Джордан Пенни

Долина счастья

Джордан Пенни

Долина счастья

Глава 1

Высоченный темноволосый испанец взглянул на девушку сверху вниз: – Фелисити.

В его голосе не было ни капли эмоций. Никакой доброжелательности по отношению к ней. А лицо… Выражение лица говорило об оскорбительном, почти непреодолимом отвращении. Фелисити знала, что Видаль Сальвадорес, герцог де Фуэнтуалва, никогда не будет рад ее появлению здесь, на его родной земле. Впрочем, в каком-то смысле это была и ее родная земля, так как покойный отец Фелисити был испанцем.

Испанцем и в некотором смысле дядей Видаля.

Перед тем как приехать сюда, Флис провела немало бессонных ночей и собрала всю свою храбрость, но она ни под каким видом не собиралась рассказывать об этом Видалю. Она ничего у него не попросит, так как прекрасно знает, что он ничего ей не даст.

В Фелисити нарастала паника, заставляя сердце биться все сильнее. Пульс зачастил. Она не должна думать об этом. Не сейчас, когда ей необходимо быть очень сильной. Девушка не сомневалась, что ее храбрость исчезнет, как мираж под лучами палящего андалусского солнца, если она позволит воскреснуть этим ужасным постыдным воспоминаниям.

Флис никогда прежде так не нуждалась в поддержке и любви своей матери, а также в трех подругах, общение с которыми придавало ей сил. Но они, как и мама, теперь исчезли из ее жизни. Подруги, конечно, живы, в отличие от мамы Флис, но работа разбросала их по всему свету. Только Фелисити осталась в родном городе и работала сейчас заместителем директора в туристической компании. Это была ответственная, требующая больших физических и эмоциональных затрат работа.

Работа, из-за которой Флис могла позволить себе сказать, что она слишком занята и у нее нет времени на серьезные отношения с мужчиной.

Такие мысли были подобны пронизывающей зубной боли – мгновенной и острой. Лучше подумать о том, почему Фелисити решила использовать часть отпуска, полученного после изматывающих месяцев работы, для поездки в Испанию, хотя на самом деле завещание отца могло быть оглашено без ее присутствия – чего и добивался Видаль.

Если бы только ей хватило смелости отказаться от своего собственного прошлого. Если бы только Флис не была прикована к этому прошлому скандалом настолько грязным, что ей никогда не отмыться. Если бы только… В ее жизни было слишком много «если бы только», причем большая их часть появилась по вине Видаля.

В пестрой толпе шумного испанского аэропорта, где только что приземлился самолет Фелисити, к ней подошел Видаль. Девушку мгновенно охватила паника, и она замерла, не способная ни говорить, ни двигаться.

Прошло около семи лет с того момента, когда Флис в последний раз видела Видаля, тем не менее она сразу же узнала его. Иначе и быть не могло – настолько неизгладимый след он оставил в ее памяти. След настолько глубокий и ядовитый, что раны Фелисити до сих пор не зажили. «Чепуха», – твердила себе Флис. У него нет власти над ней – абсолютно никакой. И она приехала, чтобы доказать ему это.

– Тебе не стоило встречать меня, – сказала она, пытаясь поднять голову и посмотреть Видалю в глаза. В те самые глаза, взгляд которых однажды разом уничтожил и ее гордость, и чувство собственного достоинства.

У Флис все внутри перевернулось, пока она любовалась его красивым, надменным, аристократическим, мужественным профилем. Видаль презрительно скривил рот. Заходящее солнце освещало его густые темные волосы. Фелисити не была коротышкой, однако ей пришлось закинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Внутри немедленно запылал огонь. Уставшая от жары и перелета Флис тряхнула копной своих длинных золотистых волос. От влажного климата на ее висках начали завиваться кудряшки, хотя она очень старалась придать прическе идеальную форму. Девушка предпочитала повседневную одежду и сейчас на ней были уже не раз стиранные полинявшие джинсы и свободная хлопковая белая майка. Куртка, в которой Флис села в самолет в Великобритании, была убрана в объемную кожаную сумку.

Видаль замер, увидев развевающиеся на ветру медового цвета волосы Фелисити. Они напомнили ему их последнюю встречу. Тогда ее волосы разметались по подушке, а девушка наслаждалась любовными играми с молодым парнем до тех пор, пока Видаль и Аннабель, ее мать, не нарушили их уединение.

В гневе он отвел от нее взгляд. Видаль был категорически против того, чтобы Фелисити приезжала. Ее моральные принципы, если их можно назвать таковыми, оскорбляли его.

Он стал очевидцем того, как она, предавшись распутству в шестнадцать лет, без тени стыда демонстрировала свою дерзкую чувственность. Это заставило Видаля ощутить отвращение. Вместе с тем, словно меч, его пронзила мгновенная обжигающая страсть. В душе нарастало презрение к самому себе оттого, что он так и не сумел справиться со своими чувствами.

Фелисити словно пробиралась ему под кожу, но Видаль никогда не позволит ей вернуться в его сердце.

«Мне не следовало приезжать сюда», – повторяла про себя Флис. Она не предполагала, что ей придется противостоять Видалю, не знала, что именно он думает о ней и почему. Но как она могла не приехать? Как отказать себе в последней возможности узнать что-то о человеке, который был ее отцом?

В отличие от Фелисити Видаль выглядел безупречно, несмотря на зной. На нем был бежевый костюм, который потрясающе смотрелся на молодом испанце. Голубая майка под пиджаком подчеркивала золотистый блеск его глаз. То были глаза врага, глаза хищника, холодные, жестокие и грозные. Фелисити понимала, что никогда не сможет забыть эти глаза. Они снились ей в кошмарах, их взгляд замораживал. Полные презрения, они уничтожали ее гордость.

Флис не собиралась демонстрировать Видалю свои чувства. Она не станет сжиматься от страха под этим острым и тяжелым взглядом – точно так же, как не позволит Видалю запугать ее. Только себе самой девушка могла признаться: она была действительно шокирована тем, что Видаль встретил ее в аэропорту. Флис не ожидала этого, несмотря на то что написала адвокатам, проинформировав их о своих планах – о планах, которые, она была уверена, не понравятся Видалю, но которые она менять не собиралась. Ощущение победы смешалось с зарядом адреналина, когда Флис представила, как утрет ему нос.

– А ты не изменился, Видаль, – заявила она, набравшись храбрости. – Очевидно, тебе до сих пор ненавистна мысль, что я дочь Филиппа. Кроме того, отчасти и тебя стоит поблагодарить за разлуку моих родителей, не так ли? Именно ты выдал их своей бабушке.

– Им никогда не позволили бы пожениться.

Флис знала, что это была правда – ее мама часто говорила об этом, скорее с грустью в голосе, чем с горечью. Но она не собиралась так легко отказаться от возможности задеть Видаля.

– Они могли бы найти выход, если бы у них было больше времени.

Видаль отвел взгляд. В его памяти возникли воспоминания, которые он очень хотел забыть: звук его собственного детского голоса, когда наивный мальчик рассказывал бабушке о том, как он и учительница английского языка неожиданно встретили дядю Филиппа во время поездки в Альгамбру. Маленький Видаль тогда не знал, что дядя должен был находиться в Мадриде по делам семейного бизнеса, и конечно же он не понимал значимости этой случайной встречи.

Бабушка Видаля сразу поняла, в чем дело. Филипп был сыном ее старой подруги, Марии Ромеро, вдовы из обедневшего аристократического рода. Когда Мария узнала, что неизлечимо больна раком и ей осталось жить пару месяцев, она попросила бабушку Видаля усыновить после ее смерти двенадцатилетнего Филиппа и вырастить его как собственного ребенка. И бабушка, и Мария разделяли закоренелую веру в то, что представители аристократии должны жениться только на тех, кто соответствует их статусу и бережно хранит традиции.

«Вина – это тяжкое бремя», – подумал Видаль.

– Им бы никогда не позволили пожениться, – повторил он.

Флис разозлилась. Как же он отвратителен со своим высокомерием и гордостью, холодной как лед и тяжелой как камень! Формально ее мать умерла от сердечной недостаточности, но кто может с уверенностью сказать, что эта самая недостаточность не была вызвана разбитым сердцем и разрушенными мечтами? Матери Флис было только тридцать три года, когда она скончалась, а Флис – около восемнадцати. Она как раз поступала в университет. В восемнадцать лет она еще была молоденькой девчонкой, но сейчас – в двадцать три – Фелисити была умудренной опытом женщиной.

Интересно, этот румянец на золотистой коже является знаком осознания Видалем своей вины? Фелисити сомневалась. Скорее всего, эта особенность организма досталась ему от аристократических предков, в жилах которых текла чистейшая кастильская кровь. Этот человек просто не способен на настоящие чувства, свойственные обычным людям. Даже кровь у него иная. Поговаривали, правда, что эта кровь давным-давно смешалась с кровью мавританской принцессы, которую возжелал гордый кастилец, враг ее семьи. Он похитил принцессу ради собственного удовольствия, и в итоге она родила ему сына вне брака. Кастилец вскоре бросил свою наложницу и забрал у нее ребенка, а принцесса умерла от горя.

Флис не сомневалась, что предок человека, который сейчас стоял перед ней, способен совершить такой ужасный поступок. Когда мама впервые рассказала ей старую историю о кастильском герцоге, Флис сразу же связала ее с герцогом нынешним. Видаль и его пращур были одинаково жестоки, высокомерны, не уважали чужие чувства и не сомневались в том, что у них есть право издеваться над людьми, судить их и осуждать, не позволяя им защититься.

Ее отец… Фелисити часто думала о своем отце, представляла их встречу, втайне страстно желая осуществить ее.

Она жила в стильно обставленной квартире, в элегантном старинном английском особняке, перепланированном под несколько апартаментов. Окружали дом чудесные сады, теннисный корт, бассейн и тренажерный зал. В красивом бюро Флис хранила коробку с письмами, которые она написала отцу. Она так никогда их и не отправила. Эти письма она прятала от матери, не желая причинить ей боль.

Бабушка, должно быть, была тем человеком, который разлучил ее родителей, но именно Видаль ни под каким видом не позволял Фелисити встречаться с отцом. Видаль лишил ее права познакомиться с ним. Он, видите ли, считал, что она недостаточно хороша, чтобы считаться членом семьи.

– Зачем ты приехала, Фелисити?

Холод в голосе Видаля задел ее гордость.

– Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Из-за завещания моего отца.

Когда Флис сказала «моего отца», то почувствовала, как эмоции, которые она всегда старалась подавить, начинают вырываться из-под контроля. Она испытывала такую боль, такой стыд на протяжении долгих лет из-за неприятия ее и ее матери семьей отца. И для Фелисити Видаль был воплощением этого неприятия. Он причинил ей боль намного большую, чем отец.

Флис боролась с эмоциями, готовыми захлестнуть ее. Она боялась продемонстрировать их, так как не желала, чтобы Видаль увидел, насколько она уязвима.

Правда же заключалась в том, что она приехала сюда не в погоне за какой-либо материальной выгодой, не из-за завещания отца. Завещание – всего лишь повод. Девушка нуждалась в эмоциональном исцелении, которого очень долго ждала.

На земле не было такой силы, которая заставила бы Фелисити посвятить в это Видаля.

– Не стоило приезжать в Испанию из-за завещания Филиппа, – процедил он сквозь зубы. – В письме, которое тебе отправил адвокат, все написано. В твоем присутствии нет необходимости.

– Точно так же, по-твоему, не было необходимости моего присутствия, а также присутствия моей матери в жизни отца. Ты настолько высокомерен, Видаль, что свято веришь, будто у тебя есть право осуждать людей. Тебе неплохо удается влиять на чужие жизни, верно? Ты думаешь, что ты – лучше остальных, но это не так, Видаль. Несмотря на твое положение в обществе, на твое богатство, ты намного беднее, чем самый последний бродяга в Гранаде. Ты презираешь людей, так как не сомневаешься, что все они недостойны тебя, но истина заключается в том, что именно ты, и никто другой, заслуживаешь презрения. Ты не в состоянии ощущать жалость или понимать боль. Ты не можешь испытывать настоящие чувства. Ты даже не знаешь, что такое быть человеком. – Флис словно копья вонзала в него слова, которые так долго переполняли ее.

У Видаля побелели губы. Он пришел в ярость. Как эта девчонка с сомнительными моральными принципами смеет обвинять его?!

– Ты понятия не имеешь, что я за человек, – бросил он грубо.

– На самом деле я знаю о тебе намного больше, чем ты думаешь, – парировала Флис. – Ты – герцог де Фуэнтуалва. Ты с рождения был таковым, точнее, ты родился, чтобы стать герцогом, так как семьи сосватали твоих родителей, чтобы обеспечить чистоту рода. Ты владеешь обширными землями в Испании и Южной Америке. Ты являешься представителем феодальной системы, которая требует от окружающих безоговорочного повиновения, и ты считаешь, что это дает тебе право презирать всех. Именно из-за тебя я так никогда и не познакомилась со своим отцом.

– И теперь ты приехала, чтобы отомстить? Это ты пытаешься мне сказать?

– Мне не нужно мстить, – ответила Флис, в отчаянии отвергая его обвинения. – Ты сам накажешь себя, хотя, я уверена, ты даже не поймешь, что происходит. Твоя сущность, твои взгляды не позволят тебе получить от жизни то, что ты помешал получить моим родителям, – счастливые, полные нежности и доверия отношения, возникшие по одной-единственной причине – любви двух людей. Моя месть заключается в осознании того, что ты никогда не познаешь настоящее счастье, поскольку генетически не способен познать его. Ты никогда не испытаешь истинной любви и, что самое печальное, даже не заметишь, как упускаешь что-то.

Молчание Видаля показало, что он нервничает. Флис сразу это заметила. Но она не была нежной и ранимой, как ее мама, ставшая боязливой и незаметной под давлением слишком высокомерного человека.

– Тебе никто никогда не говорил, что порой бывает опасно высказывать подобное мнение? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Может быть, но я не боюсь надвигающейся опасности, поскольку настало время говорить правду, – ответила Флис и вздрогнула, добавив: – И какой вред ты можешь причинить мне после всего того, что ты уже сделал?

Девушка не решилась продолжать. Она и так позволила боли вырваться наружу. Рассказать еще больше было бы слишком опасно. Она рисковала позволить Видалю увидеть все те шрамы, которые он оставил глубоко в ее душе и которым не суждено зажить. Он изменил ее жизнь навсегда. Лишил ее права любить и быть любимой – не только в качестве дочери, но и как женщине. Однако сейчас не время вспоминать весь тот вред, который был нанесен Флис, ее эмоциям и чувствам. Она никогда не разрешит Видалю насладиться осознанием того, что он натворил.

Видаль изо всех сил старался держать себя в руках.

– Позволь заверить тебя насчет одной вещи, – начал он зловеще, взвешивая каждое слово. – Когда настанет день моей свадьбы, женщина, которая станет моей женой, не будет такой…

– Как я? – язвительно предположила Флис.

– Ни один мужчина, если он честен и благороден, не захочет иметь жену с моральными принципами, подобными сточной канаве. В мужской природе заложено защищать целомудрие жены, желать, чтобы интимная жизнь супругов была исключительной. Мужчина никогда не может быть уверен, что ребенок, которого носит жена, его собственный, поэтому он инстинктивно ищет женщину, в чьей верности не сомневается. Я буду верен жене в течение всей нашей совместной жизни, и того же самого я буду ожидать от нее.

Видаль был в ярости. Флис видела это, но вместо того чтобы испугаться, развеселилась. Гнев герцога вдохновил ее, усилил желание задеть его еще больнее и продолжать, пока Видаль не выйдет из себя окончательно.

Дрожь от неизведанного прежде чувства охватила Флис. Видаль, конечно, очень страстный мужчина, хотя и держит свои чувства на привязи. Женщина, которая сможет выпустить на волю его эмоции, должна быть такой же страстной, иначе она рискует погибнуть. В постели Видаль был бы…

Пытаясь отвлечься от шокирующих мыслей, Флис покраснела. Что с ней творится? Она чувствовала себя так, будто ее ударило молнией и она потеряла последние силы. Как она посмела думать о Видале подобным образом?

– Фелисити, тебе не следовало сюда приезжать.

– Говори яснее. Ты не хотел, чтобы я приезжала, – заметила Флис. Холодный тон Видаля начал нервировать ее. – Ладно, у меня есть для тебя новости. Мне уже не шестнадцать, и ты не можешь указывать мне, что я должна делать. Теперь, если позволишь, я хотела бы зарегистрироваться в отеле. Тебе не надо было приезжать в аэропорт, – повторила она, подталкивая его к прощанию. – Нам нечего сказать друг другу. Все может подождать до завтра.

Фелисити сделала шаг, собираясь уйти, однако Видаль неожиданно удержал ее руку. Он обхватил длинными смуглыми пальцами запястье девушки. Казалось странным, что такая красивая, с ухоженными ногтями рука может обладать такой дикой мужской силой, но было именно так. Ощутив эту силу, Флис почувствовала, как участился пульс. Ее резкое: «Дай мне пройти», – было встречено мрачным взглядом.

– Я с большим удовольствием оставил бы тебя здесь, поверь, но так как моя мама хочет, чтобы ты остановилась у нас, и ждет, когда мы приедем, боюсь, это невозможно.

– Твоя мама?!

– Да, – подтвердил Видаль. – Она специально приехала из домика в горах в наш городской особняк, чтобы поприветствовать тебя в нашей семье.

– Поприветствовать меня в вашей семье? – Флис с усмешкой посмотрела на него. – Ты считаешь, что я мечтаю об этом после того, как обошлись с моей матерью – гувернанткой и неподходящей невестой? После того, как твоя семья отказалась признать мое существование?

Игнорируя ярость Флис, Видаль холодно продолжил:

– Тебе следовало бы думать о последствиях, но ты не из тех, кто на это способен, не так ли, Фелисити? Ты не думаешь ни о последствиях, ни о том, как они повлияют на кого-то еще.

Флис не могла заставить себя взглянуть на него.

– У меня нет желания видеться с твоей матерью, – сказала она. – Номер в отеле…

– Разбронирован.

Нет, она не может! Она не будет. Паника охватила Флис. Она открыла рот, собираясь запротестовать, но было слишком поздно. Видаль вел ее к парковке. В неожиданно окружившей их толпе Флис оказалась вплотную прижатой к Видалю и ощутила мужскую силу и жар тела, когда она слегка коснулась его бедра с твердыми мускулами, спрятанными под дорогой тканью. Фелисити отшатнулась. У нее пересохло во рту, а сердце бешено забилось. Воспоминания вновь захлестнули девушку.

Они быстро шли под ослепительным палящим солнцем. Видимо, из-за солнца тело Флис начало пылать, и она почувствовала, что сильно покраснела.

– Тебе не помешало бы надеть панаму, – заметил Видаль, критически осматривая ее покрасневшее лицо. – У тебя слишком бледная кожа, чтобы подставлять ее нашему жаркому солнцу.

Флис наконец сообразила, что в жар ее бросило вовсе не от солнца. Слава богу, только она знала причину.

– Моя панама лежит в чемодане, – объяснила она, – но я посчитала, что она мне не понадобится, так как из аэропорта собиралась сразу отправиться в отель. Однако меня фактически похитили и заставили плавиться на солнце.

– Тебе пришлось стоять на солнце только потому, что ты решила поспорить со мной. Моя машина припаркована неподалеку, – надменно произнес Видаль.

Флис заскрежетала зубами. Как это похоже на герцога де Фуэнтуалва! Вместо того чтобы извиниться, он пытается свалить всю вину на нее. Видаль поднял руку, собираясь опустить ее на спину Флис и, без сомнения, подтолкнуть девушку к ожидавшей их машине, но Флис поспешно увернулась. Она не может позволить Видалю дотрагиваться до нее. Разрешив ему это, Фелисити изменит самой себе. И, кроме того, он слишком… Слишком что? Слишком мужественный?

Конечно же Видаль заметил ее поспешное движение, и теперь от его взгляда, полного презрения, у Флис все застыло внутри.

– Слишком поздно строить из себя робкую девственницу, боящуюся мужских прикосновений, – процедил он сквозь зубы.

Она не допустит, чтобы он так с ней разговаривал.

– Я не притворяюсь, – ответила Флис, – и это был не страх, а отвращение.

– Ты уже давно утратила право на такое целомудренное поведение, и мы оба это знаем, – горько упрекнул ее Видаль.

Ярость и что-то еще – что-то болезненное, грустное и потерянное – сжало грудь Фелисити.

Однажды, много лет назад, – или просто сейчас так казалось, – она, будучи молодой девушкой, трепетала от первой, необычайно эмоциональной влюбленности во взрослого мужчину. Флис видела в этом мужчине все, чего страстно желало ее сердце, и ощущала в нем способность удовлетворить ее невинные чувственные фантазии, порождаемые проснувшейся в ней сексуальностью. Внезапное, похожее на заряд тока ощущение пробежало по спине Флис, возбудив ее и приподняв волоски на затылке.

Фелисити вздрогнула. Ее охватила паника. Должно быть, дело в жаркой погоде. Не может быть, чтобы причиной оказался Видаль. Так не может быть, так не должно быть! Видаль ни в коем случае не станет причиной неожиданного, лишающего ее спокойствия трепета от прикосновения, которое обдало Флис невероятным жаром. Скорее всего, это скрытое проявление того, как сильно Фелисити брезговала Видалем. Дрожь отвращения, не иначе, а вовсе не женский трепет, вызванный страстным желанием. Флис хочет Видаля? Это исключено. И это никогда не случится.

Осознав, что ее пульс участился, а сердце бешено бьется – несомненно, от праведного гнева, – Фелисити остановилась и попыталась взять себя в руки. На мгновение, пока девушка вдыхала воздух волшебного города, враждебность по отношению к Видалю была забыта. Флис была словно очарована. Да, она чувствовала запах бензина и выхлопных труб, но также ощущала запах раскаленного от солнца воздуха Гранады. Казалось, он до сих пор хранит историю Востока с его могущественными мавританскими правителями и был наполнен дорогими тонкими ароматами вперемешку с запахами специй. Если бы Фелисити закрыла глаза, она, без сомнения, услышала бы мелодию журчащей воды, столь любимой маврами, и увидела бы блеск дорогих тканей, которые проследовали по Великому шелковому пути, прежде чем попасть в Гранаду. Историческое прошлое города, казалось, заключило Флис в свои объятия – экзотические ароматы, нежное прикосновение шелка…

– Вот моя машина.

Голос Видаля, внезапно вторгшийся в ее тайные мысли, вернул Фелисити в реальность, но недостаточно быстро, и она не успела помешать ему положить руку ей на спину. Рука Видаля словно прожигала кожу Флис сквозь одежду. Девушка представила, как мужская рука ласкает обнаженную женскую спину. Как она медленно опускается к ягодицам, поворачивает женщину к себе… Его темная кожа и ее лунная бледность… Дыхание учащается, пока он разглядывает ее, словно охотник свою жертву…

Нет! Голова и сердце Флис теперь разрывались от нахлынувших эмоций. Она должна сконцентрироваться на реальности. Даже осознавая это, девушка приложила немалые усилия, пытаясь совладать с собой.

Машина, на которую указал Видаль, была очень большой, идеально отполированной и черной – класс машин, в которых богатые и влиятельные особы разъезжают и по Лондону.

– Значит, ты не защитник природы и отравляешь окружающую среду? – Флис не могла удержаться и в очередной раз уколола Видаля, когда он открыл дверцу автомобиля, взял у нее дорожную сумку и положил ее на заднее сиденье.

Щелчок захлопнувшейся дверцы был единственным, что Флис услышала в ответ, перед тем как Видаль сел на водительское сиденье.

Означала ли эта тишина, что она разозлила его? Флис надеялась на это. Она мечтала довести его, стать вечным напоминанием о том, что он сделал с ней.

Видаль не хотел, чтобы Флис приезжала сюда. Она знала это. Его устроило бы, если бы она предоставила все решить адвокатам. Однако Флис приехала. Чтобы насолить Видалю? Нет! Дело в наследстве, а не в возмездии.

Все-таки сама сущность этой страны текла в ее крови.

Гранада – последнее пристанище мавританских правителей на полуострове. Альгамбра – Красный замок – архитектурно-парковый ансамбль такой красоты, что лицо матери Флис озарялось счастьем каждый раз, когда она рассказывала дочери о городе и его достопримечательностях. Это тоже часть ее наследства.

– Отец гулял там с тобой? – спрашивала Фелисити у мамы.

В то время ей было около семи лет, но она никогда не называла мужчину, который был ее родным отцом, папочкой.

– Да, – отвечала мама. – Однажды я поехала туда с Видалем, и к нам присоединился твой отец. Мы провели прекрасный день. Когда-нибудь ты и я вместе туда поедем, – пообещала она. Но этот день так и не настал, так что теперь Флис приехала в Гранаду одна.

Через тонированные стекла машины Фелисити могла видеть раскинувшийся перед ними город, его древние кварталы, ведущие к холму с возвышавшейся на нем крепостью. Вот она, знаменитая Альгамбра… Флис нисколько не удивилась, когда Видаль свернул на улицу, застроенную зданиями шестнадцатого века, воздвигнутыми после завоевания города католическими правителями Изабеллой и Фердинандом. Высокие, времен Ренессанса сооружения воплощали богатство и привилегии высшего общества.

Фелисити была поражена, увидев, что Видаль собственноручно водит машину. Тем временем он притормозил и подъехал к огромным деревянным дверям. Когда створки начали расходиться, Флис поняла, что это ворота. Эта часть города идеально подходила надменному Видалю.

Флис почувствовала облегчение, когда от этой мысли ее отвлек вид залитого солнцем внутреннего дворика с идеально симметричными линиями. Даже плеск воды в изысканном фонтане казался равномерным.

Дом, больше похожий на дворец, окружал двор со всех четырех сторон. За аркой высотой в два этажа виднелся роскошный сад. Флис успела заметить это перед тем, как Видаль остановил машину напротив каменной лестницы. Ступени вели к деревянной двери. На втором этаже трехэтажного здания располагалась галерея. Высокие, от пола до потолка, окна были закрыты из-за послеполуденного солнца. На каменной кладке было вырезано изображение граната. Флис было известно, что, согласно легенде, три холма, на которых расположилась Гранада, напоминающие раскрытый плод граната, дали городу его название. Да и на современном гербе Гранады есть гранат.

Над главным входом в дом был выгравирован герб герцогов де Фуэнтуалва с девизом: «Что принадлежит нам – останется у нас».

Фелисити осознавала, что она замечает подобные вещи вовсе не из-за специфики своей работы, включающей в себя поиск интересных с туристической точки зрения мест. Она стала заниматься этим бизнесом, потому что росла, читая как можно больше об истории Испании, семьи Видаля, а значит, и семьи ее собственного отца.

– Ты знаешь, что этот дворец был построен на деньги, украденные у арабского принца, убитого твоим предком? – Фелисити немедленно бросила вызов Видалю, не позволяя красоте и великолепию этого здания развеять мрачную историю богатства герцогов де Фуэнтуалва.

