогнул и проснулся. Так бывало всегда после долгого сна в выходные. Они считают, что в понедельник с восходом солнца он должен убраться отсюда. Он спал под аркой банка «Критчлиз» уже много лет, гораздо дольше, чем большинство сотрудников банка проработали в этом здании.

Билл приходил сюда каждый вечер около семи, чтобы забить место. Не то, чтобы кто-то осмелился занять его точку… За последний десяток лет он видел, как они приходят и уходят — у одних золотое сердце, у других серебряное, а у третьих бронзовое. Он чётко определял, кто есть кто, и не только по тому, как они к нему относились.

Он посмотрел на часы, висевшие над дверью: без десяти шесть. В любую минуту из этой двери выйдет молодой Кевин и любезно попросит его уйти. Хороший парень этот Кевин — часто давал ему то шиллинг, то два. Для него это, наверное, жертва — ведь второй ребёнок уже на подходе. Те, шикарно одетые, что приходят позже, разумеется, не относятся к нему с тем же вниманием.

Билл позволил себе минутку помечтать. Хотел бы он работать, как Кевин, носить такое же тяжёлое и тёплое пальто и остроконечную шляпу. Он по-прежнему оставался бы на улице, но у него была бы настоящая работа и постоянная зарплата. Некоторым везёт. Всё, что нужно делать Кевину, это говорить: «Доброе утро, сэр. Надеюсь, вы хорошо провели выходные». Ему даже не нужно открывать перед ними двери с тех пор, как они поставили автоматические.

Но Билл не жаловался. Выходные выдались не самыми плохими. Дождя не было, и полиция теперь даже не пытается его прогнать — после того как он много лет назад заметил террориста из ИРА, паркующего свой фургон рядом с банком, и сообщил им. И всё благодаря своей армейской подготовке.

Билл раздобыл пятничный номер «Файнэншл Таймс» и субботний номер «Дэйли Мэйл». «Файнэншл Таймс» напоминала ему, что следует вкладывать деньги в интернет-компании и держаться подальше от производителей одежды, потому что их акции стремительно падают после снижения объёма продаж на Хай-стрит. Он, вероятно, был единственным связанным с банком человеком, который читал «Файнэншл Таймс» от корки до корки, и уж точно единственным, кто использовал её как одеяло.

Он выудил «Мэйл» из урны, что стояла позади здания — удивительно, чего только не бросают эти яппи в урну. У него было всё что душе угодно — от «ролекса» до упаковки презервативов. Правда, ни то ни другое ему было ни к чему. В городе столько часов, что ещё одни совершенно не нужны, а что касается презервативов — после увольнения из армии они ему тоже ни к чему. Он продал часы, а презервативы отдал Винсу, который устроился у «Банка Америки». Винс вечно похвалялся своими победами, что было не очень похоже на правду, учитывая его обстоятельства. Билл решил ему подыграть и подарил презервативы на Рождество.

Во всём здании зажигались огни, и, бросив взгляд на широкое окно, Билл заметил, что Кевин надевает пальто. Пора собирать пожитки и уходить: он не хотел, чтобы у Кевина были неприятности. Он надеялся, что парень скоро получит повышение, которого заслуживает.

Он скатал свой спальный мешок — подарок от президента, который отдал его, не дожидаясь Рождества. Нет, это совсем не в стиле сэра Уильяма. Прирождённый джентльмен и любитель женщин — а кто станет его в этом винить? Билл пару раз видел, как они поздно вечером поднимаются в лифте, и сомневался, что им нужен совет по инвестированию ценных бумаг. Может, следовало подарить презервативы ему?

Билл свернул два одеяла — одно он купил на деньги, вырученные от продажи часов, а второе унаследовал после смерти ирландца. Он скучал по ирландцу. Завернул полбуханки хлеба из Сити-клуба, которые ему дал управляющий, после того как он посоветовал ему купить акции Интернета вместо акций производителей одежды, но тот только посмеялся. Он сложил свои вещички в сумку королевского адвоката — ещё один трофей из помойки, на этот раз за Олд-Бейли.

И наконец, как все добропорядочные люди из Сити, он должен проверить, как у него обстоят дела с наличными — это очень важно, когда продавцов больше, чем покупателей. Он пошарил в кармане — в том, где не было дыры, — и выудил один фунт, два десятипенсовика и один пенни. Спасибо правительственным налогам — сегодня он не сможет позволить себе сигареты, не говоря уж о своей обычной пинте. Хотя вдруг ему повезёт, и за стойкой в «Жнице» будет Мейзи. Он бы сам снял с неё урожай, подумал он, хотя и годится ей в отцы.

Часы по всему городу пробили шесть. Он завязал шнурки на своих кроссовках «Рибок» — ещё одна вещь, забракованная яппи: теперь все они носят «Найк». Ещё один последний взгляд на Кевина, который вышел на мостовую. Когда Билл вернётся сюда к семи вечера — точнее всяких часов и надёжнее любого охранника, — Кевин уже будет дома в Пекхэме со своей беременной женой Люси. Счастливчик.

Кевин смотрел, как Билл, шаркая ногами, смешался с толпой утренних рабочих. Да, молодчина он, этот Билл. Никогда не поставит Кевина в неловкое положение — не хочет, чтобы из-за него он потерял работу. Потом заметил пенни под аркой. Он поднял его и улыбнулся. Вечером он заменит его монеткой в один фунт. В конце концов, разве не для этого предназначены банки?

