Дежнёв Николай Борисович

Асцендент Картавина

Николай Дежнёв

Асцендент Картавина

Зачем он звонил? А черт его, старого дурака, знает! Станислава Картавина, Стэнли, человека из их общей молодости…

Игорь Леонидович накинул на плечи куртку и вышел на открытую террасу. Давно надо было ее застеклить, но не доходили руки. Передернул плечами, поежился. Гнилая зима развесила между деревьями сада клочья тумана, в холодном воздухе висела знобкая влага. Снег подтаял и лежал на земле грязной пористой коркой. Если бы не календарь, на нем в пышных снегах сияющий солнцем январь, типичный для Подмосковья гнусный конец ноября.

Все у нас нынче, как в Европах, — вздохнул Хлебников. Пришедшее на ум сравнение заставило его поморщиться, оно показалось Игорю Леонидовичу затертым до самоварного блеска штампом. Когда изо дня в день как проклятый пишешь, думал он, поднося к сигарете зажигалку, невольно начинаешь тяготеть к избитым выражениям и трафаретам. А впрочем, чему тут удивляться, в жизни все построено на шаблонах, ползаем, словно крокодилы, одними и теми же путями. Как умудряются актеры играть сотый спектакль, не понимаю! Где берут чувства наполнить ими двигающиеся по сцене манекены? А почтенная публика?.. Из года в год репертуар театров не меняется, и ничего! Новое прочтение «Дяди Вани»?.. «Три сестры» в оригинальной постановке?.. Да пожалейте вы Антона Павловича, нет больше сил в гробу вертеться! Он и «Чайку» то комедией назвал, поскольку гениально предвидел, что с ней сделают амбициозные в своем убожестве режиссеры. На гамлетовский вопрос, давно уже дан развернутый ответ и Офелия, хоть ты тресни, уйдет в монастырь, а народу неймется посмотреть как принц датский получит укол отравленной шпагой. «Не пей вина, Гертруда!»… Тьфу!

Игорь Леонидович чувствовал, как нарастает в крови волна раздражения, и прекрасно понимал, что театр здесь не причем. Дурной и какой-то мутный звонок Картавина выбил из колеи. Столько лет не было ни слуху, ни духу, а тут на тебе, прорезался!.. Зачем звонил? Чего хотел?.. Хлебников плотнее запахнул полы куртки, в сыром воздухе повисло облачко табачного дыма.

Голос в трубке звучал неуверенно, как если бы звонивший и сам пребывал в растерянности, не знал зачем набрал номер Хлебниковых.

— Извините, что потревожил! Не мог бы я поговорить с Игорем Леонидовичем!.. Картавин, Станислав Картавин, может быть вы помните…

Хлебников помнил. Память, это данное человеку для умножения страданий увеличительное стекло, никогда его не подводила, а Картавина он вспоминал и без дурацких звонков. Не часто, но случалось. Когда думал о тех давно ушедших годах. Стэнли первым приходил ему на ум, хотя настоящим другом Хлебникову никогда не был. Странность эту можно было объяснить их с Картавиным удивительной внешней схожестью — лет до десяти незнакомые люди принимали их за близнецов — но объяснения Игорь Леонидович не искал. Оба длинные, худые, только сам он стригся коротко, а Стэнли ходил с волосами до плеч и наотрез отказывался их срезать. Одно время ребята пробовали звать его пойнтером, но кличка не приклеилась, да и собачья эта порода, как выяснилось, была короткошерстной. Классе в восьмом, а может быть в девятом, один гад из выпускников заявил при всех, что под гривой волос Картавин прячет уши локаторами. Стэнли снял свои большие очки и полез драться, хотя делать это не умел и не любил. Пришлось вмешаться, о чем Хлебников всегда вспоминал не без удовольствия. Ни конституцией, ни весом от Картавина он не отличался, но успел к этому времени приобрести опыт скоротечных дворовых стычек и уже несколько месяцев ходил в секцию бокса. В результате гад с разбитым носом под свист и улюлюканье удалился, а они со Стэнли сделали шаг к тому, что могло бы стать настоящей дружбой, но не стало. Тот вообще держал себя особняком и сторонился подвижных игр, а возможно просто не сложилось, что тоже случается. Уже тогда Картавин начал самостоятельно долбить английский и вечно таскал в кармане перетянутую черной аптечной резинкой стопку карточек с написанными на них словами. На одной стороне русское, на обороте английское с указанием произношения. А потом увлекся еще и астрологией, но в школе тщательно это скрывал, можно было нажить на свою голову кучу неприятностей.

А еще вспоминал Игорь Леонидович Картавина потому что был в их жизни вечер… У человека, как у истории, нет в распоряжении сослагательного наклонения, а как интересно было бы проверить! Возможно, все для Хлебникова сложилось бы точно так, как оно и есть, но не исключал он и иного развития событий. Карты в пасьянсе его жизни могли лечь иначе или в другой последовательности. Решающую роль в судьбе часто играет сущая мелочь, переполняющая чашу случайная капля или ненароком задетый камешек, вызывающий лавину непредсказуемых событий. Сами люди об этом не догадываются. И так, наверное, и должно быть, иначе их замучили бы сожаления. В силу изощренности работой над текстом Игорь Леонидович думал об этом не раз, а в тот вечер…

Но началось все несколькими днями раньше. Учились уже каждый в своем институте и почти не виделись, а тут вдруг, не сговариваясь, встретились все трое во дворе. Холодно было, Ленка пригласила к себе попить чайку. Говорили, как старые друзья, не могли наговориться, новостей хватало, но как-то так получилось, что заспорили. В игру вступили молодые амбиции, разговор сломался и пошел на «слабо». Алена, к тому же, подливала масла в огонь, улыбалась обоим. Тогда-то Картавин и заявил, что может узнать судьбу любого человека. И с вызовом посмотрел на Хлебникова. Тот, ничтоже сумняшеся, предложил в подопытные себя. На том и расстались, а через несколько дней сошлись на званом вечере по случаю дня рождения одноклассницы. И опять судьба: ни до того, ни после, эта канувшая в небытие соученица — имя ее давно забыто — никого из них к себе не приглашала. Выпили, как водится, потанцевали, а потом Картавин во всеуслышание заявил, что Батон станет писателем. Так, мол, предрекают звезды! А сам подмигивает. Зная успехи Хлебникова в школе, все дружно грохнули и ржали до слез и до упаду. И Ленка смеялась, но как-то не так, как остальные. А отсмеявшись, когда народ немного поутих, громко спросила: — Стэнли, ты сказал правду? И тот, глядя на нее, громко ответил: истинно так! И радостно загоготал, но на этот раз один, никто его не поддержал, и прозвучало это странно…

Все это Хлебников помнил прекрасно и Алена наверняка помнила, хотя жену он никогда об этом не спрашивал. Не то, чтобы тема эта в их семье была табу, но о ней не говорили. Игорь Леонидович вытряхнул из пачки новую сигарету. Откуда Картавину было знать, что в его столе уже лежали первые, еще беспомощные опусы? Ну а дальше… дальше не было ничего. Картавины вскоре переехали жить в другой район и след Стэнли потерялся, затоптанный толпами суетного города…

Хлебников отшвырнул едва прикуренную сигарету в снег и вернулся в тепло дома. В большой комнате со стеклами до пола и растениями в кадках горел камин, мерцал тусклым золотом багет картин. Сюжеты их в полутьме лишь угадывались. Елена Сергеевна сидела по своему обыкновению в кресле, но глаз от книги не подняла, хотя Игорь Леонидович готов был поклясться, что она не читает.

— Знаешь, кто звонил?

Играющий оттенками голос его интриговал, но она ответила спокойно, с какой-то даже грустью:

— Стэнли! Ты назвал его по имени…

Посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом. Свет высокой лампы в углу под зеленым абажуром подчеркивал лепку ее лица. В его чертах, в развороте плеч и гордой посадке головы легко угадывалась та Ленка, что улыбалась им с Картавиным. Игорь Леонидович вдруг почувствовал острое недовольство собой. Сам он не то, чтобы погрузнел, но поизносился и изрядно поседел. Вздохнул: за все в жизни приходится платить, а за успех многократно!

— Ну и что же он сказал? — поинтересовалась Алена, но как-то походя, как если бы из необходимости поддержать разговор. — Что-нибудь интересное?..

Хлебников опустился на диван и подобрал с его кожаных подушек газету.

— Так, ничего существенного! Блаженный какой-то, непонятно, зачем звонил. Как был не от мира сего, так и остался! Надо было спросить, чем теперь занимается…

Игорь Леонидович развернул пахнущие типографской краской листы, но читать не мог. Краем глаза он видел, что и Елена Сергеевна опустила книгу на колени и задумчиво смотрит в окно. Что же заставило Картавина позвонить? — думал Хлебников, пробегая глазами заголовки статей и не понимая ни слова. Одиночество?.. Из него, как из строительного материала, слеплен на скорую руку человек, в одиночестве проходит его жизнь, оно дается ему в наказание и в награду. Странный какой-то вышел у нас разговор. Перескакивали то и дело с «ты» на «вы» и на полуслове умолкали. Стэнли мямлил, что видел Хлебникова по ящику и вот решил… так сказать… по старой дружбе… Грешил обилием ненужных слов, за которыми ничего не следовало, да и какая, к черту, дружба! Где он ее выкопал?.. Беседа получилась столь же мутной, как и телевизионная передача о том, как было бы здорово эксгумировать и вернуть к жизни начавшую смердеть русскую литературу. Собравшиеся за столом откровенно маялись и вздохнули с облегчением, когда эта тягомотина закончилась. Особенно Игорь Леонидович, к которому как к литературному начальнику то и дело апеллировал не знавший, как бы еще исподлючиться, ведущий. Ни Картавин, ни Хлебников с одноклассниками отношений не поддерживали, так что и говорить было не о чем. На том и расстались, но что-то в этом разговоре Игоря Леонидовича зацепило. Еще подумалось, что не стоит человеку заглядывать в прошлое, ничего хорошего, кроме собственноручно сотворенных мифов, там нет. Перелистывая газетные страницы, Игорь Леонидович ловил себя на том, что, как ни старается, не может ухватить встревожившую его мысль, а точнее ощущение, нашептывающее, что что-то здесь не так. Моменты внутреннего раздрая и раздерганности чувств были хорошо ему знакомы и даже полезны для работы над текстом, но он был не за письменным столом, да и ничего по большому счету теперь и не писал.

— А ведь время человека не меняет! — произнес Игорь Леонидович, растягивая слова, так что сразу стало ясно, что этой сентенцией он не ограничится. — Оно лишь усугубляет его наклонности и пристрастия, а еще вызывает к жизни фобии! Взять того же Картавина, как был пирог ни с чем, так и остался, и с этим ничего нельзя поделать…

Посмотрел в угол комнаты на жену, но тему человеческого постоянства Елена Сергеевна поддерживать не собиралась. Более того, встала, как показалось Хлебникову, демонстративно из кресла и подошла к окну. Ранний зимний вечер укутал пространство полутонами. Лес за высоким каменным забором стоял хмурой стеной. Замерла, сложив на груди руки. Столь явное нежелание участвовать в разговоре обижало. Игорь Леонидович недовольно завозился на диване и совсем было собрался удалиться к себе в кабинет, как Алена заговорила. Не оборачиваясь и не глядя на мужа.