– Есть такая фраза: «Трофеи принадлежат победителю». Мой предок был одним из многих воинов, которые, сражаясь за Изабеллу Кастильскую, принудили Мохаммеда Двенадцатого, последнего эмира Гранады, капитулировать. Деньги на особняк были пожалованы ее католическим величеством. Кстати, договор, подписанный при капитуляции, предоставил мусульманам возможность покинуть город.

– Позже этот договор был нарушен, – язвительно напомнила ему Фелисити. – Так же как твой предок нарушил обещание, данное мавританской принцессе, украденной им.

– Я советую тебе тратить больше времени на проверку своих умозаключений.

Не позволив Флис продолжить, Видаль вышел из машины и так быстро подошел к дверце пассажирского сиденья, что у Флис просто не хватило времени открыть ее самостоятельно. Проигнорировав его протянутую руку, девушка вышла из машины, твердо решив ни за что не поддаваться впечатлению, которое оказало на нее это место. Ей следует думать о трагической судьбе своей матери.

Пугали ли молодую англичанку надменность и презрение, с которыми этот дом глядел на тех, кто не жил в нем, но хотел войти? Мать Фелисити с любовью вспоминала о своей жизни в Испании, несмотря на все те несчастья, которые та ей принесла. Она была нанята родителями Видаля в качестве гувернантки, чтобы помочь ему с английским языком во время летних каникул. И она всегда признавалась Флис, что ей нравился этот маленький мальчик.

Может быть, именно в этом доме мать Фелисити впервые встретила и полюбила мужчину, который стал отцом Флис? Может быть, она увидела этого красивого испанца во внутреннем дворике? Отец был красив, конечно, но недостаточно силен, чтобы бороться за ее мать и любовь, в которой он клялся, напомнила себе Флис, чтобы не позволить романтической обстановке сбить ее с толку.

Фелисити знала, что ее мама недолго гостила в этом доме в Гранаде, так как основную часть времени она проводила в поместье, которое являлось фамильным гнездом родителей Видаля. Мысль о том, что должна была переживать мать, вызвала чувство дикой боли в груди Флис, словно стальные пальцы сжимали ей сердце – пальцы такие же длинные и сильные, как у Видаля. «Он внес немалый вклад в историю унижений и мучений моей матери», – с горечью подумала Флис, отвернувшись от Видаля, и тут же оступилась. Она подвернула лодыжку, потеряв равновесие.

Мгновенно яркий солнечный свет, прежде ослепляющий девушку, загородил Видаль – он бросился вперед, чтобы удержать ее от падения. Каждой клеточкой своего тела Фелисити хотела избавиться от его прикосновения и продемонстрировать ему, насколько ей это неприятно. Видаль, в свою очередь, не без отвращения быстро отпустил Флис, будто, прикасаясь к ней, он мог испачкаться. Ярость и гнев мгновенно запылали в душе Фелисити, но ей ничего не оставалось, кроме как повернуться спиной к Видалю. Она оказалась в ловушке – причем это касалось не только особняка, в котором она не желала оставаться. Флис была заключена в ловушку своим прошлым и той ролью, которую в старой истории сыграл Видаль. Мавры окружали свои города и дома крепостными стенами. Презрение и ненависть Видаля заточили Фелисити в крепость без права освобождения.

Следуя за ним, Флис зашла в дом, к которому вела резная, тщательно отполированная лестница из дерева.

На выкрашенных в белый цвет стенах висели портреты – строгие, одетые в мундиры или роскошные костюмы испанские аристократы смотрели на Фелисити из позолоченных рам. Флис заметила, что ни один из них не улыбался. Более того, герцоги де Фуэнтуалва смотрели на мир с презрением и надменностью – точно так же, как их потомок, Видаль.

Из-за открывшейся двери вышла полная женщина бальзаковского возраста с пронзительным оценивающим взглядом. Несмотря на то что она была скромно одета, чего Флис никак не могла ожидать от матери Видаля, женщина всем своим видом демонстрировала свое превосходство и непоколебимую уверенность в том, что она поступает правильно.

Фелисити поняла, что ошиблась, только когда Видаль сказал:

– Позволь представить тебе Розу, главную по хозяйству в нашем доме. Она проводит тебя в твою комнату.

Экономка подошла к Флис, окинула ее по-прежнему оценивающим взглядом, а затем, игнорируя девушку, повернулась к Видалю и сказала на испанском языке:

– Ее мать была очень воспитанной, эта же ведет себя как дикий, совершенно не прирученный сокол.

Глаза Фелисити заблестели от злости.

– Я говорю по-испански, – заявила она. Флис трясло от гнева и обиды. – И нет такой приманки и такого ловчего, которые смогли бы заманить меня в чьи-либо сети.

Она успела заметить ответную вспышку враждебности во взгляде Видаля, а потом развернулась, чтобы подняться по лестнице вместе со следующей за ней Розой.

Глава 2

Дойдя до первой лестничной площадки, Роза нарушила неловкую тишину, сказав резким голосом:

– Так, значит, вы говорите по-испански?

– А что, не должна? – с вызовом бросила Флис. – Пусть Видаль думает что угодно, у него нет права запрещать мне разговаривать на родном языке моего отца.

Без сомнения, Фелисити не собиралась признаваться Розе или кому-либо еще в этом доме, что для осуществления давней подростковой мечты встретиться когда-нибудь с отцом она тайно копила карманные деньги для занятий испанским языком. Тайно, так как Флис подозревала, что мама не одобрит подобное рвение. С раннего детства Фелисити прекрасно понимала, что маму пугают ее попытки узнать что-либо об испанских корнях. Чтобы не расстраивать маму, девочка старалась скрывать, как сильно она интересуется не только отцом, но и самой страной. Аннабель была мягким человеком, ненавидевшим конфликты и споры. Флис очень ее любила и не желала причинять ей боль.

– Знаете, вы не унаследовали характер ни одного из родителей, – продолжала прямолинейная Роза. – Я бы не советовала вам мериться силами с Видалем.

Флис остановилась и повернулась к экономке. Она немедленно напряглась. Ей была противна сама мысль о том, что, возможно, придется позволить Видалю контролировать какую-то сторону ее жизни.

– Видаль не может влиять на меня, – с негодованием отрезала Фелисити, – и никогда не сможет.

Внимание Флис привлекло движение в холле. Она посмотрела вниз и увидела Видаля. Должно быть, он слышал ее слова, о чем, без сомнения, свидетельствовал его мрачный взгляд. Видаль, вероятно, желал оказывать влияние на Флис. Если бы это было в его силах, он запретил бы ей ехать в Испанию – точно так же, как раньше не позволял Фелисити общаться с отцом.

Вспоминая, она представляла Видаля стоящим в ее спальне – комнате, которая была ее личным раем, – с письмом в руках, которое она отправила отцу несколько недель назад. Письмо, которое он вскрыл. Письмо с откровениями, родившимися в самых глубинах девичьего сердца и посвященными отцу, с которым она так хотела познакомиться. Все нежные, распускающиеся, словно бутоны, чувства, которые Фелисити начала испытывать к Видалю, разрушились в один момент и превратились в горечь и злость.

– Флис, дорогая, ты должна пообещать мне, что больше не будешь пытаться общаться со своим отцом, – молила мать со слезами на глазах после того, как Видаль вернулся в Испанию и они снова остались вдвоем.

Конечно же Флис дала такое обещание. Она слишком любила свою маму, чтобы расстраивать ее, особенно когда…

Нет! Она не позволит Видалю снова унизить ее. Мама, в отличие от него, быстро сообразила, что тогда на самом деле произошло. Она знала, что Флис была ни в чем не виновата.

Достигнув зрелости, Фелисити поняла, что ее отец, прекрасно зная, где она находится, мог с легкостью сам пообщаться с ней, если бы захотел. Факт, что он никогда этого не делал, говорил сам за себя. В конце концов, она была не единственным ребенком, которого отверг родной отец. После смерти матери Флис решила, что наступило время двигаться дальше. Пора сохранить лишь в теплых воспоминаниях детство и любящую маму и забыть отца, отказавшегося от нее.

Фелисити теперь никогда не узнает, что же заставило отца изменить свое решение. Она никогда не узнает, почему он упомянул ее в завещании. Было ли это чувство вины или сожаление об упущенных возможностях?.. Но на этот раз Флис была уверена, что ни под каким видом не позволит Видалю указывать, что ей можно делать, а что нет.

Внизу, в холле, Видаль наблюдал, как Флис повернулась и последовала за Розой к следующему лестничному пролету. Была одна вещь, которой Видаль по-настоящему гордился. Черта характера, над которой он тщательно работал и которую постоянно совершенствовал. Это власть над собственными эмоциями. Однако сейчас его взгляд – обычно подчиняющийся Видалю – почему-то посчитал необходимым задержаться на стройных, с шелковистой кожей ногах Фелисити, пока она удалялась от него.

В шестнадцать лет эти ножки были еще стройнее. Фелисити тогда превращалась из ребенка в женщину с прелестной маленькой грудью, прикрытой тонкими майками. Она обожала их и носила, казалось, постоянно. Скорее всего, Флис вела себя по отношению к Видалю с притворной невинностью – нерешительные взгляды украдкой, нарочитое нежелание отвести восхищенный взгляд от обнаженного мужского торса, когда Флис зашла в ванную, в то время как он брился. А позже он стал свидетелем проявления истинной сущности Фелисити и понял, что она распутна и беспринципна. Интересно, такой ее создала природа или причина в том, что девочку лишили отца?

Чувство вины, от которого Видаль никак не мог избавиться, вновь овладело им. Сотни раз за все эти годы он мечтал повернуть время вспять и не произносить слова, которые привели к вынужденному краху отношений его дяди и матери Флис. Упоминание маленького Видаля о том, что Филипп поехал вместе с ним и гувернанткой на экскурсию в Альгамбру, привело к концу их роман.

Бабушка Видаля никогда не позволила бы Филиппу жениться по любви. Он был обязан руководствоваться ее выбором, а она ни за что не разрешила бы мужчине, в жилах которого течет голубая кровь, такая же, как и кровь его приемной семьи, взять в жены гувернантку ее внука.

Когда Видалю было семь лет, он не понимал этого, однако быстро осознал последствия своего невинного поступка, когда ему сказали, что милая англичанка, учительница, которая так ему нравилась, была уволена и отправлена домой. Мама Флис не обладала характером достаточно сильным, чтобы противостоять его бабушке. Когда влюбленных разлучили, никто не знал, что родится Фелисити, ребенок, чье имя бабушка Видаля запретила произносить, о чьем существовании она не желала слышать – за исключением тех моментов, когда она хотела напомнить Филиппу о позоре, которым он покрыл свою приемную семью, позволив себе зачать ребенка с простой прислугой.

Интересно, раскаялась бы бабушка, если бы она прожила дольше и увидела взрослую дочь Филиппа?

Семь лет назад Видаль искренне сочувствовал матери Флис, когда они вернулись после ужина в Лондоне и обнаружили, что Фелисити не только развлекалась на разнузданной подростковой вечеринке, но и продолжила развлечение в спальне своей матери с пьяным грубым молокососом.

Видаль закрыл глаза, затем открыл. В его голове возникали воспоминания, которые он предпочел бы забыть. Разговор с бабушкой, когда он невольно разрушил любовные отношения своей гувернантки и названого дяди… Ночь, когда его мама пришла к Видалю и сказала, что самолет, в котором летел его отец, разбился в Южной Америке и никого не осталось в живых. Вечер, когда он увидел, как Фелисити лежит на кровати своей матери, ее медово-золотистые волосы обвивают запястье молодого человека, склонившегося над ней, а в ее глазах застыло бесстыдное равнодушие к тому, что она творит.

Ему было тогда двадцать три года. Он был мужчиной, не мальчиком. И его приводило в смятение то, какой эффект оказывает на него Фелисити. Видаля одновременно терзали и тяга к Флис, и строгие моральные принципы. Разница в семь лет между ним и Фелисити отделяла детство от зрелости и представляла собой пропасть, которую не следует осквернять. Точно так же, как нельзя осквернять невинность шестнадцатилетней девушки.

Даже теперь, спустя столько лет, Видаль был способен испытывать гнев, который в тот момент растерзал его сердце и иссушил душу. Холодный черный гнев, вновь разжигаемый появлением Флис.

Чем быстрее все вопросы с завещанием будут решены и чем быстрее Флис окажется в самолете, летящем в Великобританию, – тем лучше.

Умирая, Филипп рассказал ему, как он страдает из-за прошлого. Видаль уговорил дядю внести изменения в завещание в пользу ребенка, чьим родным отцом он являлся, но был вынужден отказаться от него. Видаль сделал это ради своего дяди, а не ради Фелисити.

Наверху, в комнате, куда ее проводила Роза, Флис осматривала обстановку. Просторная комната с высоким потолком была обставлена массивной изысканной мебелью черного дерева. С таким стилем мебели Флис была знакома по рассказам своей материи – он был типичным для богатых испанских домов. Отполированное и без единой пылинки дерево приятно блестело в свете, струящемся из высоких французских окон. Подойдя ближе, Флис обнаружила, что они выходят на маленький балкон, огражденный замысловатой металлической решеткой, выполненной скорее в классическом арабском стиле, чем в европейском. Как она ни старалась, так и не смогла найти умышленные изъяны, которые, как считалось, всегда допускались, поскольку только Аллах может сотворить совершенство.

Балкон располагался над внутренним двором, выполненном в таком же классическом мавританском стиле. Правда, двор был скорее похож на прекрасный сад. Он был разделен пополам прямыми каналами со струящейся по ним водой, которая вытекала из отверстия, спрятанного в дальнем конце. Каждая сторона узкого канала была покрыта тротуарными плитами, почти не видными под кустами плетистых роз, источающих аромат, доносящийся даже до балкона. Земля рядом была усеяна белыми лилиями. Тропинки были выложены нежно-голубыми и белыми плитками, а вдоль стен росли фруктовые деревья. В четырех углах, вдалеке от роз, белая герань, казалось, выливалась из терракотовых кувшинов. А прямо под балконом располагалось наполовину скрытое в тени уединенное патио, обставленное элегантной мебелью.

Флис закрыла глаза. Она знала каждый уголок этого великолепного сада. Мама много раз описывала его, показывала фотографии. Она рассказывала, что изначально внутренний двор был предназначен только для женщин. Со стороны Видаля, поселить Флис в этой комнате было преднамеренной жестокостью: окна выходили в сад, который, как он знал, безумно любила ее мама. Предоставил ли он ей комнату, в которой жила мама? Фелисити подозревала, что нет. Мама рассказывала, что они с Видалем занимали последний этаж, когда приехали в Гранаду навестить бабушку Видаля.

Флис вернулась в комнату. На окнах висели однотонные шторы из парчовой темно-голубой ткани. Точно такой же тканью были обиты стулья, расположенные с каждой стороны мраморного камина. Кремовое покрывало было отделано тесьмой голубого цвета. Парчовые подушки тоже были голубыми. Темный деревянный пол блестел, а антикварный голубовато-кремовый ковер, покрывающий большую его часть, был настолько шикарным, что Флис боялась наступить на него.

Все это являлось полной противоположностью ее минималистическим апартаментам в Англии. Тем не менее декор был очень близок Флис. Наверное, склонность к подобным интерьерам была у нее в крови, досталась в наследство от отца. Если бы он не порвал с ее матерью, если бы не отказался от них обеих, Флис росла бы в этом доме, впитывая его историю, так же как и Видаль.

Видаль… Как она его ненавидит. Ненавидит и презирает. Эта ненависть намного сильнее, чем ненависть к отцу. У того, в конце концов, не было выбора. Как объясняла мать, его заставили отказаться от любимой женщины и ребенка. Он не распечатал письмо дочери с мольбой о встрече, а затем потребовал, чтобы она больше не пыталась общаться с ним. Наверняка на этом настоял Видаль. Он всегда смотрел на Флис с холодным высокомерием. Он унизил ее и оставил глубокую рану в ее сердце.

Здесь, в этом доме, все и случилось. Семья Видаля повлияла на жизнь Фелисити и ее родителей самым жестоким образом. Отсюда выгнали ее мать. Здесь ей сообщили, что мужчина, которого она любила, должен жениться на другой – на девушке, выбранной его приемной семьей. Она окончила частную школу, готовящую к замужеству девушек из высшего общества. Филипп клялся, что не любит эту девушку и конечно же не хочет жениться на ней. Так говорила мама Флис.

Тем не менее не имело никакого значения, чего хотел Филипп. Все его обещания, все торжественные заверения в любви напоминали сверкающие под лучами солнца струи воды в фонтане. Они невероятно красивые и чарующие, от них замирает сердце, но в реальной жизни они – мимолетные и хрупкие.

У влюбленных хватило времени только на то, чтобы в последний раз прижаться друг к другу и разделить лихорадочную тайную близость, которая привела к беременности матери Флис. Затем Аннабель отправили обратно в Англию, а Филиппа заставили исполнить свой долг – сделать предложение выбранной для него девушке.

– Филипп клялся, что любит меня, но он также любил и свою приемную семью и не мог ослушаться их, – кротко говорила мама Фелисити, когда та, будучи маленькой девочкой, спрашивала, почему отец не уехал вместе с ней.

Бедная мама… Она совершила ошибку, влюбившись в человека, у которого не хватило сил защитить их любовь. И ей пришлось дорого заплатить за это. Фелисити никогда не допустит, чтобы подобное случилось с ней. Она никогда не позволит себе влюбиться и стать уязвимой. Ведь Флис уже знает, каково это, даже если ее чувства к Видалю не были настолько сильны.

Отбросив горькие мысли, Фелисити посмотрела на свой маленький чемодан. Мама рассказывала ей о традиционном укладе жизни этой аристократической властолюбивой испанской семьи, которую теперь возглавлял Видаль. Он заявил, что его мать настояла на том, чтобы Флис поселилась здесь. Значит ли это, что ей следует ожидать формального приема в семью? Например, во время ужина. Флис не захватила с собой вечерние наряды – только несколько смен белья, пару простых маек, несколько новых топов и одно очень скромное платье, в которое она буквально влюбилась, когда бродила по лондонским магазинам.

Флис как раз собиралась достать это платье из чемодана, когда открылась дверь и в комнату вошла Роза, держа в руках поднос с бокалом вина и разными закусками.

Поблагодарив ее, Фелисити поинтересовалась:

– В котором часу подают ужин?

– Ужина не будет. Видаль не хочет, он слишком занят, – высокомерно ответила по-испански Роза. – Вам принесут ужин в комнату, если вы проголодаетесь.

Флис почувствовала, что начинает краснеть. Грубость Розы была очевидна. Без сомнения, Видаль подсказал ей, как следует вести себя с нежеланной гостьей.

– У меня нет желания ужинать с Видалем, так же как и у него со мной, – ответила Флис. – Однако он сообщил мне, что его мать пожелала, чтобы я остановилась в этом доме, хотя у меня был забронирован номер в отеле. Поэтому я предположила, что буду ужинать именно с ней.

– Герцогини здесь нет, – коротко сообщила Роза, поставила поднос и с поджатыми губами направилась к двери. Она исчезла прежде, чем Флис успела задать следующий вопрос.

Видаль солгал ей? Его матери нет в особняке, и она не собиралась увидеться с Флис. Зачем? Почему он пожелал, чтобы она жила здесь, под крышей его собственного дома?

На мгновение Фелисити захотелось вернуться в Англию. Но еще сильнее она желала, чтобы мама была жива. Охваченная грустью, девушка присела на край кровати.

Благодаря маме у Фелисити было замечательное детство. Щедрое наследство дальней родственницы, которую Флис никогда не видела, позволило маме купить милый домик в тихой деревушке – достаточно большой, чтобы с ними переехали бабушка и дедушка. Также мама получала регулярные выплаты, позволяющие ей не работать, а заниматься воспитанием дочери. Она всегда откровенно разговаривала с Фелисити, вспоминая о Филиппе. Любовь сквозила и в ее голосе, и во взгляде. Ни капли горечи или обиды. Женщина только однажды предпочла промолчать, когда Флис начала просить отвезти ее в Испанию, чтобы она собственными глазами увидела родину отца. Кстати, мать запретила Фелисити критиковать Видаля, когда девочка осознала, что именно он предал ее родителей.

– Дорогая, ты не должна винить его, – говорила мягко мама. – На самом деле это не его вина. Видаль был просто маленьким мальчиком – приблизительно такого же возраста, как ты сейчас. Он не предполагал, какие последствия вызовет его рассказ.

Ее нежная, любящая мама, всегда готовая понять и простить тех, кто причинил ей боль…

Сначала Фелисити согласилась с мамой. Но когда Видаль приехал навестить их, то после кратковременного доброжелательного отношения он начал обращаться с Фелисити с презрением, увеличивая и без того огромную пропасть между ними и открыто показывая, что она ему не нравится. Как же мучительно страдало ее молодое уязвимое сердце от такого пренебрежения!

С той самой минуты, как она впервые увидела Видаля, выходящего из дорогого автомобиля, на котором он приехал к ним, Фелисити была сражена наповал. Она по уши влюбилась в него. Флис до сих пор не забыла тот день, когда нечаянно зашла в ванную, где брился Видаль. Ее опьяненный от любви взгляд не мог оторваться от его обнаженного торса. Конечно, это заставило ее подростковые эмоции выйти из-под контроля. В их доме жили практически одни женщины, и поэтому вид полуодетого мужчины вызвал у Флис неподдельный интерес. Но самое главное, торс принадлежал Видалю.

От волнения и желания у нее закружилась голова. Когда Флис наконец смогла выйти из ванной, в ее воображении уже возникла масса различных картин, причем в них она не просто смотрела на Видаля, а пребывала в его объятиях. Сейчас, конечно, можно было посмеяться над своей давнишней детской наивностью, но… Сексуальная близость до сих пор оставалась для девушки такой же неизведанной областью, как и тогда.

Флис отвернулась, словно пыталась уйти от осознания самой себя. Но от реальности не убежишь – она все еще была девственницей. Сколько бы стен Флис ни воздвигала вокруг себя, как бы ни отстаивала свою женскую гордость и как бы сильно ни старалась скрыть факт затянувшейся девственности – она не могла спрятаться от правды.

Фелисити задалась вопросом: что же с ней происходит? Она долгие годы прожила, не познав радости секса. Оставаться девственницей было ее собственным решением. Темп современной жизни, необходимость построить карьеру не позволяли Флис встретить мужчину, с которым она захотела бы забыть свое безрадостное прошлое.

Жалеть себя девушка не собиралась, считая это неоправданным потаканием собственным слабостям. Она была уверена, что ее детство было особенным. Честно говоря, Флис до сих пор считала, что у нее есть нечто, чего нет у других, – и не только потому, что у нее была такая чудесная мама.

После смерти матери и бабушки с дедушкой большой дом стал казаться ей пустым – и в то же время наполненным болезненными воспоминаниями. В период роста цен на недвижимость к Флис обратился риелтор, который предложил ей огромную сумму за этот дом и прилегающую к нему землю. Промучившись в сомнениях несколько дней, Фелисити решила продать дом и приобрела квартиру в таунхаусе. Работа в туристической фирме занимала все ее время. Кроме того, у девушки была куча друзей, хотя многие ее одноклассники уже стали людьми семейными, а три самые близкие подруги по школе и по университету, одинокие, как и Флис, сейчас жили и работали за границей.

Легкий стук в дверь спальни заставил Флис вскочить с постели и напрячься. Она предположила, что это пришла Роза – без сомнения, с выражением осуждения на лице.

Но, как оказалось, это была вовсе не экономка, а сам Видаль. Он сменил деловой костюм на более свободную повседневную рубашку и модные летние брюки. Судя по влажным волосам, мужчина недавно принял душ. Флис почувствовала боль в сердце, и ей стало не хватать воздуха. Еще до того, как он прикрыл дверь, сам факт присутствия Видаля в ее спальне унес Фелисити в страну воспоминаний, приносящих горе.

Нет! Она никогда никому не позволит утащить себя в темный ад этих воспоминаний. Ей необходимо сосредоточиться на настоящем, а не на прошлом. Именно Флис должна бросить вызов Видалю, а не наоборот.

Собравшись с силами, девушка поинтересовалась:

– Почему ты сказал, что твоя мама ждет меня здесь, хотя прекрасно знал, что это не так?

Лицо Видаля застыло, причем он не пытался скрыть это, устремив на Флис холодный презрительный взгляд.

– Моей маме пришлось уехать, чтобы навестить подругу, которой нездоровится. Я сам был не в курсе, пока Роза не сообщила мне об ее отъезде.

– Роза должна была доложить тебе, где твоя мать? Как это типично для таких мужчин, как ты, – узнавать о местонахождении собственной матери от прислуги.

– К твоему сведению, Роза не служанка. А что касается моих отношений с матерью – это не та тема, которую я хотел бы обсуждать с тобой.

– Да, я не сомневаюсь, что ты не хочешь, – резко ответила Флис. – В конце концов, именно по твоей вине у меня так и не сложились отношения с отцом. Ты перехватил мое письмо к нему. И именно ты приехал в Англию, чтобы заставить мою маму умолять меня не пытаться искать встречи с ним.

– Твоя мать считала, что тебе не пойдет на пользу, если ты будешь продолжать писать Филиппу.

– Ой, так это, значит, ты ради меня настоял на прекращении контактов с ним, верно? – Голос Флис стал ледяным от сарказма. Она вспомнила все страдания и унижения, которые принес ей Видаль. Он жесток и высокомерен. Он способен разрушать жизнь других людей, не испытывая угрызений совести. – Ты не имел права запрещать мне встречаться с отцом и лишать меня возможности по крайней мере выяснить, сможет ли он полюбить свою дочь.

Флис чувствовала, как обжигающие слезы готовы хлынуть по ее щекам. Слезы! Она никогда ни за что не должна плакать в присутствии этого человека. Она никогда не должна показывать ему свою слабость. Никогда.

– Что ты вообще можешь знать о любви? – Флис яростно забрасывала Видаля обвинениями. Она была готова на что угодно, лишь бы не позволить ему догадаться о той боли, которую он причинил ей. – Ты понятия не имеешь, что такое любовь!

Флис уже не понимала, что говорит, а яростные слова продолжали срываться с ее губ. И их неиссякаемым источником была невыносимая душевная боль.

– А ты знаешь? Ты, которая… – Рассвирепевший Видаль приблизился к Флис и замолчал.

Однако Фелисити отлично знала, что он собирается сказать и в чем собирается обвинить ее.

Теперь паника, так же как и боль, пронзила Флис.

– Не прикасайся ко мне, – приказала она дрожащим от ужаса голосом и отступила к стене.

– Ты можешь перестать притворяться, Фелисити. – Теперь Видаль говорил презрительно. – Мы оба знаем, что ты притворяешься. Тебе нет смысла отрицать очевидное и обманывать себя и меня.

Паника Флис достигла апогея, не позволяя ей совладать с эмоциями.

Воспоминания полностью захлестнули ее, смешивая прошлое с настоящим. Сердце Флис бешено колотилось, и ей снова было шестнадцать лет…

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – выпалила она. – Но ты ошибаешься. Я не хочу тебя. И никогда не хотела.