Кевин вернулся ко входной двери в тот момент, когда из банка выходили уборщицы. Они приезжали в три утра и к шести должны были покинуть помещение. За четыре года он выучил все их имена, и они неизменно одаривали его улыбкой.

Ровно в шесть часов Кевин должен стоять на мостовой, в начищенных до блеска ботинках, белоснежной рубашке, галстуке с эмблемой банка, а ещё ему было предписано носить длинное синее пальто с медными пуговицами — зимой тёплое, летом лёгкое. Банки — ярые сторонники всяких правил и предписаний. Ему полагается с поклоном встречать всех членов правления, но он добавил ещё парочку, которые, по слухам, скоро тоже войдут в правление.

В промежутке между шестью и семью к банку потянутся яппи со словами: «Привет, Кев. Сегодня я точно сделаю миллион». С семи до восьми более степенным шагом явятся руководители среднего звена — их пыл уже немного угас после проблем с детьми, платой за обучение, новой машиной или новой женой. Они бросают: «Доброе утро», даже не глядя в его сторону. С восьми до девяти, припарковав машины на стоянке банка, величаво прошагает старшее руководство. «Хотя они, как и все мы, по субботам ходят на футбол, — подумал Кевин, — в отличие от нас, они сидят в директорской ложе». Большинство из них к этому времени поняли, что не станут членами правления, и довольствуются более спокойной жизнью. Одним из последних появится исполнительный директор банка Филипп Александер. Он приедет в «ягуаре» с личным шофёром, на заднем сиденье читая «Файнэншл Таймс». Кевин обязан выбежать на мостовую и открыть дверь мистеру Александеру, который прошагает мимо, не удостоив его даже взглядом, не говоря уж о благодарности.

И наконец, откуда-то из Суррея «роллс-ройс» привезёт сэра Уильяма Селуина, президента банка. Сэр Уильям всегда находил время, чтобы переброситься с ним парой слов.

— Доброе утро, Кевин. Как жена?

— Спасибо, хорошо, сэр.

— Сообщи мне, когда родится ребёнок.

Кевин ухмыльнулся, когда начали появляться яппи. Автоматические стеклянные створки плавно разъезжались, пропуская их внутрь. С тех пор как поставили эту хитроумную штуку, ему больше не надо открывать тяжеленные двери. Он не понимал, почему они продолжают платить ему зарплату — во всяком случае, это очень удивляло Майка Хаскинса, его непосредственного начальника.

Кевин оглянулся на Хаскинса, который стоял за конторкой в приёмной. Везёт Майку. Сидит в тепле, пьёт чай, иногда получает чаевые, не говоря уж о прибавке к зарплате. Именно на эту должность рассчитывал Кевин, это будет следующая ступенька на банковской лестнице. Он заслужил её. И у него уже появились идеи, как сделать работу приёмной более эффективной. Когда Хаскинс поднял голову, он тут же отвернулся, напомнив себе, что его боссу осталось пять месяцев две недели и четыре дня до выхода на пенсию. Тогда Кевин займёт его место — если его не обойдут и не предложат работу сыну Хаскинса.

Ронни Хаскинс регулярно появлялся в банке с тех нор, как потерял работу на пивоваренном заводе. Он старался услужить, таскал пакеты, доставлял письма, вызывал такси и даже приносил бутерброды из местной закусочной тем, кто не хотел или не мог оставить своё рабочее место.

Кевин был не дурак — он прекрасно понимал, какую игру затеял Хаскинс. Он хотел, чтобы работу, которая по праву принадлежит Кевину, получил Ронни, а Кевин так бы и остался стоять на мостовой. Это несправедливо. Он верой и правдой служит банку, ни разу не пропустил ни одного рабочего дня, стоит здесь в любую погоду.

— Доброе утро, Кевин, — на бегу поздоровался Крис Парнелл. У него было озабоченное лицо. «Ему бы мои проблемы», — подумал Кевин и, оглянувшись, увидел, как Хаскинс наливает себе первую чашку чая.

— Это Крис Парнелл, — сообщил Хаскинс сыну, отпивая из чашки. — Опять опоздал — будет, как всегда, винить «Бритиш Рейл». Я должен был занять его место давным-давно и занял бы, если бы, как он, был сержантом королевской армии, а не капралом сухопутных войск. Но руководство не оценило моих способностей.

Ронни ничего не ответил, потому что последние шесть недель каждое утро он выслушивал от отца эту историю.

— Однажды я пригласил его на встречу нашего полка, но он сказал, что слишком занят. Чёртов сноб. Будь с ним осторожен — он будет решать, кто получит мою работу.

— Доброе утро, мистер Паркер, — поздоровался Хаскинс, протягивая вновь прибывшему номер «Гардиан».

— Можно многое узнать о человеке по газете, которую он читает, — сказал Хаскинс Ронни, когда Роджер Паркер скрылся в лифте. — Возьмём, к примеру, юного Кевина, что стоит снаружи. Он читает «Сан», и это всё, что тебе нужно о нём знать. И поэтому я не удивлюсь, если он не получит повышение, к которому стремится. — Он подмигнул сыну. — А я читаю «Экспресс», всегда читал и буду читать.