— Почему бы тебе не написать роман о той нашей жизни? О нас с тобой, о Картавине, какими мы были. Все лучше чем гнать из под пера… — пожала пренебрежительно плечами. — Удивляюсь, кто читает твою замешанную на крови пошлятину! Одно и то же, увеличивается лишь количество грязи. Впрочем… — обернулась, бросила на Хлебникова пристальный и какой-то даже изучающий взгляд, — не уверена, что ты способен еще на полноценную, достойную твоего таланта прозу! Извини, но я давно собиралась тебе это сказать…

Хлебников усмехнулся. Слова Елены Сергеевны, хоть и прозвучавшие в столь резкой форме впервые, не были для него откровением. Свое отношение к его творчеству она не скрывала, но до времени и не подчеркивала. Если раньше он в той или иной форме обсуждал с женой сюжеты лежавших на рабочем столе рукописей, то с годами традиция эта сама собой пресеклась. То ли желание общения иссякло, то ли у Алены угас интерес, только с новой книгой мужа она знакомилась по ее выходе из типографии, и именно знакомилась, а не читала. Кто-то, возможно, сказал бы, что так себя проявляет общее охлаждение между супругами, но сам Хлебников по этому поводу не заморачивался и считал такое положение дел естественным. Или делал вид, будто так считает, что, правда, не одно и то же.

— Но дорогая, — произнес Игорь Леонидович язвительно, — на денежки от этой, как ты выразилась, пошлятины мы с тобой живем! Ездим по миру, покупаем тебе тряпки…

— А разве я тебя когда-нибудь об этом просила? — освещенное пламенем камина лицо Елены Сергеевны отразилось в темном зеркале стекла. На плотно сжатых губах появилась тень улыбки, значение которой Хлебников не понял. — Ты же был талантлив, Батон! Напиши нечто свежее, верни себе себя!

Батон?.. Услышать от жены свою забытую школьную кличку Игорь Леонидович никак не ожидал. Никогда раньше, даже когда речь еще не заходила о свадьбе, Алена не позволяла себе так его называть. Что заставило ее вспомнить?.. Ах да, звонок Картавина! Он вернул их в прошлое. Ничто, оказывается, не забыто. Батон!..

Елена Сергеевна пересекла комнату и опустилась рядом с мужем на мягкий подлокотник дивана. Провела рукой по его коротко стриженным волосам.

— Помнишь, когда у нас не было повода устроить себе праздник, мы справляли день рождения Челентано? Давай выпьем по глотку вина! Посидим, поговорим. Я действительно хочу, чтобы ты написал новый роман, возможно он что-то изменит в нашей жизни. Тебе и самому этого хочется, правда? От первого лица! Так читатель глубже сопереживает происходящее. Ведь у нас с тобой было много и хорошего…

И это «и» в сочетании с глаголом есть, употребленном в безвозвратно прошедшем времени, Хлебников не смог про себя не отметить.

Стоило мне появиться на белый свет, как мир, в лице врачей, принялся отпихиваться от меня ногами и руками. Не выживет, сказали маме, и не надейтесь, но погорячились. Мальчонка попался жилистый и до жизни охочий. С того первого дня рождения прошло уже немало лет, а я все еще за нее цепляюсь, хотя где-то медперсонал роддома, что на Лесной, оказался прав. В том смысле, что судьба не была ко мне особенно добра и мешка с подарками за каждым из углов, о которые я непременно бился, не приготовила. Думаю, если бы на мою долю выпала пусть даже завалящаяся войнушка, меня убили бы в первом же бою, но мне повезло. Возможно, чтобы знать, чего ждать от жизни, я в последнем классе школы и занялся астрологией. Хотел понять на что могу рассчитывать. Теперь все проще, теперь можно заглянуть в Интернет и тебе за копейки расскажут, что ты из себя представляешь, но и цена этой информации будет копеечная. Людям надо зарабатывать на хлеб, желательно с маслом, а наживаться проще всего на глупости ближнего. Как поют кот Базилио и лиса Алиса, пока живут на свете дураки, у доморощенного астролога в кошельке будут звенеть пиастры, а поумнеет народ по моим наблюдениям очень не скоро. Тут, пожалуй, следует добавить — слава Богу! Потому как жить среди прагматичных умников куда менее интересно, чем в веселой компании оптимистичных недотеп. По себе знаю. Но даже в те времена, когда всемирной паутины не было и в помине, к астрологическим прогнозам я относился настороженно. Проходимцев и тогда хватало, а значит составлением и анализом гороскопа надо заниматься самому.

А началось все с того, что ко мне в руки попала замусоленная брошюрка по нумерологии. В ней популярно объяснялось, как человеку определить какое место он занимает в мире. Рецепт оказался настолько прост, что я тут же отложил учебники и сел за вычисления. Всего-то и надо было сложить присвоенные каждой букве имени цифры и продолжать их последовательно складывать, пока полученная сумма не станет меньше десяти. Написав на бумажке Картавин Станислав Вячеславович, я немного поупражнялся в арифметике и в конце концов определил, что мою уникальную в текущем мироздании личность характеризует цифра пять. Согласно имевшейся тут же расшифровки это означало, что человек я не только яркий, но и значительный, обладающий находчивым умом и склонным к авантюрам характером. Проблема заключалась лишь в том, что к этому времени я уже про себя кое-что понял, а посему тут же вынес книжонку в коридор и торжественно спустил ее в мусоропровод. Для того, чтобы врать себе о самом себе вовсе не обязательно прибегать к манипуляциям с цифрами.

Однако мимолетное это увлечение разбудило во мне желание заглянуть в будущее и классе так в десятом я открыл для себя астрологию. В отличие от нумерологии она выглядела настоящей наукой. Большое количество вычислений и звездные таблицы эфемерид придавали ей шарм, а мне ощущение причастности к кружившим голову тайнам бытия. Составляя в ночи гороскоп, я чувствовал себя алхимиком, стоящим на пороге создания философского камня. Разбуженное воображение уносило в глубины Вселенной и пусть со временем очарование несколько поблекло, мое искусство не раз помогало мне в трудные минуты не помереть с голоду. Заботясь о таких бедолагах, как я, Создатель, в комплекте с другими страстями, вложил в человека стремление узнать свою судьбу, будь она неладна…

Стоявший рядом работяга в ватнике дергал меня от нетерпения за рукав. Народу в магазинчик набилось, как селедок в бочку, и мужик все прибывал. Надо было сразу бежать за два квартала в супермаркет, но я как-то не сообразил. Там, в продуктовом раю, как в рассказе Хемингуэя, все чисто и светло, только уж больно цены кусаются. Теперь поздняк метаться, как-нибудь достою. Не хватает в нашем районе винных точек, а с другой стороны, к чему они там, где доживает жизнь старая московская интеллигенция? Светлая ей память! На какие шиши ей пить, если не всегда есть чем закусывать? Савелич на этом тусклом фоне выглядит едва ли не миллионщиком. Такие, как он, особая статья, как-никак, а полковник уголовного розыска, пусть и в отставке. Одним уж тем заслужил, что за столько лет не убили. Но и Нелидову придется подождать, поскольку продавщица удалилась в подсобку и грохочет там ящиками, ей-то уж точно торопиться некуда.

Входная дверь то и дело хлопала, из нее несло промозглым холодом. Я поднял воротник плаща.

Что ни говори, а знакомство с астрологией открывает человеку большие перспективы. В том смысле, что позволяет дотронуться до вещей весьма далеких от обыденности. Все мы, чего греха таить, бредем по жизни, глядя себе под ноги, она же зовет нас к открытию мира и не где-нибудь, а внутри нас самих. Человек зачастую живет и не знает, каков он, а взглянет на расположение планет в домах и знаках зодиака и, возможно, что-то новое о себе поймет. И пусть не все правда и во многом можно сомневаться, но сам факт существования иного представления о мире заставит его обратить свой взгляд к звездам.

Взять, хотя бы, христианскую религию! Она учит, что не вправе люди уходить из жизни по собственному желанию, и меня всегда интересовало так ли это. Как проверить, думал я, как убедиться в справедливости такого утверждения, пока ни обнаружил в литературе по астрологии исследования гороскопов самоубийц. Оказалось, что в них начисто отсутствуют общие признаки, а это значит, что Творец, загоняя нас в камеру смертников под названием жизнь, не предусмотрел возможности самовольного из нее выхода…

Кто-то, не скрывая раздражения, толкал меня в спину. Я поднял голову и обнаружил, что стою перед прилавком, а за ним, уперев руки в крутые бока, монументом себе возвышается продавщица. Застывшую на ее карминно-красных губах улыбку лишь с большим натягом можно было назвать дружеской. Изломав подведенную углем бровь, женщина смотрела на меня, как на врага народа.

— Будем играть в молчанку?

Во дела, а я и не заметил, как подошла моя очередь! Задумался, такое со мной случается. Особенно в пасмурные дни, когда в природе туманом разлита тоска. Долгое отсутствие солнца выворачивает наизнанку. Чувство такое, будто не живется мне на белом свете. Хотя, возможно, и правда не живется! Но визави в несвежем синем халате надо было что-то отвечать. Нелидов по своему обыкновению просил купить бутылку, но какую именно не сказал. У него всегда так, если что понадобилось, не сходя с места, вынь да полож! Ходит вот только с палочкой, дошкандыбать до магазина целая эпопея. Караулил меня на лестничной площадке. Из окна второго этажа ему весь двор виден, как на ладони. На первом у нас ателье по прокату всякой рухляди, так алкаши за стаканом повадились ходить к нему. Он в свое время эту братию хорошо изучил, но из человеколюбия давал. У него на людей шестое чувство имеется, он их видит изнутри. И о братве, которую всю жизнь ловил и сажал, говорит с пониманием, хотя и неохотно. Сунул мне в руку стольник и говорит: беги. Я и побежал.

— Ты что, немой, что ли, так и скажи!

Странная все-таки манера у этой продавщицы смотреть на людей. Подбоченилась, наглая, как новая Россия, и не мигает. А я с детства легко впадаю в краску, чувствую, зарделся маковым цветом, от лица прикуривать можно. Другие наврут семь бочек арестантов и ничего, а я по малейшему поводу становлюсь цвета красного знамени победившего на свою голову пролетариата. Опытные люди не раз советовали обратиться к психоаналитику, говорят, они чудеса делают, только я не верю. Был у меня знакомый малый, робел перед женщинами в черных чулках. Ничего у него с ними не получалось. Одно время даже пытался на ноги не глядеть, но выходило еще хуже, потому как смотреть больше было не на что. Он-то и связался с этими прохиндеями, и заплатил им кучу денег и они действительно ему помогли, но, как бы это сказать… частично! Теперь бедняга вынужден в любую погоду носить темные очки. Нет, яркого света он не боится, просто надоело получать каждый божий день по морде. Страх перед черными колготками пропал, но его место занял тик, а мужик нынче пошел нервный, многим не нравится, когда их женщинам подмигивают.

Продавщица, тем временем, начала окончательно терять терпение.

— Тебе какую? Ты не менжуйся, ты пальцем покажи!

— Мне… — в горле пересохло, я с трудом сглотнул, — мне кедровую! За сто три рубля…

Произошедшая в лице женщины перемена меня поразила. Впечатление было такое, что, набрав полные легкие воздуха, освободиться от него несчастная уже не могла. Покраснев от натуги не хуже моего, обладательница засаленного халата сложила карминно-красные губы в нечто похожее на гримасу страдания и только тогда выдохнула.