– Ты хочешь меня?!

Тишина в комнате напоминала затишье перед бурей. Флис казалось, будто эта буря прямо сейчас обрушится и уничтожит ее. Ей было некуда бежать.

– Ты хочешь меня? – повторил Видаль. – Так вот что ты имеешь в виду?

Он крепко схватил Флис и всем телом прижал ее к стене. Его захват был так силен, что она могла ощущать не только крепкие мужские мускулы, но даже кости. В отличие от Фелисити, его сердцебиение было ровным – спокойным и решительным. Как сердцебиение победителя в момент пленения побежденного.

Чувствовала ли себя так же много-много лет назад мавританская принцесса, которую схватил поработитель?

Сердце Флис бешено заколотилось, пульс словно извивался в диком первобытном танце, лишая возможности думать. Испытывала ли столетия назад молодая женщина такие же обжигающие, головокружительные, сбивающие с толку, несовместимые страх и триумф? Страх за независимость – и инстинктивный триумф женщины над мужчиной. И наслаждалась ли она ощущением триумфа? Ведь ей удалось заставить мужчину утратить способность держать себя в руках, удалось что-то надломить в нем, и пусть в качестве расплаты за этот триумф он обрушит на нее всю свою силу.
Вихри мыслей промчались в смятенном мозгу Фелисити, перевернув все ее представления о любовных отношениях. Она уже была не в состоянии понять саму себя.
Видаль знал, что ему не следовало этого делать, но почему-то не мог остановиться. На протяжении тысяч ночей его мучили запретные мечты о том, что он крепко сжимает Флис в объятиях. И сейчас они полностью овладели им. Ей уже не шестнадцать лет. Моральные принципы больше не запрещают ему близость с ней, хотя мысль о том, что он по-прежнему хочет ее, унижала Видаля.

Он никогда не забывал девушку с широко раскрытыми глазами, прелестную в своей безрассудной юности, охваченную предчувствием первого сексуального влечения.

Когда Видаль склонил над Флис голову, он почувствовал, как сильно бьется ее сердце, и ощутил нежное тепло женской груди, прижавшейся к нему. Он жаждал сорвать с Флис майку, чтобы увидеть эту совершенную грудь и дотронуться до нее, ласкать пальцами соски и целовать их, доводя Флис до изнеможения и мольбы овладеть ею.

Нет! Он не должен так поступать.

Видаль заставил себя отпустить Флис, однако она задрожала, испустив глухой стон.

Он смотрел ей в глаза и заставлял Фелисити смотреть на него. Вблизи ее глаза переливались всеми оттенками золота. От немигающего взгляда Видаля у девушки закружилась голова.

Он начал целовать ее, и Флис ощутила холодное, ничего не прощающее господство его губ. Она раскрыла губы, собираясь запротестовать, а не в знак покорности и конечно же не из-за страстного желания.

Тем не менее…

Тем не менее под одеждой, под майкой и бюстгальтером, ее грудь начала болеть. Флис трепетала в объятиях Видаля и с ужасом была вынуждена признать, что отклик ее тела и набухшие груди вовсе не являются признаком яростного неприятия.

По жилам Флис распространялось желание, предчувствие неизведанного прежде наслаждения. Новые ощущения охватили ее, и она полностью утратила контроль над собой.

Дыхание Видаля овевало ее чистую, пахнущую мятой кожу. Флис вдохнула этот первобытный, опасный для женщины, потерявшей контроль, запах. Грубый мужской запах, пробуждающий ее чувственность, заставляющий прильнуть к Видалю и раскрыть губы еще больше.

Их взгляды встретились, и в схватке за господство губы Видаля накрыли рот Флис. Давление этих мужских губ крайне возбуждало ее, вызывая взрыв наслаждения в низу живота.

Флис пыталась бороться с собственными эмоциями. Она издала беспомощный стон – стон протеста, как сама себя уверяла. Хотя на самом деле то был скорее стон невероятного желания. Желания, которое неудержимо росло, поскольку тело Видаля давило на ее тело, в то время как его язык нежно ласкал рот Флис, уводя ее в темные глубины опасной чувственности. Все ее тело горело и было готово взорваться. Флис закрыла глаза…

Видаль чувствовал, как ярость нарастает в его душе, стирая границы самоконтроля, который он считал несокрушимым. Чем больше он пытался держать себя в руках, тем яростнее становился.

Гнев, вырвавшееся из-под контроля мужское желание… Эти составляющие достаточно опасны поодиночке, а одновременное пробуждение обоих, чего сумела добиться эта женщина в его объятиях, способно уничтожить самоуважение мужчины и вместе с тем его веру в себя.

Закрыв глаза, Видаль видел в своих фантазиях Флис – обнаженную, готовую утолить разбуженную ею мужскую похоть. От желания ее белая кожа стала бы перламутровой, темно-розовые соски, жаждущие прикосновений его пальцев и губ, набухли бы от наслаждения.

Сгустились сумерки. В саду сработала автоматическая система освещения. Вспыхнувший свет заставил Видаля открыть глаза и осознать, что он творит.

Проклиная себя, мужчина чуть ли не оттолкнул Флис.

Девушку буквально затрясло от отвращения к самой себе. Только теперь она осознала, кто именно столь страстно поцеловал ее. Прежде чем Флис смогла хоть немного разобраться в своих беспорядочных чувствах, прежде чем она смогла предпринять что-либо, прежде чем она успела сказать Видалю, что думает о нем, он первый заговорил как ни в чем не бывало.

Эмоции заполонили Фелисити настолько, что она уже была не в состоянии понять саму себя.

– Я пришел, чтобы сообщить тебе о встрече с адвокатами. Она состоится в десять часов утра. Роза пришлет кого-нибудь с завтраком, так как моя мать вернется не раньше полудня. И еще я должен предупредить, что любая твоя попытка… попытка заставить меня удовлетворить твои плотские желания будет обречена на провал, как и эта. – Он цинично улыбнулся. – Пошедшие по рукам девушки никогда не привлекали меня.

Дрожа от полученного оскорбления, Флис потеряла голову:

– Ты это начал, а не я. И… и ты заблуждаешься насчет меня. Ты всегда заблуждался. То, что ты увидел…

– Я увидел, как шестнадцатилетняя шлюха лежит на кровати собственной матери, позволяя молодому оболтусу лапать себя, а он и рад хвастаться тем, что переспал с ней после того, как это сделала вся футбольная команда.

– Убирайся! – закричала разозленная Флис. – Убирайся!

Видаль ушел прочь.
Фелисити, не вытирая слезы гнева и стыда, заперла дверь на ключ.

Глава 3

Теперь она была не в силах сдержать воспоминания. В мозгу Флис всплыли все неприятные подробности. Она рухнула на стул, обхватив голову руками…

Девушка испытала шок и боль, когда Видаль заявил, что это он перехватил ее письмо Филиппу. Она не ожидала столь жестокого поступка от человека, которого почти боготворила. Прежде она не придавала особого значения тому, что отец и его приемная семья не общаются с ней. Однако после слов Видаля осознание этого стало очень болезненным для нее. Фелисити видела, с какой теплотой Видаль относится к ее матери, и это только усиливало боль. Он не был холоден с Аннабель – только с ней.

Когда мама Флис сообщила, что Видаль пригласил ее на ужин в благодарность за гостеприимство, Фелисити спросила, можно ли ей позвать одноклассников и устроить вечеринку в честь окончания учебного года и сдачи экзаменов. Мама согласилась при условии, что придет не более шести человек. Флис обрадовалась и заверила маму, что все будет именно так. Естественно, девочка была напугана, когда к их скромной вечеринке присоединилась дюжина пьяных подростков.

Она умоляла их уйти, но ее просьбы вызвали лишь насмешки и грубые выпады. Один из парней – Рори – был главарем школьных хулиганов. Зазнавшийся громила играл в футбольной команде школы. Он поднялся наверх с девушкой, совершенно не знакомой Флис. Испугавшись, она бросилась вслед за ними в спальню матери.

После последовавшей ссоры девушка ушла, а взбешенный Рори швырнул Фелисити на кровать. Она пыталась вырваться, но он долго издевался над ней, обливая пивом и осыпая бранью, а потом снова кинул ее на кровать.

В этот момент открылась дверь, и на пороге показались Видаль и ее мама. Сначала Флис ощутила облегчение, но затем она увидела взгляд Видаля, когда Рори развязно заявил:

– Она обожает это. Ей всегда мало. Спросите любого из парней. Они в курсе, что она постоянно наготове. Отличная малышка-нимфоманка.

Флис до сих пор помнила парализовавший ее шок. Она даже не была в состоянии защищаться и опровергнуть сказанное. Вместо этого Флис лежала, онемев от ужаса, пока Видаль выталкивал Рори из комнаты.

Мамино: «О боже, Флис», – громом отзывалось у нее в голове.

Позже конечно же Фелисити все объяснила маме, и та поверила ей, но Видаль уже уехал в Испанию. Та боль, которую она испытала, заметив его полный презрения и отвращения взгляд, превратила девичью влюбленность в чувство ненависти и гнева.

Флис больше не вернулась в школу. Она и три ее близкие подруги поступили в колледж после успешной сдачи экзаменов, и Фелисити дала себе слово сделать все, чтобы мама гордилась ею. Она больше никогда не позволит ни одному мужчине смотреть на нее так, как смотрел Видаль. Она ни с кем не обсуждала, какую боль ей принесло то, что он поверил распущенному парню. Это стало ее личным позором, и теперь Видаль вновь пробудил этот стыд.

Внизу, в библиотеке, в окружении фресок, написанных на библейские сюжеты, застыл с побелевшими губами Видаль. На полках стояли книги в кожаных переплетах с золотым тиснением. В комнате пахло кожей и старой бумагой.

Видаль считал себя человеком строгих устоев, испытывающим глубокое уважение к предкам и осознающим свой долг перед людьми, которые зависят от него. Никогда прежде его не охватывала подобная ярость. Никогда прежде он до такой степени не терял контроль над собой. Во всем виновата Флис.

Если бы не зажглись фонари…

Он смог бы остановиться в любом случае, уверял себя Видаль. Но внутренний голос заставлял его сомневаться. Вполне возможно, он поддался бы эмоциям и не успокоился бы, пока не уложил обнаженную Флис на кровать и не прижал ее своим телом к матрасу.

Видаль зажмурился. Он был уверен, что оставил прошлое позади, но Фелисити, словно отомстив, заставила его вспомнить все.

Ему необходимо покончить с этим. Он должен подвести черту. Должен избавиться от воспоминаний. И для этого нужно избавиться от Фелисити.
Видаль сжал зубы. Как только они встретятся с адвокатом Филиппа и подпишут необходимые документы, дающие Видалю право приобрести дом, который отец завещал Флис, он навсегда вычеркнет ее из своей жизни.
Флис, выплакав все слезы, стояла под душем в ванной комнате, прилегающей к ее спальне. У нее не осталось ни слез, ни злости – за исключением злости на саму себя. Ничего, кроме осознания, что она может простоять всю жизнь под бурным потоком воды, но уже ничто не способно смыть с нее тот позор, на который она сама себя обрекла, ответив на поцелуй Видаля.

Выйдя из душа, Флис потянулась за полотенцем. Может, действительно, ей не нужно было сюда приезжать? В письме, которое Видаль отправил в качестве душеприказчика ее отца, извещавшее, что отец оставил ей в наследство дом, говорило о том, что нет необходимости в ее приезде. Это не было нужно Видалю, однако было нужно ей, напомнила себе Флис, вытирая волосы. Она завернулась в полотенце, не желая смотреть на собственное тело, которое предало ее. Или это она предала его? Если бы у нее было больше опыта, больше любовников, если бы она вела тот стиль жизни, в котором ее обвинял Видаль, если бы она добровольно не запретила себе чувственные удовольствия, ей, конечно, было бы легче справиться с тем, что происходило сейчас.

Не может быть, чтобы Флис действительно хотела Видаля. Это просто невозможно.

Ее сердце так яростно билось, что ей пришлось прижать руку к груди, чтобы успокоиться.
Только женщина, лишенная гордости и неспособная защищаться, может позволить себе испытывать подобное желание к мужчине, который обошелся с ней так, как Видаль. Прошлое заманивало Флис в ловушку, не позволяя двигаться вперед. Прошлое и все еще не залеченные раны, которые нанес ей герцог де Фуэнтуалва.
Стук в дверь спальни разбудил Фелисити. Ее сон был тревожным. Тело ныло, а голова готова была лопнуть от злости и необузданных мыслей. В мозгу возник образ Видаля, его длинных пальцев, держащих дверную ручку. Флис немедленно накрыла волна эмоций, разжигая доселе неизвестную боль, которая вернула девушку в реальность.

Ночь, полная грез и мучений, сменилась ясным утром. Солнечные лучи заливали комнату, поскольку накануне Флис забыла задернуть шторы.

Легкий стук в дверь, разбудивший ее, был нерешительным и, следовательно, едва ли принадлежал Видалю.

Предупредив, что она сейчас откроет, Флис вскочила с кровати и обрадовалась, обнаружив за дверью молоденькую горничную, доставившую завтрак.

Поблагодарив ее, Фелисити взглянула на часы. Было уже восемь часов, а встреча с адвокатом отца назначена на десять. Флис не знала, где находится офис и как долго до него добираться. Она бы с радостью поехала туда одна, но, так как Видаль являлся душеприказчиком отца, это было невозможно.

Как только горничная ушла, Флис насладилась великолепным черным кофе и с удовольствием съела свежую булочку с ароматным, чуть горьковатым апельсиновым джемом. Мама рассказывала Фелисити об этом особом джеме, любимым всей семьей. Он готовился из апельсинов, которые росли в их садах. Его вкус напомнил Флис о матери, успокоило ее и возвратил решимость.

Через полчаса девушка приняла душ, надела чистую майку и повседневную черную юбку. Флис собрала волосы сзади и закрепила заколкой, чем невольно подчеркнула изящные черты лица и тонкую шею. Она по привычке прикоснулась к золотому кулону в форме сердца. Этот кулон ее отец подарил ее матери. Мама всегда носила его, а теперь Флис носила кулон в память о ней.

Немного туши и помады – и она была готова. Почти сразу же раздался стук в дверь – на этот раз более уверенный. Открыв, Флис увидела Розу. Экономка одарила ее подозрительным и осуждающим взглядом, как и прошлым вечером.

– Вам следует спуститься в библиотеку. Я провожу вас, – произнесла она по-испански и посмотрела на Флис, словно сравнивая ее с тем типом женщин, который предпочитал Видаль.

Но Фелисити приехала, чтобы встретиться с адвокатами отца, а не для того чтобы производить впечатление на мужчину, к которому она испытывает одну лишь неприязнь.

Только звук их шагов нарушал тяжелую тишину этого мрачного дома. Роза открыла дверь библиотеки и сказала, чтобы Флис ждала Видаля здесь.

В обычной ситуации Фелисити не удержалась бы и обязательно взглянула на корешки книг, стоящих на полках, но сейчас девушка была способна думать об одном: пусть эта встреча как можно скорее останется позади.

Как можно скорее? Почему ей так не терпится? Флис было известно содержание завещания – настолько, насколько это касалось ее. Отец оставил ей в наследство дом в фамильном поместье в долине Лекрин, который ему завещала бабушка Видаля, и сверх того небольшую сумму денег, в то время как земля, прилегающая к дому, была возвращена в поместье.

Не ошибается ли она, предполагая, что это завещание является своеобразным посланием? Может быть, такая мысль просто дает ей надежду на то, что это знак любви и раскаяния со стороны отца и в конце жизни он пожалел о том, что их отношения так и не сложились? Или глупо мечтать о том, чего и быть не могло?

Фелисити не сомневалась, что Видаль, разгадав ее мысли, мгновенно отнимет у нее хрупкую надежду и не оставит ничего, что смягчило бы боль одиночества, которую она испытывала в детстве. Вот почему он не должен знать, зачем она все же приехала в Испанию, а не осталась дома вопреки его совету. Возможно, на родине отца Флис наконец найдет то, что сможет ослабить ее боль. В конце концов, отец не просто так упомянул ее в завещании – это был знак. Может быть, знак любви, которой так жаждала девушка.

Но главная ее мечта заключалась в том, чтобы этот дом располагался как можно дальше от обиталища герцогской семьи.

Флис знала от матери, что этот дом не может сравниться с великолепием замка герцогов де Фуэнтуалва в идиллически-красивой долине Лекрин на юге провинции.

Расположенная на юго-западных склонах Сьерра-Невады и спускающаяся к побережью с субтропическим климатом, эта долина в давние времена была так любима маврами, что они прозвали ее Долиной Счастья. Голос матери Флис становился очень нежным, когда она рассказывала, как весной воздух наполнялся ароматами цветущих садов, окружающих замок.

Оливки, миндаль, вишня и виноград выращивались там в избытке. Флис было известно, что дом ее отца прозвали Домом цветущего миндаля, так как он стоял в саду среди этих деревьев…

«Зачем Видалю понадобилось, чтобы я сидела в библиотеке, в этой абсолютно мужской обстановке, одна?» – спрашивала себя Флис, мысленно возвращаясь в реальность. Почему бы Розе не позвать ее вниз, когда Видаль будет готов к выходу? Почему ее заставляют ждать здесь, в этой комнате, словно олицетворяющей мужскую силу и высокомерие?

Будто по волшебству дверь открылась, и в библиотеку вошел Видаль. Злобный блеск в глазах Фелисити выдал ее чувства.

Видаль был одет в черные брюки, плотно облегающие его узкие бедра. Флис не могла отвести взгляда от его сильных натренированных мышц. Решив, что терять уже нечего, девушка смело взглянула на его торс, прикрытый одной лишь футболкой.

В ужасе она осознала, что воображение сыграло с ней злую шутку, и теперь Флис не могла избавиться от абсолютно неуместных и нежелательных мыслей о том, что скрывается под этой футболкой. Она представляла каждый мускул мужественной плоти, вспоминая об их близости прошлым вечером.

Только взглянув на горло Видаля, Флис справилась с собой, опустила глаза и уставилась на его до блеска начищенные туфли. Больше всего на свете она боялась посмотреть на губы Видаля или встретиться с его пронзительным взглядом.

Флис почувствовала, что ей не хватает воздуха, а внутри все трепещет. «Это от неприязни», – убеждала она себя. А страстное желание здесь совершенно ни при чем.

Сердце сильно колотилось, отзываясь в ушах тревожным стуком. Ее губы стали гореть. Флис нестерпимо хотелось облизать их, чтобы охладить, ощутить на них собственный язык и уничтожить воспоминания о поцелуе Видаля. Тело помимо ее воли стремилось подчиниться мужчине и мучило Фелисити. Откуда все это взялось и почему? Она пыталась подумать об отце и напомнить себе, зачем она сюда приехала.

Глубоко вздохнув, Флис сказала:

– Уже почти десять часов. Если я не ошибаюсь, вчера вечером ты попросил меня не опаздывать на встречу с адвокатом, но к тебе, видимо, эта просьба не относилась.

Видаль нахмурился, явно испытывая неприязнь оттого, что Фелисити осмелилась критиковать его. Он резко и холодно ответил:

– Ты совершенно права – уже почти десять, но, так как сеньор Гонзалес еще не прибыл, я уверен, что у меня куча времени.

– Адвокат приедет сюда? – спросила Флис, игнорируя его резкий тон.

Ее лицо покраснело, как у ребенка, застигнутого за шалостью. Конечно же властный и высокомерный представитель аристократического рода, каковым является Видаль, предпочитает, чтобы адвокаты сами приезжали к нему, а не наоборот.

Громкий звонок, отдавшийся эхом в мраморном холле за приоткрытой дверью библиотеки, заставил Флис промолчать и воздержаться от каких-либо комментариев.

Без сомнения, чувствуя свою победу над ней, Видаль вышел. Флис услышала, как он поздоровался с адвокатом.

– Роза, принеси, пожалуйста, кофе в библиотеку, – сказал Видаль, когда двое мужчин показались на пороге комнаты.

У Флис не было ни единой причины испытывать тревогу или нервничать, но именно так она себя чувствовала, когда Видаль пропустил вперед сеньора Гонзалеса, невысокого мужчину в черном костюме, и затем представил их друг другу.

Адвокат кивнул ей перед тем, как пожать руку.

– Сеньор Гонзалес изложит все пункты завещания твоего покойного отца в той степени, в какой они относятся к тебе, – произнес Видаль. – Как я уже сообщил в отправленном тебе письме, будучи душеприказчиком твоего отца, я обязан выполнить все его пожелания.

Видаль проводил Фелисити и адвоката к столу черного дерева, стоящему рядом с мраморным камином. В его тоне Флис уловила знакомую нотку, говорящую, что ей не следовало приезжать в Испанию только для того, чтобы услышать все, что было изложено в адресованном ей письме. Адвокат, хоть он и вежлив с ней, конечно, вынужден оставаться на стороне Видаля. Фелисити прекрасно понимала это и приготовилась противостоять им обоим.

– Мой покойный отец завещал мне принадлежавший ему дом. Мне это известно, – согласилась Флис, когда все сели. Она замолчала, поскольку в библиотеку вошла служанка с подносом и разлила кофе по чашкам, прежде чем уйти.

– Филипп стремился компенсировать тот факт, что он не мог с вами общаться, пока был жив, – тихо сказал сеньор Гонзалес. Флис молчала. – В финансовом отношении…

– В финансовом отношении наследство отца меня не интересует, – быстро перебила его Флис.

Она не собиралась позволить Видалю думать о ней хуже, чем он уже думает, и предположить, что она приехала сюда из-за денег. Истина же заключалась в том, что Флис предпочла бы получить личное письмо от отца, говорящее о его любви к ней, но не деньги.

– Благодаря щедрости одной женщины в Англии моя мама и я никогда не страдали в финансовом отношении, – пояснила девушка. – Наша дальняя родственница завещала нам свое состояние. Когда все отвернулись от нас, именно она пришла на помощь.

Флис гордилась тем, что напомнила этим двум мужчинам, что именно мамина семья спасла их от бедности – люди, которые действительно о них беспокоились.

Она чувствовала, что Видаль пристально следит за ней, но не собиралась доставить ему удовольствие и посмотреть на него. Тогда он обязательно продемонстрирует все свое презрение.

– У вас есть какие-нибудь вопросы в отношении завещания вашего покойного отца, пока мы не продолжили? – поинтересовался сеньор Гонзалес.

Флис вздохнула с облегчением. Наконец-то она может задать вопросы, ответы на которые она давно жаждет получить.

– Да, я кое-что хотела спросить. – Девушка немного развернулась на стуле, чтобы сидеть лицом к адвокату, а не к Видалю, но она по-прежнему чувствовала, что он внимательно наблюдает за ней. – Мне известно, что в свое время было заключено семейное соглашение, в соответствии с которым мой отец должен был сочетаться браком с девушкой, выбранной бабушкой Видаля, но, если верить письму, полученному мною, он так никогда и не женился.

– Все верно, – согласился адвокат.

– Что же произошло? Почему он не женился на ней?

Адвокат замялся.

– Сеньор Гонзалес не может ответить на этот вопрос.

Грубый голос Видаля нарушил недолгую тишину, воцарившуюся после вопроса Фелисити. Она повернулась к нему.

– Ответить могу я, – начал он. – Твой отец не женился на Изабелле де Фронтера, потому что ее семья расторгла помолвку. Официально они назвали другие причины, однако было ясно, что слухи о скандале из-за связи Филиппа с твоей матерью дошли и до них. Затем ухудшилось его здоровье, и поэтому поиски невесты прекратились. Что ты надеялась услышать? Что Филипп отказался от помолвки из-за чувства вины? Сожалею, что расстраиваю тебя, но он был не из тех, кто способен пойти против воли нашей бабушки.

Флис почувствовала, как от злости ее руки сжались в кулаки, а ногти впились в ладони. Видаль не сводил с нее глаз, не позволял спрятаться от его испытующего взгляда. Казалось, он был способен завладеть ее мыслями. Печально, что женщине, которая выйдет за него замуж, придется отдать под его контроль не только свое тело, но и сознание.

У Фелисити бешено забилось сердце. Из-за неприязни к Видалю, уверяла себя она, а не из-за глупого любопытства и желания узнать, каково же это – оказаться полностью в его власти.

– Что случилось в прошлом, остается в прошлом, – продолжал тем временем Видаль, – и я полагаю, ты была бы намного счастливее, если бы разрешила себе забыть его.

Флис немедленно отбросила мысли об опасной привлекательности сидевшего напротив мужчины и заставила себя сосредоточиться на резком голосе Видаля.

– Если бы ты говорила со своей мамой таким же враждебным тоном, как сейчас, ты заставила бы ее испытывать невероятную боль, не позволяя забыть прошлое, – закончил он.
Бессердечные обвинения поразили Флис. Ей пришлось постараться, чтобы скрыть от Видаля тот факт, что он очень легко смог нащупать ее самое уязвимое место.
Цепочка с золотым кулоном мерцала при каждом биении взбесившегося пульса на шее девушки. Видаль помнил, как она блестела в тот день, когда Филипп застегнул эту цепочку на шее матери Флис.

Филипп купил украшение здесь, в Гранаде. Он встретил Видаля и гувернантку по пути в Альгамбру и сказал, что приехал сюда по делам. Они шли мимо ювелирного магазина, когда столкнулись с ним. Видаль сообщил дяде, что сегодня у Аннабель день рождения, после чего Филипп настоял, чтобы они зашли в этот магазин и купили ей подарок.
Видаль встряхнул головой, пытаясь отвлечься от нахлынувших воспоминаний.
– Как я понимаю, домом я могу распоряжаться по своему усмотрению, не так ли? – спросила Флис.

– Это правда, – подтвердил адвокат. – Но так как этот дом был изначально частью фамильного поместья, было бы целесообразнее, если бы Видаль купил его. В конце концов, может быть, у вас нет желания нести бремя ответственности за недвижимость.

– Ты хочешь купить у меня дом? – с вызовом поинтересовалась Флис.

– Да. Уверен, ты ожидала этого. Как сказал сеньор Гонзалес, дом изначально входил в состав поместья. Если ты боишься, что я собираюсь надуть тебя в отношении стоимости, – а я уверен, что ты так и думаешь, – могу заверить тебя в обратном. Дом будет оценен профессиональными экспертами. Кроме того, у тебя есть право провести независимую экспертизу.

Повернувшись к Видалю спиной, Флис обратилась к адвокату:

– Я хочу увидеть дом перед тем, как он будет продан. – Видаль начал хмуриться, но она решительно продолжила: – Мой отец жил в нем. Это был его дом. Конечно же это естественно, что я хочу побывать там и посмотреть, где и как жил мой отец, не правда ли?

Казалось, адвокат чувствует себя неуютно. Он заерзал на стуле, глядя на Видаля, будто ища одобрения.

– Дом принадлежит мне, – напомнила Флис. – И если я хочу побывать там, никто не может запретить мне это.

Снова возникла небольшая пауза, и Флис услышала, как вздохнул Видаль.