— Доброе утро, мистер Тюдор-Джонс, — поздоровался Хаскинс, протягивая «Телеграф» главному администратору банка. Он заговорил, как только за ним закрылись двери лифта.

— Серьёзное время для мистера Тюдора-Джонса, — сообщил он сыну. — Если в этом году он не получит повышение и не войдёт в правление, помяни моё слово, он станет считать дни до пенсии. Смотрю я иногда на этих умников и думаю, что прекрасно справился бы с их работой. В конце концов, не моя вина, что мой старик был каменщиком и у меня не было возможности ходить в среднюю школу. А то я тоже мог бы сейчас сидеть на шестом или седьмом этаже, имея собственный стол и личную секретаршу.

— Доброе утро, мистер Александер, — сказал Хаскинс вдогонку исполнительному директору, который прошёл мимо него, даже не повернув головы.

— Ему не надо давать газету. Мисс Франклин, его секретарша, забирает всё до его прихода. А он теперь метит в президенты. Если он получит эту должность, здесь произойдут большие перемены, это точно. — Он посмотрел на сына. — Ты записал все эти имена, как я тебя учил?

— Конечно, пап. Мистер Парнелл, 7:47; мистер Паркер, 8:09; мистер Тюдор-Джонс, 8:11; мистер Александер, 8:23.

— Молодец, сынок. Быстро учишься. — Он налил себе ещё чая и сделал глоток. Слишком горячий, поэтому он снова заговорил. — Теперь нам предстоит разобрать почту — которая, как мистер Парнелл, опаздывает. Поэтому я предлагаю…

Хаскинс быстро спрятал чашку под конторкой и помчался по вестибюлю. Он ткнул пальцем в кнопку «наверх» и молился, чтобы хоть один лифт вернулся на первый этаж до того, как президент войдёт в здание. У него оставалось ещё несколько секунд, когда двери раскрылись.

— Доброе утро, сэр Уильям. Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

— Да, спасибо, Хаскинс, — ответил президент, и двери за ним закрылись. Хаскинс заблокировал лифт, чтобы сэр Уильям нигде не останавливался и беспрепятственно добрался до четырнадцатого этажа.

Хаскинс неторопливым шагом вернулся к конторке, где его сын разбирал утреннюю почту.

— Президент однажды сказал мне, что до верхнего этажа лифт едет тридцать восемь секунд, и он подсчитал, что провёл в нём целую неделю своей жизни. Поэтому он всегда читает передовицу в газете «Таймс» по пути наверх и свои записи к следующему заседанию — по пути вниз. Если он провёл там неделю, то я, наверное, полжизни, — добавил он, взял чашку и отпил немного чая. Чай остыл. — Когда разберёшь почту, можешь отнести её наверх мистеру Парнеллу. Пусть сам распределяет, что кому — это его работа, а не моя. Он сидит на тёпленьком местечке, так с какой стати я должен за него работать.

Ронни взял корзину с почтой и направился к лифту. Он вышел на втором этаже, приблизился к столу мистера Парнелла и поставил перед ним корзину.

Крис Парнелл поднял голову и посмотрел вслед парню, скрывшемуся за дверью. Потом перевёл взгляд на пачку писем. Как всегда, никто даже не попытался их рассортировать. Нужно поговорить с Хаскинсом. И ведь не скажешь, что он там с ног сбился, а теперь ещё и сына собрался поставить на своё место. Правда, к нему это не имело никакого отношения.

Неужели Хаскинс не понимает, что на него, Криса Парнела, возложена настоящая ответственность? Он должен управлять своей службой так, чтобы она работала как швейцарские часы. К девяти письма должны лежать на столах, к десяти надо отметить всех отсутствующих, разобраться со всеми поломками оборудования, причём сразу, устроить и организовать все заседания персонала, а к этому времени придёт и вторая почта. Если честно, вся работа застопорится, если он вдруг возьмёт выходной. Стоит только посмотреть, какой творится беспорядок, когда он возвращается после летнего отпуска.

Он уставился на письмо, лежавшее поверх пачки. Оно было адресовано «Мистеру Роджеру Паркеру». Для него — просто Родж. Ему давно следовало получить место Роджа в должности начальника отдела кадров — он мог бы делать эту работу даже во сне, о чём неустанно напоминала его жена Дженис:

— Он всего-навсего клерк, выбившийся из грязи в князи. Просто потому, что ходил в одну школу со старшим кассиром.

Это было несправедливо.

Дженис хотела пригласить Роджера с женой на обед, но Крис был против этого с самого начала.

— Почему нет? — настаивала она. — В конце концов, вы оба болеете за «Челси». Ты боишься, что он откажется, этот самодовольный сноб?

Надо отдать должное Дженис, Крису приходило в голову позвать Роджера куда-нибудь выпить, но только не на ужин у них дома в Ромфорде. Он не мог объяснить ей, что когда Роджер ходит на стадион «Стэмфорд Бридж», он сидит не на Южной трибуне вместе со всеми парнями, а на местах для членов клуба.

Разобрав письма, он разложил их по лоткам, предназначенным для разных отделов. Два его помощника могут обойти первые десять этажей, но он никогда и близко не подпустит их к последним четырём. Только он вправе войти в кабинеты президента и исполнительного директора.

Дженис всё время твердила ему, чтобы он смотрел в оба на тех этажах, где сидит руководство.

— Никогда не знаешь, какие могут открыться перспективы, какие возможности могут появиться.