— Кедровую ему! — Отступила к двери в подсобку и крикнула в ее глубину. — Зинк, ты слышала? Подь сюда, погляди на вахлака! — повернулась ко мне и по-змеиному прошипела: — Кедровая — сто сорок девять рубчиков, а за стольник — пшеничная…

Глаза ее сузились до размера прорезей пулеметного гнезда, но это было лишним, я и сам понимал, что обмишурился. Сослепу, не со зла. Очки дома оставил. Если б кто сказал, что придется бежать в магазин, я бы их захватил. Полку с бутылками можно было разглядеть через щелочку в кулаке, но я постеснялся. Торговые работники такую манеру не одобряют, она им кажется подозрительной. Знают, наверное, много всего за собой, вот и опасаются. Другой бы на моем месте только усмехнулся, а хабалку за прилавком послал трехстопным, но далеко не ямбом — и что примечательно: она бы с готовностью пошла в адрес — но я так не могу. Недостаток воспитания, с детства не приучен, и теперь уж вряд ли овладею мастерством.

Работница прилавка, между тем, подперла сложенными руками груди и как-то совсем уж не по доброму ухмыльнулась. Набычилась так, что я почувствовал себя тореадором, мотающимся без дела по арене с красной тряпкой в руках.

— Н-ну?..

И все бы ничего, и взгляд по-торгашески подмалеванных глаз можно было вынести, но беда была в том, что я ее узнал. Маленькая девочка бежала вприпрыжку по дорожке парка и ее косички, словно на пружинках, подрагивали. И таким веселым, таким солнечным был тот весенний день, что все вокруг светилось радостью. Как же это случилось? Когда? По человеческим меркам так не должно быть! — словно бы в поисках денег я начал ощупывать карманы. — Если бы она подпрыгнула сейчас, мы все очутились бы в подвале магазина, где, наверное, и находятся закрома родины…

Только не я один, она меня тоже узнала. Карминно-красные губы дрогнули и на них выползла смущенная улыбка. Впрочем, меня трудно не узнать, я мало изменился, разве что появились морщины и порядком поседел. В остальном такой же сухопарый и вихрастый, каким был. Но, конечно, уже не тот долговязый парнишка, что, млея на припеке, делал вид, будто готовится к экзаменам.

Очередь за моей спиной глухо роптала:

— Эй ты, долговязый, отвали от раздачи!

— Какую… — начала было продавщица по инерции и тут же запнулась. Щеки ее пошли пятнами, выражение глаз стало беспомощным и виноватым, как если бы из под маски растерявшей иллюзии женщины на меня глянула маленькая девочка.

Выбора не оставалось, надо было брать дорогую. Не терять же в самом деле лицо из-за какого-то полтинника, пусть оно и поросло серебрившейся щетиной. Честно сказать, эта поросль на подбородке меня несколько смущала. Перед выходом из дома я в обязательном порядке бреюсь, но на этот раз не стал. Вечер, темно, да и за сигаретами добежать только до угла. Не мог же я в самом деле знать, что Савеличу приспичит выпить. Бриться каждый день и следить за внешним видом — святая обязанность человека из общества, даже если общество это состоит из таких же маргиналов, как он сам. Ну, может, про маргиналов я немного перегнул, но людей по жизни лишних, это точно. Уходящая, как принято говорить, натура. Через каких-нибудь четверть века декадентствующие художники будут за таких натурщиков платить большие бабки.

Выудив, наконец, из кармана джинсов стольник, я положил на прилавок и собственный полтинник. Женщина наблюдала за моими манипуляциями едва ли не с умилением. Она, похоже, совершенно забыла где находится и по какой причине мы с ней сошлись лицом к лицу.

Уголки ее измазанных карминно красной помадой губ дрогнули и пошли неуверенно вверх.

— Помните, как мы с вами ворону спасали?

И я действительно вспомнил. Редкостной наглости попалась птица и чрезвычайно увертливая. Забралась на самодельную крышу балкона и, припадая на лапу, изображала из себя подстреленную жертву. Металась из угла в угол по шиферным листам пока я, высунув через прутья руку, пытался накинуть на нее вслепую сачок. Девчонка взобралась на подоконник лестничной площадки и оттуда руководила моими действиями. За нее приходилось бояться больше, чем за пернатую скотину. Из нас троих я был старшим, а значит самым умным и ответственным. Когда коррида порядком всем надоела, бесстыжая птица перелетела на ветку тополя и, склонив голову на бок, принялась рассматривать черным глазом своих несостоявшихся спасителей. Видно ей, как и людям, не хватало простого человеческого внимания.

Шло время, мы стояли, разделенные прилавком, и сдержанно улыбались. Бывают в жизни моменты, когда сказать вроде бы нечего, а уйти нет возможности. Как тут уйдешь, как оставишь ее наедине с этой жалкой улыбочкой? Может ей, как той вороне, недостает тепла? Может, я ее единственный шанс почувствовать себя в этом гадюшнике человеком? Никто ведь в юности не мечтает провести жизнь за стойкой винного магазина. Духами торговать, и то на стену полезешь, а тут еще и шебутно, и народ все больше грубый и на слово несдержанный. А она женщина, и не то, чтобы страшненькая, просто по жизни запущенная. Ей бы заняться собой, да быт затрахал. А лучше, чтобы ею занялся кто-то другой, обогрел, приласкал. Только, если честно, пусть даже такой малый найдется, ничего хорошего из этого не получится. Вранье это и сладкие слюни: человека изменить нельзя. Большую подлянку кинул мужикам Бернард Шоу, красиво соврав про Пигмалиона. У меня на этот счет есть собственный опыт. Друг мой Сашка, светлая ему память, в эту сказочку поверил. Галатеи из уличной девчонки не вышло, а парень кончил жизнь под забором. Видно так устроен мир, что верх из двух берет тот, кто стоит ниже по развитию. Ученые психологи об этом законе всемирной подлости наверняка знают, но помалкивают, боятся сказать. Впрочем, их можно понять, многие женаты.

Кто-то сильный дышал мне снизу в ухо и пытался оттереть плечом от прилавка. Очередь уже не на шутку волновалась. Горели трубы, мужики страдали не молча.

Продавщица перевела ставший тяжелым взгляд на наглеца.

— Охолони, лишенец, а то я тебе так тырсну, ни одна больница не примет! Кстати, всех касается, не видите что ли, с человеком разговариваю! А если кто-нибудь еще раз распахнет свою грязную пасть, закроюсь на учет!

И, заглянув мне в глаза, совсем другим тоном продолжала:

— Меня Клавой зовут! Я в девять заканчиваю…

В девять?.. Ну да, в девять! А я что ей на это ответил?..

Рука моя сжимала бутылку кедровой, в кулаке другой был зажат рупь сдачи. Я стоял на ступеньках магазина, лихорадочно соображая чем закончился наш с Клавой разговор. В голове вертелись слова про ворону, но что было дальше, как корова языком слизала. Так случалось и раньше, когда я начинал вдруг ощущать чужеродность происходящего вокруг и свою от него отстраненность. А может, отрешенность, не обязательно же во все вникать, когда вокруг столько бессмысленного. Помнил только, что подмывало сказать ей про макияж, которым не стоит злоупотреблять, но, слава богу, удержался. И правильно сделал, потому что человека очень легко обидеть, а объяснить ему твои самые благие намерения никогда не удается. Пробовал не раз, ничего хорошего из этого не выходит. В лучшем случае тебя не поймут, а в худшем вывернут сказанное наизнанку и так переврут, что устанешь потом отмываться. Такая уж досталась людям извращенная натура, они в этом не виноваты. Не виноват и я, но ощущение, будто я слон в посудной лавке, преследует меня с детства: опасаюсь ненароком задеть людей. А еще у меня было чувство, что Клавдии я как бы что-то пообещал.

В тот самый момент, когда я пришел к этому неутешительному выводу, дверь магазина распахнулась и из нее выскочил вихрастый, в рабочем комбинезоне малый. Засовывая на ходу в карман поллитровку, подтолкнул меня дружески плечом.

— Ну ты, паря, и мастак клеить баб, а по виду не скажешь!

Приложил к груди, словно прижимал к ней арбузы, растопыренные пальцы и, радостно заржав, исчез за углом. Люди часто бывают дружелюбны и добры в предвкушении близкой поддачи. А еще сентиментальными, даже когда трезвы. Достаточно, к примеру, показать им улыбающегося ребенку чиновника, и у них тут же появляется надежда, что он не вор, и от этой мысли на глазах сами собой наворачиваются слезы умиления. Светло становится на душе и так вдруг замечтается, так захочется верить, что этот мордастый тоже человек, хоть криком кричи… Впрочем, всем нам свойственно ошибаться! Но парень этот, с его рвущейся из глубины души животной радостью, заставил меня призадуматься. Неожиданно все как-то получилось но, не скрою, приятно! Похвала, пусть и незаслуженная, всегда греет сердце.

В таком состоянии волнительного недоумения я и позвонил в дверь квартиры Нелидова. Идти от магазина до нашего с ним дома минут пять, но этого мне хватило понять, что женщину, не желая того, я обнадежил. Как это получилось, ума не приложу, только чувство было именно такое. Человек ведь всегда подспудно знает, когда от него чего-то ждут. Достаточно взгляда или тени улыбки и ты себе уже не принадлежишь. Отмахнуться, конечно, можно — сказать, мол, померещилось и вообще не бери в голову! — но тогда возникает ощущение совершенной ошибки, а то и подлости. Не знаю, как другим, мне оно очень знакомо.

А в дверь Нелидова можно было не звонить, он оставил ее незапертой. Воров не боялся, хрущевку нашу даже ночью и по ошибке трудно отнести к элитному жилью. К тому же, со времен службы в уголовном розыске у него осталась привычка таскать в заднем кармане брюк пистолет. Савелич мне его как-то показывал: маленький такой дамский браунинг, сделанный в начале прошлого века в Бельгии. Хотя, скорее всего, дело тут не в привычке, многим за свою долгую жизнь проехал старый сыщик по колесам, многих отправил на отдых за решетку. Распространяться об этом, как и о причине, по которой заслуженного человека турнули на пенсию, он не любил, но из недомолвок и оброненных мельком замечаний можно было сделать вывод, что полковник не поладил с начальством. Надо было закрыть глаза на делишки высокопоставленного сынка, а Савелич не захотел, характер не позволил. Такую несговорчивость, как это всегда и бывает, Нелидову припомнили и он, в компании с чистой совестью, оказался за воротами большого, выкрашенного светлой краской дома на Петровке. А тут вскорости жена умерла и на старости лет Савелич остался один. Дочь жила отдельно, отца навещала где-то раз в неделю. Могли бы запросто съехаться, и Лида не раз это предлагала, но старик уперся, не хотел занюхивать ее молодую жизнь. Захаживали к нему и старые друзья, кто в штатском, кто при погонах, но знакомить меня с ними он избегал, а я к этому и не стремился. Мне-то это зачем?

Тем временем собственная жизнь Нелидова по выходе на пенсию продолжалась. Чтобы себя занять, а заодно и притормозить ее бешеный бег, он взялся за перо, из-под которого начали один за другим выходить детективы. В основном, как Савелич сам их называл, бывальщина, но мне нравилось. Чувствовалось, что истории рассказаны реальные, если что-то и изменено, то лишь имена и названия мест. В какой-то момент к нему даже пришла известность, но тут, откуда ни возьмись, набежала толпа борзых детективисток и затерла старого сыщика крутыми бедрами, затолкала в дальний угол грудями. Новые времена требовали новых песен, за молодой порослью ему было не угнаться. Тем более, что желающие выйти в Агаты Кристи сочинительницы не заморачивались правдивостью сюжетов. Мир для Нелидова схлопнулся до размеров двухкомнатной квартирки, но независимый характер старика эти события не изменили ни на йоту. Его любовь к жизни была слишком сильна, чтобы такие мелочи, как обстоятельства, могли помешать ему оставаться самим собой.