– У меня есть кое-какие дела в замке, Луис, – обратился он к адвокату, впервые назвав того по имени. – Завтра я отвезу туда Флис, чтобы она могла удовлетворить свое любопытство.

Фелисити заметила, что сеньор Гонзалес ощутил облегчение, когда Видаль встал из-за стола, давая понять, что встреча завершена. Адвокат напомнил:

– Нам надо будет встретиться через несколько дней, чтобы покончить с этим делом.

Фелисити обратила внимание, что адвокат избегает смотреть ей в глаза, когда они пожали друг другу руки перед тем, как расстаться. Он ушел вместе с Видалем, оставив ее в библиотеке.

Одну.

Теперь она была одна. Абсолютно одна, без собственной семьи. Не было никого, кто мог бы поддержать Флис, никого, кто бы защитил ее.

Защитить ее? От чего? От кого? От Видаля? Или от эмоций, которые он в ней вызывает, заставляя ее тело реагировать на его присутствие?

Дрожа, Флис отбросила эти ненавистные вопросы. Вчера она случайно пренебрегла осторожностью и в итоге осознала мужскую сущность Видаля. Это была всего лишь ошибка, которую она легко исправит, поклявшись себе, что такое больше не повторится.

Копия завещания отца, которую дал ей сеньор Гонзалес, все еще лежала на столе. Флис взяла ее, она не могла отвести взгляда от подписи отца. Много лет назад, будучи ребенком, она повторяла и повторяла это имя, будто от этого отец мог оказаться с ней рядом. Но он так и не появился, и она ни разу не была в доме, в котором он жил. Она просто обязана туда съездить. Обязана увидеть этот дом.

Потому что Видаль не хочет этого?

Нет! Не поэтому. Она поедет туда из-за отца, а не из-за Видаля.

Флис чувствовала, как эмоции буквально душат ее. Она едва могла дышать от переживаний. Следует выбраться из этого дома и вдохнуть свежего воздуха, не оскверненного присутствием Видаля.

В холле никого не было, и Флис быстро поднялась к себе, чтобы захватить сумку и солнцезащитные очки. Она решила прогуляться и посмотреть город, а заодно освободиться от ненавистного влияния Видаля, которое он на нее оказывал.

Спустя десять минут Видаль увидел из окна библиотеки, как Флис вышла из дома. Если бы это было в его силах, она прямо сейчас села бы в самолет и улетела в Англию. Навсегда.

Ему надо многое обдумать, пока Флис не будет. Ведь она своим присутствием напоминала о вещах, которые он предпочел бы оставить в далеком прошлом.
Видаль до сих пор не простил себе того, что случилось прошлым вечером, не простил себе неспособность контролировать собственное тело.

Глава 4

Фелисити провела весь день, осматривая достопримечательности Гранады. Девушка любовалась городом, но не Альгамброй – она еще не была готова к этому. Флис чувствовала себя слишком уставшей после утренней схватки с Видалем, слишком ранимой, чтобы побывать там, где ее отец впервые признался в любви ее матери и где маленький мальчик узнал об этом, а потом рассказал все своей бабушке.

Она пообедала в маленьком ресторанчике. Флис была не очень голодна и поэтому не смогла по достоинству оценить восхитительные блюда испанской кухни.

Наконец после прогулки по старому мавританскому кварталу Флис пришлось признать, что она переборщила с хождением по мостовым под палящим солнцем. Она нуждалась в прохладной тени.

Дверь открыла все та же застенчивая горничная, которая подавала Флис завтрак. К счастью, Видаля не было дома, а библиотека была заперта. Флис спросила у служанки, как пройти во внутренний дворик, и поблагодарила ее, когда та объяснила, что в конце вестибюля есть коридор с множеством дверей, выходящих во дворик.

Во время прогулки Фелисити воспользовалась случаем, прошлась по магазинам и купила себе кое-что из одежды. Оказавшись в доме Видаля вместо забронированного номера в отеле, Флис поняла, что ей понадобится больше нарядов. Перемерив кучу вещей, она остановилась на хлопковом платье ее любимого кремового цвета, бледно-голубой рубашке, коричневых бриджах и паре простых топов. Практичная, идеально подходящая для жары одежда, в которой будет намного удобнее, чем в джинсах.

После быстрого похода в душ девушка надела кремовое платье. Простого покроя, с квадратным вырезом, великолепно сочетающееся с босоножками, которые Флис привезла с собой, платье выглядело воздушным.

Спустившись по ступенькам, Фелисити быстро нашла нужный коридор и двери, ведущие к уединенному проходу, тянущемуся по всей ширине дворика. Когда она вышла из темноты коридора на солнечный свет, Флис буквально замерла. Она поняла, что не одна.

За изысканным кованым столиком с чашкой кофе в руке сидела женщина. Это была мать Видаля. У них были одинаковые глаза, хотя, в отличие от сына, глаза женщины были наполнены скорее теплотой и нежностью, нежели холодным презрением.

– Без сомнения, ты дочь Аннабель, – сказала герцогиня де Фуэнтуалва, прежде чем Флис успела спрятаться, и добавила: – Вы очень похожи. Но, мне кажется, в тебе течет также и кровь отца. Я вижу это в твоих чертах. Пожалуйста, сядь рядом со мной, – пригласила она, пододвинув пустой стул.

Флис нерешительно подошла к ней.

Высокая и стройная, с пробивающейся сединой в волосах, одетая в элегантном торжественном стиле, который так идет испанским женщинам, мать Видаля улыбнулась ей и извинилась:

– Прости, что я не смогла встретить тебя вчера. Видаль, должно быть, сказал, что нездоровилось моей близкой подруге.

Флис вежливо спросила:

– Я надеюсь, вашей подруге уже лучше?

– Она очень храбрая. У нее болезнь Паркинсона, но она старается не придавать этому значения. Мы учились в одной школе и знаем друг о друге абсолютно все. Видаль предупредил, что отвезет тебя завтра в дом твоего отца? Я бы хотела поехать с вами, но мужа моей подруги неожиданно вызвали по неотложным делам, и я пообещала побыть с ней, пока он не вернется.

– Все в порядке. То есть я понимаю… – пробормотала Флис.

Она замолчала, заметив, что герцогиня смотрит куда-то в сторону. Женщина улыбнулась, воскликнув:

– А вот и Видаль! Я только что говорила Флис, как жалею, что не смогу завтра поехать с вами в замок.

Видаль…

Почему по спине Фелисити пробежала дрожь? Почему она вдруг отчетливо почувствовала реакцию своего тела на его приближение? Это необходимо прекратить. Вместо того чтобы зацикливаться на этих ощущениях, она должна игнорировать их.

– Мама, я уверен, Фелисити понимает, почему ты не едешь с нами. Как себя чувствует Сесилия?

Услышав голос Видаля, Флис ощутила бешеное биение сердца. «Все это из-за моей непреодолимой ненависти к нему», – уверяла она себя. Фелисити ненавидела этого человека за то, что он предал ее мать.

– Она очень слаба, к тому же устала, – ответила герцогиня и затем предложила Видалю: – Почему бы тебе не провести с нами пару минут? Я принесу кофе. В этом легком платье Флис очень похожа на свою маму, не правда ли? – спросила она.

– Подозреваю, у них совершенно разные характеры, – мрачно откликнулся он.

– Да, мы разные, и я рада этому, – парировала Флис. – Из-за мягкого характера с моей матерью очень жестоко обошлись.

Флис заметила, как побледнело лицо герцогини, как сжался рот Видаля. Ее замечание, конечно, было, мягко говоря, невежливым, но она и не просила поселить ее в семье покойного отца. Флис развернулась и направилась в противоположный конец дворика, к входу в сад, стремясь как можно больше увеличить дистанцию между собой и Видалем.

Она решила спрятаться в саду, а не скрыться в доме, так как в этом случае ей пришлось бы пройти мимо Видаля. Флис не была готова к тому, что ее тело становится постыдно беззащитным перед этим мужчиной. Укрывшись в увитой розами беседке в глубине сада, она прижала руку к груди, пытаясь успокоить свое сердце.

Лепестки роз затрепетали. Смуглая мужская рука отодвинула ветви, и розовые лепестки, кружась, стали засыпать кирпичную дорожку, когда в беседку вошел Видаль.

Он сразу же начал атаку, холодно заявив:

– Со мной ты можешь вести себя враждебно, если таково твое желание, но я не позволю тебе причинять боль или расстраивать мою мать – особенно сейчас, когда ее лучшая подруга больна. Мама была с тобой любезна.

– Это правда, – пришлось согласиться Флис. – Однако ты явно не тот человек, который имеет право указывать, как мне вести себя, не так ли? В конце концов, ты, очевидно, не испытывал угрызений совести, когда вскрывал мои письма, адресованные отцу, да, Видаль? – Голос ее дрожал от ярости.

Флис затрясло. Ее единственным желанием было избавиться от Видаля до того, как она выставит себя полной дурой, рассказав, как несправедливо он судит о ней и какую боль в свое время ей причинило его осуждение. Собственно, она до сих пор переживает из-за этого.

Избегая его взгляда, Флис поспешила выйти из беседки, но случайно поскользнулась на усыпанной лепестками дорожке.

Как только девушка ощутила прикосновение сильных мужских рук, ее незамедлительно захлестнула волна желания. Но стоило ей осознать, что эти руки принадлежат Видалю, желание мгновенно сменила паника. Флис лихорадочно пыталась высвободиться, чувствуя, как ее тело реагирует на эту близость.

Видаль вовсе не хотел удерживать Фелисити. Но, увидев, как на солнце просвечивает ее платье, выставляя напоказ восхитительные женственные формы, он, к своему собственному удивлению, ощутил ответную реакцию тела. Девушка извивалась в его объятиях, грудь ее вздымалась и опускалась, а дыхание, подобное шелку, овевало кожу Видаля. А ее запах… Все это, вместе взятое, пробуждало инстинкт, который невозможно было подавить. Инстинкт, призывающий Видаля вкусить нежно-розовые губы Флис, завладеть ее мягкой грудью и еще сильнее прижать свою набухшую плоть к низу ее живота.

Из последних сил пытаясь оттолкнуть Видаля, Флис испытала шок, ощутив, как ее ногти впились в его обнаженную грудь. Она подняла глаза и обнаружила, что теперь его рубашка расстегнута почти до самого пояса. Это она расстегнула? Это она оторвала пуговицы, вцепившись в него, а затем стараясь выбраться из его крепких объятий? Ее рука лежала на золотистой коже Видаля. Темный треугольник густых волос, сужающийся над прессом, привлек ее внимание. До чего же прекрасен этот мужчина!

Она испытывает слабость из-за аромата роз? Или из-за запаха кожи Видаля? Теперь Флис сама прильнула к нему. Ее тело стало удивительно податливым. Видаль смотрел ей в глаза. Потом он перевел взгляд на ее губы, и Флис издала безумный стон желания.

Она больше не могла контролировать себя – страсть полностью овладела ею.

А Видаль? Гнев, испытываемый им по отношению к женщине, которую держал в объятиях, преобразовался в жажду обладания. У него иссякли силы. Мужчина больше не мог противиться ее соблазняющему взгляду.

Дрожащие губы Флис раскрывались под напором языка Видаля, ее грудь все больше набухала под его руками. Фелисити ощущала, как в низу живота вибрирует желание.

Флис и предположить не могла, что является одной из тех женщин, чьи чувства порой становятся сильнее разума. Напротив, она считала себя фригидной. Но теперь Видаль доказывал ей совершенно обратное. Неконтролируемое возбуждение, потребность в близости с мужчиной вызвали в ней боль и жажду, охватившие Флис словно лесной пожар, сжигающий все на своем пути. Она захотела, чтобы Видаль прикоснулся к ее груди, еще до того, как он оттянул вниз бюстгальтер. Набухший сосок наконец-то вырвался на свободу.

Возбудившись еще больше, Видаль опустил голову и принялся целовать ее грудь. Флис издала тихий стон, испытывая невероятное наслаждение. Она изогнула спину, чтобы ее грудь оказалась как можно ближе к Видалю.

Неприкрытая распущенность Фелисити, ее разгоряченное тело заставили Видаля забыть, кто она такая и где они находятся. В конце концов она оказалась в его руках, эта женщина, воспоминания о которой не давали ему покоя.

Он втянул сосок Флис как можно глубже в рот. Его желание уже не знало пределов. Фелисити трясло от неизведанного доселе наслаждения. Наслаждения, которое было настолько сильным, что она едва ли смогла бы его вынести. Флис была готова сорвать с себя платье, чтобы между ней и Видалем не осталось никаких преград, но в то же время девушке хотелось спрятаться от него.

Он прижал ее к себе так, что она почувствовала его эрекцию. И ее тело мгновенно ответило на его безмолвный призыв.

Флис видела над собой голубое небо. Она вдыхала запах их разгоряченных тел, смешанный с опьяняющим ароматом роз. Если бы Видаль положил ее на землю и накрыл своим телом, если бы он овладел ею… Сердце Фелисити билось словно птица в клетке. Разве не этого она хотела много лет назад, когда смотрела на бреющегося Видаля и страстно желала его?

Флис пронзил шок, наполнив ее отвращением к самой себе, и она закричала:

– Прекрати, прекрати! Я не хочу!

Паника в ее голосе вернула Видаля в реальность. Что с ним творится? Он не сомневался, что причина кроется во Флис.

Отпустив Фелисити, Видаль повернулся к ней спиной, осознав наконец, как сильно он возбужден. Как он допустил это?

Дрожа, Флис поправила одежду. Ее лицо залил румянец, и не только от стыда. Соски болели. Фелисити не понимала, как все это могло произойти. Как за пару секунд неистовый гнев мог смениться невероятным желанием? И всего лишь от одного прикосновения Видаля. Неужели она способна испытывать такое?

Флис подождала, пока Видаль не исчез из виду. Она не собиралась ходить за ним по пятам, словно послушный щенок. Так она вела себя в шестнадцать лет. И, кроме того, сейчас девушка не хотела никого видеть. Она укрылась в усыпанной розами беседке, пытаясь вернуть самообладание.

Не раньше чем через десять минут Флис смогла взять себя в руки и направилась к дому. Ее сердце по-прежнему колотилось о ребра. Флис боялась, что это никогда не закончится и ей постоянно придется терпеть боль, причиненную Видалем.

Погрузившись в собственные мысли, Фелисити совершенно забыла о его матери, но тут неожиданно увидела, что герцогиня де Фуэнтуалва по-прежнему сидит в патио. Отступать было уже поздно. Мать Видаля заметила ее и улыбнулась.

Глубоко вздохнув, Флис подошла к ней, искренне извиняясь:

– Простите, если мои слова оскорбили или расстроили вас. Я не хотела этого.

Герцогиня нежно пожала руку Флис:

– Боюсь, именно я должна перед тобой извиниться, Фелисити. Мой сын чересчур яростно пытается меня защищать. Это отчасти из-за его характера и из-за того, что он – глава семьи, неуклонно придерживающейся старых традиций. Но, думаю, есть еще одна причина: Видалю пришлось стать главой семьи очень рано. – Тень грустных воспоминаний пробежала по ее лицу. – Мой муж умер, когда Видалю было семь лет.

Флис застыла. Каково семилетнему мальчику узнать о смерти отца? Девушка была готова заплакать. Неужели она испытывает сочувствие к Видалю? Нет, она не должна поддаваться слабости.

– Когда Видалю исполнилось шестнадцать, умерла его бабушка, и ему пришлось взвалить всю ответственность за семью на свои плечи. – Герцогиня сделала паузу, потом тихо добавила: – Извини, наверное, тебе скучно.

Флис помотала головой. Она, конечно, пыталась уверить себя, что ей совершенно неинтересно слушать, как любящая мать рассказывает о юности Видаля, но на самом деле она мечтала, чтобы герцогиня рассказала еще больше. Флис легко могла представить Видаля в шестнадцатилетнем возрасте. Он наверняка был высоким темноволосым мальчиком. Мальчиком, быстро превращающимся в мужчину.

Ее кожа не забыла прикосновения его горячих губ, и это разрушило все барьеры, выстроенные Фелисити, смело все ценности, изменило все ее суждения…

Флис с трудом смогла вновь обратить внимание на мать Видаля, которая продолжала доверительно беседовать с ней:

– Видаль был очень привязан к твоей маме.

Девушка сумела кивнуть в ответ, однако была не в состоянии вымолвить хоть слово.

Мама Флис почти не говорила о матери Видаля – за исключением того, что та не была первой кандидатурой, выбранной бабушкой Видаля в жены ее сыну, и что именно герцогиня настояла на том, чтобы Видаль получил полное и разнообразное воспитание, против чего бабушка возражала.

Невольно подтверждая слова матери Флис, герцогиня продолжала:

– Моей свекрови не понравилось, когда я убедила мужа нанять молодую женщину для занятий с Видалем английским языком. Ей казалось, что нельзя доверять воспитание мальчика гувернантке и что лучше пригласить преподавателя-мужчину, но я считала, что в жизни моего маленького мальчика уже и так хватает мужского влияния.

Лицо герцогини излучало такую нежность и теплоту, что Флис догадалась: женщина сейчас видит перед собой маленького Видаля. Фелисити тоже могла его себе представить. Ее мама сделала очень много фотографий, пока жила в Испании, и Флис выросла, зная этого темноволосого мальчика, изображенного на некоторых из них. Одна из этих фотографий лежала сейчас в ее сумке. Она была сделана в Альгамбре. Ее мать, ее отец и маленький Видаль улыбались сквозь водяную завесу фонтана. Мама Флис положила руку на плечи своего воспитанника. То был жест защиты – несмотря на то что Аннабель сама была еще очень молода, она прекрасно осознавала, что несет ответственность за этого мальчика.

– Бабушка Видаля была очень строгой, предельно дисциплинированной дамой, которая не одобряла мои мягкие методы воспитания. – Герцогиня помолчала. – Твоя мама очень страдала в этой семье. Бедный Филипп был тихим, мягким человеком. Он ненавидел ссоры и был невероятно привязан к своей приемной матери. Понятно почему. Она вырастила Филиппа, когда он осиротел, следуя своим собственным строгим принципам. Кроме того, она считала, что именно этого хотела бы для Филиппа его родная мать, Мария Ромеро. Он не унаследовал ни гроша от своих родителей и финансово полностью зависел от моей свекрови. Филипп умолял ее позволить ему жениться на твоей матери, но она категорически запретила. Она даже не согласилась дать ему достаточно денег, чтобы он мог обеспечить вас обеих. Моя свекровь умела быть беспощадной. В ее глазах и Филипп, и твоя мать нарушили все возможные правила поведения и приличия и заслуживали наказания. У Филиппа не было ни денег, ни дома, где он мог бы жить с твоей мамой, ни возможности заработать. В его обязанности входил уход за семейными садами.

– И его бабушка хотела, чтобы он женился на другой, – напомнила Флис.

– Да, – согласилась герцогиня. – Моя свекровь иногда была очень жестокой. Боюсь, что безжалостно жестокой. Признаюсь, что мы друг другу не нравились. Но отец Видаля – как и сам Видаль – был человеком с сильным характером. К сожалению, он был по делам в Южной Америке, когда свекровь узнала о романе Филиппа и Аннабель. Я уверена, что если бы он был здесь, то сделал бы все возможное, чтобы переубедить свою мать. Но ему было не суждено вернуться. Его самолет разбился, и все, кто был на борту, погибли.

Флис вздрогнула:

– Какой ужас.

– Да, это обернулось для нас кошмаром, но больше всех страдал Видаль. После гибели отца ему пришлось очень быстро повзрослеть.

«Быстро повзрослеть и стать таким же жестоким и беспощадным человеком, как его бабушка, которая, без сомнения, сыграла большую роль в его воспитании», – с горечью подумала Фелисити.

Ребенку тяжело расти с мыслью о смерти одного из родителей, но еще тяжелее знать, что отец жив, но нет никакой возможности общаться с ним. Флис помнила, как в детстве наивно спрашивала свою маму, почему они с папой не живут вместе.

– Семья твоего отца никогда не позволила бы нам пожениться, Флис, – грустно отвечала мама. – Я не годилась ему в жены. Видишь ли, дорогая, мужчины, подобные твоему отцу, – представители аристократических семей, – должны жениться на девушках, занимающих такое же положение в обществе.

– Ты имеешь в виду – как принцы женятся на принцессах? – Флис до сих пор помнила свой вопрос.

– Да, именно так, – соглашалась мама…

– Я понятия не имела о том, что происходит, пока Аннабель не отправили обратно в Англию, – сказала герцогиня с мрачным видом.

– Я была зачата в ту ночь, когда их разлучили. Никто не предполагал, что так произойдет. Моя мама рассказывала, что отец всегда вел себя как настоящий джентльмен, но известие о том, что она должна вернуться домой, лишило их обоих возможности защищаться. Поначалу мама даже не догадывалась, что она беременна. Потом уже ее родители настояли, чтобы она сообщила об этом в Испанию.

Фелисити не могла позволить герцогине плохо думать о ее матери. Ведь она, в конце концов, была совершенно невинной и наивной восемнадцатилетней девушкой, отчаянно влюбленной, к тому же с разбитым сердцем из-за разлуки с любимым.

– В ответ моя мама получила письмо, в котором говорилось, что у нее нет доказательств того, что я дочь Филиппа, – закончила девушка.

Герцогиня вздохнула и покачала головой:

– На этом настояла моя свекровь. Даже если бы изначально она считала, что Аннабель подходит в жены Филиппу, в ее глазах факт интимных отношений… – У герцогини поникли плечи. – В таких семьях, как наша, с давних времен существует традиция ценить святость девичьей чистоты. Во времена молодости бабушки Видаля девушки из хороших семей никогда не покидали дом без сопровождения гувернантки. Конечно, сейчас многое изменилось, но, боюсь, некоторые предрассудки по-прежнему живы. Существует неизменное требование: женщины должны соблюдать моральный кодекс и…

– И невесты обязательно должны быть девственницами? – предположила Флис.

Герцогиня посмотрела на нее:

– Я бы сказала, что мужчины охраняют целомудрие своих женщин. Я уверена, что, если бы отец Видаля не погиб, он настоял бы на том, чтобы никто не сомневался в достоинствах твоей матери, и наша семья приняла бы тебя. Ты, в конце концов, член нашей семьи, Фелисити.

Пришла молодая служанка с вопросом, не принести ли им кофе.
Это был длинный день. А завтрашний будет еще длиннее, так как Флис настояла на поездке в дом отца. Этот день она проведет в компании мужчины, с которым, как подсказывал инстинкт самосохранения, ей следует проводить как можно меньше времени.

Глава 5

Фелисити, я не забыла, что Видаль запланировал ехать завтра в поместье сразу после завтрака, поэтому я тебя больше не задерживаю.

Герцогиня и Флис пили кофе после ужина, сидя за столиком на увитой виноградной лозой веранде.

До этого Фелисити с облегчением узнала, что Видаль не будет с ними ужинать, так как договорился о встрече с друзьями.

Действительно, она чувствовала себя уставшей, даже вымотанной, после столь напряженного дня. Флис поблагодарила герцогиню за ее предусмотрительность, призналась, что хочет лечь спать пораньше, и поднялась, собираясь уйти.

Несмотря на то что они ужинали вдвоем, Флис догадалась, что герцогиня переоденется к вечеру, поэтому она решила надеть свое черное платье. Это было ее любимое платье, и оно прекрасно на ней сидело. Сшитое из матовой ткани, прекрасного покроя платье обошлось Фелисити в немаленькую сумму, но она без колебаний и сомнений купила его.

Перед ужином Флис вымыла и уложила волосы, заметив несколько выгоревших на солнце прядей.

Полночь еще не наступила. По местным меркам – как было известно Флис, – время раннее, но она еле сдерживалась, чтобы не начать зевать. Девушка вернулась в главный холл и поднялась по лестнице, пройдя мимо множества комнат с величественными дверьми, без сомнения, заставленных очень дорогим антиквариатом.

Наверху, в спальне, Флис обнаружила, что ее постель подготовлена ко сну и застелена свежими простынями. В комнате витал легкий аромат лаванды, и Фелисити представляла, как хорошо она выспится на этих шикарных простынях из тончайшего египетского шелка.

Ее мама обожала постельное белье отличного качества. Привили ли ей такой вкус, пока она была в Испании?

Флис вздохнула и сняла платье.

Завтра она увидит дом своего отца – дом, который он завещал ей, продемонстрировав наконец свое внимание к дочери. Принимая душ, Флис позволила себе расплакаться. Она бы охотно обменяла сотню домов на несколько драгоценных недель в обществе отца.

Завернувшись в полотенце, Флис вернулась в спальню, собираясь надеть пижаму, но засомневалась, стоит ли это делать, когда взглянула на кровать и представила, каким блаженством будет спать на этих мягчайших простынях обнаженной.

Улыбаясь, Флис сбросила полотенце и скользнула в шелковое наслаждение. Прикосновение простыней было еще приятнее, чем думала девушка. Этой ночью она хорошо выспится и будет готова встретить завтрашний день. И Видаля.

Устало потянувшись, она выключила свет.

В тишине сада, под закрытыми окнами спальни Фелисити, в окружении одних только звезд неподвижно стоял Видаль. Прямо сейчас он должен был наслаждаться компанией элегантной итальянки, дамы разведенной, которую, без сомнения, пригласили специально для него. Они отлично проводили время, и женщина осторожно намекнула, что вечер можно будет продолжить в ее номере в отеле. А он вместо этого стоит здесь, снедаемый раздражением. И виновата в этом Фелисити, ее распущенное поведение и требование отвезти ее в дом отца.

Итальянка была очень привлекательной, с темными волосами, к тому же прекрасная собеседница.

Видаль, не сомневаясь, принял бы ее предложение, но сегодня ночью…

А что сегодня ночью? Почему он здесь, охваченный злостью на Флис, вместо того чтобы лежать в постели с Мариэллой? Хотя Видаль и наслаждался обществом старых друзей и великолепным ужином, его мысли были полностью посвящены Фелисити. Из-за терзаний, которые она причиняла его душе. Вот почему он стоит сейчас под ее окнами. Других причин нет. Или есть?

Тело Видаля уже напоминало ему о неожиданном пробуждении желания. Он все еще помнил запах Флис, вкус ее тела.

Видаль пытался подавить эту бурю чувств внутри себя. Внушал себе, что это был всего лишь кратковременный взрыв похоти, вызванный памятью его тела о девушке, которую он когда-то возжелал. Ничего больше. Это было заблуждение, которое следовало игнорировать, а не зацикливаться на нем и тем самым придавать ему слишком большое значение. Это ничего не значит. Это его проблема и его неудача – неудача, о которой он никому не расскажет. Если бы Видаль понял, что в его характере есть слабое место – идеалистическая вера в любовь на всю жизнь, пламя, которое никакая другая любовь не сможет заменить, – он бы сделал все, чтобы затушить огонь.

Видаль хорошо знал себя. Он сможет любить только такую женщину, в чьей верности не будет сомневаться. Фелисити никогда не станет такой женщиной. Она уже давно доказала это.