Он смеялся про себя, думая о Глории из канцелярии и перспективах, которые она предлагала. Что она вытворяла в закутке за картотекой! Он совсем не хотел, чтобы жена когда-нибудь об этом узнала.

Крис взял лоток с письмами для верхних четырёх этажей и направился к лифту. На одиннадцатом этаже он деликатно постучал в дверь, перед тем как войти в кабинет Роджера. Начальник отдела кадров оторвался от письма, которое читал с выражением озабоченности на лице.

— В субботу «Челси» показал хорошую игру, Родж, конечно, всего лишь против «Уэст-Хэма», но и это неплохой результат, — сказал Крис, положив пачку писем в папку для входящих. Не дождавшись ответа от своего начальника, он поспешно ретировался.

Когда дверь за Крисом закрылась, Роджер поднял голову. Ему было стыдно, что он не обсудил с ним матч «Челси», но он не хотел объяснять, почему впервые в сезоне пропустил домашний матч любимой команды. Если бы его голова была занята только «Челси», Роджер был бы счастлив.

Он снова вернулся к своему письму. Это был счёт на 1600 фунтов, плата за первый месяц пребывания его матери в доме престарелых.

Роджер с неохотой признал, что она стала слишком слаба и больше не может жить с ними в Кройдоне, но он не ожидал, что счёт составит почти 20 000 фунтов в год. Конечно, он надеялся, что она проживёт ещё лет двадцать, но Адам и Сара пока ещё учатся, а Хизел не желает работать, поэтому ему необходима прибавка к зарплате, притом что сейчас все только и говорят, что о снижении зарплаты и сокращении штатов.

Выходные прошли ужасно. В субботу он начал читать отчёт Маккинзи, который в общих чертах описывал, что должен сделать банк, чтобы и в двадцать первом веке оставаться ведущим финансовым учреждением.

В отчёте предполагалось, что как минимум семидесяти служащим придётся принять участие в так называемой программе сокращения — эвфемизм для выражения «Вы уволены». А кто будет объяснять этим семидесяти значение слова «сокращение»? Кому дадут это незавидное поручение? Прошлый раз, когда Роджеру пришлось кого-то уволить, он не спал несколько ночей. Прочитав отчёт до конца, он был так подавлен, что просто не смог заставить себя пойти на матч «Челси».

Он понимал, что придётся записаться на приём к Годфри Тюдору-Джонсу, главному администратору банка, хотя, разумеется, Тюдор-Джонс отмахнётся от него со словами:

— Проблемы с персоналом — не моё дело, старик. А ты начальник отдела кадров, Роджер, поэтому решать тебе.

Он так и не смог наладить с ним личные отношения, на которые мог бы сейчас рассчитывать. Он старался изо всех сил, но главный администратор ясно дал понять, что не смешивает дело с удовольствием — если только ты не член правления.

— Почему бы тебе не пригласить его на игру «Челси»? — предлагала Хизел. — В конце концов, ты немало заплатил за эти два билета на игры сезона.

— По-моему, он не футбольный болельщик, — сказал ей тогда Роджер. — Он скорее поклонник регби.

— Тогда пригласи его в свой клуб на ужин.

Он не стал объяснять Хизел, что Годфри — член клуба «Карлтон», и Роджер не может даже представить его на заседании «Фабианского общества».

Последний удар он получил в субботу вечером, когда позвонил директор школы, где учился Адам, и сказал, что должен срочно поговорить с ним о деле, которое не может обсуждать по телефону. Он поехал в школу в воскресенье утром, терзаясь в догадках, что такого страшного мог натворить его сын, о чём нельзя говорить по телефону. Он знал, что Адаму нужно взяться за ум и много работать, если он хочет поступить хоть в какой-нибудь университет. Но директор сообщил ему, что сына застукали, когда он курил марихуану, и в школе существуют чёткие правила в такой ситуации — немедленное исключение и направление подробного отчёта в местный полицейский участок на следующий же день. Когда Роджер услышал эту новость, ему показалось, будто он снова очутился в кабинете директора собственной школы.

По дороге домой отец с сыном не сказали друг другу ни слова. Когда Хизел узнала, почему Адам вернулся в середине семестра, она разрыдалась и никак не могла успокоиться. Она боялась, что об этом напишут в «Кройдон Эдвертайзер» и им придётся переехать. Роджер, естественно, не мог в такое время позволить себе переезд, но он решил, что сейчас неподходящий момент объяснять Хизел значение выражения «отрицательная реальная стоимость недвижимости».

В то утро, когда он ехал на поезде в Лондон, Роджер не мог отделаться от мысли, что всего этого не было бы, получи он должность главного администратора. Уже несколько месяцев все говорят, что Годфри войдёт в правление, и когда это наконец произойдёт, Роджер наверняка займёт его место. Но деньги нужны ему прямо сейчас, учитывая, что мать находится в доме престарелых, а ещё надо найти приготовительный колледж, который согласится принять Адама. Им с Хизел придётся забыть о поездке в Венецию на двадцатую годовщину свадьбы.

Сидя за своим столом, Роджер думал, что будет, если коллеги узнают про Адама. Он, конечно, не потеряет работу, но о повышении можно больше не беспокоиться. Он так и слышал язвительные замечания, произносимые злобным, нарочито громким шёпотом:

— Знаешь, у него всегда были левые взгляды. Так что скажи честно, неужели ты удивлён?