— Тебя только за смертью посылать! — недовольно буркнул Савелич вместо благодарности. — И хорошо бы привел, так нет! Жди ее теперь, костлявую, когда соизволит пожаловать. — Продолжал не менее сварливо: — Да не переобувайся ты, чистюля, не видишь что у меня творится…

Но вокруг не происходило ничего особенного в том смысле, что квартира пребывала в обычном для нее состоянии первобытного хаоса. Лида убиралась регулярно, но ей достаточно было ступить за порог, как вещи словно по команде занимали свои привычные места. Раскрытые книги лежали вверх корешками, кофейные чашки с успевшей засохнуть гущей можно было найти в самых неожиданных уголках, а пепельниц было столько, что казалось, они размножаются. Главное место в первой, проходной комнате занимало большое, накрытое пледом кресло, позволявшее Нелидову передвигаться на колесиках в треугольнике между столом, окном и гигантских размеров буфетом, к которому, как я подозревал, он питал особую нежность. По-видимому, деревянный монстр заменял привыкшему к таборной жизни старику утраченные фамильные реликвии и был как-то связан с воспоминаниями детства.

Стараясь не наследить, я прошел на цыпочках к столу и поставил бутылку. Повернулся уходить и уже был в передней, когда меня настиг окрик:

— Стоять!

Пришлось вернуться в комнату. Нелидов сидел у окна и, спустив очки на кончик носа, с интересом рассматривал на бутылке этикетку.

— Ты что это себе вообразил? — хмыкнул он, не отрываясь от своего занятия. — Или я по твоему алкоголик?

Подозревая, чем все это закончится, я тяжело вздохнул. Взмолился:

— Савелич! Не хочу я пить, душа не принимает…

Слова мои были не более чем сотрясением воздуха. Нелидов оторвался наконец от своего занятия и поднял на меня полные детского удивления глаза.

— А кто тебя, собственно, заставляет? Посиди со мной для порядка, поговори, а там как карта ляжет. Да, кстати о картах, Грабович грозился зайти, перекинемся! Лидка огурцы принесла, сама мариновала. Там, в банке в холодильнике, и вообще распорядись по хозяйски, колбаски настрогай… Ну, что стоишь столбом? Давай, ноги в руки и аллюр три креста!

Присказка у него была такая. Заранее зная о результате, я, тем не менее, сделал последнюю попытку отбояриться.

— Дела у меня, Савелич, понимаете — дела!

И тут же был безапелляционно поставлен на место.

— Уйди с глаз моих, Картавин, займись наконец чем-нибудь полезным! Врать ты не умеешь и уже не научишься. Радоваться надо, если в компанию зовут, а ты кобенишься словно красна девка…

Когда сердился или делал вид, что сердится, Савелич называл меня по фамилии, в остальное время, если таковое случалось, Стасом, но Стэнли, как все прочие, никогда. Из языков, кроме родного русского, он владел в совершенстве феней и матом, а еще понимал немного по киргизски, где одно время служил.

О чем только думали твои родители! — поинтересовался он, стоило нам познакомиться. — Обозвать ребенка Станиславом, дав ему отчество Вячеславович! Кто ж такое выговорит? Ты хоть сам-то понимаешь, что этим они обрекли тебя на прозябание? Не выбиться тебе, Картавин, в большие начальники, ох не выбиться! В Кремле самые обычные вещи читают по бумажке, а ты хочешь, чтобы люди о твое величание язык сломали! А фамилия?.. Что это за фамилия такая? Картавин — это ж карта вин, в ней слышится нечто ресторанное…

Справедливостью, не в пример категоричности мнений, Нелидов никогда не отличался. Несмотря на долгое наше знакомство, коротко мы с ним не сошлись. По крайней мере, не сошелся я, для Савелича барьеров в общении с людьми не существовало. С любыми, от просящих подаяния бродяг до лощеных в своей изысканности дипломатов. Ему все эти прибамбасы были по фигу, он смотрел в глубь. Мне же мешала разница в возрасте, да и по характеру мы были очень разные. Я по жизни человек тихий, а Савелич с малолетства играл сам с собой в азартную игру и не раз за время службы совал голову в петлю. Его хлебом не корми, дай только поспорить, лучше всего на пари, или ввязаться в какую-нибудь авантюру.

Шаманил он, говоря о моей тусклой перспективе, или видел человека насквозь, только так все на самом деле и вышло. По имени отчеству меня со студенческих времен никто не называл, а все больше Стэнли, и норовили сразу на «ты». Институт я пролетел, как фанера над Парижем. Технический выбрал напрасно, но уж очень не хотелось идти в до боли родную армию. Почетная обязанность выбросить коту под хвост два года из молодости многим ребятам судьбу искалечила. В результате инженер из меня вышел никакой, одно только название и диплом с печатью. Да и не нужны мы никому, разве что стоять за прилавком со значком-поплавком на халате! Но жизнь штука справедливая, у нее для каждого припасена индивидуальная ловушка. Когда по прошествии времени я поднял голову и огляделся по сторонам, то обнаружил себя сотрудником патентного отдела, куда во все времена ссылали затесавшихся в науку и на производство женщин. Не принося организации ощутимого вреда, они там выходили замуж, рожали и удалялись на покой, и это всех очень устраивало. Тем не менее, руководство фирмы меня ценило, думаю за то, что я так ни разу и не ушел в декретный отпуск. Хотели даже, вопреки прогнозу Нелидова, назначить маленьким начальничком, но тут страна рухнула окончательно и погребла под собой всех, кто не успел смотаться. А я, к тому же, оказался вскоре на больничной койке. Люди в белых халатах отняли у меня почку, превратив совершенно здорового человека в номинального инвалида. Но все это было в какой-то другой жизни, от которой у меня остались смутные воспоминания и маленькая пенсия.

Круг колбасы «собачья радость» пришлось, как любит Савелич, накромсать большими кусками с вылезавшими наружу вкраплениями пахнущего чесноком сала. В холодильнике, кроме банки огурцов, нашлись шпроты и кусок успевшего засохнуть сыра. Глуховатый голос хозяина квартиры доставал меня и на кухне. Нелидов, порой, становился шумлив, как если бы старался таким образом заглушить в себе боль. Не физическую, хотя чужая душа потемки. Однажды я видел его стоящим у открытого окна. Задрав голову, старик смотрел на кусочек голубого неба над крышами и глаза его были полны нечеловеческой тоски, их выражение мне теперь не забыть.

— Ты спрашиваешь, почему я дочку Лидой назвал? — доносилось из комнаты, хотя ничего такого я не спрашивал. — Прислушайся: Лида Нелидова — это ж парадокс! Я бы даже сказал диалектическое отрицание…

Судя по доносившемуся из комнаты звяканью, Савелич доставал из буфета рюмки. Что ж до парадокса, тот он действительно имел место быть. Знакомство родителей с диалектикой преломилось в судьбе Лиды в бесконечные поиски мужа или какого иного мужика, к которому можно было в жизни прислониться. По словам Нелидова, они, эти самые мужики, попадались ей какие-то квелые и малохольные. Вероятно потому, что работала она в аптеке фармацевтом, там и знакомилась, а здоровый малый туда не пойдет. По крайней мере, это было хоть какое-то объяснение, но Нелидов мою гипотезу не разделял. Убеждать его я не пытался. Не исключено, что над семьей висел рок, заставлявший ее членов жить бобылями. Иногда диву даешься, с какими страхолюдинами ходят приличные парни, им бы в фильмы ужасов, и то на вторые роли, а вот милой и симпатичной женщине не везло, хоть ты тресни. В невеселых думах о судьбе дочери Савелич положил глаз и на меня, однако, обмозговав такую альтернативу, безнадежно махнул рукой. Сказал со вздохом: староват ты для моей Лидки! Может оно и к лучшему, какой от тебя прок? Ни денег, ни работы, а что интеллигент в третьем поколении, так по нынешним временам от этого одни убытки!

Но, несмотря на такую мою оценку, на Нелидова я зла не держу. Болит у старика душа о неустроенном в жизни ребенке. Когда, бывает, сидим за преферансом, а Лида звонит, он аж весь изнутри светится. Правда, случается это не часто. Не звонки ее, наши посиделки. Тут все зависит от Грабовича, он за игральным столом у нас третьим. Появился этот тип у Нелидова неожиданно и как-то сразу. Захожу к Савеличу, а у него сидит какой-то лысый мужик и уплетает с чаем за обе щеки варенье. Мое любимое, вишневое. Как будто обретался там с начала времен. Не встал, руки не протянул, только кивнул, словно бы признавая факт моего существования. А ведь старик нас друг другу представил, сказал: Михаил Михайлович, профессор, а про меня просто: Картавин, и все. И тут же сели писать пулю, будто затем и сошлись. Но что Грабовича с Нелидовым объединяет, так и осталось для меня неясным.

С того памятного дня и потянулись наши встречи. Играли по маленькой. Савелич, не говоря уже обо мне, часто бывал не при деньгах, в то время как Грабович мог бы выступить и по крупному. Не нам, голытьбе, чета, он обитал в соседнем сталинском доме с высокими потолками и злой консьержкой, вместо наших изгадивших подъезд кошек. Поначалу пытался учить нас играть в покер, но мы с Нелидовым выслушали его объяснения и отказались. Игра мудрых, понимающих жизнь людей — преферанс, в нем мало места тупому везению, а тем более блефу, хотя и то и другое помогает. Иногда для большей релаксации Михаил Михайлович прихватывал с собой бутылочку коньячка. Мы, естественно, не возражали, но помогала она Грабовичу мало. Играл он так себе, то и дело лез по студенчески на рожон или начинал темниться на второй руке, за что его тут же наказывали. Видимо в этой горячности находила выражение истинная профессорская натура, придушенная в другое время узами Гименея. Думаю, из дома он под любым предлогом сбегает, но молчу в тряпочку. Нелидов же позволяет себе над ним подтрунивать, особенно, когда тот заказывает крупную игру и, нервничая, вытирает взмокшую лысину носовым платком. Но больше всего, и в этом есть нечто психическое, Грабович боится мизеров. «Падает» на авось, будто с видом обреченной жертвы шагает в пропасть, и только потом оценивает последствия своего решения. Бездарность такой манеры игры он, мне кажется, понимает, но не может ничего с собой поделать. Савелич, добрая душа, пытался исподволь его учить, но тщетно, самолюбия у Грабовича на всю Академию Наук, или в какой там еще шараге он работает.

Вне карточного стола мы с Михаилом Михайловичем не пересекались, а если сталкивались нос к носу на улице, то ограничивались сухим кивком. Неприятный человек. Однажды видел его под ручку с женой, после чего при встречах стал с ней здороваться, но привычку эту скоро бросил. Зачем портить собой пейзаж, если мадам смотрит сквозь тебя глазами дохлой рыбы? Видно такие они с мужем люди, что у всех дерьмо пахнет дерьмом, а у них розами. Мою скромную личность наверняка обсуждали, я, как сказано в Библии, был взвешен на весах и найден слишком легким. Комплекса неполноценности дурные манеры супругов мне не привили, а вот человеческой жалости к профессору добавили. Хотя жалеть фарисея у меня не было резона. Возможно, юный Мишаня мечтал обжениться с этой сушеной воблой и его розовая мечта сбылась. А за исполнение мечт, как известно, надо платить.