Впрочем, для молодого мужчины весьма глупо представлять шестнадцатилетнюю девчонку в образе женщины. Это значило только одно: он был дураком. Невинность, которую, как ему казалось, Видаль нашел в Фелисити, невинность, которую он берег, борясь с собственным желанием, так же не существовала, как и идеальный образ женщины. Вот что он должен был давно понять, а заодно забыть те чувства, которые Флис пробудила в нем. Нет смысла оглядываться на то, что могло бы быть. Прошлое изменить невозможно.
С мрачным видом Видаль развернулся и направился в дом.
– Сколько нам предстоит ехать до замка? – поинтересовалась Флис, глядя в лобовое стекло шикарного лимузина. Она сидела на пассажирском сиденье.

Автомобиль отъехал от семейного особняка и влился в непрерывный поток машин.

– Сорок минут, может быть, пятьдесят. Все зависит от интенсивности движения.

Видаль был немногословен, он полностью сконцентрировался на дороге, хотя близость Фелисити, естественно, волновала его.

На девушке было светлое летнее платье, и когда она подходила к машине, Видаль заметил, как солнечный свет подчеркнул ее стройные длинные ноги и изгиб груди. Сейчас, несмотря на запах кожи, которой был отделан салон, он ощущал свежий аромат кожи Флис. Чистый и едва уловимый, он пробуждал в Видале желание придвинуться к ней поближе. Мужчина представил, как она окажется целиком в его власти…

Проклиная себя, Видаль попытался справиться с реакций своего тела, оставив на руле одну руку, в то время как другой маскировал физиологическое следствие его возбуждения. Он был рад, что девушка смотрит на дорогу.

Видаль понимала, что тишина в машине опасна. Она способствует появлению мыслей, от которых он хотел избавиться. Пожалуй, стоит заняться светской болтовней ни о чем.

Стараясь говорить сдержанно и отстраненно, Видаль обратился к Флис:

– Помимо показа унаследованного тобой дома, у меня есть дела в поместье, которые я должен уладить перед тем, как мы вернемся в Гранаду.

Фелисити кивнула и, не в силах сдержаться, быстро спросила:

– Моя… моя мама когда-нибудь была в этом доме?

– Чтобы провести время с твоим отцом?

В устах Видаля это прозвучало как осуждение. То же самое осуждение, которое без сомнения, демонстрировала его бабушка.

– Они любили друг друга, – тут же встала на защиту своих родителей Флис. – Это естественно, если мой отец…

– Отвез твою мать к себе домой с намерением переспать с ней, не заботясь о ее репутации? – Видаль покачал головой. – Филипп никогда бы так не поступил. Но, я думаю, мне не стоит удивляться, что ты так считаешь, если взять в расчет твое собственное поведение.

Флис замерла. Заговорить снова она смогла не сразу.

– Ты не знаешь, что было на самом деле. – Девушка задыхалась от обиды.

Видаль недоверчиво взглянул на нее:

– Ты серьезно думаешь, что я буду слушать твои бредни? Я все видел своими глазами.

– Мне было шестнадцать лет, и…

– Леопард не может смыть свои пятна.

– Не может, – яростно согласилась Флис. – Ты живое доказательство этого.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что ты обо мне думаешь и почему у тебя сложилось такое мнение. Не сомневаюсь, что оно осталось таким же, – ответила Флис.

Видаль сжал руль. Неужели ей известно, что он мечтал о ней уже тогда, несмотря на все его старания спрятать свои чувства – ради нее, не ради себя? «Ну конечно, Флис знала», – усмехался про себя Видаль. Эта распущенная особа и в шестнадцать лет была способна заметить его желание. Считать ее воплощенной невинностью было ошибкой.

– В любом случае это не имеет никакого значения. Я согласился отвезти тебя в дом только потому, что являюсь душеприказчиком Филиппа.

– Хорошо. – Это все, что могла ответить Флис.

Девушка была уверена в справедливости своих слов. Флис не нравилась Видалю все эти годы, не нравится и сейчас. Она и раньше об этом знала, так почему же она испытывает такую боль?

Или, быть может, она в глубине души надеялась, что произойдет чудо? Надеялась на сказочное волшебство, которое избавит ее от мучений, освободив для… Для чего? Для того чтобы найти мужчину, с которым она сможет стать настоящей полноценной женщиной и наслаждаться своей сексуальностью без чувства стыда? Почему для этого Флис необходима вера Видаля в ее невинность? В конце концов, правда известна ей, и этого должно быть достаточно. Должно быть… Внутри Фелисити жило нечто, что могло залечить только… Что? Улыбка Видаля, его прикосновение и принятие ее такой, какой она была на самом деле?

Флис приехала в Испанию, чтобы узнать как можно больше о жизни своего отца – а не за покаянием герцога де Фуэнтуалва.

Она уже давно не была той девочкой, у которой при виде Видаля замирало сердце. Флис много лет назад поняла, что он вовсе не тот герой, образ которого она нарисовала в своем воображении. Он сам доказал ей это, когда несправедливо осудил ее.

Нет никаких причин для волнения, но тем не менее она волновалась. Прилагая огромные усилия, Флис так и не смогла отвести от Видаля взгляд.

В расстегнутом вороте его рубашки виднелся волевой кадык и золотистая гладкая кожа. Если бы Фелисити посмотрела повнимательнее, она, без сомнения, смогла бы разглядеть под рубашкой волоски на его животе. Девушка до сих пор помнила, как они выглядят – с того вечера, когда случайно застала его в ванной.

«Прекрати», – уговаривала себя Флис. От переживаний на ее лбу выступили капли пота, а пульс и сердце зачастили, словно от страха. Она осознавала, что напугана. Фелисити боялась собственного воображения и захлестнувших ее эмоций. Казалось, все это возникло из ниоткуда. Прежде она не поверила бы, что способна на такие переживания.

Возможно, причина кроется в том, что сейчас Флис находится на родине своего отца. Вот и пробуждаются в ней неизведанные доселе страсти. Проще было придерживаться именно такого объяснения, чем признать, что истинным виновником нежелательного и опасного расцвета ее чувственности стал Видаль. Повторялось то, что она переживала в шестнадцать лет.

Видаль уставился в зеркало заднего вида – вовсе не для того, чтобы следить за дорогой, а для того, чтобы не смотреть на Фелисити. Впрочем, ему не надо было смотреть на нее, чтобы видеть. В его голове возник четкий образ Флис – ее лицо, обращенное к нему, с полными возбуждения глазами и жаждущими поцелуев губами. Для Видаля такие мысли были неприемлемы. А такие желания?..

С мрачным видом он нажал на газ. Теперь они были далеко от города, и машина стремительно уносила их вперед.
Будучи подростком и интересуясь своим отцом и его родиной, Фелисити, понимая, что матери тяжело об этом вспоминать, проводила много времени в книжных магазинах и библиотеках, изучая карты, описания и фотографии Гранады и долины Лекрин. Позже, в университете, она узнала еще больше об этой части Испании, но все это не имело никакого отношения к тому пейзажу, который раскинулся перед ними.

Конечно, Флис было известно, что Долина Счастья была частью природного заповедника Сьерра-Невада и что после изгнания мавров эта территория оставалась нетронутой в течение нескольких веков. А потому и по сей день здесь стоят мавританские памятники, мельницы и древние замки.

Сады с поспевающими апельсинами и лимонами окружали деревушки с их узкими улочками, выбеленными домами и маленькими пыльными площадями. Несмотря на включенный кондиционер, цитрусовый аромат проник в лимузин. Флис нравился этот резкий, согретый солнцем запах, и она не сомневалась, что он навсегда останется в ее памяти.

– Весной, когда сады начинают цвести, здесь, должно быть, очень красиво. – Слова сами собой сорвались с ее губ, прежде чем Флис вспомнила обещание вести себя с Видалем настолько холодно, насколько это возможно.

– Это любимое время года моей матери, – неохотно откликнулся он. – Весной она всегда приезжает в наше поместье. Больше всего она любит цветение миндаля. – Видаль замолчал, демонстрируя свое нежелание общаться с Фелисити.

В душе ее возникла боль, словно от раны. У Флис перехватило дыхание. Ее сердце сжалось от одного только взгляда на Видаля.

Да, она смотрела на него. Смотрела так же, как много лет назад в ванной, когда физически не могла отвести от него взгляда. Почему же это происходит? Почему этот человек смог пробудить в ней чувства, которые ни один другой мужчина не в силах был затронуть? Неужели ей хочется быть униженной?

Фелисити бросало то в жар, то в холод. Она не должна думать о Видале. Вместо этого ей следует размышлять о родителях, об их любви. Флис – плод этой любовь, и, как говорила ее мать, из-за этого она была особенным ребенком. Ребенком любви. Конечно, Флис настолько шокировало и напугало поведение Рори, что она была не в состоянии отрицать его ложь. В шестнадцать лет девочка наивно верила, что секс должен быть красивым актом взаимной любви. У Фелисити не было никакого желания экспериментировать в этой области. Поведение парней ее возраста казалось ей ужасно грубым и вульгарным. Флис мечтала о страстном чувственном любовнике, с которым она разделила бы все интимные тайны и наслаждения.

И тут в Англию прилетел Видаль. Мальчик, о котором Флис много раз слышала, превратился в героя, похожего на рыцаря из ее грез. Он буквально похитил ее сердце, прежде чем она смогла что-либо понять. Да и могла ли она понять? Видаль был так красив, что стоило Флис только взглянуть на него, как она теряла дар речи. Видаль был словно окружен аурой мужественности, и Фелисити осознавала это, несмотря на свой возраст. Видаль хорошо знал ее отца. Несомненно, у Видаля не возникло бы никаких препятствий, если бы он решил овладеть Фелисити. Она сама сломала бы все барьеры…

Потрясенная Флис вновь попыталась сосредоточиться на пейзаже за окном. Они свернули с основной трассы и ехали по узкой дороге, поднимающейся в гору. Фелисити смотрела на раскинувшуюся внизу просторную долину с бесчисленными садами и виноградниками.

– Поместье начинается здесь, – сказал Видаль, когда они начали спускаться.

Он говорил все тем же холодным тоном, который дал Флис понять, насколько неприятно Видалю ее присутствие.

Но девушке было все равно. В конце концов, она приехала сюда не из-за Видаля. Фелисити прилетела в Испанию из-за своего отца. Но как ни пыталась она утешить себя этой мыслью, боль в сердце так и не утихала.

– Замка пока еще не видно, он расположен в конце долины – специально чтобы занимать стратегическую позицию, – пояснил Видаль.

Флис заметила серебряную ленту реки. Долина была настоящим раем. Фелисити, не без чувства зависти, представила, как чудесно, должно быть, вырасти здесь, в окружении прекрасной природы. Вдалеке она видела вершины Сьерра-Невады. Флис читала, что за долиной и горным массивом простирается субтропическое побережье невиданной красоты.

Но и побережье, и долина – все вокруг тут же перестало существовать для нее, как только впереди показался замок. Флис не могла себе представить, что он окажется таким огромным, таким впечатляющим. В архитектуре замка отчетливо просматривалось смешение мавританского и европейского стилей. Солнце освещало величественные башни с узкими зарешеченными окнами.

Флис опечалилась. По ее мнению, подобный замок никак не мог быть родным домом. Это крепость, построенная с единственной целью: продемонстрировать могущество и власть хозяина, и чтобы никто не смел ставить под сомнение его право вершить людские судьбы.

Они проехали мимо садов и декоративного озера, прежде чем Видаль остановил лимузин у ворот.

В просторном мраморном холле их поприветствовали дворецкий и экономка, встретившая Флис намного теплее, чем Роза. Она предложила проводить Фелисити в ее спальню, пока Видаль разговаривает с управляющим.

– Так как наступило время ланча, я предлагаю поехать в дом Филиппа после того, как мы поедим, – бросил Видаль.

«Он сказал «предлагаю», но на самом деле он хотел, чтобы это прозвучало как приказ», – гневно подумала Фелисити. Однако она заставила себя кивнуть и согласиться, несмотря на то что мечтала увидеть дом отца прямо сейчас.

Пару минут спустя, следуя за экономкой по длинному широкому коридору на втором этаже, Флис размышляла над тем, что и размеры, и архитектура замка напоминают ей давнюю поездку в Бленем, огромный дворец, подаренный королевой Анной герцогу из рода Мальборо. Здесь, в замке, потолок напоминающего галерею коридора был расписан фресками и украшен изысканным орнаментом, а на темно-красных стенах висели в позолоченных рамах огромные портреты.

Они уже почти дошли до конца коридора, когда экономка остановилась и открыла перед собой двойные двери, сообщив, что это комната Флис.

Если девушка думала, что ее спальня в фамильном особняке герцогов де Фуэнтуалва в Гранаде была самой большой и элегантной на свете, то она глубоко заблуждалась. Флис выпустила из рук сумку и застыла посреди комнаты, будучи не в силах вымолвить ни слова. Это была просто королевская спальня.

Позолоченные фестоны и херувимы украшали огромную кровать. Потолок был расписан резвящимися нимфами и бабочками. Кремового цвета стены были изысканно отделаны позолотой, обрамляющей вставки из роскошных обоев с изображениями ангелов. Они отлично сочетались с шелковыми шторами, висящими на окнах, и с пологом кровати.

Вся мебель в комнате была кремового цвета – цвета женственности и утонченности, любимого цвета Флис, – и также украшена в стиле рококо. На кровати лежало золотистого оттенка покрывало, изготовленое из той же ткани, что и шторы, и расшитое изображениями ангелов. Напротив одной из стен, между двумя высокими стеклянными дверьми, ведущими на балкон, стоял письменный стол с креслом, а в углу виднелся низкий столик со стопкой глянцевых журналов. Флис, которая немного разбиралась в антиквариате, подозревала, что золотисто-кремовый ковер, несомненно сделанный на заказ именно для этой комнаты, являлся уникальным творением знаменитой мануфактуры Савонри.

– Ваша ванная и гардеробная находятся вот здесь, – сказала экономка, показав на двери, расположенные по обе стороны от кровати. – Через десять минут я пришлю за вами служанку, чтобы она проводила вас на ланч.

Поблагодарив ее, Фелисити подождала, пока за ней закрылась дверь, и отправилась изучать ванную и гардеробную.

Ванная комната была оформлена в традиционном стиле, с полом и стенами из мрамора. Рядом с большой ванной стояла современная душевая кабина. Набор пушистых полотенец висел на хромированном полотенцесушителе, а на крючке висел такой же пушистый халат. На мраморном столике у ванны были разложены всевозможные банные принадлежности.

В гардеробной было несколько шкафов с зеркальными дверцами, таких просторных, что они, казалось, могли бы вместить гардероб нескольких семей. Там даже стояла кушетка. Вероятно, для того, чтобы мужчина мог удобно устроиться на ней и наслаждаться зрелищем того, как его женщина надевает дорогие дизайнерские наряды. Флис на миг представила себе темнобрового Видаля в черном костюме, растянувшегося на золотистой обивке кушетки, стремящегося прикоснуться к ее обнаженному плечу и смотрящего на ее губы, пока она…

Нет! Она не должна позволять себе такие мысли.

Быстро вернувшись в спальню, Фелисити вышла на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Она замерла, увидев, что внизу располагался огромный бассейн, подходящий по размерам, пожалуй, пятизвездному отелю. Синяя глубина неба отражалась в воде, а вокруг расстилались восхитительные сады, переходящие в предгорье.

Эта долина была настоящим раем на земле – раем со своей собственной опасностью, своим собственным Люцифером, в образе Видаля. Флис не сомневалась в этом. И не соблазнит ли ее Видаль, как змей Еву, заставив рисковать тем, что является для Флис законом? Не придется ли ей забыть свои принципы ради ласки человека, которого она ненавидит больше всего на свете?

Глава 6

Кто-то постучался в дверь спальни. Быстро вытащив из чемодана полотняную панаму и схватив сумку, Флис подошла и открыла дверь. Она каким-то образом сумела отвлечься от тревожных мыслей и улыбнуться ожидающей за дверью служанке.

В комнате, в которую служанка проводила Флис, на деревянном буфете все было приготовлено для ланча. Вокруг безупречно отполированного стола красного дерева стояло три стула. Почему именно три, Флис поняла, когда в комнату вошел Видаль в сопровождении симпатичного темноволосого молодого человека, который ей тепло улыбнулся.

Видаль представил их друг другу:

– Фелисити, это Рамон Каррера. Рамон – управляющий имением. – Рамон тепло улыбнулся девушке и очень вежливо поклонился, когда Видаль добавил: – Фелисити – дочь Филиппа. – И перед тем как направиться к буфету, он предложил: – Давайте приступим к ланчу.

Видаль честно представил Флис как дочь своего дяди. Это было очень неожиданно. Девушка была весьма озадачена. Он так спокойно назвал Фелисити членом семьи, словно в прошлом не было никакой тайны и никакого отречения от ребенка. Почему Видаль так поступил? Может быть, он не хотел, чтобы кто-нибудь в имении посчитал, что он и Флис любовники? Конечно, заносчивому герцогу де Фуэнтуалва неприятны подобные разговоры. Ведь он презирает ее.

За ланчем мужчины обсуждали состояние дел в имении, а Флис ела и размышляла, почему ее до боли задел тот факт, что Видаль назвал ее дочерью Филиппа, хотя это была правда. Однако ей было бы гораздо приятнее, если бы он представил ее как близкого ему человека.

– Вы еще не пробовали наше вино, – услышала Флис слова Района. – Это молодое мерло. Мы совсем недавно стали производить его.

Фелисити покорно поднесла к губам бокал с красным вином и вдохнула его опьяняющий аромат. Она сделала маленький глоток, и восхитительный напиток незамедлительно наполнил ее тело теплом.

– Оно превосходно, – призналась Флис.

– Вашу похвалу заслужил Видаль, а не я. – Район улыбнулся. – Это была его идея – закупить новые сорта вин в Чили. Во-первых, на их перепродаже мы неплохо заработали, а во-вторых, выяснили, что можем производить такое же вино здесь, в долине.

– То, что у нас в результате получилось, обладает уникальным букетом, – присоединился к разговору Видаль.

– Это вино впитало в себя ароматы наших садов, – подхватил Рамон.

– Да, я почувствовала это, – согласилась Флис, сделав еще один глоток.

Вино действительно было хорошим. Фелисити хотелось как можно ниже наклониться над бокалом, чтобы еще глубже вдохнуть его аромат.

– Видаль сказал, что хочет производить мерло, которое напоминало бы ему о прогулке на лошади среди садов теплым весенним утром, – восторженно продолжал Рамон. – Вино любовников, наполненное надеждами и любовью к жизни. И он выполнил задачу. Я думаю, нам следовало бы назвать вино в честь прекрасной дочери сеньора Филиппа, – обратился управляющий к Видалю, с восхищением посмотрев на девушку.

Видаль почувствовал, будто ему в живот вонзили нож, когда увидел, как Флис улыбается Району. Она не упоминала о том, что сейчас у нее есть мужчина, но даже если и есть – а это, несомненно, так, учитывая то, что он знал о ней, – вряд ли она остановится на одном, особенно находясь вдалеке от дружка.

Внезпано Видаль поднялся, резко бросив:

– Я думаю, нам пора. Рамон, пожалуйста, доложи мне о ситуации с системой орошения до полуночи. Если требуется помощь инженера, необходимо вызвать его завтра, пока я еще здесь.

– Я разберусь, в чем дело, – сказал Рамон, вставая и подходя к Флис, чтобы вежливо придержать ее стул, так как она тоже собралась встать.

Сославшись на дела и извинившись, Рамон оставил Фелисити наедине с Видалем.

Уверенная, что дом ее отца расположен поблизости от замка, Флис удивилась, когда Видаль коснулся ее руки и показал на машину. Она немедленно почувствовала, как ее руку, а потом и все тело опалил жар. Близость Видаля вызвала панику и желание отойти подальше. Мысль о том, что он может догадаться о ее переживаниях, была для Фелисити невыносимой. Она ярко представляла себе, как он в таком случае насладится ее унижением. Но какой бы страх Флис ни испытывала, ничто не могло предотвратить набухание ее сосков, заметное даже под бюстгальтером и платьем. Казалось, будто тело решило опозорить Флис, выставив напоказ ее возбуждение.

Злясь на себя, девушка всеми силами пыталась скрыть свою уязвимость и неспособность контролировать реакцию тела. Она пренебрежительно поинтересовалась:

– Полагаю, пройтись пешком до дома – это ниже твоего герцогского достоинства?

От такого вопроса Видаль помрачнел и холодно заметил:

– Так как до дома придется пройти больше мили по проезжей части дороги, мне кажется, проще поехать на машине, но если ты желаешь прогуляться… – Он посмотрел на сандалии Флис с тонкими подошвами.

Они достаточно долго ехали в тишине. Переполненная взаимной враждебностью атмосфера накалилась до предела. Наконец Видаль мгновенно вывел Фелисити из себя, заявив не допускающим возражений тоном:

– Я должен предостеречь тебя от флирта с Рамоном.

– Я не флиртовала с ним, – возмутилась Флис.

– Он ясно показал, что ты ему нравишься, и тебе это было приятно. Мы оба знаем, насколько ты готова удовлетворить желание любого мужчины. Ему достаточно лишь намекнуть на это.

– Я ожидала от тебя какой-нибудь гадости, – попыталась защитить себя Флис. – Ты просто жить не можешь, чтобы не оскорбить меня, ведь так? Хорошо, к твоему сведению…

– К твоему сведению, – резко прервал ее Видаль, – я не позволю тебе удовлетворить твой непомерный сексуальный аппетит с Районом.

Фелисити старалась не допустить, чтобы его слова причинили ей боль. Если она сдастся – если впустит боль в свое сердце, – это разрушит ее. Она стала слишком уязвимой. У нее не было ни сил, ни возможности объянить Видалю, что он не прав, и заставить его выслушать ее. Он и не подумает, потому что не желает знать правду. Видаль хочет обвинить Флис во всех смертных грехах – точно так же, как хотел запретить ей общение с отцом. Он решил для себя раз и навсегда, что Фелисити не из тех людей, которые заслуживают сочувствия и понимания.

– Ты не можешь запретить мне закрутить роман, если я захочу, – заносчиво проговорила девушка.

Не глядя на Флис, Видаль мрачно ответил:

– Рамон женат, у него двое маленьких детей. К сожалению, сейчас в его отношениях с женой наступил сложный период. Все знают, что Рамон – любитель смазливых девушек, и жена вовсе не в восторге от его поведения. Я не хочу наблюдать, как развалится их брак и дети останутся без отца. Клянусь, Флис, я пойду на все, чтобы не допустить этого.

Видаль свернул с главного шоссе на узкую дорогу, в конце которой виднелись апельсиновые и лимонные деревья. Флис разглядела верхний этаж, чердачные окна и красную черепичную крышу. Это позволило ей слегка отвлечься от несправедливых оскорблений Видаля. В машине воцарилась тишина, и сердце Фелисити судорожно билось. Ощущение злости, гнева и унижения не проходило.

Видаль вел машину под естественной аркой из раскинувшихся над дорогой ветвей. Солнечный свет проникал сквозь них, сплетая затейливые узоры на стволах деревьев. И тут Флис увидела дом во всей красе. У нее перехватило дыхание. Девушка буквально влюбилась в него.

Трехэтажный, с белыми стенами дом привел Флис в полный восторг. Ограждение балконов было выполнено из причудливо перевитых решеток. Стены первого этажа почти целиком были закрыты разросшимися бугенвиллеями. Странно, но в архитектуре дома просматривалось что-то от стиля королевы Анны, то есть нечто, хорошо знакомое Флис. Этот дом словно приветствовал ее. Видаль остановил машину перед массивными деревянными дверьми.

– Как красиво! – Слова сами собой вырвались из уст Флис.

– Изначально он был построен для взятой в плен наложницы одного из моих предков, – пояснил Видаль. – Это была англичанка, захваченная во время боя между испанскими и английскими кораблями.

– То есть этот дом был тюрьмой для нее? – Флис не могла скрыть неприязнь.

– Да, если тебе нравится так думать. Но на самом деле они оба стали пленниками, так как любовь лишила их свободы. Мой предок поселил свою любовницу здесь, чтобы защитить ее от людских нападок. Она же, в свою очередь, была верна ему и с мужеством приняла тот факт, что они никогда не смогут пожениться из-за высокого положения, которое он занимал в обществе.

После рассказа Видаля Флис ожидала, что в доме она ощутит грусть и разочарование, но вместо этого, зайдя в прохладный белый вестибюль с мраморным полом, почувствовала, что дом словно замер в ожидании чего-то или кого-то. Может быть, ее отца? Или его наследницы?

Воздух был наполнен свежестью и теплотой. Судя по всему, помещения регулярно проветривали, однако Фелисити почудилось, что она все еще может вдохнуть аромат мужского одеколона. Ее пронзила неожиданная боль от тоски и грусти, вызвав слезы на глазах, хотя Флис искренне считала, что уже выплакала все слезы по своему отцу, которого так никогда и не узнала.

– Мой… мой папа жил здесь один? – спросила она у Видаля.

Честно говоря, ее это не очень интересовало, но надо же как-то нарушить тишину.

– Если не считать Анны, которая работала экономкой. Пойдем, я покажу тебе дом, а когда ты удовлетворишь свое любопытство, отвезу тебя обратно в замок.

Флис заметила, как Видаль еле сдерживает нетерпение, а его неприязнь усиливается.

– Ты не хочешь, чтобы я заходила туда, да? Даже несмотря на то что мой отец умер? – со злостью спросила она.

– Нет, не хочу, – согласился Видаль. – Не хочу и не вижу в этом смысла.

– Точно так же, как ты не видел смысла в нашей с ним переписке. И, кроме того, ты считаешь, что лучше бы я вовсе не рождалась, верно?

Не дождавшись ответа Видаля, – собственно, в этом и так не было смысла, ибо он был известен ей заранее, – Флис отправилась в путешествие по дому.

Конечно, интерьер здесь был намного проще, чем в герцогском замке. Тем не менее Фелисити заметила, что дом обставлен ценным антиквариатом.

– Какая из комнат была для моего отца самой любимой? – спросила девушка, осмотрев просторную гостиную и элегантную столовую, расположенные по обе стороны от вестибюля, а также малую гостиную, множество коридоров, кладовых и маленький кабинет, находящийся в дальнем конце дома.

На мгновение ей показалось, что Видаль не собирается отвечать. Он крепко сжал губы и смотрел в другую сторону, словно желал поскорее от нее избавиться.

Но стоило ей так подумать, как Видаль повернулся к ней и сказал:

– Вот эта. – Он открыл дверь, ведущую в небольшую библиотеку. – Филипп любил читать и увлекался музыкой. Он… – Видаль сделал паузу, посмотрел на книжные шкафы и продолжил: – Он любил проводить здесь вечера, слушая музыку и читая свои любимые книги. Солнце садится с этой стороны дома, и по вечерам в библиотеке очень красиво.

Пока Видаль говорил, в голове Флис возникал образ одинокого тихого человека, который сидел в этой комнате и размышлял, как бы могла сложиться по-другому его жизнь.