Он бы хотел объяснить им — если ты читаешь «Гардиан», это вовсе не означает, что ты непременно участвуешь в маршах «Запретить бомбу», экспериментируешь со свободной любовью и по выходным куришь марихуану.

Роджер снова открыл первую страницу отчёта Маккинзи и понял, что на приём к главному администратору нужно записаться прямо сейчас, иначе можно к нему не попасть. Он знал, что это будет ради галочки, но по крайней мере он выполнит свой долг перед коллегами.

Роджер набрал внутренний номер, трубку сняла секретарша Годфри Тюдора-Джонса.

— Кабинет главного администратора. — Голос Памелы звучал так, будто она простудилась.

— Это Роджер. Мне нужно срочно встретиться с Годфри. Это по поводу отчёта Маккинзи.

— У него почти весь день занят, — сообщила Памела, — но я найду для вас окошко в четверть пятого минут на пятнадцать.

— Значит, увидимся в 16:15.

Памела положила трубку и сделала пометку в ежедневнике босса.

— Кто звонил? — спросил Годфри.

— Роджер Паркер. Говорит, у него проблема, и он должен срочно с вами увидеться. Я втиснула его на 16:15.

«Он не знает, что такое проблема», — подумал Годфри. Он посмотрел, нет ли среди почты писем с пометкой «конфиденциально». Таковых не было, поэтому он пересёк комнату и отдал письма Памеле.

Она взяла их без единого слова. Всё изменилось после тех выходных в Манчестере. Нельзя было нарушать золотое правило и спать со своей секретаршей. Если бы не дождь, который лил целых три дня, если бы он смог достать билет на матч «Юнайтед», если бы её юбка была не такой короткой — этого никогда бы не произошло. Если, если, если… И ведь мир не перевернулся, и было-то всего один раз. Неделя началась просто чудесно — с сообщения, что она беременна.

Как будто у него без этого мало проблем — у банка тяжёлый год, значит, его бонус будет вполовину меньше того, на что он рассчитывал. А что ещё хуже, он потратил деньги задолго до того, как они поступили на его счёт.

Он бросил взгляд на Памелу. После своей первой вспышки она сказала только, что ещё не решила, оставит ребёнка или нет. Сейчас ему этого было достаточно — два сына в Тонбридже и дочь, которая никак не может решить, хочет она пианино или пони, и не понимает, почему нельзя получить всё сразу, не говоря уж о жене, которая превратилась в шопоголика. Он уже и не помнил, когда на его банковском счёте в последний раз был активный платёжный баланс. Он снова посмотрел на Памелу, выходившую из кабинета. Аборт в частной клинике обойдётся недёшево, но это, чёрт возьми, будет намного дешевле, чем что бы то ни было.

Всё было бы совсем по-другому, если бы он стал исполнительным директором. Он был в списке, и как минимум три члена правления дали понять, что поддерживают его кандидатуру. Но мудрецы из правления пригласили человека со стороны. Годфри впервые понял, что чувствует человек, завоевавший серебряную медаль на Олимпийских играх, хотя был явным фаворитом. Чёрт, он подходит для этой работы так же, как Филипп Александер, кроме того, у него есть дополнительное преимущество — двенадцать лет работы в этом банке. Намекали на место в правлении в качестве компенсации, но на нём можно будет поставить крест, как только всплывет история с Памелой.

И каким было первое распоряжение Александера на заседании правления? Оказывается, банк должен вкладывать огромные средства в Россию, а результат оказался катастрофическим — теперь семьдесят человек лишатся работы, и все премии будут пересчитаны. Что ещё хуже, Александер теперь пытается свалить вину за своё решение на президента.

Мысли Годфри снова вернулись к Памеле. Может, стоит пригласить её на обед и попробовать убедить её, что аборт будет самым разумным решением. Только он потянулся к телефону, как раздался звонок.

Это была Памела.

— Только что звонила мисс Франклин. Вы не могли бы подняться в кабинет к мистеру Александеру?

Этим приёмом Александер пользовался регулярно, чтобы кто-нибудь не дай бог не забыл, какое положение он занимает. В половине случаев вопрос можно было легко обсудить по телефону. Этот тип страдал манией величия.

Поднимаясь в кабинет Александера, Годфри вспомнил, что жена предлагала пригласить его на ужин — она хотела своими глазами увидеть человека, который лишил её новой машины.

— Он не захочет прийти, — пытался объяснить ей Годфри. — Понимаешь, он очень замкнутый человек.

— От тебя не убудет, если ты спросишь, — настаивала она.

Но Годфри оказался прав:

«Филипп Александер благодарит миссис Тюдор-Джонс за любезное приглашение на ужин, но, к сожалению…»

Годфри пытался угадать, зачем Александер его вызвал. Он не мог узнать о Памеле — и вообще это не его дело. Тем более, если верны слухи о его собственных сексуальных предпочтениях. Может, ему доложили, что Годфри намного превысил кредит в банке? Или он попытается втянуть его в свою игру с русским фиаско? Постучав в дверь, Годфри почувствовал, что у него взмокли руки.

— Войдите, — произнёс низкий голос.

Годфри встретила секретарша исполнительного директора мисс Франклин, которая перешла к нему из «Моргана». Она молча мотнула головой в сторону кабинета своего босса.