Когда с подносом в руках я появился в комнате, Савелич сидел, сложив, как прилежный школьник, руки и внимательно смотрел на дверь. За окном окончательно сгустились сумерки, под потолком горела простенькая в три рожка люстра, а в углу задержавшийся в обиходе с шестидесятых модный тогда торшер.

— Ноги перестали ныть, — сообщил он голосом, каким читают правительственные сообщения, — дожди скоро кончатся и наступит бабье лето! С Семионова дня, — потянулся за бутылкой, свинтил с горлышка крышку. — Так какие, говоришь, у тебя дела?..

Я смотрел как водка льется тоненькой струйкой. Рюмки Савелич выставил любимые, граненые, на тонкой ножке. Младших сестер граненого стакана. Такие, должно быть, еще до войны перестали выпускать. Помявшись, опустился на стул, старика мне меньше всего хотелось обижать.

— Так, кое-что надо закончить…

Заметил максимально неопределенно в надежде, что этим все и ограничится, но не тут-то было.

— Камешки будешь перебирать? — хмыкнул Нелидов саркастически. — Если другого нет, тоже дело!

Камешками он называл спекшиеся куски раскрашенной штукатурки. В начале прошлой зимы я привез их с дачи. Не своей, приятеля. Он предложил мне отдохнуть в деревне… ну, может, не совсем отдохнуть, а как бы посторожить пару месяцев его новый коттедж. По осени на оставленные москвичами дома совершала набеги местная шпана. Брать по большому счету ничего не брали, разве что алюминиевую посуду и консервы, а все больше громили, а то и поджигали. Савелич — я заскочил к нему проститься — назвал моего приятеля жлобом и, прибегая к ненормативной лексике, объяснил на пальцах, что тот сука и барыга. Но не поехать я уже не мог, обещал.

Навестили меня как-то под вечер, когда уже начинало смеркаться. Мальчишки лет двенадцати — четырнадцати. Неприкаянные, сбившиеся в стаю и одичавшие. Угрожали, требовали денег, хорохорились, а когда я пригласил их в дом, присмирели и как-то даже застеснялись. Уплетали хлеб с вареньем, пили чай и по-взрослому рассуждали о том, что работы в деревне нет, как нет ее и в районном центре. Отслужим, говорили, сюда не вернемся. Пусть места родные и красота вокруг необыкновенная, только кроме как пить делать здесь нечего. В этом разговоре и всплыла стоявшая на берегу Волги заброшенная церковь. Раньше ее использовали под склад, теперь храм пустовал. На одной из его стен до последнего времени можно было видеть икону Николая Чудотворца, но летошним годом в кладку снаружи въехал пьяный тракторист и фреска осыпалась. Осмотрев вместе с ребятами фрагменты, я предложил икону восстановить, но поступил неосмотрительно. Интерес их быстро угас и я остался один на один с двумя бельевыми корзинами осколков, которые пришлось забирать с собой в Москву. Мозаику эту я почти что собрал, но получилось, прямо скажем, не очень. Края многих фрагментов осыпались так что образ оказался исчерчен густой сеткой белесых линий. Жаль, конечно, но кое-что мне эта работа все-таки дала. Я почувствовал себя занятым Великим деланием алхимиком, для которого, вопреки бытующим представлениям, важны не золото и философский камень, а концентрация на собственном внутреннем мире и возможность роста. Хуже было то, что я понятия не имел что мне со всем этим теперь делать. Икона, вещь особая, относиться к ней надо с почтением, она нечто вроде интерфейса между этим миром и миром горним. С нее на нас глядят лики святых и дивятся нашей изворотливости в грехе, поэтому у них такие суровые и скорбные лица. За иконой, как за окном в наш мир, собираются свободные от поручений ангелы и делают ставки: какую из набора глупостей мы совершим следующей.

— Хочешь обижайся, хочешь нет, — продолжал Савелич, — только ты, Картавин, юродивый, отапливаешь собственным теплом Вселенную. — Усмехнулся кривенько. — Анахорет уездного масштаба! Деревенским хулиганам твои изыски по барабану, им кабы выпить да кабы дать кому-нибудь по морде. Не живи так подробно, Стас, это вредно для здоровья…

Он и еще что-то говорил, только я перестал слушать. Смотрел, как двигаются губы Нелидова, какие тяжелые мешки набрякли у него под глазами.

— Вы паршиво выглядите, Савелич, вам бы подлечиться!

Седые брови Нелидова медленно поползли вверх.

— Это еще что такое! — рявкнул полковник так что у меня появилось желания вскочить со стула и вытянуться в струнку. — Кто ты такой, поганец, чтобы меня учить? Я этими вот руками бандитов ловил, когда ты делал радостно в штаны и ходил пешком под стол…

Чтобы разрядить обстановку я потянулся к старику чокаться. Выпив, он утер рот ладонью и немного помягчал. Вытряхнул из пачки сигарету.

— На жизнь, Станислав, можно смотреть по разному! — выпустил из уголка белесых губ струйку дыма. — К примеру, как на соревнование органов: кто быстрее сведет тебя в могилу. Лично я в этой гонке делаю ставку на сердце, только, боюсь, одно оно не справится, ему надо помогать! По-человечески очень понятный диагноз: сердечная недостаточность, не хватило значит у мужика сердца вынести эту блядскую жизнь. — Усмехнулся, но уже не сердито, а собственным мыслям. — Был у меня старый друг, профессор, теперь уже покойный, говорил в точности то же самое, что и ты, и теми же словами. Я тогда еще неплохо передвигался с палочкой, вот он меня и заманил к себе в клинику на обследование. Долго промывал мозги про курение и алкоголь, а когда я наконец вышел на улицу, то обнаружил, что забыл очки. Возвращаюсь в кабинет, открываю тихо дверь, а этот мерзавец — не тем будь помянут! — сидит за столом с рюмкой коньяка и сигаретой. Тогда-то я и услышал от него сентенцию про соревнование, а вечером мы вспомнили молодость да так, что на утро пришлось похмеляться…

Савелич взял в руку бутылку и посмотрел на меня с хитрецой, с этаким добреньким ленинским прищуром.

— Давненько что-то не видел я у подъезда серебристый «мерседес»!

Наверное нехорошо называть заслуженного человека старым негодяем, но именно это определение вертелось у меня на языке. Особой тонкостью и изысканностью выражений Нелидов никогда не отличался и на этот раз в куртуазном искусстве не преуспел.

— Бросила тебя твоя зазноба, кончился мочалкин блюз? — покачал он со знанием дела головой. — Та еще штучка, пробы негде ставить! Кто она, министерский чиновник или партийный функционер? Им, наверное, сказали, что демография в стране в прогаре, вот они и кинулись выполнять разнарядку. Или связь с тобой проходит у нее по статье благотворительность?.. — как если бы взвешивал сказанное, Нелидов поднял седые брови. — А что, тоже вариант! Не удивлюсь, если среди прочих дел у нее на календаре написано: «изменить мужу», и подчеркнуто для памяти красным карандашом. В постели?.. — Нелидов коротко задумался. — Деловита! На нежности за неимением времени не разменивается…

— Хватит, Савелич, не надо! — взмолился я, мои щеки цвели пунцовым цветом.

Но моя просьба его не остановила. Если уж он чего задумал, то доскажет обязательно.

— Блядь она, Стас, тобой пользуется! Вместо вибратора, а мне тебя, дурака, жалко…

Я молча потупился. Насчет зазнобы он, конечно, погорячился, но многое в наших отношениях угадал. Сказывался опыт и знание природы людей. Начиналось все очень просто и даже обыденно. Я подрабатываю составлением гороскопов, но с улицы людей не беру, только по рекомендации, мне проблемы с налоговой не нужны. Светлана Александровна пришла по звонку, вела себя сдержанно и очень просила обратить особое внимание на перспективы личной жизни. Мне что, мне все равно, но ее натальная карта меня заинтересовала. Изучая положение планет в домах и их взаимные аспекты, я узнал приблизительно то же, что Савелич разглядел без астрологических примочек. Среди Овнов, Тельцов и прочих Раков, специально для моей клиентки на зодиаке должен был располагаться знак танка. Не прошло и пары дней, как я обнаружил Светлану Александровну, вместе с ее амбициозностью, у себя в постели, а дальше все развивалось словно по заранее написанному сценарию. Личная жизнь, о которой моя новая знакомая так пеклась, явно налаживалась, но когда в краткие минуты отдыха я попытался ей на это намекнуть, она не поняла. Больше я шутить не стал, а лишь занимался делом. Однако со временем, и здесь Савелич был прав, наши отношения приобрели привкус производственной гимнастики, но все еще через пень-колоду тянулись.

Я сделал слабую попытку подняться из-за стола, но Нелидов остановил меня жестом.

— Успеешь еще, не убегут от тебя твои веселые картинки!

Однажды, в порыве просветительства, достойного эпохи Возрождения, я подарил ему популярную книжку по астрологии с разбором гороскопа, но Савелич не проникся. Она долго лежала на буфете, из чего можно было сделать вывод, что он ее все-таки почитывал, хотя не исключено, что и использовал в качестве подставки для чайника. С него станется.

— Скажи мне, Картавин, скажи честно — продолжал Нелидов, буравя меня глазами, — на хрена ты этим занимаешься? Если для денег, пойму и похвалю, потому как доверчивых простаков надо учить рублем, а если нет…

Он умолк, но состроил такую гримасу, словно долго и упорно жевал лимон.

Ни честно, ни нечестно мне отвечать не хотелось, а пускаться в объяснения и того меньше. Когда-то, когда только начинал интересоваться астрологией, занятие это несло с собой ощущение избранности, как если бы мне было дано читать в книге судеб. Эйфория давно прошла. Рассуждения типа: наука это или не наука меня больше не волновали, достаточно было того, что анализ расположения планет в домах и знаках зодиака работал и приносил конкретные результаты. Но я слишком устал, чтобы пытаться донести свои взгляды до упрямого старика, который и слушать-то меня, скорее всего, не захочет.

— Видите ли, Савелич… — голос мой увял на полуслове. Выигрывая время я принялся растягивать, будто резиновые, слова. — Гороскоп составляют не только для людей, но и как бы по случаю…

— Это по какому же случаю? Уж не похорон ли? — ехидно хмыкнул Нелидов, мои чувства и настроение были ему до лампочки. — Ты примерами давай, примерами!

— Ну, допустим… — ничего подходящего не приходило мне в голову, — допустим нас интересует положение дел в России…

Сказал и тут же понял, ошибся! У Савелича на проблемы отечества уже давно развилась аллергия. Обездвиженный, он вынужден был делить свое время между чтением и телевизором и постепенно перебрал яда сочившейся с экрана глупости. Особенно его бесили так называемые ток-шоу о проблемах народа, на которых сытые и далеко не бедные люди коллективно радели о загнанных в угол соотечественниках. Старик злился, матерился, но ящик не выключал, так что со временем у него сформировалось нечто похожее на наркотическую зависимость. Просыпаясь утром, он первым делом смотрел по всем каналам новости и под них же отходил ко сну. О паранойе этой я знал, но как-то упустил ее из виду. Слова же про Россию пришли мне на ум потому, что на днях звонила Аня и буквально потребовала, чтобы я взглянул на хорарную карту страны. Об этом, слава богу, я благоразумно умолчал, но Савеличу хватило и сказанного. Поблескивая на меня разом ожившими глазами, он уже седлал любимого конька.