– Ты… ты проводил с ним много времени? – Фелисити почувствовала, как от этих слов ей сдавило горло. Она коснулась рукой золотого медальона своей матери, словно черпая в этом силы.

– Филипп был моим дядей. Он занимался садами в нашем имении. – Видаль пожал плечами, что Флис расценила как знак пренебрежения. – Мы отлично ладили.

Видаль отвернулся. Отпустив цепочку, Флис посмотрела на письменный стол, и ее внимание привлекла освещенная солнцем небольшая серебряная рамка для фотографий. Кто запечатлен на снимке, видно не было. Движимая какой-то сторонней силой, Фелисити взяла рамку и повернула ее. У нее замерло сердце при виде мамы, державшей на руках улыбающуюся маленькую Флис.

Дрожащими руками девушка поставила рамку на стол.

У Видаля зазвонил телефон, и пока он отвечал на вызов, девушка еще раз посмотрела на фотографию. Ее мама выглядела такой молодой! Такой гордой за свою малышку! Что подумал отец, когда увидел эту фотографию? Почувствовал ли он раскаяние, или вину, или, быть может, непреодолимое желание, чтобы женщина, которую он любил, и его собственный ребенок были с ним рядом? Теперь Фелисити никогда этого не узнает.

Он держал эту фотографию на столе, а значит, смотрел на нее каждый день. Флис попыталась побороть переполняющую ее грусть. Неужели ее отец надеялся, что они когда-нибудь встретятся? Но ведь он так и не попытался поговорить с дочерью.

Видаль закончил разговор по телефону.

– Нам пора возвращаться в замок, – сказал он. – Рамон договорился о встрече с инженером. Я должен на ней присутствовать. Необходимо принять меры по наладке орошения наших виноградников. Мы можем снова приехать сюда завтра утром, если ты хочешь подняться наверх и увидеть остальные комнаты.

По голосу Видаля было ясно, что он не понимает, почему у Флис может возникнуть такое желание. Но у нее был заготовлен более актуальный вопрос:

– Мой отец знал о смерти матери?

Флис заметила, что Видаль напрягся.

– Да, он знал.

– Откуда тебе это известно?

Губы Видаля сжались в тонкую линию, он с раздражением вздохнул. Девушка не сомневалась, что его терпение на пределе. Но ей было наплевать.

– Я знаю точно, потому что именно я сообщил ему об этом, – процедил он сквозь зубы.

– И отец… Неужели никому не пришло в голову, что я нуждаюсь в его поддержке, в поддержке единственного оставшегося родственника, в поддержке родного отца?

Флис окатила волна боли. Точно такую же боль она испытала, потеряв мать в восемнадцать лет.

– Это ты, ты не позволил нам встретиться, – обвинила она Видаля.

Его взгляд заставил Флис замолчать.

– Здоровье Филиппа резко ухудшилось после разлуки с твоей матерью. Доктор сказал, что самое лучше для него – вести спокойную жизнь без каких-либо стрессов и переживаний. По этой причине я посчитал…

– Ты посчитал? Да кто ты такой, чтобы судить и принимать решения, касающиеся меня? – с горечью в голосе поинтересовалась Фелисити.

– Я был и остаюсь главой семьи. Мой долг делать то, что я считаю правильным для своих близких.

– То есть не позволять мне видеться с отцом, общаться с ним, по-твоему, было «правильным», да?

– Моя семья – также и твоя семья. Когда я принимаю решения в отношении ее, то учитываю интересы всех членов семьи. А теперь, если ты в состоянии прекратить эту подростковую истерику, я хотел бы вернуться в замок.

– Чтобы увидеться с инженером, ибо полив урожая для тебя намного важнее, чем вред, который ты причинил мне и Филиппу. – Фелисити усмехнулась. – Конечно, мне следовало бы сразу понять, что ты слишком высокомерен и бессердечен, чтобы вникать в обычные человеческие чувства.

Не дождавшись его ответа, Флис направилась к двери.

* * *

Фелисити смотрела на накрытый стол с тяжелым сердцем. Она вновь потянулась к горлу, где должна была быть цепочка ее матери. Девушка все еще ощущала горечь разочарования, после того как посмотрелась в зеркало и заметила, что потеряла самое дорогое для нее украшение.

Сначала она надеялась, что цепочка просто расстегнулась и упала в топик. Но, обыскав всю одежду, осмотрев несколько раз пол в ванной и в спальне, Флис смирилась. Она потеряла цепочку с кулоном, которые напоминали ей не только о матери, но и об отце, поскольку именно он подарил Аннабель украшение.

Фелисити не смогла сдержать слезы, и в итоге, ощущая тяжесть в душе, она заставила себя переодеться к ужину в черное платье, идеально подходившее к ее настроению, и вести светские беседы с супругой Района, Бьянкой.

Управляющий имением наверняка был приглашен на ужин вместе с женой, чтобы напомнить Флис о предостережении Видаля. Девушка считала, что в этом не было необходимости. Даже в отсутствие Бьянки Флис не позволила бы Району флиртовать с ней. Хоть он и был очень обаятельным, однако не вызывал в ней никаких чувств, сравнимых с теми, что она испытывала в присутствии Видаля.

Флис все время постукивала вилкой по тарелке, пытаясь отрицать то, что сама только что признала. Что за злую шутку сыграла с ней природа, заставив так остро ощущать присутствие мужчины, о привлекательности которого ей вообще не следовало думать?

Фелисити попыталась сосредоточить внимание на Бьянке. Супруга Рамона была красивой женщиной, выглядевшей гораздо моложе своих тридцати, с классическими испанскими чертами лица. Учитывая то, что Видаль рассказал о Районе, Флис нисколько не удивилась сдержанному по отношению к ней поведению Бьянки.

Несколько раз Фелисити так и не смогла удержаться и протягивала руку к шее в поисках цепочки. Тогда ее глаза темнели, и она снова вспоминала о потере.

Белое вино из чилийских сортов винограда было подано к блюду из рыбы, пойманной на местном побережье. Затем Видаль разлил по бокалам более сладкий сорт вина, поданного специально к десерту из миндаля.

Наполняя бокал Фелисити, Видаль неожиданно сказал:

– Ты не надела цепочку.

Одного факта, что он вообще заметил это, было достаточно, чтобы застать Флис врасплох, но тем не менее она смогла тихо ответить:

– Да. Кажется, я ее потеряла.

Ей померещилось, что Видаль задержал взгляд на ее горле, перед тем как налил вино Району и себе. Ее тело немедленно вспыхнуло.

Придя в отчаяние, пытаясь не думать ни об утерянной цепочке с кулоном, ни о своих непредсказуемых реакциях на Видаля, Фелисити вновь сконцентрировала все внимание на Бьянке, расспрашивая ее о детях. За это Флис была награждена первой искренней улыбкой за весь вечер, и сеньора Каррера принялась рассказывать, какие у них с Районом замечательные сыновья.

Слушая ее, Флис спрашивала себя, каково это – быть матерью, испытывать радость от общения с детьми и искренне гордиться ими, как сейчас делала Бьянка? Она показала фотографию своих ребятишек. Темноволосые и темноглазые, с оливкового цвета кожей, мальчики были миниатюрными копиями их отца.

Взгляд Флис против ее воли был прикован к Видалю, который активно обсуждал с Районом рекомендации инженера. Конечно же ей не стоило труда представить, как могли бы выглядеть его сыновья. В конце концов, у Флис была фотография маленького Видаля. Она выросла с этим образом, и он навсегда останется в ее памяти. Мать его сыновей, конечно, тоже передаст свои гены детям, и она бы…

Бокал задрожал в руке Флис. С какой стати она гадает, на ком женится Видаль, как будут выглядеть его сыновья и появятся ли они у него вообще? И почему ее переполняет взрывоопасная смесь любопытства и желания, укоренившегося глубоко в теле – прямо там, где находится лоно?

Глава 7

Наступила ночь, и Флис вернулась в свою спальню. Ее оголенная шея на фоне белоснежного халата, который она надела, выйдя из душа, напомнила Фелисити о пропавшем украшении, наполнив ее чувством вины.

Ее мама постоянно носила этот кулон и очень дорожила им. Флис не могла припомнить и дня, чтобы она не надела его. И теперь из-за собственной небрежности Фелисити потеряла его. Почему-то эта потеря причиняла ей такую же глубокую боль, как и утрата матери. Она вновь ощутила ту грусть, которую испытывала в детстве, задаваясь вопросом, почему же у нее нет папы. Эта цепочка и кулон соединили ее родителей, а потом и Фелисити с ними. Это была единственная вещественная связь между тремя людьми. А теперь она прервана. Из-за ее невнимательности.

Правда, теперь у нее появилась еще одна связывающая ее с отцом вещь, напомнила себе Флис. Дом, который он завещал ей.

Но Видаль ясно дал понять, чего он ждет от нее. Герцог де Фуэнтуалва желает, чтобы она продала дом ему.

Флис уже снимала халат и собиралась лечь спать, как вдруг услышала стук в дверь. В спешке накинув халат, она пошла открывать, полагая, что хочет войти кто-то из служанок.

Однако это оказалась вовсе не служанка. Видаль вошел и закрыл за собой дверь.

– Чего ты хочешь? – спросила девушка.

Плохо, если он заметит беспокойство в ее голосе и догадается, что оно вызвано уязвимостью Флис и беззащитностью перед ним. Она надеялась, что нет, видя его циничную ухмылку.

– Не тебя, если ты на это надеялась… А ты все-таки хочешь переспать с Районом, не так ли, Фелисити?

– Нет! – резко выкрикнула Флис.

Без макияжа, с распущенными волосами и босиком, не говоря уже о том, что под халатом она была абсолютно голой, девушка уже чувствовала превосходство Видаля, одетого в светлый костюм и бледно-голубую майку. А тут еще предательское тело вспыхнуло и само потянулось к нему.

Видаль сказал грубо:

– Лгунья. Я знаю тебя.

– Нет, не знаешь. Ты совершенно не знаешь меня. И если ты пришел сюда, чтобы оскорблять…

– Можно ли оскорбить такую женщину, как ты? Я уверен, что ты… женщина, которая отдается всем и каждому.

Каждое его слово, каждое оскорбление, брошенное в лицо Фелисити, словно нож вонзались в ее сердце и уничтожали гордость.

– Я принес тебе это, – коротко объяснил Видаль, сменив тему и разжав кулак. На его ладони лежала цепочка с кулоном.

Флис потеряла дар речи. Ей пришлось протереть глаза и посмотреть еще раз, чтобы поверить в реальность происходящего.

– Мой кулон, – пролепетала она и помотала головой, спросив бессвязно: – Как? Где?

Видаль неохотно ответил:

– Я припомнил, что кулон был на тебе, когда мы зашли в дом, поэтому логично было предположить, что ты потеряла его именно там. После того как пожелал спокойной ночи Бьянке и Району, я съездил туда. Ты нервно теребила цепочку, пока мы были в кабинете Филиппа, поэтому я начал поиски оттуда. В итоге мне повезло, и я нашел кулон на полу рядом с письменным столом.

– Ты сделал это для…

«Для меня», – собиралась спросить Фелисити, но обрадовалась, что не успела это сделать, поскольку Видаль сказал решительно:

– Я знаю, как много значило это украшение для твоей матери и как она дорожила им.

Видаль заставил себя не обращать внимания на робкие нотки в голосе Флис. Он не хотел замечать, насколько она беззащитна и заслуживает сострадания, потому что если бы он признал это, то… То что?

«Это ничего бы не означало», – уверял себя Видаль.

Фелисити кивнула:

– Да, мама очень им дорожила.

«Конечно же он поехал искать цепочку не ради меня. Видаль никогда ничего не сделал бы ради меня», – с грустью подумала она.

– Я рада, что ты нашел его. – Это было все, что смогла сказать Фелисити. Она протянула руку, собираясь взять украшение, но при этом коснулась руки Видаля и тут же почувствовала страх. Страх чего? Флис боялась, что, прикоснувшись к нему, она уже не сможет остановиться.

Видаль понял, что совершил ошибку. Он не должен был заходить к ней в спальню. Так почему же он так поступил? Чтобы проверить свое самообладание? Доказать, что ему все под силу? Видаль осознавал, что на Фелисити надет только халат. Если взять в расчет ее распущенное поведение, грязные наклонности, он может взять Флис прямо здесь и сейчас, насытиться ею, и терзающее его желание наконец будет полностью удовлетворено.

По телу Фелисити пробежала судорога.

– Возьми его, – сказал Видаль, держа в руке мерцающее украшение.

На мгновение они замерли, глядя друг на друга в абсолютной тишине. У Фелисити начала кружиться голова от чувственного напряжения, возникшего между ней и Видалем. Мужчина протянул руку, и Флис показалось, что он собирается дотронуться до нее. Она сделала шаг назад, забыв, что там стоит журнальный столик. Девушка услышала, как выругался Видаль, увидевший, что она споткнулась, но даже тогда она отмахнулась, готовая скорее упасть, чем терпеть его прикосновения. Однако было поздно. Видаль схватил ее за плечи. Его глаза были преисполнены враждебности и презрения, когда он посмотрел ей в лицо и затем уставился на распахнувшийся халат.

Кто-то из них издал короткий стон. Флис не знала, она это стонет или Видаль. Ее грудь лихорадочно вздымалась. Легкие буквально разрывались от недостатка кислорода. Казалось, время остановилось. У Фелисити перехватило дыхание, пока они смотрели друг на друга. Она первая перевела взгляд на рот Видаля, разомкнув собственные губы и издав еле слышимый стон желания. Флис вновь посмотрела Видалю в глаза и увидела, как они горят от осознания того, что рядом с ним стоит женщина, которая хочет его.

– Нет…

Но Видаль проигнорировал ее протест. Его взгляд помрачнел, и Флис уже не могла понять, что таится в глазах мужчины, когда он посмотрел на ее губы. Сердце Флис неистово стучало при мысли об их обоюдном желании. Она видела, как Видаль опустил голову, его губы уже практически коснулись ее губ… Будучи не в силах остановиться, Флис придвинулась к нему.

– Черт тебя подери! – в гневе воскликнул Видаль, оттолкнув от себя девушку.

Цепочка с кулоном лежала на полу между ними. Флис наклонилась, чтобы поднять ее, и тут же замерла от шока, так как Видаль снова схватил ее:

– Ты просто не можешь остановиться, да? Любой мужчина не в силах устоять при виде твоих прелестей? – прохрипел он.

Видаль целовал Фелисити, и она чувствовала его презрение. Она даже могла попробовать его на вкус. Он хотел унизить ее, растоптать, а Фелисити… Она хотела доказать Видалю, как он ошибается. Она хотела наказать его за то, что он осуждает ее. Флис мечтала увидеть, как она сокрушит его неприступность. И теперь у нее появилась возможность сделать это.

Быть может, это обязательно должно было случиться рано или поздно… Быть может, только так Флис могла избавиться от боли, которую причинял ей Видаль… Быть может, ей было необходимо пережить это, чтобы навсегда избавиться от своих глупых грез…

Медленно и уверенно, будто ее тело стало невероятно тяжелым, Флис придвинулась ближе к Видалю, специально прижимая к нему низ живота. Она видела достаточно фильмов с любовными сценами. Затем Фелисити подняла руку и принялась расстегивать пуговицы на его рубашке. Язык Видаля тем временем все глубже проникал ей в рот. Флис охватил чувственный трепет, но она старалась игнорировать его. Дело было не в ее собственном желании – она намеревалась освободиться от всего, что в ее жизни было связано с Видалем.

Теперь рубашка Видаля была расстегнута, и он продолжал осыпать Флис поцелуями. Его поцелуи были настойчивыми, требовательными, без капли теплоты и нежности. Как долго это продлится? Пока его гнев не остынет и он снова не оттолкнет Флис? Она не должна допустить это. Она продолжит подпитывать его гнев, пока не вызовет в Видале физическое возбуждение и желание. И, возможно, лучшим средством для этого является укрепление его мнения о ней как о распущенной особе.

Очень осторожно и медленно Флис прервала поцелуи Видаля и сбросила халат на пол. Она прильнула к мужчине, положила руки ему на плечи и прижалась к его губам.

Она услышала стон Видаля, почувствовала, как он сжимает ее талию. Фелисити пронзило чувство отвращения к самой себе. Что она творит?

Он не допустит этого. Он будет жалеть всю жизнь, если поддастся соблазну. И будет мучиться, если не сделает этого. Тело Видаля раздирали желание и боль. На протяжении семи лет ему пришлось жить с этим желанием, которое пробудила в нем Флис. Он посмотрел на ее тело и почувствовал, что у него нет сил противиться тому, что она ему предлагает. Против своей воли Видаль поднял руки к ее груди, полной и упругой, с уже набухшими от возбуждения сосками.

– О-ох, – вздохнула Флис, потрясенная наслаждением, которое ей доставляли прикосновения Видаля к ее груди. Она не ожидала этого. Ее зрачки расширились, губы стали еще мягче. Тело трепетало. Неужели она желает Видаля? Не может быть. Или это то, чему суждено было случиться?

Видаль видел и ощущал возбуждение Флис. Она хотела его! Осознание этого сокрушило его последнюю попытку контролировать себя и погрузило Видаля в пучину желаний.

Он по-прежнему пытался подавить охватившие его эмоции. Его сердце бешено стучало. Но ему было не под силу совладать со страстным желанием, овладевшим им. Глубоко в подсознании Видаль почему-то был уверен, что Фелисити принадлежит только ему. Она всегда должна была быть его женщиной. И будет ею.

Губы Флис прижались к губам Видаля, раскрываясь, чтобы ощутить его язык, пока он вкушал сладость ее рта.

Поцелуи Видаля становились все настойчивее, и Флис стонала от восторга, забыв о своем намерении навсегда избавиться от него. Не было смысла контролировать вырвавшееся наружу желание. Зачем пытаться сделать невозможное? Зачем отказываться от того, что суждено судьбой?

Причина, почему они оказались вместе, испарилась, как утренний туман под палящим солнцем, сгорела в пламени их общего желания.

Теперь язык Флис завладел языком Видаля. Они не могли разомкнуть объятия, будто под действием невидимой силы, притянувшей их друг к другу.

Она испытывала невероятное наслаждение, когда Видаль ласкал ее грудь. Тело Флис содрогалось от прикосновений его пальцев к ее соскам.

Видалю не надо было объяснять Флис, что он делает, и не надо было узнавать, чего хочет она. Казалось, он инстинктивно понимает каждое ее желание и возбуждает ее все сильнее своими ласками и страстными поцелуями.

Фелисити хотела только одного – упиваться наслаждением, которое доставлял ей Видаль. Неожиданно она поняла, что с ней происходит то, о чем она мечтала больше всего на свете. Это было то, ради чего она родилась, то, чего она так жаждала. Это была ее судьба.

Видаль ласкал ее грудь, отчего соски Флис затвердевали. Он не переставал целовать ее. В тусклом свете лампы возбужденное тело Фелисити словно светилось.

Голос разума приказывал Видалю остановиться, объясняя, что это его долг – отказаться от наслаждения. Но желание было слишком сильным, чтобы сопротивляться ему. Видаль понял это сразу, как только взглянул на обнаженную Флис. Его извечные принципы были уничтожены, и ему приходилось бороться с чем-то доселе неизвестным – с первобытным желанием взять женщину, которую он сейчас держал в объятиях и ласкал.

Видалем управлял извечный мужской инстинкт, разрушающий на своем пути все преграды. Сейчас ему требовалось только одно – завладеть телом Фелисити. Он провел рукой по ее плоскому животу и коснулся бедра. Видаль прижался к Флис, чтобы она поняла, как сильно он возбужден.

На стену падала тень от их переплетенных тел.

Флис уже не ощущала ни времени, ни пространства. Она чувствовала напряженный пульс эрекции Видаля сквозь его одежду. Охваченная непреодолимым влечением, Фелисити страстно хотела, чтобы Видаль разделся, жаждала дотронуться до него и познать его мужскую силу.

Она все же попыталась сопротивляться, когда Видаль поднял ее и положил на кровать, но безуспешно. Он внимательно изучал каждую деталь обнаженного тела Флис, будто был не в силах отвести взгляд. Чувственность Фелисити, о которой она и не догадывалась, заставила ее томно двигаться под этим взглядом. Она испытала первобытное женское удовольствие, когда Видаль испустил сдавленный стон, перед тем как лечь рядом с ней, лаская и целуя ее тело.

Прикосновение кончиков его пальцев к животу невероятно возбуждало Флис, и она желала еще более интимных прикосновений. Ее тело было напряжено, у нее перехватило дыхание, когда Видаль опустил руку на влажное от страсти средоточие ее женственности.

В своем воображении Фелисити уже представляла, как Видаль сливается с ней. От этих мыслей ее тело лихорадочно пульсировало. Она хотела его сильно, абсолютно, всецело.

Дыхание Видаля было прерывистым, он покрывал все тело Флис страстными поцелуями. Когда он легонько коснулся зубами набухшего соска Фелисити, она содрогнулась от непередаваемого наслаждения. Она так сильно хотела его, что все остальное было уже не важно. Видаль медленно поднял голову и взглянул на Флис. По ее взгляду ему стало все ясно. То был взгляд, наполненный ожиданием соития.

– Раздевайся, – хрипло приказала Флис. – Я хочу увидеть тебя целиком. Я хочу почувствовать твою кожу, твое тело без каких-либо преград между нами. Я хочу почувствовать тебя внутри, чтобы ты овладел мною, как мужчина овладевает женщиной. Я хочу тебя, Видаль.

Флис с трудом верила в реальность своих собственных слов, своих собственных требований. Казалось, будто их произносит кто-то другой, не она. Но Видаль вовсе не был шокирован или хотя бы удивлен ее требованием. Вместо этого он делал то, чего добивалась Флис. Не сводя глаз с ее лица, он снимал с себя одежду, а свет лампы играл на его великолепном теле.

Практически неосознанно Флис протянула руку, чтобы прикоснуться к полоске темных волос на торсе Видаля, и остановилась только тогда, когда он положил ее руку себе на живот. Не произнеся ни слова, Флис приподнялась и стала нежно целовать эту полоску, все больше возбуждаясь.

Видаль остановил Фелисити, взяв ее за руки. Она услышала его приглушенный голос:

– Я не могу позволить тебе продолжить. Не сейчас, когда мое тело так страстно желает тебя.

– Да-а-а, – пылко выдохнула Флис. – Да, Видаль.

Тогда он отпустил ее и встал с кровати, чтобы взять брюки, лежавшие на полу. Флис в волнении протянула руки, испугавшись, что он собирается одеться, но затем замерла, увидев, что Видаль достал свой бумажник и открыл его.

«Я подготовился на тот случай, если бы вечер с Мариэллой закончился в постели», – мрачно признался себе Видаль, вытаскивая презерватив из упаковки.

Пауза в их близости дала Фелисити время осознать, что происходит, что она творит. Как только Видаль прервал ласки, которые пробуждали в ней заложенную природой чувственность, девушка быстро вернулась в реальность. Все, что происходило в ее спальне, было лучше самых смелых фантазий. Однако, несомненно, настало время остановиться, быть разумной и честной и сказать Видалю правду. Но как?

Фелисити сделала глубокий вдох и тихо начала:

– Не стоит… Пожалуйста… Не нужно… Потому что…

«Потому что я девственница», – собиралась продолжить Флис, но Видаль резко прервал ее.

– Я, может, и не способен контролировать желание, которое ты пробуждаешь во мне, – заявил он, – но я не настолько глуп, чтобы рисковать своим здоровьем. Может быть, ты принадлежишь к тем женщинам, которые получают особое удовлетворение, ощущая опасность незащищенной связи? Я не собираюсь рисковать ни своим здоровьем, ни здоровьем моих будущих партнерш. Конечно, если ты не хочешь продолжать…

Фелисити испытала ужасное чувство стыда и даже собралась попросить Видаля уйти. Но тут в ней вновь проснулся былой гнев и вместе с ним жажда справедливости.

Она подняла подбородок и, опустив веки, чтобы защититься от пронзительного взгляда Видаля, сказала:
– Остановиться сейчас, когда ты… когда я так сильно хочу тебя, Видаль?
Надеялся ли он, что она остановится? Что Флис хватит силы воли – в отличие от него? Видаль задавал себе эти вопросы, в то время как его тело мгновенно реагировало на близость с прекрасной чувственной женщиной.

Он видел ее нежные приоткрытые губы. Флис закрыла глаза, словно теряла сознание от страсти.

Гнев и стыд – вот что испытывал Видаль по отношению к себе и конечно же к Флис. Но эти чувства были недостаточно сильны и не помогли ему справиться с похотью, затуманивавшей разум и лишавшей умения логически мыслить. Единственное, что для него сейчас существовало, – это женщина, которую он хотел.

Видаль медленно вошел в Фелисити, наслаждаясь каждым мгновением того, что так долго не мог получить. Он вспомнил, как боролся с мыслью о том, что их тела идеально подойдут друг другу и что Флис овладеет им так же, как и его эмоциями.

Ему не следовало бы ничего к ней испытывать. В конце концов, Видаль знал, какова она. Однако что-то в глубине его души – некая слабость – отказывалось верить фактам, хотя он видел все своими глазами.

Его давнишний гнев уступил место желанию забыть прошлое и позволить им обоим начать новую жизнь, наполненную пылающим костром взаимного желания. Видаль отдавал себе отчет в том, что теряет чувство реальности. Презрение и ненависть, которые так долго подпитывали его негативные суждения о Фелисити, теперь дали трещину под действием физической близости с ней. Его страстное желание не уменьшалось, наоборот, оно росло, и Видаль был не в силах справиться с ним.

Забыл ли он прошлое? Имеет ли теперь прошлое хоть какое-то значение? Неужели гораздо важнее то, что Фелисити лежит в его объятиях – именно так, как он давно и безнадежно мечтал? Куда делась его гордость? Черт побери, он, кажется, признался себе, что любит Фелисити.
Видаль не мог понять, что с ним происходит. Он знал лишь одно: происходящее разрушило все воздвигнутые им барьеры. Его гордость сказала бы, что он не должен любить Флис. А его сердце? Отречение, гнев, жажда, желание, потеря – все эти чувства Видаль испытывал одновременно.
Флис интуитивно ощутила перемену в Видале. Прежде чем она попыталась сопротивляться, ее тело уже впустило его. Обида и горечь исчезли. Им на смену пришло что-то более естественное и непреложное. Флис желала, чтобы Видаль удовлетворил это трепетное глубокое желание, полыхающее в ней подобно пожару. «Оно намного сильнее, чем мой прежний отчаянный гнев», – думала, трепеща от наслаждения, Фелисити.

Она была не в силах заглушить стоны наслаждения, вырывающиеся из ее горла, а Видаль все наращивал темп слияния. Это наслаждение всецело охватило Флис, требуя от нее покорности и заставляя забыть, почему все это происходит.