Он постучал во второй раз и, услышав «Войдите», шагнул в кабинет исполнительного директора. Александер поднял голову от своих бумаг.

— Вы читали отчёт Маккинзи? — спросил он.

Ни тебе «Доброе утро, Годфри». Ни «Хорошо провели выходные?». Просто — «Вы читали отчёт Маккинзи?».

— Да, читал, — ответил Годфри. На самом деле он просто пробежал его глазами, просматривая заголовки и более внимательно изучая разделы, которые затрагивали его напрямую. Он не собирается вдобавок ко всему остальному оказаться в числе тех, кого скоро уволят.

— Основная мысль состоит в том, что мы можем сэкономить три миллиона в год. Это означает, что нам придётся уволить семьдесят сотрудников и вполовину сократить премии. Мне нужно, чтобы вы представили мне письменное заключение, как нам к этому подступиться: какие отделы могут безболезненно избавиться от персонала и кого из служащих мы рискуем потерять, если сократим их премии. Вы можете подготовить это к завтрашнему заседанию правления?

«Ублюдок опять пытается переложить ответственность на другого, — подумал Годфри. — И, похоже, ему всё равно, на кого, лишь бы самому уцелеть. Хочет поставить правление перед свершившимся фактом, прикрывшись моими рекомендациями. Чёрта с два».

— В данный момент у вас есть какие-то дела, которые можно назвать неотложными?

— Нет, ничего, что не могло бы подождать, — ответил Годфри.

Вероятно, не стоит говорить о проблемах с Памелой или о том, что жена придёт в ярость, если он не явится сегодня вечером на школьный спектакль, где их младший сын играет ангела. Если честно, даже играй он самого Иисуса, всё равно ничего бы не изменилось. Годфри придётся всю ночь готовить доклад для правления.

— Хорошо. Предлагаю встретиться завтра в десять утра, и вы вкратце объясните мне, как нам выполнить рекомендации отчёта.

Александер опустил голову и вернулся к бумагам на своём столе, давая понять, что разговор окончен.

Услышав звук закрываемой двери, Филипп Александер поднял голову. «Везет ему, — подумал он, — никаких по-настоящему серьёзных проблем». А вот он погряз в них по самые уши. Сейчас самое главное — дистанцироваться от злополучного решения президента инвестировать огромные суммы в Россию. В прошлом году он поддержал этот шаг на заседании правления, и президент позаботился, чтобы его одобрение внесли в протокол. Но как только он узнал, что происходит в «Банке Америки» и банке «Барклиз», он немедленно наложил запрет на вторую выплату — о чём постоянно напоминал правлению.

С того дня Филипп засыпал банк служебными записками. Он предупреждал, чтобы все отделы обеспечивали покрытие собственных сделок и требовали возврата всех денег. Он рассылал записки ежедневно, и в результате теперь почти все были убеждены, что он с самого начала скептически относился к решению об инвестировании.

Паре членов правления, которые не были тесно связаны с сэром Уильямом, он представил события так, будто бы он не мог пойти против желаний президента, проработав в должности исполнительного директора всего несколько недель. И якобы именно по этой причине он не возражал против решения сэра Уильяма предоставить санкт-петербургскому банку «Северное небо» ссуду в 500 миллионов фунтов. Ситуацию всё ещё можно было обернуть в свою пользу, потому что если президенту придётся уйти в отставку, внутреннее назначение было бы самым разумным шагом правления в сложившихся обстоятельствах. В конце концов, когда они назначили Филиппа исполнительным директором, вице-президент Морис Кингтон ясно дал понять, что сэр Уильям вряд ли останется до конца своего срока — а это было ещё до русского фиаско. Примерно месяц спустя Кингтон вышел в отставку; в Сити всем было известно, что он уходит, только когда на горизонте появляются неприятности, так как не желает рисковать своими руководящими постами в других компаниях, которых не меньше тридцати.

Когда «Файнэншл Таймс» опубликовала неблагоприятную статью о сэре Уильяме, она прикрылась словами: «Никто не отрицает, что сэр Уильям Селуин блестяще проявил себя на посту президента банка „Критчлиз“. Но в последнее время было принято несколько неудачных решений, которые, по всей видимости, исходят от президента». Александер снабдил журналиста точной и подробной информацией об этих «неудачных решениях».

Теперь то и дело слышался шёпот: «Скорее раньше, чем позже». Но Александеру предстояло ещё разобраться с парочкой своих проблем.

На прошлой неделе был ещё один звонок с требованием следующего платежа. Казалось, чёртов вымогатель каждый раз точно знает, сколько можно потребовать. Видит бог, общественное мнение уже не столь враждебно относится к гомосексуалистам. Но с мальчиками по вызову дело пока ещё обстоит иначе — в прессе это почему-то выглядит хуже, чем гетеросексуал, оплачивающий услуги проститутки. И, чёрт возьми, откуда он мог знать, что мальчишка в то время был ещё несовершеннолетний? В любом случае, закон с тех пор изменился — правда, бульварным газетёнкам на это наплевать.