Спросил с фальшивым сочувствием в голосе:

— Ты что, Картавин, с дуба свалился? У тебя головка бо-бо?.. Погоди, сейчас выпью и без этих твоих дурацких гороскопов расскажу всю правду. Давай, как говорится, за родину, молча, не чокаясь! — опрокинул одним махом рюмку, закусывать не стал, словно очень торопился. Но вместо того, чтобы продолжить столь энергично начатую речь, как-то вдруг обмяк и потянулся за сигаретами. Вытряхнул из пачки одну и принялся, по привычке, разминать ее в желтых от табака пальцах. Склонив на бок голову, чиркнул зажигалкой. — Знаешь, Стас, завидую я тебе! — не спеша прикурил, выпустил в воздух облачко сизого дыма. — Нет, правда!.. Не твоему возрасту, тоже ведь не мальчик, а незнанию тобой жизни. Живешь, будто в хрустальном шаре, и ничего вокруг себя не замечаешь. Я иногда смотрю на тебя и думаю, а что если весь народ у нас такой, ты уж извини, блаженный? Потому и жизнь убогая, что все, как один, готовятся войти строем в Царствие Небесное. В Библии правильно сказано: многие знания рождают многие печали, зачем это нашему человеку? — Савелич повозил концом сигареты по краю медной пепельницы, вскинул на меня глаза. — А ведь соврал я тебе, соврал! Годков тридцать скинуть не помешало бы. Не так я прожил жизнь, Стас, не тем богам молился! Все чего-то суетился, ловил нечистых на руку подонков, а их меньше не стало. Глянешь вокруг, послушаешь ребят и сердце кровью обливается. Многих из тех, кто сейчас при власти и при деньгах, я бы в свое время пересажал, хотя… — махнул безнадежно рукой, — не в этом дело. Мы тешим себя байкой про дураков и дороги, а на самом деле у нас нет уважения к себе, в этом корень всех несчастий. И уж точно, будь я снова молод, служить государству не пошел бы ни за какие коврижки! Зачем, в этой быстротечной жизни надо заниматься собой… — вздохнул. — Теперь уж поздно наверстывать, у пилотов есть присловье: не оставляй секс на старость, а торможение на конец полосы! Все надо делать в свое время… — на морщинистое лицо старика выплыла неожиданная застенчивая улыбка. — Знаешь, я ведь снова начал писать стихи! Не веришь?..

Достав из кармана платок, он громко высморкался, а еще промокнул тайком ставшие влажными глаза.

— Посмотри-ка там, в ящике! Да нет, в левом, под телефонной книжкой! Нашел?..

Отвалившись на высокую спинку кресла, Нелидов поднес к дымившейся сигарете зажигалку, видно нервничал. Я достал из буфета сложенный вдвое листок бумаги, на котором аккуратным почерком было выведено: «памяти Осипа Мандельштама». Посмотрел недоуменно на Савелича: то ли? Тот кивнул.

— Читай!

Я развернул листок. Напечатанные на пишущей машинке строчки прыгали. Первая строка была хорошо знакома.

Мы живем под собою не чуя страны

Наши лица бледны, наши души скудны

А где совести нету — убита

Там властей ненасытных корыто.

Поднял от бумаги глаза. Нелидов сидел с каменным лицом, смежив набрякшие веки.

Ее сытые бонзы, как черви, жирны

Их слова о свободе, как гири, верны

Все слова да слова, демократии флер

А страна на игле — это им не в укор

Где свеча ненароком в потемках видна

Ее тушат с экранов потоки говна

Кому в мозг, кому в душу, и так круглый год

Веселися народ, развлекайся народ!

Я ощутил на плечах гнущую к земле тяжесть. Губы пересохли, я их облизал. Продолжал читать:

Мы нанизаны все на властей вертикаль

Говорите: мораль?.. Ну какая мораль!

Прихлебателей сонм говорливых вождей

Олигархов, чиновников — полулюдей.

Нам по норкам сидеть, руку сильным лизать

Тихо водочку пить и в могилу сползать

Барин добр, за указом штампует указ

Только ржавчина душу разъела у нас

Нету правды в стране, нету веры в людей

А без них человек — это тот же злодей

Ну да, Осип, и Бог с ним,! Чему не бывать

С этим нам пропадать, с этим нам доживать!

Немного помедлив, поднял голову. Губы Савелича шевелились, как если бы он повторял про себя прочитанные мною строки. С улицы доносились детские голоса, но я до болезненной отчетливости слышал, как на полке буфета тикает будильник. Старик сидел очень прямо, подняв к потолку седую голову. Скорее всего он ждал, что я что-то скажу, но я молчал.

— Ладно, давай сюда бумагу! — судя по ворчливому тону, Нелидов уже жалел, что дал мне прочесть стихи. — И вот что… так, на всякий случай… для твоего же блага! Времена, конечно, меняются, только народец лучше не становится. Порядочных людей из него повыбивали, а подлецам только свистни, полезут изо всех щелей! Короче, я тебе ничего не показывал, ты ничего не читал! Понял?

Я кивнул, но заставить себя посмотреть Савеличу в глаза не смог. Тот спрятал бумагу в карман меховой поддевки и вдруг непонятно от чего развеселился.

— Наливай! Сейчас позвоним Грабовичу и займемся делом, нечего понапрасну рвать душу! — потер сухие, морщинистые руки. — У меня такое чувство, сегодня карта будет валом валить…

Я поднялся виновато из-за стола.

— Пора мне, Савелич, вы уж извините!

— Что так? Может, все-таки, пулю-то распишем?.. — не больно-то расстроился Нелидов, словно присутствие мое стало ему вдруг в тягость.

— Не могу, обещал! — жалко мне было старика, не хотелось оставлять его одного, но я кожей чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Объяснять ничего должен не был, все получилось само: — Встретил в магазине знакомую продавщицу и вроде как обнадежил…

— Ну, если так, тогда конечно! — скривил губы Савелич, не скрывая издевки. — Слово-то какое нафталиновое выкопал, теперь только под венец. У нас в деревне прошелся под ручку — женись… — выражение его лица вдруг стало злым. — Утрется твоя продавщица, ей не впервой!

Я покачал головой.

— Не могу, Савелич, так получилось!

— Что ж с тобой делать, — вздохнул он, — ступай! Чудо ты, Картавин, в перьях, как тебя еще не занесли в красную книгу, ума не приложу…

И я пошел взбираться к себе на пятый этаж. Странное владело мною чувство, странное и неприятное, будто посреди бела дня из кладбищенского склепа на меня пахнуло затхлой плесенью. А еще мне было страшно, и у страха этого был легко различимый привкус подлости.

Мы унаследовали его от дедов и отцов, он живет на генном уровне. Страх этот хотелось бы забыть, выкинуть из памяти, но нам, русским, нельзя, он прививка от болезни под названием абсолютная власть. От убийственного единомыслия, ожидания ночных арестов, от ужаса перед собой — Господи, что же я творю!

Я выдавил на помазок пасту и намылил щеку. С некоторых пор мне стало нравиться бриться безопасной бритвой. Тоже, между прочим, наследство отца. Трофейная, как он ее называл, она выбривает чище теперешних, которые с наворотами. И бритье обходится дешевле, что существенно. На пенсию по инвалидности шиковать не приходится, хотя инвалидом я себя не чувствую. Просто, видя мои заслуги перед отечеством — я ведь ничего не украл и никому в жизни не помешал — государство решило наградить меня за принципиальную гражданскую позицию.

Но Савелича, — думал я, снимая лезвием с подбородка щетину, — Савелича я обижать не собирался, но, похоже, обидел! Каково ему там пить в одиночестве водку и вариться в котле собственных безрадостных мыслей. Только, судя по выражению недобритого лица, тому, что в зазеркалье, составлять старику компанию ему очень не хотелось, а играть в карты, так с души воротило. Все равно что рвануть с похорон на танцульки…

Однако время близилось к девяти, надо было спешить. Тщательно умывшись, я оделся и вышел из дома. В свете уличного фонаря с прохудившегося неба сыпала мелкая морось. Стекла очков, я ношу их с детства, покрылись капельками влаги. Стоя под козырьком подъезда, я протер их платком и надвинул козырек кепки на лоб. В кармане лежала пятисотенная. На всякий случай, всегда лучше быть при деньгах, хотя какие это нынче деньги. Провожу ее, — прикидывал я, ускоряя шаг, — и за работу, обещал же Аньке взглянуть на гороскоп России. А продавщицу как зовут?.. Ну да, Клава! Не забыть бы, а то неудобно получится!

Вернусь домой и сразу за компьютер, интересно, что так подругу в судьбе любимого отечества взволновало. Сам я хорарной астрологией не увлекаюсь, а карты страны вообще никогда не составлял, даже из любопытства. Аня — совсем другое дело, это ее хлеб. Она — человек эмоциональный, ей из мухи сделать слона пару пустяков. Познакомились мы совершенно случайно на каком-то семинаре, который обоим был, как рыбе зонтик. Разговорились, выпили кофейку и с тех пор работаем в связке. В нашем деле встречаются случаи, когда собственное мнение непременно следует перепроверить. Взять хотя бы составление гороскопа близких тебе людей! Тут потерять объективность суждений легче легкого, не говоря уже о вопросах жизни и смерти, где ответственность астролога зашкаливает. Опять же у каждого из нас имеются предпочтения, нечто вроде специализации, и то, что ему не по профилю, он с готовностью передает работающему в паре коллеге. А специалист Анька классный, мне с ней повезло.

Профессия астролога, если конечно занятие астрологией можно назвать профессией, имеет свою специфику. В определенном смысле она сродни священнической. Ребята в рясах отпускают грехи, нам же приходится говорить человеку правду и не какую-то абстрактную, а о нем самом. Это прямо надо сказать далеко не всем нравится. Общаться с проблемными людьми вообще опасно, и вовсе не потому, что могут побить, это еще полбеды. На похоронах моего друга, отца Игоря, шептались, слишком много батюшка брал на себя чужих грехов, это его и убило. Астрологу же в целях собственной безопасности не рекомендуется давать человеку советы, а как бы отстраниться и сообщать лишь то, что он увидел в суперпозиции планет. Причем, хорошо предварительно подумав. Вот хитрая Анька чуть что и посылает клиента ко мне, и правильно делает: у нее семья, ей нельзя рисковать. Сказки бы ей писать, уж больно добра, все норовит раскопать в гороскопе побольше хорошего…

Я поднял голову. Над входом в магазин светилась вывеска «Продукты». Не заметил, как дошел. Часы в сетке дождя на столбе показывали девять. Торчать на ступеньках было холодно и я забрался в телефонную будку, по крайней мере крыша над головой. Закурил.