Поглощенный сладострастием, Видаль напрягся на мгновение, отказываясь верить себе, когда почувствовал преграду внутри Фелисити. Однако проигнорировать это он не мог. В промежутке между двумя вдохами, двумя толчками его мозг буквально взорвался. Видаль опустил голову и посмотрел на Фелисити. Девушка осознала, что он остановился и она больше не получает удовольствие от прекрасных ритмичных движений мужчины, ведущих ее на вершину блаженства. В глазах Видаля она увидела шок и желание уйти.

– Нет…

Ее отказ мог означать что угодно, но Флис знала, что Видаль понял истинное значение этого слова. Она еще сильнее прижалась к нему, призывая довести дело до конца. Она смотрела на него, умоляя дать ей то, чего она так страстно желала.

Что происходит? Куда исчез гнев, который много лет неотступно сопровождал Фелисити? Как Видалю удалось уничтожить его и вместо этого наполнить ее наслаждением и желанием? Девушка не собиралась думать об этом. Она уже была не в состоянии логично мыслить. Эмоции переполняли ее. Ясно было одно: все, чего она хочет, – это быть здесь, с ним.

– Видаль… Видаль… – повторяла она его имя.

Видаль ощутил, как вздрогнула Флис. Он должен немедленно остановиться. Появились вопросы, которые необходимо срочно задать. История должна быть переписана. Но как это сделать? Сейчас они вместе и занимаются тем, о чем он мечтал всю свою жизнь. И Фелисити хочет его.

Ни прошлое, ни настоящее, ни будущее не имеют никакого значения. Сейчас появилась возможность спасти разрушенные мечты, потерянные надежды и покончить с застарелой болью.

Тело Видаля само приняло решение, и очередной его толчок вызвал нежнейший стон Фелисити. Она взглянула на Видаля так, как смотрела в шестнадцать лет, испытывая невинное влечение. Но только теперь это был взгляд женщины, в котором отчетливо читалось желание. Видаль так долго жаждал ее! Так долго любил ее! Теперь уже поздно отступать. Тело больше не слушалось его. Мужчину накрыло волной, которую невозможно было остановить.

Он двигался внутри ее, аккуратно, но уверенно. Флис издала тихий стон боли, быстро превратившийся во всхлип наслаждения. И тогда Видаль полностью овладел ею. «Так вот для чего я была создана», – подумала Флис. Окружающий мир исчез, и остался только Видаль, доводящий ее до исступления и возносящий к небесам.
В конце концов Флис достигла кульминации, причем настолько сильной, что она едва смогла перенести оргазм. Она выкрикивала имя Видаля и вместе с тем плакала, пораженная силой собственных чувств. А Видаль наслаждался лицезрением ее роскошного трепещущего тела.

Глава 8

Видаль смотрел в потолок, вглядывался в него, словно там он мог найти выход. Спальня была слабо освещена, но все было видно… Кое-что даже было до боли видно и навсегда оставило след в сердце Видаля. В его душе царила тьма. Он клял себя в предвзятом мнении, отравившем ему семь лет жизни. Его гордость была уничтожена. Хуже того, какое он вообще имеет право гордиться чем-либо? Теперь Видаль страдал не только от собственной боли, но и от боли Фелисити.

Видаль Сальвадорес де Фуэнтуалва потерпел крах. Он должен был, он обязан был выслушать Фелисити. Он никогда не простит себе эту ошибку. Однако Видаль подозревал, что и Флис не простит ему этого.

– Прав ли я, что… – начал он. – То, что между нами произошло, с твоей стороны являлось желанием наказать меня? И доказать, что я ошибался в отношении тебя?

– Я не провела последние семь лет, мечтая о том, чтобы ты соблазнил меня, если ты об этом, – парировала Флис.

Они все еще лежали в кровати, и как бы сильно ни хотела она встать и одеться, ее останавливало, что Видаль может подумать, что она делает это из-за своей уязвимости.

Фелисити по-прежнему была уязвимой, потому что ее тело испытывало головокружительную эйфорию, и причиной этой эйфории был Видаль. Тело Флис жаждало пережить непередаваемое наслаждение еще раз. Казалось, взамен девственности Видаль подарил Флис ощущение жажды, утолить которую мог только он сам.

Но нет, она не должна так думать. Напротив, Флис обязана помнить о том, как она чувствовала себя до занятий любовью. Она не имеет права забыть, почему для нее было так важно, чтобы Видаль узнал о ее невинности.

Но Видаль продолжил, прежде чем Флис успела что-либо сказать:

– Больше никаких игр, Фелисити. – Его голос был спокойным, в нем не было и тени какой-либо эмоции. – Ты заставила меня лишить тебя девственности не ради моего или даже твоего удовольствия, а для того чтобы наказать меня. Это не был акт близости – это был акт возмездия.

Его голос ничего не выражал, но Флис показалось, будто в тоне Видаля таится какая-то недосказанность. «Он просто пытается заставить меня считать себя виноватой, – убеждала себя Флис. – И он так поступает, потому что отказывается признать тот факт, что не прав именно он».

– Ты осуждал меня и продолжаешь осуждать, – напомнила она Видалю. – Ты продолжаешь бросать мне в лицо обвинения в том, чего никогда не было. Поверь, ты опять заблуждаешься. Я ничего не планировала специально. Но когда возможность появилась сама собой – да, я хотела, чтобы это произошло.

– Ты могла остановиться, когда поняла, что я узнал о твоей девственности.

Флис охватило мрачное предчувствие. Догадался ли Видаль, что она настолько сильно его хотела, что ее изначальное намерение потеряло какой-либо смысл? Это стало бы для нее настоящим унижением. Сейчас ей двадцать три года, не шестнадцать, и саму мысль о том, что она втайне мечтала о Видале все эти годы, Флис не была готова принять.

– Если бы я так поступила, то факт моей невинности навсегда остался бы под сомнением и ты продолжал бы убеждать себя, что моя невинность тебе привиделась.

– Неужели?

Флис нервно пожала плечами:

– Зачем было останавливаться? Я тебе всегда не нравилась, Видаль. – Он собрался перебить ее, но она не позволила ему это сделать. – Не стоит отрицать очевидное: ты ненавидел меня. Я хотела быть уверенной, что мы оба знаем правду.

– Значит, ты хранила девственность на случай, если удастся столкнуть меня лицом к лицу с правдой?

Видаль насмехался над Фелисити. Она почувствовала, что начинает терять самообладание.

– Ты хотя бы можешь себе представить, каково это – жить с таким клеймом, которое ты поставил на мне? Дело даже не в твоих словах или в твоем мнении, а… а в том, как это отразилось на мне. Мне уже двадцать три года. Как ты думаешь, каково мне было бы признаться мужчине, в которого я влюблена, что в моей жизни ни разу не было секса? Он решил бы, что я ненормальная.

– Получается, я виноват в том, что ты до сих пор была девственницей?

– Да… Нет. Послушай, я не вижу смысла обсуждать это. Я просто хочу подвести черту и двигаться дальше. Я уже говорила, что мне известно твое отношение ко мне. Я тебе никогда не нравилась, и факт моего существования – тоже. Ты доказал это, когда не позволил мне писать моему отцу.

– Ты хотела меня.

Эти слова застали врасплох Флис. Она прерывисто вздохнула:

– Нет. Я хотела справедливости.

– Я возбудил тебя своими прикосновениями, своими ласками, своим желанием.

– Нет. Меня возбуждала мысль о том, что тебе придется признать свою неправоту. Сильные эмоции могут стать причиной возбуждения. В конце концов, я тебе не нравлюсь. А ты… ты…

– Занялся с тобой любовью? Овладел тобой?

Видаль говорил слишком быстро, он молниеносно перескакивал на другую тему, его логика была непостижима. У Фелисити не было сил бороться с ним, поскольку в данный момент она могла думать только о наслаждении, которое он ей доставил. Ну почему она жаждет снова пережить это наслаждение? В отчаянии Флис пыталась отнестись к произошедшему так же практично и равнодушно, как Видаль. Но правда заключалась в том, что если бы он призвал ее в свои объятия… Если бы он прикоснулся к ней как прежде…

– Я не хочу говорить об этом, – отрезала Фелисити. – Прошу тебя, пожалуйста, уходи.

Но сердце ее не желало отпускать Видаля. Было бы хорошо, если бы он остался. Если бы любил ее. «Мне уже не шестнадцать. Не стоит грезить о несбыточном», – напомнила себе Фелисити.

Видаль закрыл глаза. Зачем он это сделал? На что надеялся? Надеялся, что сможет заставить Флис признаться, что она любит его? Ведь ей удалось заставить его признать свою ошибку. Его мужская гордость требовала от Фелисити взаимной любви. Взаимной? Господи, неужели он любит ее?

Видаль ощущал горечь и тяжесть на сердце.

Флис услышала, как он вздохнул. Конечно, это не вздох сожаления. Такое просто невозможно. Она не позволила себе обернуться и взглянуть на Видаля, когда почувствовала, что он встает. Она ни разу не посмотрела на него, пока он одевался. Наконец Видаль вышел из спальни.

Эйфория немедленно покинула Фелисити. Она чувствовала себя истощенной и опустошенной. Боль отчаяния так и не покинула ее сердце. Больше всего Флис хотела сейчас оказаться в объятиях Видаля и удостовериться, что их занятия любовью были чем-то особенным. Неужели она настолько глупа? Она действительно ждала именно этого? Молодая женщина грустно улыбнулась. Похоже, она до сих пор верит в сказки и считает, что ее поцелуй все изменит и Видаль страстно полюбит ее.

Страстно полюбит? Это совсем не то, чего она добивается. Или то?

Не сохранилась ли в душе Фелисити частичка шестнадцатилетней девушки со всеми ее мечтами и романтическими иллюзиями? Может быть, близость с Видалем способна вновь разбудить в ней наивную девчонку, верящую в чудеса?

Флис закрыла лицо руками, ее тело дрожало, пока она пыталась уверить себя, что все в порядке и она не любит Видаля.

Видаль неподвижно стоял в своей комнате. Ему необходимо было принять душ, но его кожа все еще хранила запах Фелисити, и чтобы сохранить воспоминания об их близости, Видаль решил наслаждаться этим ароматом как можно дольше. Он вел себя словно подросток, встретивший свою первую любовь.

Или как мужчина, познавший свою единственную любовь.

Видаль больше не мог прятаться от правды – он никогда не переставал любить Фелисити.

Ненависть к самому себе и сожаление – вот на что он обречен. Видалю казалось, что его собственное сердце уподобилось пустыне, где он будет вынужден всю жизнь мучиться от миража – того прекрасного будущего, которому не суждено сбыться. Его продолжала терзать мысль о том, что Флис хотела его и что желание, которое он пробудил в ней, завладело женщиной настолько, что, несмотря на заявления о мести и наказании, она осталась в его объятиях. Видаль достаточно хорошо знал силу желания, чтобы заметить его – в себе и в Фелисити. Конечно, можно заставить ее признаться в том, что она жаждет его, но получит ли он от этого удовлетворение?

Видаль причинил Фелисити непоправимый вред, поскольку ошибался в ней, и никакие извинения не в состоянии исправить эту ошибку. Невозможно повернуть время вспять. Он обречен жить с этим. Кстати, это уже второй невыносимый груз, который он несет последние семь лет. А первый – нелогичная и беспричинная любовь к Флис, причем настолько всеобъемлющая, что в его сердце никогда не найдется место для другой женщины. Теперь Видаль мог в этом признаться. Он любил Фелисити тогда, любит и сейчас. Он никогда не переставал и не перестанет ее любить.
Самую большую боль ему доставляло осознание того, как тяжело было Флис все эти годы. В свое время гордый Видаль не сомневался, что лучше всего оставить ее невинной до тех пор, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы принять его ухаживания. Тогда он в итоге сможет завоевать ее сердце. А теперь? Он понимал, что ведет себя высокомерно и эгоистично, но ему было невыносимо предполагать, что другой мужчина может взять то, чего хочет он сам и от чего отказывается.

Глава 9

Тебе придется какое-то время осматривать дом в одиночестве, – сообщил Видаль. – Встреча с инженером не должна занять много времени. Как только освобожусь, я заеду за тобой, и мы вместе вернемся в Гранаду.

Флис кивнула. Она ощущала спазмы в горле от волнения. Фелисити очень плохо спала, а ее тело, словно живущее своей жизнью и не интересующееся тем, как они расстались прошлой ночью, трепетно реагировало на близость Видаля, пока они ехали в машине. Флис хотелось сесть как можно ближе к нему, будто они были настоящими любовниками. Во всяком случае, ее тело страстно желало этого.

Всегда ли так бывает после секса? Всегда ли возникает необходимость в продолжении близости, желание прикоснуться к мужчине и чтобы он прикоснулся в ответ? Заключил в объятия? Разделял те же мысли и чувства?

– Сегодня утром я не смогла найти медальон моей матери, – наконец заговорила Флис, пытаясь отвлечься от мыслей о проведенной вместе с Видалем ночи, хотя тело ее горело, а точнее – болело.

– Он у меня, – бросил Видаль. – У цепочки сломался замок. Я отнесу ее в мастерскую в Гранаде.

– Спасибо.

– Перед тем как уехать, я должен тебе кое-что сказать.

Флис никогда не видела Видаля таким суровым, никогда не слышала, чтобы его голос был настолько жестким – даже в тот ужасный вечер, когда он, увидев ее в объятиях Рори, посмотрел на девушку с непередаваемым презрением.

Фелисити сразу напряглась, словно в ожидании удара. Последовавшее за этим заявление Видаля повергло ее в шок.

– Я должен извиниться и объясниться. Я понимаю, что нет таких слов, которые могут исправить то, что длилось долгих семь лет. Тяжесть моей вины не сможет вернуть тебе те годы, которые ты должна была провести, наслаждаясь своей женственностью. Мне остается надеяться лишь на одно: какое бы ты ни получила удовлетворение прошлой ночью, его достаточно, чтобы освободить тебя от боли, причиненной мной в прошлом.

Хотя Фелисити и вздрогнула при слове «удовлетворение», так как заподозрила, что Видаль пытается втайне посмеяться над ней, упомянув о сексуальном наслаждении, она сумела не выдать себя.

– Причиной того, в чем я тебя обвинил этой ночью, является моя… моя гордость, а не твое поведение, – продолжал он. – В твоих глазах я видел искреннее желание и…

– И поэтому ты долго считал, что я сплю со всеми без разбора? – закончила за него Флис. Ее лицо вспыхнуло от фразы «искреннее желание». Конечно, она хотела бы возразить, однако это было ей не по силам. Молодая женщина была против продолжения этой темы, а потому решительно бросила: – Не стоит больше ничего говорить. Мне известно, что двигало тобой. Я тебе никогда не нравилась, и ты осуждал меня еще до того, как мы впервые встретились.

– Неправда.

– Да, это так. Ты помешал мне общаться с отцом, помнишь?

– Это было…

– Это яркий пример твоего отношения ко мне. Я была недостаточно хороша, чтобы писать моему отцу – так же как моя мать не годилась ему в жены. Ладно, по крайней мере, отец переосмыслил наши отношения, даже если ты продолжал добиваться того, чтобы он забыл о нас навсегда.

«Возможно, ради ее же блага, Флис лучше продолжать верить в то, что она говорит», – решил Видаль.

Но он не смеет и не будет навязывать Флис свою любовь – любовь, которая ей не нужна. Пусть даже она и хочет его. Наверное, он слишком поздно понял, что любить – означает ставить на первое место счастье женщины. Теперь будет постыдным и неправильным пытаться убедить Флис, что ее первый сексуальный опыт может перерасти в любовь. Он не посмеет так поступить. Даже если Фелисити уйдет от него.

Дом цветущего миндаля словно ожил с появлением Флис. Прогулка по нему напомнила молодой женщине, как она бродила в последний раз по дому, в котором выросла. Флис размышляла о своих родителях, пока переходила из комнаты в комнату, сожалея об их несчастной любви. Два мягких нежных человека, увы, оказались недостаточно сильными, чтобы бороться с теми, кто не позволял им быть вместе.

«Но я являюсь живым доказательством их любви», – напомнила она себе, когда оказалась на пороге главной спальни. Видаль упомянул, что ее отец предпочитал спать в маленькой комнатке, расположенной в конце коридора, больше напоминающей кладовую, с очень простым убранством. Эта же полупустая спальня не могла ничего рассказать Флис о Филиппе.

Теперь, после того как она осмотрела весь дом, ей осталось только ждать возвращения Видаля. И стараться не вспоминать о проведенной вместе с ним ночи. Будучи шестнадцатилетней девчонкой, Фелисити часто втайне грезила, как они с Видалем занимаются любовью. Наконец это случилось. Сейчас Флис больше всего на свете хотела, чтобы это произошло еще раз – и еще раз. Она мечтала, чтобы это наслаждение было даровано ей одной, чтобы Видаль принадлежал только ей.

«Что же я наделала?» – с горечью размышляла Фелисити. Доказав Видалю его ошибку, она всего лишь заменила одну душевную боль другой. Флис больше не испытывала тот гнев, за которым она могла скрыть свои истинные чувства к Видалю. Свои настоящие чувства. Можно ли влюбиться в шестнадцать лет на всю жизнь? Можно ли, испытав первую близость со своей первой любовью, желать этого человека всегда? Сердце тут же подсказало ответ: она любит Видаля, и ее злость на него все эти годы смешивалась с болью из-за того, что он не разделяет ее чувства.

Она любит Видаля…

Из окна главной спальни Флис увидела приближающуюся к дому машину Видаля. Он приехал за ней, и скоро они возвратятся в Гранаду. А потом она вернется в Лондон. И будет жить там одна. Без Видаля. Сможет ли она это вынести? Придется.

Флис спустилась в вестибюль в тот момент, когда Видаль открыл дверь:

– Ты сегодня увидела все, что хотела?

Флис смогла лишь слабо кивнуть в ответ, так как боль в сердце не позволяла ей спокойно говорить с ним.

Позднее в этот же день по пути в поместье Флис думала, что теперь цитрусовый аромат всегда будет напоминать ей долину Лекрин, прикосновения Видаля, его страстные поцелуи и то, как он овладел ею. Горькие воспоминания.

Глава 10

Переполох царил в гранадском особняке. Фелисити было известно, что герцог де Фуэнтуалва собирается в конце недели улететь в Чили на важные переговоры.

– Знаю, это глупо, но я не могу спокойно думать о том, что Видаль полетит в Южную Америку. Я сразу вспоминаю о гибели его отца и начинаю волноваться за жизнь Видаля. Конечно, я не собираюсь говорить ему об этом, так как он посчитает, что я слишком переживаю, – призналась герцогиня во время завтрака на террасе. Это было спустя два дня после возвращения Флис из замка. – Полагаю, ты скоро вернешься в Англию, – добавила мать Видаля, – но ты должна не терять с нами связь, дорогая. В конце концов, ты член нашей семьи.

«Член их семьи? Не сомневаюсь, что Видаль категорически против этого», – горько усмехнулась про себя Фелисити.

Будто почувствовав, что речь идет о нем, Видаль вышел из дома и присоединился к ним, поцеловав герцогиню и улыбнувшись Флис. Правда, при этом он бросил на молодую женщину холодный и пренебрежительный взгляд.

– Я договорился о твоей встрече с сеньором Гонзалесом на завтрашнее утро, – сообщил он ей, – чтобы как можно скорее начать оформление документов по продаже дома твоего отца.

– Я не собираюсь продавать дом.

Эти слова вырвались против воли Флис. Она удивилась сказанному ею не меньше, чем Видаль. До этого момента Флис ни разу не приходило в голову, что она, возможно, захочет оставить этот дом себе. Но теперь, бросив очередной вызов Видалю, она вдруг осознала, насколько необходимо ей сохранить наследство.

Филисити показалось, что ее родители прикоснулись к ней и выразили тем самым свое одобрение. Папа и мама хотели, чтобы Флис сохранила этот дом. Неожиданно молодая женщина почувствовала невероятную уверенность в себе. Такого с ней еще никогда не было. Ощущая, как в душе поднимается вихрь эмоций, Фелисити понимала, что, как бы ни пытался Видаль заставить ее продать дом, она этого не сделает. Она просто не может так поступить.

– Этот дом – часть герцогского поместья, – мрачно напомнил Видаль. – Когда его отдали Филиппу…

– Когда мой отец завещал его мне, – прервала его Флис, – он сделал это, потому что решил, что этот дом должен принадлежать его дочери. Если бы он захотел вернуть его в состав поместья, это было бы отражено в завещании. Дом – мой, и я не собираюсь его продавать.

– Назло мне? – холодно предположил Видаль.

– Нет, – ответила Флис. – Я хочу сохранить этот дом для себя, для своих детей, чтобы у них осталась хоть какая-то память об их испанских предках.

«Каких детей?» – усмехнулся внутренний голос Фелисити. Она хотела детей только от Видаля – детей, которых ей никогда не позволят завести.

Этих слов Флис хватило, чтобы привести Видаля в ярость. Его глаза вспыхнули от гнева, когда он резко спросил:

– И этих детей ты привезешь сюда в Испанию, да? Вместе с их отцом?

– Да! – отрезала Флис, не позволяя себя запугать. – Почему нет? Мой отец завещал мне дом, потому что хотел оставить для меня память о себе. Конечно же я мечтаю разделить эту память с собственными детьми. – Не удержавшись, Фелисити бросила ему в лицо: – Ты сумел помешать мне общаться с отцом, однако не смог помешать ему завещать этот дом мне, несмотря на все твои старания.

Флис не могла больше ничего сказать. Она просто не имела права говорить. Качая головой, она встала из-за стола и буквально убежала в дом, испугавшись, что присутствие Видаля причинит ей еще большую боль.

Только когда Флис оказалась в своей спальне, она бросилась на кровать и дала волю чувствам.

Вдруг распахнулась дверь. Фелисити застыла, широко раскрыв глаза. Она увидела перед собой Видаля.

На сей раз он не стал стучаться. Герцог влетел в комнату, захлопнув за собой дверь.

Видаль был в ярости, Флис мгновенно почувствовала это. Тем не менее она решила не сдаваться и с вызовом взглянула на него:

– Я не знаю, чего ты хочешь, Видаль…

Он не позволил ей продолжить:

– Не знаешь? Тогда позволь показать тебе.

Он приблизился к ней и сжал в объятиях:

– Вот чего я хочу, Фелисити. И ты тоже этого хочешь. Так что даже не пытайся притворяться, что это не так. Ты не была удовлетворена полностью и все еще испытываешь желание. Тебе никогда не приходило в голову, что, отдаваясь мне, ты выпускаешь на волю чувства, которые ни один из нас не может контролировать? И за это нам обоим придется заплатить. Нет, конечно, ты не задумывалась об этом. Точно так же, как ты не подумала, что мужчина, испытывающий желание к шестнадцатилетней девушке, однако сдерживающий порывы в соответствии со своими моральными принципами, может сделать неправильные выводы, обнаружив ее в постели с другим мужчиной.

Что он творит? Он не должен был врываться в спальню Флис и так разговаривать с ней. Он должен был держаться на как можно большем расстоянии от нее. Причиной его импульсивного поступка стали слова Флис, вызвавшие в Видале сильную боль при мысли о том, что у нее появится ребенок от другого мужчины, что она будет любить малыша так же крепко, как и его отца. Все это оказалось выше его сил. Внутренний голос пытался уговорить Видаля, убедить, что ему следует оставить Фелисити, пока он еще сохраняет остатки самоконтроля. Но невероятную тягу к этой женщине уже ничто не могло побороть.

– Я не была в постели с Рори. – Это было единственное, что удалось выдавить Флис, и то практически шепотом. Ведь ее мысли, тело и эмоции были взбудоражены словами и поступком Видаля.

Он хочет ее, желает ее? Ревнует, отвергая возможность ее секса с другим?

– Я пообещал себе, что никогда не сделаю этого, – процедил сквозь зубы Видаль. – Но ты… ты не оставила мне выбора.

– Я не оставила тебе выбора?!

Флис не могла позволить себе даже помечтать о том, что Видаль говорит правду – что их сексуальное желание обоюдно. И, конечно, она старательно не обращала внимания на невероятную радость, которую вызвали у нее его слова. Вместо этого она решила сконцентрироваться на его высокомерности, диктующей ему пренебрежительное отношение к людям.

Но чего именно он ждет от нее?

Тело Флис пылало, и она практически не могла контролировать свои мысли – дикие, чувственные, эротические и очень опасные. Страсть буквально толкала молодую женщину в объятия Видаля.

– Не оставила, когда заявила о своих планах на будущее! – почти выкрикнул обычно сдержанный герцог. – Будущее, включающее любимого мужчину, от которого ты родишь детей. Он, наверное, сможет дать тебе все это. Но сначала позволь мне насладиться твоим телом, а ты в ответ отдашь мне свою страсть, которую прятала долгие годы. Не пытайся ничего отрицать – ты уже продемонстрировала, что хочешь меня.

– Любая женщина, знающая себе цену, способна притвориться, что испытывает орг… сексуальное удовлетворение, – поспешно поправила себя Флис.

– И мужчины, и женщины умеют притворяться во время секса, но человеческое тело обмануть не может. Твое тело хотело меня. Оно впустило меня в себя, оно жаждало меня, и когда наступил апогей, оно показало, что я доставил ему удовольствие. И сейчас я сделаю это еще раз. Ты не остановишь меня, потому что сама не захочешь останавливаться, хоть и попытаешься убедить себя в обратном.

Флис издала слабый стон, но уже было поздно сопротивляться, так как Видаль страстно целовал ее, и она целовала его в ответ с такой же жадностью и желанием.

Видаль накрыл ладонью грудь Фелисити с набухшими от возбуждения сосками и принялся ласкать ее.

Молодая женщина совершенно не ожидала такого поворота событий, однако она больше всего на свете хотела именно этого. Отрицать это было глупо. Флис все же попыталась, однако не могла подобрать нужные слова. Ее тело, ее чувства – все говорило «да».

Видаль осознавал, что как бы ни старался он побороть желание, полностью им завладевшее, он проиграл эту битву. Это не входило в его планы. Он сделал все возможное, но сейчас был не в состоянии контролировать себя.

Впрочем, как и Фелисити.

Бесполезно. Бесполезно бороться, бесполезно бежать и еще бесполезнее позволять себе любить его. Но именно это она сейчас и делала. А Видаль посмотрел в глубину ее глаз и медленно поцеловал. Чувствуя, как его губы нежно ласкают ее, Фелисити потеряла голову. Все, чего она хотела, – отдаться Видалю. Пусть он сожмет ее в объятиях, прикоснется к ней, овладеет ею. От силы этого желания тело Флис трепетало в руках Видаля, словно тростинка на ветру, беззащитная и нуждающаяся в поддержке.

Видаль снял рубашку. Он начал покрывать поцелуями шею Флис, вызывая у нее новый приступ желания. Молодую женщину затопила бескрайняя волна страсти.

– Прикоснись ко мне, – прошептал Видаль, и его явное нетерпение показало, что достаточно одного лишь ее прикосновения, чтобы он абсолютно потерял голову. Это походило скорее на грезы, чем на реальность. Но Видаль прижал руку Флис к своей пылающей груди и стал умолять: – Прикоснись ко мне, Фелисити, я мечтал об этом с того момента, как впервые увидел тебя.