И ещё одна проблема — кто станет вице-президентом после отставки Мориса Кингтона? Правильная кандидатура имеет для него решающее значение, потому что именно этот человек будет вести заседание правления, на котором будут избирать нового президента. Филипп уже заключил договор с Майклом Баттерфилдом, который — он точно знал — поддержит его кандидатуру, и стал намекать членам правления, что Баттерфилд идеально подходит для этой должности:

— Нам нужен человек, который голосовал против русской ссуды… Человек, который не является ставленником сэра Уильяма… Человек с независимыми взглядами… Человек, который…

Он знал, что его семена дают всходы, так как пара директоров уже заглядывали к нему в кабинет и высказывали предположение, что Баттерфилд — наиболее вероятная кандидатура на этот пост. Филипп с радостью соглашался с их мудрым решением.

И теперь ситуация дошла до критической точки, потому что решение будет принято завтра на заседании правления. Если Баттерфилда назначат вице-президентом, значит, и всё остальное пойдёт по плану.

Зазвонил телефон на его столе. Он снял трубку и заорал:

— Элисон, я же просил — никаких звонков!

— Это опять Джулиан Берр, мистер Александер.

— Соедините, — тихо произнёс Александер.

— Доброе утро, Фил. Вот решил позвонить и пожелать тебе удачи на завтрашнем заседании.

— Как ты, чёрт возьми, об этом узнал?

— О, Фил, ты же понимаешь, в банке работают не только гетеросексуалы. — Наступила пауза. — И, между прочим, один из них тебя больше не любит.

— Что тебе надо, Джулиан?

— Чтобы ты стал президентом, конечно.

— Что тебе надо? — повторил Александер, повысив голос.

— Я решил немного погреться на солнышке, пока ты перебираешься на верхний этаж. Ницца, Монте-Карло, может, пара недель в Сен-Тропе.

— И сколько, по-твоему, это может стоить? — спросил Александер.

— Десяти тысяч будет достаточно на мои расходы…

— Более чем, — заметил Александер.

— Не думаю, — ответил Джулиан. — Не забывай, я точно знаю, сколько ты стоишь, и это без прибавки к жалованью, которую ты получишь, когда станешь президентом. Давай смотреть правде в глаза, Филипп, «Мировые новости» готовы предложить мне гораздо больше за эксклюзивное интервью. Могу представить себе заголовок: «Ночь мальчика по вызову с президентом семейного банка».

— Это преступление, — возмутился Александер.

— Нет. Думаю, преступником признают тебя, потому что в то время я был несовершеннолетним.

— Знаешь, ты можешь зайти слишком далеко, — предупредил Александер.

— Нет, пока твоё честолюбие заставляет тебя двигаться вперёд, — засмеялся Джулиан.

— Мне нужно несколько дней.

— Я не могу так долго ждать — хочу вылететь в Ниццу завтра утром. Будь хорошим мальчиком и переведи деньги на мой счёт до заседания правления в одиннадцать. Не забывай, ты сам рассказал мне об электронных переводах.

Наступила тишина, и в ту же минуту телефон зазвонил снова.

— Кто на этот раз? — рявкнул Александер.

— Президент на второй линии.

— Соедините.

— Филипп, мне нужны последние цифры по русским ссудам, а также ваше мнение по отчёту Маккинзи.

— Последние данные по русской сделке будут у вас на столе в течение часа. Что касается отчёта Маккинзи, я в целом согласен с его рекомендациями, но попросил Годфри Тюдора-Джонса подготовить письменное заключение, как нам лучше их выполнить. Я намерен представить его заключение на завтрашнем заседании правления. Надеюсь, вас это устраивает, господин президент?

— Пожалуй, нет. Мне кажется, что завтра будет уже слишком поздно, — без объяснений отрезал президент и положил трубку.

Последние убытки по русским ссудам превысили 500 миллионов фунтов, и сэр Уильям понимал, что это не улучшает ситуацию. А теперь ещё этот отчёт Маккинзи лёг на стол каждому директору с предложением сократить семьдесят, а то и больше, человек, чтобы сэкономить около трёх миллионов фунтов в год. Когда советники руководства наконец поймут, что это люди, а не просто цифры в балансовом отчёте, и среди них — преданные работники, некоторые верно служили банку больше двадцати лет?

Русская ссуда не упоминалась в отчёте Маккинзи, потому что она не относилась к его компетенции; но время было выбрано как нельзя хуже. А в банковском деле выбор времени — это всё.

Слова Филиппа Александера на заседании правления врезались в память сэра Уильяма:

— Мы не позволим нашим конкурентам воспользоваться столь неожиданной удачей. Если «Критчлиз» хочет и дальше играть заметную роль на международной сцене, мы должны быстро принять решение, пока не упустили свою выгоду.

Краткосрочная прибыль может быть огромной, уверял Александер правление, а на деле всё вышло наоборот. И как только начались неприятности, этот маленький засранец стал выкарабкиваться из русской ямы и постарался столкнуть в неё своего президента. Он в то время был в отпуске. Александер позвонил ему в гостиницу в Марракеше и сказал, что всё держит под контролем, поэтому ему незачем торопиться домой. Когда он наконец вернулся, оказалось, что Александер уже засыпал яму, оставив президента на самом дне.

Прочитав статью в «Файнэншл Таймс», сэр Уильям понял, что дни его президентства сочтены. Последним ударом стала отставка Мориса Кингтона. От этого удара он вряд ли оправится. Он пытался отговорить его, но Кингтона всегда интересовало будущее только одного человека.

Президент, не мигая, смотрел на своё написанное от руки заявление об отставке. Сегодня вечером каждый член правления получит его копию.