Про то, что не стоит слишком уж приукрашивать действительность, я Ане не раз намекал, но она в ответ только смеется. Людям, говорит, правда не нужна, им нужна сказка, они живут надеждами. Может и права, не мне судить, но логика в этом имеется. Наука читать по звездам появилась еще в древнем Вавилоне, там для мифов и легенд пищи было с избытком, а в начале первого тысячелетия новой эры распространилась через Грецию по Европе. Ею, как в начале прошлого века «испанкой», заразиться было легче легкого, всем охота знать свою судьбу. Тогда-то и пошли по городам и весям разного рода звездочеты и предсказатели, ловцы человеческих душ, а больше кошельков. Много ли надо знать, чтобы охмурить невежественного человека, который и сам обманываться рад? Легкий хлеб, он и сегодня приносит барыши, за гороскоп не задумываясь выкладывают стольник баксов. Ректификация, а по русски восстановление точного времени рождения человека, стоит дороже, но с ней действительно приходится повозиться. Хорарная карта — дешевле, да и надо ли клиенту жениться или ехать к морю, частенько можно узнать от него самого, стоит только его немного разговорить…

Я вдруг почувствовал, что совершенно продрог. Длинная стрелка часов пробежала почти половину круга, а толстая и короткая так и подавно показывала половину десятого. По неписанным московским законам ждать полагалось пятнадцать минут. На нет, сказал я себе с облегчением, и суда нет, и вышел из под крыши телефонной будки, как тут из-за угла магазина появилась женская фигура. С первого взгляда я Клаву не узнал, за прилавком она выглядела куда внушительнее. Люди при исполнении вообще кажутся более значительными, на этом зиждется феномен российской власти, только мне от холода было как-то не до обобщений. Клавдия между тем приблизилась и остановилась на пионерском расстоянии. Не знаю, что она сделала со своим лицом, только без боевой раскраски оно показалось мне миловидным. Возможно, эффект объяснялся тем, что на этот раз на носу у меня были очки. Место видавшего виды халата заняло приталенное пальто, аккуратная шапочка на голове смотрелась игриво. Все это я отметил как-то походя, внимание мое приковали к себе ее глаза, и даже не столько сами они, сколько их выражение. В тусклом свете уличного фонаря я разглядел в них вопрос, хотя, возможно, именно так выглядит в женском исполнении надежда.

Мы стояли друг напротив друга и молчали, пока она не протянула мне пакет.

— Возьми! Знаешь, я ведь совсем не была уверена… Кассу сдала, глянула в окно, а ты ждешь…

Вот, значит, как, выходит, сам же я и навязался! Глупая какая-то получается история, вечно влипаю в переделки. Не переводятся на свете дураки, что думают и за себя, и за других, и я тому живой пример. Правильно Савелич сказал: не живи так подробно!

— Вас прямо не узнать! — пробормотал я и тут же понял, что отвалил Клавдии комплемент.

Похоже, она приняла его, как должное. Дождь уже сеял не переставая. Заполняя образовавшуюся паузу, она достала из сумки зонтик. Положение мое, и без того двусмысленное, стало совершенно невыносимым. Жить здесь и сейчас я никогда не умел, а именно этого требовали от меня обстоятельства. Словно почувствовав мою неприкаянность, женщина взяла инициативу на себя.

— К мясникам забегала, ты ведь любишь отбивные?

Я любил. Макароны с гордым именем спагетти и гречневая каша, в качестве гарнира к молочным сосискам, за долгие годы несколько приелись, хотелось чего-то мясного. Но отнюдь не об отбивных были мои мысли. Ближайшее будущее, до того туманное, начало стремительно обретать очертания. Проводить Клавдию до дома — делов-то! — а вместе отужинать?.. Это, как говорят англичане, совсем другая чашка чая! И чаем, судя по всему, наша трапеза не ограничится.

Последовавшие за моим кивком слова Клавдии расставили точки над «i»:

— Коньяк, правда, дагестанский, но не паленый!

Я вдруг ощутил с какой нечеловеческой силой прижимаю к себе пакет. Савелич, судя по врезавшейся мне в память ехидной улыбочке, такой оборот событий предвидел. Черт бы старика побрал вместе с его знанием жизни и проницательностью!

Рукой с повисшей на ней сумочкой Клава подняла над моей головой зонт, другую руку продела мне под локоть и, как ни в чем не бывало, осведомилась:

— Так куда, к тебе или ко мне? Только у меня дочь в одиннадцатом часу из училища возвращается…

И как-то так все случилось, что мы дружно двинулись по пустой, продуваемой ветром улице, как если бы ходили по ней каждый вечер много лет подряд. Бок о бок. Шаг в шаг. Под цветастым зонтиком. Дождь разошелся и лил, как из ведра, я смотрел себе под ноги и думал о бродячих собаках. О том, что, пристраиваясь к прохожим, они чувствуют себя при хозяине и это наполняет их значимостью. Оставалось только узнать, кто из нас двоих дворняга.

В парадное просочились тихо, как воры, дверь Нелидова миновали на цыпочках. Не хватало только, чтобы Савелич напутствовал нас тихим добрым словом. От него всего можно было ожидать. Не составляло труда угадать что именно и в каких выражениях он нам пожелает.

Оказавшись в сухом тепле квартиры, я вздохнул с облегчением. Скинув мне на руки пальтишко, Клава уже оглядывала мое холостяцкое пристанище. Заметила с укором:

— Живешь, как на вокзале! Камни-то зачем приволок?..

Не слушая сбивчивых объяснений, прошла на кухню и провела инвентаризацию имевшейся в наличии посуды. Разнообразием сервизов она не отличалась, но и в дополнительном мытье не нуждалась, за этим я слежу.

— Рюмки ставь, скатерть постели! — донеслись до меня ее указания вперемешку со стуком отбивавшего куски свинины молотка.

Запах жареного мяса кружил голову. Единственный стол, не считая маленького компьютерного, был занят в соседней комнате под реставрацию фрески так что ужин пришлось сервировать на журнальном. Две тарелки, две вилки, две стопки, а еще соль и кетчуп, без которого запихивать в желудок сосиски с некоторых пор стало затруднительно. Нарезал принесенные Клавой сыр и колбасу. Попробовал кусочек… салями! Придвинул к дивану кресло.

— На жизнь-то чем зарабатываешь? — заглянула в комнату Клава. — Кружки какие-то перечеркнутые на подоконнике разложил, я на них сковородку поставила. Налей-ка нам по рюмке!

— На жизнь?.. — переспросил я, как если бы недослышал. — Да так, что под руку подвернется, тем и перебиваюсь! А круги, это вовсе не круги, а гороскопы, но ты со сковородой не переживай, я еще распечатаю. Вообще-то я астролог…

— Экстрасенс, значит! — покивала она головой, как если бы мои слова подтвердили ее догадку. — Знаю, слыхала! От моей сменщицы муж ушел, так она тоже бегала к гадалке. Приворожить та так и не приворожила, но денег вытянула уйму…

Я хотел было возразить, хотел объяснить, что вещи это разные и несопоставимые, а потом подумал — зачем? Не поймет она, и не потому что глупа, просто нет ей до этого никакого дела. У нее, должно быть, проблем, лопатой разгребай, а тут еще я со своими прибаутками. Открыл бутылку и разлил коньяк по стопкам. Посуда, правда, не соответствовала напитку, но другой у меня нет. Подал один стопарь Клаве, второй, вернувшись к столику, взял сам. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, смотрела на меня задумчиво.

— А я тебя сразу-то не признала! Весь день лица и руки с деньгами, к ночи устаешь. Ты ведь, сколько помню, всегда очки носил, большие такие, в тонкой оправе…

— Я их дома оставил, в магазин бежать не собирался. Сосед попросил…

На губах Клавы появилась мимолетная, с оттенком грусти улыбочка.

— Не думала, что когда-нибудь мы вот так с тобой… — подошла, заглянула мне снизу в глаза. Выпила по мужски, разом. Поморщилась. — Лимончик прихватить забыла! — зажевала ломтиком сыра. — Скатерти, вижу, в твоем хозяйстве не нашлось…

Я смотрел на нее и мне начало казаться, что и сам я о ней вспоминал, хотя знал, что это неправда. Вернув стопку на стол, Клава одернула юбку и отошла к окну. Сказала едва слышно из этого далека:

— А ведь я тебя любила!.. Первая любовь, она не забывается. С девчонкой из твоего подъезда специально подружилась… Я ведь ходила в другую школу и жили мы в другом конце улицы, и сейчас там живем. Мать умерла, с мужем развелась… — обернулась. — А недавно снова тебя вспомнила и будто обожгло! Правду говорю, не вру! Похожего на тебя мужика по телевизору показывали, он чего-то нашкрябал и изображал из себя писателя, только глаза его выдавали. Тоскливые такие, словно не мог дождаться, когда передача закончится…

Я случайно видел эту программу. Обсуждали закат русской литературы и как бы так исподлючиться, чтобы превратить его в рассвет. Пургу несли несусветную, каждый, как водится, о своем. И Хлебников выступал, и глаза у него, тут Клава права, были, как у побитой собаки. Он теперь большой начальник над культурой, завсегдатай протокольных мероприятий и президиумов, а когда-то нас даже принимали за близнецов. А еще была в нашей молодости одна история…

Я повел носом. По квартире расползался горьковатый запах.

— Кажется, у вас там что-то горит!

— Мать честная! — метнулась на кухню. Клава. Сообщила оттуда радостно: — Успела!

Появилась в дверном проеме раскрасневшаяся со сковородкой в руке.

— Мяско готово, садись!

Запах жареного ударял в голову. Такой вкуснятины я давно не ел. На столе непонятно откуда появились шпроты. Говорила в основном Клава, а я слушал и, когда не жевал, отвечал на вопросы. Женат?.. Да, был немного, в том смысле, что недолго, хотя тут как посмотреть! Расстались?.. Угу, по обоюдному желанию! Произошло это так просто и естественно, как будто только и ждали, когда выйдет срок и можно будет разбегаться. Два сапога пара, и оба на левую ногу! Два нашедших друг друга недоразумения. Трагедия?.. Может, и трагедия, только вялотекущая, растворенная в монотонной тоскливости будней. Из общего имущества остались только штамп в паспорте, разводиться не имело смысла, и взрослая дочь. Выпить за детей?.. Сам Бог велел! Хотя Клаву, если честно, я видел уже не то, чтобы четко. Даже в очках… Дети, это святое! До той поры пока не вырастут и не станут такими же скучными, как мы сами. Глоточек под эклеры?.. Можно и под эклеры! Раскладывая по тарелкам пирожные, Клава наклонилась. Облегавший тяжелые груди свитер задрался на спине так, что я мог видеть, какого цвета у нее белье. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось сказать ей что-то приятное, только ничего подходящего в голову не приходило.

Я курил и слушал, а она все говорила и не могла остановиться. Где-то немного поучилась, пару раз сходила замуж. Первый муж бил ее, второго била она, а в остальном разницы никакой. Жизнь, как пишут в книжках, внесла мозолистой рукой свои коррективы, и Клава осталась одна.

— А еще я помню у тебя была замшевая куртка с обтянутыми тканью пуговицами…

Была куртка, была! Немецкая, какие в Германии во все времена носили студенты, с кожаным кантом по воротнику. Отец привез ее из командировки. Великовата немного, но я все равно ее любил. А еще фирменные джинсы, купить похожие в Москве было немыслимо.