Не в силах остановиться, Флис повиновалась Видалю. В конце концов, разве не этого она хотела? Она ласкала тело Видаля, ощущая, как его кровь пульсирует под ее пальцами. Опуская руки все ниже и ниже, Флис чувствовала движение его мускулов.

– Да-а-а, – с пылом произнес Видаль, когда Фелисити добралась до пояса его брюк.

Но женщина по-прежнему сомневалась. Продолжать было опасно. Она больше не сможет совладать с собой.

– Значит, ты все еще хочешь, чтобы я помучил тебя, да? – издевательски поинтересовался Видаль. – Тогда, может, мне стоит помучить самого себя?

Прежде чем Флис смогла помешать ему, Видаль поднял ее на руки и понес в собственную спальню, оформленную в минималистическом стиле. Он положил Фелисити на огромную кровать и начал раздевать. Она уже была готова на все что угодно, лишь бы вновь испытать наслаждение. Каждый поцелуй, каждая ласка делали все более глубоким и нестерпимым ее желание. Казалось, вокруг больше ничего не существует. Обнаженное тело Флис дрожало от охватившего ее огня.

– Видишь, как сильно ты меня хочешь? – спросил он.

Флис не стала отрицать это. Да, она хотела Видаля. Она хотела его, нуждалась в нем, любила.

Видаль ласкал ее бедро, а ртом захватил сосок, возбуждая Флис все больше, пока она не затрепетала в агонии страсти. Свободной рукой он гладил вторую грудь Фелисити, а коленом раздвигал ее ноги.

Желание, которое пронзило Флис, было подобно вулкану. Она видела, как возбужден Видаль, и не могла больше ждать. Она стала прижиматься к нему низом живота, и Видаль привлек ее к себе.

Флис почувствовала, как он вошел в нее, как он двигался в ней. Одна только мысль об этом вызывала в ней нестерпимую жажду. Но Видаль внезапно оттолкнул ее и отстранился. Это он имел в виду, когда говорил про мучения?

В страстном порыве Флис потянулась к нему, но Видаль покачал головой.

– Еще нет, – нежно сказал он. – Сначала я хочу ласкать тебя, вкусить тебя, познать тебя целиком.

Видаль стал целовать ее колено, а затем внутреннюю сторону бедра, в то время как его пальцы стали нежно прикасаться к средоточию ее женственности. Его прикосновения доставляли ей наслаждение и одновременно вызывали сильнейшее желание. Флис схватила его за запястье, но Видаль не послушался. Он наклонил голову и принялся ласкать языком то самое местечко, которое до этого гладили его пальцы. Она больше не могла терпеть. Стоны начали вырываться сами собой.

– Сейчас, сейчас! – стала умолять Флис.

По телу прокатилась волна наслаждения, когда она вновь почувствовала плоть Видаля внутри себя. После первого же толчка Фелисити сладострастно застонала. Ее тело жаждало удовлетворения.

Следующий толчок – глубже, сильнее – словно сковал вместе тела Фелисити и Видаля.

Страсть и возбуждение полностью завладели молодой женщиной.

– Ты хочешь меня, – прохрипел Видаль.

– Да. Да. Я хочу тебя. Ты мне нужен.

– Повтори это еще раз, – требовал он, проникая в Фелисити все глубже. – Скажи мне, как сильно ты меня хочешь.

– Слишком сильно. Это невозможно выразить словами, – бормотала Флис, осыпая страстными поцелуями его лицо.

Она беспомощно прижалась к нему. Напряжение нарастало, наконец оно охватило каждую ее частичку. И вдруг все замерло, Флис словно оказалась на обрыве. Она испытала оргазм одновременно с Видалем.

Обессилевшая Фелисити прильнула к Видалю, зная, что это было не просто желание – это была любовь.

Она нежно прошептала:

– Видаль…

Мужчина напрягся. Он уловил нотки чувственности в ее голосе. Его имя в устах Фелисити прозвучало словно прикосновение шелка. Тем не менее он счел, что все это вызвано удовлетворенным желанием. И больше ничем.

Видаль глубоко вздохнул и сказал коротко:

– Теперь мы квиты. Ты использовала мое желание, чтобы доказать, насколько ошибочным было мое мнение о тебе. Теперь я использовал твое желание и доказал, что ты лгала, когда утверждала, что не хочешь меня.

Флис ощутила страшный холод. Голос Видаля был ледяным. Она лежала рядом с ним, страдая от любви. Его жестокие слова буквально раздавили ее.

Глава 11

Невозможно лежать на кровати вечно, испытывая невыносимую грусть», – сказала себе Фелисити. Должно быть, она приняла душ и оделась после того, как ушел Видаль. Флис это не помнила. В ее памяти остались только его последние слова, последняя жестокая выходка. Флис сводила с ума мысль о том, что она мечтала, как их близость сможет все изменить. Но Видаль по-прежнему ненавидит ее.

Кто-то постучался в дверь спальни. Флис замерла, а затем задрожала. Видаль вернулся? Неужели он собирается причинить ей еще больше страданий? У Фелисити болело сердце. Снова раздался стук. Молодая женщина с трудом поднялась и неуверенно подошла к двери. Открыв, она почувствовала облегчение, так как это была герцогиня. Выражение ее лица было напряженным.

– Могу ли я войти? – спросила она. – Фелисити, я должна рассказать тебе кое-что о Видале и о том, в чем ты обвиняла его.

Флис оцепенела. Только сейчас она поняла, что во время ссоры с Видалем совсем забыла, что на террасе присутствует его мать. Герцогиня стала невольным свидетелем ее несдержанности. Не в состоянии сделать что-либо еще, Флис кивнула и впустила женщину.

– Я обязана поговорить с тобой, – заявила герцогиня, когда они устроились напротив друг друга в креслах у камина. – Ни одной матери не понравится выслушивать обвинения в адрес своего ребенка. Когда-нибудь ты это поймешь. Но поговорить с тобой я хочу не только из-за Видаля, но и ради тебя. Поверь, Фелисити, чувства горечи и обиды разрушают. Со временем они могут уничтожить человека, и у него не останется ничего, кроме этих чувств. Мне ненавистна мысль, что это может произойти и с тобой – особенно потому, что для этого нет никаких причин.

– Простите меня, если я причинила вам боль или оскорбила, – извинилась Флис. – Я не хотела этого, но то, как повел себя Видаль, не позволяя мне общаться с собственным отцом…

– Нет, это неправда. Так решил вовсе не Видаль. Наоборот. Ты очень многим ему обязана, и благодаря ему у тебя… Ох! – Герцогиня в испуге прикрыла рот рукой и покачала головой. – Я пришла сюда, только чтобы защитить Видаля, а не обвинять тебя. Но я дала волю эмоциям. Пожалуйста, забудь мои слова.

Забыть? Это невозможно.

– Значит, это неправда? – настойчиво спросила Флис. – И чем я ему обязана? Пожалуйста, объясните мне.

– Я не могу продолжать, – взволнованно ответила герцогиня. – Я и так сказала слишком много.

– Теперь вы не имеете права промолчать, – запротестовала Фелисити. – Пожалуйста. Я жду.

– Прости меня. Я не должна была приходить к тебе. Я так злюсь на себя! Прости меня, Фелисити, – повторила она, встала и вышла из комнаты.

Фелисити уставилась на закрытую дверь. Что имела в виду герцогиня? О чем она начала говорить и почему отказалась продолжать? Конечно, это естественно, что мать хочет защитить своего ребенка. Но в голосе герцогини слышалось нечто большее, чем просто материнское чувство. Она, без сомнения, что-то знала – то, что Флис было неведомо. Чего это касается? Ее отца? Того, что ей не позволяли с ним общаться? Флис хотела узнать все, и только один человек мог рассказать ей правду, если она наберется смелости обратиться к нему.

Видаль. Но хватит ли ей этой самой смелости?

Недомолвки герцогини заставили Фелисити почувствовать, будто в комнате, которую, как ей казалось, она хорошо изучила, появилась потайная дверь. Возможно, за этой дверью нет ничего нового для нее, никаких секретов, ни темноты, которой она могла бы испугаться. Но что же там кроется? Что, если?.. Что там может быть? Видаль заявил, что именно он прервал их переписку с отцом и не позволил Флис больше писать ему. Разве нет?

Необходимо поговорить с ним.

Когда Фелисити спросила у Розы, где Видаль, та ответила, что герцог в своем кабинете. По тону экономки было ясно, что он не хочет, чтобы его отвлекали.

Не дав себе времени поменять решение, Флис стала подниматься по лестнице. Она чувствовала, как у нее свело живот и дрожат колени. Пока Флис шла по коридору, одна ее половина хотела развернуться и сбежать. Смелость быстро покидала молодую женщину.

Дверь в кабинет Видаля была приоткрыта. Фелисити неуверенно постучалась и подождала. Ответа не последовало.

Молодая женщина уже собралась уйти, когда услышала голос Видаля. Он приказал что-то на испанском языке. Фелисити повернула ручку двери. Она не пила алкоголь, однако ощущала легкое головокружение.

Первое, что бросилось Флис в глаза, когда она зашла внутрь, – это то, что кабинет отделан в более современном стиле, чем все остальные помещения особняка. В интерьере преобладали оттенки серого. Кабинет был обставлен офисной мебелью. Затем она увидела Видаля, стоящего в дверях между офисом и смежной с ним ванной комнатой. На нем было только полотенце, повязанное вокруг бедер. По взгляду Видаля было ясно, что он не ожидал увидеть Флис.

Потерявшая дар речи, беспомощная от любви и желания Фелисити, осознавая, что все ее порывы могут быть отвергнуты, заставила себя отвести взгляд.

Она поняла, что Видаль вызвал к себе служанку и поэтому говорил по-испански. Очевидно, он был совсем не рад ее приходу – об этом свидетельствовал его мрачный вид.

К разочарованию Флис, он отвернулся и собрался зайти в ванную.

– Нет! – запротестовала молодая женщина, бросившись к Видалю и замерев на месте, когда он резко обернулся. Между ними оставалась всего лишь пара шагов. – Я хочу поговорить с тобой. Мне необходимо кое-что выяснить.

– И что же?

«Почему ты не давал мне общаться с моим отцом?» – вот что собиралась спросить Флис, но вместо этого она поинтересовалась:

– Скажи, ты был инициатором того, чтобы я не могла переписываться с отцом?

Наступила напряженная тишина, и Фелисити поняла, что ее вопрос застал Видаля врасплох.

– Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Может быть, лучше соврать и заявить, что причиной является всего лишь ее любопытство? Но если она хочет услышать правду, стоит напрямую высказать свои подозрения. Флис глубоко вздохнула:

– Твоя мама кое о чем случайно проговорилась, и это заставило меня засомневаться в том, что мне известно.

– Это решение было принято в твоих же интересах, – осторожно начал Видаль.

Флис почувствовала, как тщательно он выбирает слова. Слишком тщательно, будто хочет что-то скрыть или защитить кого-то.

– Кто принял это решение? – спросила она и добавила решительно: – Видаль, я имею право знать. Кто принял его и зачем? Если ты не скажешь мне, я вернусь к твоей матери и буду задавать ей этот вопрос до тех пор, пока она не ответит, – пригрозила Флис.

– У тебя ничего не получится.

– Тогда ответь сам. Это была твоя бабушка? Мой отец? Наверняка кто-то из них. Больше некому. Еще это могла быть моя мама… – Флис практически говорила сама с собой, но, когда Видаль неожиданно дернул головой и напрягся при упоминании ее матери, она застыла, не веря. Голос изменил ей. Она продолжила шепотом: – Моя мама? Это была моя мама? Скажи мне правду, Видаль. Я хочу знать все.

– Аннабель считала, что поступает в твоих интересах, – уклончиво ответил он.

– Моя мама?! Но это ты вернул мое письмо. Ты… – Потрясенная Флис произнесла дрожащим голосом: – Я не понимаю.

Видалю захотелось подойти к Флис и крепко ее обнять, но он поборол этот порыв. Он поклялся, что позволит ей быть свободной, не будет отягощать ее своей любовью. Конечно, тяжело наблюдать, как страдает женщина, и не иметь возможности поддержать ее.

Все, что мог сделать Видаль, – это тихо сказать:

– Позволь мне объяснить.

Флис кивнула, сев в ближайшее кресло. Ее чувства пребывали в полнейшем смятении. Она была потрясена тем, что услышала. Однако, несмотря на это, Фелисити не могла абстрагироваться от мысли, что на Видале было лишь одно полотенце, обернутое вокруг бедер.

– После смерти моего отца всеми делами и семейным бизнесом стала заниматься бабушка, – произнес Видаль. – Я был младшим в семье, и бабушка, а также семейный адвокат стали моими опекунами. То, как она обращалась с Филиппом, отказываясь помогать твоей матери материально и запрещая ему общаться с тобой, отразилось на его здоровье. Твой отец был добрым, любящим человеком, Фелисити, но, к сожалению, его душевное здоровье было подорвано из-за непоколебимой позиции бабушки, причем не только в вопросе женитьбы. Филипп был очень талантливым историком-любителем и, будучи молодым, мечтал сделать карьеру именно в этой области. Моя бабушка ему не позволила. Она заявила, что для аристократа неприемлемо работать и получать за это деньги. Как я уже сказал, твой отец был добрым и мягким человеком, а бабушка обладала несокрушимой волей и игнорировала чьи-либо желания и потребности, если была уверена, что поступает правильно. Она угрожала Филиппу и грубо обращалась с ним, когда поняла, что он хочет проложить свою собственную дорогу в жизни. Бабушка постоянно напоминала, что она поступает так, как поступила бы его родная мать, и от этого Филипп испытывал глубокое чувство вины. Вот почему он так легко отказался от твоей матери, и, думаю, по этой же причине он заболел, узнав о ее беременности. Филипп мечтал быть с вами, но он не мог противостоять своей опекунше… Он так и не выздоровел.

Видаль говорил с грустью и сожалением. Фелисити осознала, как сильно он переживал, видя ее несчастного отца.

– Я никогда не перестану винить себя, – продолжал он, – за свою, как мне тогда казалось, ничего не значащую фразу, в результате чего бабушка узнала об отношениях твоих родителей.

От этого признания Флис начала жалеть Видаля.

– Ты был ребенком, – напомнила она. – Мама как-то сказала, что у твоей бабушки и так уже были подозрения насчет нее и Филиппа.

– Да, мне Аннабель сказала то же самое, когда я приехал навестить вас. Ее доброе отношение стало утешением для меня.

– Когда ты приехал к нам в первый раз? – спросила Флис. – Когда это было?

По недовольному взгляду Видаля она поняла, что он сказал больше, чем собирался. Его голос звучал прерывисто, он заговорил неохотно, будто его заставляли:

– Я навестил твою мать после смерти бабушки. Я стал главой семьи, и это был мой долг – убедиться, что у вас все в порядке.

– Значит, ты специально приехал в Англию, чтобы встретиться с моей мамой? – перебила его Фелисити.

– Да. Я решил, что ей будет интересно узнать новости о Филиппе. То, как их разлучили, было очень жестоко. Кроме того, была ты – их ребенок, – и именно тебя в первую очередь следовало учитывать в данной ситуации. Я хотел сообщить твоей матери, что семья с радостью примет вас, если она пожелает привезти тебя в Испанию. Мне казалось, она должна обрадоваться, поскольку у отца появилась возможность встретиться с дочерью.

Видаль по-прежнему осторожно выбирал слова. Фелисити и так достаточно пережила. Он боялся навредить ей еще больше.

Но все же Флис догадалась, от чего ее пытается уберечь Видаль.

– Моя мама не захотела вернуться в Испанию? Она была против моей встречи с отцом?

Видаль принялся защищать ее мать:

– Аннабель думала прежде всего о тебе. Я рассказал ей о болезни Филиппа, и она представила, как это может повлиять на тебя.

– Есть что-то еще, не так ли? Я должна знать все, – настаивала Флис.

На мгновение ей показалось, что Видаль не станет продолжать. Он отвернулся и посмотрел в окно.

– Я имею право знать, – не отступала молодая женщина.

Видаль вздохнул:

– Хорошо. Но помни, Фелисити, все, чего добивалась твоя мать, – это защитить тебя.

– Ничто не изменит моего отношения к ней, – заверила его Флис.

И также ничто не способно изменить ее отношение к Видалю. Он несправедливо судил о ней, но и она ошибалась в нем. А теперь ее любовь к нему расцвела, как и семь лет назад. Видаль посмотрел на нее. У Флис перехватило дыхание. Способен ли он прочитать по ее глазам, что она любит его? На всякий случай она опустила ресницы.

– Твоя мама сказала мне, что она не хочет, чтобы ты каким-то образом контактировала с испанской родней, – начал Видаль. – Она заставила меня пообещать, что я этого не допущу. Сначала Аннабель боялась, что это причинит тебе боль. Ты была маленькой девочкой, и в твоем воображении существовал идеальный образ отца, который, как понимала твоя мать, никак не соответствует действительности. Позднее она боялась, что, полюбив отца, ты решишь пожертвовать своим будущим ради него. Я дал ей слово, и когда от тебя пришло письмо…

– Ты скрыл его от моего отца. Да, теперь я понимаю, Видаль. Но почему ты просто не порвал его? Зачем ты привез его в Англию и… и принялся обвинять меня?

У Видаля защемило сердце, когда он уловил боль в ее голосе.

– Я посчитал, что лучше всего обсудить ситуацию с твоей мамой лично. Кстати, я не собирался тебя обвинять. Ты восприняла это неправильно. Мне всего лишь нужно было убедиться, что ты больше не будешь ему писать.

– Ты прилетел в Англию только для того, чтобы обсудить это с моей мамой? – недоверчиво спросила Фелисити.

Видаль небрежно шевельнул рукой, словно отмахивался от ее вопроса.

– Ты приехал не только из-за этого, верно? Причина крылась в чем-то другом.

Наступила очередная пауза, и Видаль задумчиво посмотрел в окно, перед тем как ответить:

– Как я говорил прежде, будучи главой семьи… Это был мой долг. Твоя мать переживала очень тяжелые времена – потерю любимого человека и катастрофическую финансовую ситуацию.

– Неожиданно мама унаследовала огромное состояние, – медленно произнесла Фелисити. – Деньги от тети, о которой она ни разу не упоминала и которую я никогда не видела. Мама была рада этим деньгам. Они помогли ей вырастить и воспитать меня. На них мы купили чудесный дом за городом. Благодаря им мама могла не работать и проводить все время со мной. С помощью этих денег я училась в очень хорошей школе и затем в университете.

Флис мысленно перебирала факты и догадки, и вдруг перед ней предстала полная картина – она осознала правду, шокировавшую ее до глубины души.

– Не было никакой богатой тети, так? – спросила Флис тихо. – Не было ни завещания, ни наследства. Это сделал ты. Ты за все заплатил.

– Фелисити…

– Это правда, не так ли? – не отступала молодая женщина. Она сильно побледнела. – Это правда, – вздохнула она. – Это ты купил дом, это ты оплачивал все наши расходы, мое образование.

– Ты и твоя мама имели полное право на то, что я вам предоставлял. Я лишь компенсировал урон, нанесенный моей бабушкой. Аннабель поначалу не хотела принимать от меня помощь, но я объяснил ей тогда и повторяю тебе сейчас, что вина нашей семьи только увеличится, если я не поделюсь тем, что по праву принадлежит и вам.

– Как же я ошибалась в отношении тебя. – Эмоции настолько сдавили горло Флис, что она едва могла говорить. – Я недооценивала тебя.

Взволнованная Фелисити вскочила с кресла и принялась ходить кругами, заламывая в отчаянии руки.

– Нет, Флис, – возразил Видаль. – Ты просто видела все не в том свете. Я действительно заслуживаю осуждения. Стоит мне вспомнить, как плохо я думал о тебе…

– Пожалуйста, не будь так добр со мной, – умоляла Флис. – От этого только хуже.

Но ей одной было известно, насколько хуже. Теперь Флис видела Видаля таким, каким он был на самом деле. Он – благородный человек, и без него ее жизнь станет пустой.

– Я хочу, чтобы дом моего отца достался тебе, – сказала Фелисити. – Мне не нужны деньги от его продажи. Будет правильным, если дом вновь станет частью поместья. Я уезжаю в Англию, Видаль, и как можно скорее.

– Фелисити…

Видаль подошел к молодой женщине. Если он сейчас прикоснется к ней, она не устоит. Флис это отлично понимала.

– Я не могу оставаться здесь, – почти простонала она.

– Ты перенесла шок. Глупо принимать решения сгоряча.

Пока Видаль говорил, он протягивал к Флис руки. Еще секунда – и он дотронется до нее. Фелисити не могла допустить этого. Она не имеет права на такой риск.

Флис сделала шаг назад, забыв, что там стоит кресло. Она упала бы, если бы Видаль не подхватил ее.

Она слышала, как бьется его сердце, вдыхала запах его кожи. Видаль всего лишь держал ее за руки, но тело Флис жаждало оказаться как можно ближе к нему.

Фелисити попыталась вырваться, но Видаль еще крепче сжал ее руки. Она посмотрела на него. Он наклонил голову. Флис почувствовала его дыхание на своих губах. Ее опалил жар.

– Нет, – запротестовала молодая женщина, но ее отказ был заглушён страстным поцелуем Видаля.

Она так сильно хотела его… Она так сильно любила его…

Но Видаль не любит ее.

– Нет! – закричала Флис, отталкивая его. – Не прикасайся ко мне. Я не могу выносить это. Я должна уехать, Видаль, я слишком сильно люблю тебя, чтобы оставаться…

Испугавшись своего признания, Фелисити уставилась на застывшего словно статуя Видаля.

– Что ты сказала? – резко спросил он.

«Он злится на меня», – подумала Флис. Она поставила их обоих в неловкое положение.

– Что ты сказала? – повторил Видаль.

В панике Флис отшатнулась и замотала головой, соврав:

– Я ничего не говорила.

Видаль приблизился к ней вплотную:

– Нет, ты сказала. – Он пронзал ее взглядом. – Ты сказала, что любишь меня.

Фелисити больше не могла скрывать свои эмоции. Она потеряла самоконтроль и чувствовала, что ее бедное сердце разбито. Имеет ли теперь значение гордость, если уже многое потеряно?

Подняв голову, Флис проговорила:

– Хорошо… Да, я действительно тебя люблю. Я хочу детей только от тебя, Видаль. Не вини меня, если тебе неприятно слушать это и знать о моей любви. Ты сам вынудил меня.

– Не хочу знать?! Не хочу слышать то, что я мечтал услышать еще в то время, когда тебе было шестнадцать лет?!

– Что? – Флис растерялась. – Нет, ты не это имеешь в виду, – запротестовала она.

– Я имею в виду именно это, и ничто другое, – заверил ее Видаль. – Правда в том, что я влюбился в тебя, когда тебе было шестнадцать. С моей стороны было бы подло и совсем не по-мужски, если бы я тогда рассказал тебе о своих чувствах. Я поклялся, что буду терпеливо ждать, когда ты станешь достаточно зрелой и я смогу ухаживать за тобой.

– Ох, Видаль, – вздохнула Флис.

– Так и было. Вот почему я осуждал тебя. Я ревновал тебя. Боялся, что кто-то другой отнимет тебя у меня. Я ужасно с тобой обошелся. И не заслуживаю твоей любви.

Фелисити очень хорошо понимала, что сейчас переживает Видаль, и ее сердце болело.

– Если бы я знала, какие чувства ты испытываешь ко мне, думаю, я пошла бы на все, лишь бы переубедить тебя.

– Это было бы именно то, чего я боялся, – нежно признался Видаль. – Так не следовало поступать ни мне, ни тебе. Особенно тебе.

Флис попыталась возразить, однако Видаль остановил ее:

– Ты была слишком молода. Я не имел права потребовать от тебя такую жертву. Но когда я услышал, как этот парень отзывается о тебе, то потерял голову. Я решил для себя, что девушки, которую я любил, не существует, что это плод моего воображения. Мне даже показалось, что все складывается неплохо. Ты вовсе не так невинна, как я думал, следовательно, если бы я потерял самоконтроль из-за силы своей любви, то не подорвал бы доверие твоей матери ко мне.

– Значит, ты перестал любить меня?

– Я пытался убедить себя в этом, но в действительности страдал и безумно желал тебя. Только гордость удерживала меня от этого – особенно когда умерла твоя мать. Ты снилась мне каждую ночь, и ни одна женщина не была в состоянии заменить тебя. Я уже смирился с жизнью без любви, но ты прилетела в Испанию, хотя я всячески противился этому. Помнишь мое письмо? Все, что говорила мне моя гордость о невозможности любить тебя, было ложью. Я просто любил, и для этого не нужны были какие-либо причины. Я осознал это после нашей первой близости. Мне очень хотелось рассказать, как сильно я тебя люблю, но я счел неправильным взваливать на тебя такой груз. Ты должна быть абсолютно свободна в своем выборе.

– Я выбрала тебя, Видаль. Ты – моя любовь и всегда ею будешь.

– Ты действительно уверена, что я то, чего ты хочешь? – спросил Видаль с не свойственной ему покорностью.

– Да, – ответила Флис.

– Я твой первый мужчина.

– Единственный мужчина, которого я хочу, – горячо проговорила Фелисити. – Единственный мужчина, которого я хотела и которого буду всегда хотеть.

Она была счастлива, что может наконец открыто признаться в этом.

– Я надеюсь, что так оно и есть, – едва слышно сказал Видаль. – Видишь ли, я не настолько благороден, чтобы позволить тебе уйти от меня во второй раз. – Он обратил внимание на то, как Флис взглянула на него, и предупредил: – Не смотри на меня так.

– Почему нет? – поинтересовалась она с наигранной невинностью.

– Потому что, если ты не перестанешь, мне придется сделать это, – заявил Видаль, целуя Флис так страстно, что она почувствовала, как от нарастающего желания ее тело словно начало таять.

– Мы оба отчаянно боролись, пытаясь не любить друг друга, но с самого начала было очевидно, что эта битва обречена на проигрыш, причем обоюдный, – пробормотала молодая женщина, задыхаясь от поцелуев.

– Но я знаю, что, проиграв, я получил нечто намного более ценное. Тебя, моя дорогая, – откликнулся Видаль.

«Какое счастье, что я могу подарить ему свое сердце и всю свою любовь, зная, что он ответит мне тем же», – подумала Фелисити, когда Видаль, не прекращая целовать ее, отнес драгоценную ношу в кровать.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я люблю тебя и всегда буду любить. Вот и началась наша любовь, Фелисити. Наша любовь и наше совместное будущее – если это то, чего ты хочешь.

Обнимая его, Флис прошептала:

– Ты то, чего я хочу, Видаль, и так будет всегда.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – заявил он, – и как можно скорее.

– Да, – согласилась молодая женщина. – Как можно скорее. Но прямо сейчас я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью.

– Вот так? – спросил он нежно, раздевая ее.

– Да, именно так.

Content

Джордан Пенни Долина счастья

Джордан Пенни Долина счастья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11