Его верная секретарша напомнила, что ему всего пятьдесят семь, а он часто говорил, что уйдёт в отставку в шестьдесят и уступит дорогу кому-нибудь помоложе. Становится смешно, когда подумаешь, кто будет этот человек помоложе.

Да, ему пятьдесят семь. Но последний президент подал в отставку только в семьдесят лет. Именно об этом будут помнить правление и акционеры. Они забудут, что он принял «больной» банк от больного президента и на протяжении последнего десятилетия с каждым годом увеличивал его доходы.

Быстро забудутся намёки премьер-министра о том, что ему хотят присвоить звание пэра. Десяток руководящих постов — не более чем рутинная работа для выходящего в отставку президента крупного банка — внезапно испарятся вместе с приглашениями в Бак-Хаус,[20] ратушу и на центральный корт Уимблдона — единственное официальное мероприятие, которое нравилось его жене.

Прошлым вечером за ужином он сообщил Катерине, что собирается подать в отставку. Она положила нож с вилкой, сложила салфетку и сказала:

— Слава богу. Теперь можно прекратить этот фарс под названием брак. Разумеется, я подожду немного для приличия, а потом подам на развод.

Она встала и вышла из комнаты, не произнеся больше ни слова.

До сих пор он даже не представлял, что Катерина так сильно переживает. Ему казалось, она догадывается, что у него были другие женщины, хотя ни один из его романов не был серьёзным. Он думал, что они достигли взаимопонимания, научились приспосабливаться друг к другу. В конце концов, так живут многие семейные пары их возраста. После ужина он поехал в Лондон и провёл ночь в своём клубе.

Сэр Уильям открутил колпачок с перьевой ручки и подписал двенадцать писем. Весь день он держал их у себя на столе в надежде, что до закрытия банка произойдёт какое-то чудо и он сможет порвать их. Но на самом деле он знал, что ничего подобного не будет.

Когда он наконец отнёс письма своей секретарше, она уже напечатала имена получателей на двенадцати конвертах. Он улыбнулся Клер, лучшей из всех своих секретарш.

— До свидания, Клер, — сказал он, целуя её в щёку.

— Всего доброго, сэр Уильям, — ответила она, прикусив губу.

Он вернулся в свой кабинет, взял пустой портфель и номер «Таймс». Завтра сообщение о его уходе будет напечатано в разделе деловых новостей — он не настолько известен, чтобы появиться на первой полосе. Он обвёл взглядом президентский кабинет, прежде чем покинуть его навсегда. Тихо закрыл за собой дверь и медленно пошёл по коридору в сторону лифта. Нажал кнопку и стал ждать. Двери лифта открылись, он вошёл внутрь, радуясь, что в лифте никого нет, и доехал до первого этажа без остановок.

Он вышел в вестибюль и бросил взгляд на приёмную. Хаскинс давно уже ушёл домой. Когда стеклянная дверь плавно отъехала в сторону, он подумал о Кевине, который сидит дома в Пекхэме со своей беременной женой. Он бы хотел пожелать ему удачи. Хорошо бы парень встал во главе приёмной. По крайней мере, этой должности отчёт Маккинзи не коснётся.

Он шагнул на мостовую, и что-то привлекло его взгляд. Оглянувшись, он увидел старого бродягу, который устраивался на ночлег в дальнем углу под аркой.

Билл поднял руку ко лбу в шутливом приветствии.

— Добрый вечер, президент, — широко улыбнулся он.

— Добрый вечер, Билл, — улыбнулся в ответ сэр Уильям.

«Вот бы поменяться с ним местами», — подумал сэр Уильям, направляясь к ожидавшей его машине.

Примечания

1

Доктор Криппен убил и расчленил свою жену, спрятал в подвале собственного дома и сбежал с любовницей. Его поймали на борту корабля перед самым отплытием.

2

National Car Park — государственная компания, владелец автомобильных парковок. — Прим. пер.

3

Марилебонский крикетный клуб.

4

Тюрьма, в которой заключённых не запирают на замок. — Прим. пер.

5

Официальные правительственные документы, которые передаются на рассмотрение парламента; называются так по цвету обложки.

6

Художественное училище при Лондонском университете.

7

Степень с отличием второго класса.

8

Игрок, отбивающий мяч.

9

Южноафриканская национальная сборная по регби.

10

Присуждается на ежегодных матчах между командами Великобритании и Австралии.

11

Тур бросков по калитке.

12

Законодатель крикета в Англии.

13

Округ, где кандидату гарантировано избрание.

14

Административная часть Соединённого Королевства.

15

Ирландская Республика.

16

То же, что и шеф полиции.

17

Посольство, дипломатическое представительство одной страны Содружества в другой.

18

Имеется в виду последний класс приготовительного колледжа, учебного заведения для молодёжи старше 16 лет; колледж готовит к поступлению в университет по расширенной программе.

19

Организация по охране памятников, достопримечательностей и живописных мест.

20

Букингемский дворец.

Content

Джеффри Арчер
Короче говоря

Предисловие

Разговор со смертью

Свидетель-эксперт *

Эндшпиль

Письмо

Буква закона *

Ничего общего

Прозрение *

Слишком много совпадений *

Любовь с первого взгляда *

По обе стороны границы *

Незабываемые выходные *

Бесплатный сыр *

Ложь во спасение

Лежащая женщина *

Хорошо там, где нас нет

Примечания