— Одну такую, материал на ней протерся до металла, я нашла рядом с подъездом и долго потом хранила. Если поискать, она и сейчас где-нибудь в коробке для ниток. Подружки удивлялись, что я в тебе нашла. Говорили, ты смешной и нескладный, а мне казалось, завидуют…

В головах дивана горела лампа, темнота подступала со всех сторон. На душе было тихо и славно. Мысли расползались, как ткань на пуговке, отдельные слова, словно конфетти, кружились под потолком и тихо опускались на пол. Губы Клавы двигались, но что она говорила я понимал уже не очень. Свежий воздух из распахнутого настежь окна приятно холодил. Потом она куда-то подевалась и я остался в комнате одни. Белая простыня на диване казалась запорошенным снегом полем. Не знаю почему, но мне вдруг стало грустно, так грустно, что я не захотел больше видеть этот мир…

Под утро, когда на улице начали радоваться жизни воробьи, мне приснилось, будто я в деревне у бабки на печи и мне парно и жарко. Бабка была старая, доводилась нам дальней родственницей, седьмая вода на киселе. Мы снимали у нее на лето часть дома и иногда приезжали покататься на лыжах зимой. Если я простужался, старуха закутывала меня ватным одеялом и клала на полати. Одеяло было тяжелым и мягким той женской податливостью, что так будоражит кровь. Я хотел было его скинуть, но вместо этого прижал к себе. Оно источало тонкий запах чистоты и само меня обнимало, и все у нас с Клавой вышло так естественно и складно, как никогда не получалось со Светланой Александровной. Не было в происходящем ни тени трудового процесса, ни спортивной злости марафонца, а только нежность и слаженность движений, которую так высоко ценят знатоки бальных танцев. Не открывая глаз, я ласкал ее гладкое, полное желания тело и мне было просто и хорошо. Как никогда раньше, я жил здесь и сейчас, и это было так же естественно, как дышать. Тысячу раз был прав Создатель, позаботившись, чтобы увлекательное занятие людям не приедалось.

В сером свете раннего утра Клава появилась из ванной розовая, будто сошла с картины Кустодиева. Обняла меня, прижавшись плотным телом. Спросила шепотом, щекоча мне дыханием ухо:

— Ты правду сказал, что умеешь предсказывать судьбу по звездам? Нагадай мне другую жизнь! Пожалуйста! Я ведь по настоящему жить еще не начинала…

Свежий воздух наполнял комнату прохладой. Я ничего не ответил. Клава лежала рядом притихшая. Я накрыл ее одеялом. Маленькую девочку, скакавшую вприпрыжку по залитому весенним солнцем парку. Нас подхватила волна сладкой утренней дремы и понесла в те края, где миром правит тихая радость бытия.

Когда за стеной пробили часы, Клава встрепенулась и села встревоженная на постели. Быстро спустила ноги на пол и, неся перед собой округлую тяжесть грудей, побежала одеваться. Прежде чем захлопнуть за собой входную дверь, заглянула в комнату.

— Проспала! Следующий раз будем пить шампанское! Ты ведь любишь «Абрау Дюрсо», правда?..

Утро за открытым окном стояло яркое и умытое. Гулявший всю ночь по улицам ветер разогнал тучи, в столицу пришло бабье лето. Долгожданное, оно скоро пройдет, напомнив своей быстротечностью, что надо спешить чувствовать и жить.

Я люблю эти светлые, наполненные легкой грустью дни. На бис никчемную свою жизнь я повторять бы не стал, но и в ней порой случаются праздники. Хотелось движения, хотелось ощутить себя частью огромного мира, того необъяснимого, что начинается с рождения и не заканчивается с уходом человека со сцены, пусть по завершении комедии ему и не дано выйти на поклон. Раскинувшийся на семи холмах город звал меня пройтись по памятным местам. Спуститься по Пречистенке к Волхонке и поглазеть на храм Христа Спасителя. Он так и не стал для меня родным, слишком помпезный и холодный для церкви, куда приходишь отогреть от мирского запустенья душу. Свернуть на Бульварное кольцо и пойти неторопливо по усыпанной мелким гравием аллее. Здесь, на Гоголевском, в снегопад и в зной гуляют парами всепогодные старушки, а бронзовый Николай Васильевич смотрит туда, где он же, только печальный, сидит в окружении своих героев, и думает о превратностях загнавшей его в тихий садик судьбы. От этого невеселого Гоголя — всего-то миновать Никитские ворота и Тверской бульвар — недалеко и до Александра Сергеевича. От него, российского всего, дорога ведет вниз к Петровским воротам и к Трубе, а дальше в горку, мимо Рождественского монастыря, там уж рукой подать до тезки Пушкина, Грибоедова. О чем размышляют эти двое, глядя на снующих у их ног москвичей? О том, что бегут за днями дни и каждый час уносит, а горя от растревоженного суетой ума меньше не становится? Пусть уж лучше думают о женщинах, это, слава богу, вечное. А за великими и простой человек может присесть на скамью у Чистого пруда и, помыслив о чем-то приятном, сравняться с классиками. Грешно это, разводить тоску в такой яркий и праздничный день. Единственно, шумновато здесь для размышлений, мимо снуют машины, а с Покровки доносится перезвон трамваев. Да и до Яузских ворот, где заканчивается бульварное кольцо, совсем недалеко, там можно постоять у Москвы-реки, подышать свежим воздухом…

Но вниз, к набережной, я не пошел, пора было сворачивать в переулок и пробираться, как бывало, огородами к родной школе. Она ничуть не изменилась и даже носы на барельефах классиков остались такими же облупленными, как в моей юности. Если прикрыть глаза и немного постоять, можно дождаться, когда на ее ступенях между колонн появится Бульдожка и начнет выговаривать мне за нежелание учить немецкий. Она конечно же права и наверняка догадывается о своей кличке. Но нам ее не жаль, нам, тогдашним, не понять, как мало радости встречать старость в компании Шиллера и Гейне, пусть даже в подлиннике. Но млеть на солнцепеке, на виду у уставившихся в окна двоечников не хотелось и я направился к известной мне дыре в заборе. Обеспечивая преемственность поколений, она была на месте и стала даже шире, чем когда-то. Через нее путь к дому сокращался чуть ли не вдвое, и если дом, в силу обстоятельств, мне больше не принадлежал, то двор у меня было не отнять. Он был мой по праву проведенного здесь детства.

Остановившись под продуваемой сквозняком аркой, я извлек из кармана фляжку с недопитым коньяком и сделал большой глоток. Не пьянства ради, а для обострения восприятия экзистенциальной до безобразия действительности. Завинтил крышку. Вон в том углу, где теперь лепятся одна к одной «ракушки», мы играли в штандер, вытаптывали посадки интеллигентной старушки с французской фамилией Пейч. Она ругалась, но не особенно, видно понимала, что жизнь бьет в нас ключом и много обещает, но наверняка обманет. А в беседке любили сумерничать и рассказывать истории. Ее давно уже нет, как и площадки, где ребята играли в футбол, а вместо бесконечно голубого неба над крышей пятиэтажки нависает башня новостроя, но для меня это ничего не меняет.

Двор был пуст, я пересек его и вошел в знакомый подъезд, поднялся на пятый этаж. Лифта, как и в те наши годы, не было, так что пришлось поработать ногами. Дверь квартиры, где когда-то жили Хлебниковы, оказалась обитой ядовито красным дерматином. Когда-то я сюда забегал, но не часто. Отношения наши с Батоном складывались непросто, и так и не сложились, что не мешало нам обмениваться марками и значками. Впрочем, довольно скоро занятие это обоим надоело и, не знаю как он, а я свою коллекцию подарил очкастому первокласснику. По-видимому, из солидарности очкариков всем времен и народов…

Не загадывая наперед, что скажу, нажал кнопку звонка. Поковырял в нерешительности ногтем ребристую шляпку гвоздя и позвонил еще раз. Кого я хотел увидеть?.. Чего ждал?.. Наверное, чуда!

Но на моей памяти оно так никогда и не произошло, не случилось его и на этот раз. Дверь с легким скрипом приоткрылась и в ограниченную цепью щель выглянуло существо в бигудях и засаленном капоте.

— Че надо?

Я придал лицу самое любезное из имевшихся в моей коллекции выражений.

— Извините ради бога, не мог бы я видеть Игоря Хлебникова?

Настороженность на физиономии женщины, а это была женщина, уступила место издевательской ухмылке так что я почувствовал себя жалким просителем в кабинете столоначальника. Крысиная мордочка обладательницы накрученных на бигуди волосенок озарилась радостью.

— Таких здесь не живет! — процедила она, не потрудившись разжать желтые от табака зубы, и совсем было собралась захлопнуть перед моим носом дверь, но я этому воспрепятствовал. Наглость, к сожалению, не самая сильная черта моего характера, но ботинок в щель я тем не менее успел вставить.

— Миллион извинений! — голос мой источал мед, в то время как глаза лучились доброжелательностью, — может быть вы знаете куда они переехали?

Честно говоря, меня это совершенно не интересовало, но я не мог прервать на полуслове многообещающе начатый разговор и тем разочаровать мою новую знакомую. Мы ведь часто произносим слова лишь для поддержания беседы, и никого это не смущает. К тому же не составляло труда угадать, что именно этот вопрос она услышать и ожидала, так надо ли обижать человека.

Однако, судя по выражению шустрых глазок, тетка, если бы даже знала, под пыткой бы не сказала.

— А тебе зачем? Совесть замучила?..

Такой неожиданный поворот нашей светской беседы поставил меня в тупик. Говорят, в Европе люди стараются держать между собой расстояние большее, чем в России, но даже при нашей покладистости, столь непосредственный интерес к моей жизни удивлял крайне.

— Это почему?

— Потому, — ухмыльнулась она, — что вид у тебя пришибленный и с утра водку жрешь. Ногу убери! Шляются тут всякие…

Дверь с треском захлопнулась.

Ну, допустим, не водку, а коньяк, и на дворе уже не утро! — собрался было я выступить в свою защиту, но разговаривать в таком случае пришлось бы с красным дерматином. — И никакой я не пришибленный, а учтивый и даже обходительный. На себя, дура, посмотри: страшнее атомной войны, а туда же!

Ничего такого я, естественно, не сказал и даже не подумал, а сошел, глубоко недоумевая, на один пролет по лестнице и остановился у окна между этажами. Закурил. Живут же на белом свете такие хабалки и ни кризисы, ни перестройки их не берут. Тараканов можно вывести, а их не удается. Правда никто и не пробовал, никаких нервов не хватит. Если бы я обложил ее с порога, желательно с матюгами, разговор очень бы даже получился, а так стороны остались при своем интересе.

Что ж до вины, да еще такой, чтобы совесть мучила?..

Я приложился к фляжке. Залитый солнцем двор был безлюден и тих. Коньяк под сигарету показался жестковатым.

Нет, вины у меня нет, а перед Хлебниковым и подавно! Ну а перед собой?.. С этим сложнее, а где-то и проще — всегда можно попросить у себя прощение, знать бы только за что. За ребячество?.. За стремление понравиться Алене?.. Тут проси — не проси, ничего уже не исправишь. Но ведь что-то же тебя, Картавин, сюда привело! Значит дрожит где-то под сердцем струна, столько лет не может успокоиться…

Когда-то давно, стоя с Батоном плечом к плечу у окна, я сказал, что арка дома напротив это вход в волшебную пещеру. Если долго на нее смотреть, оттуда обязательно покажется тот, кого ты хочешь увидеть. Надо только очень сильно зажмуриться, а потом резко открыть глаза… из арки вышел Хлебников. Точно такой, каким я видел его по телевизору, в том же костюме с чересчур ярким галстуком. В руке держал добротное пальто, на голове поверх коротко стриженных под римских императоров волос красовалась шляпа. Вальяжно покачиваясь на ходу, он приблизился к подъезду и потянул на себя дверь. Видеть этого я уже не мог, зато услышал как внизу взвизгнула пружина и до меня донесся звук поднимающихся по ступеням шагов. Вот Хлебников миновал второй этаж, вот третий, вот увидел меня с лестничной площадки четвертого. Я обернулся. Он не удивился, как если бы знал, что я буду его поджидать. Какое-то время мы молча изучали друг друга.

Последний лестничный пролет Хлебников преодолел тяжело, прежде чем заговорил, перевел дыхание.

— Привет! Как прошла жизнь?

Вместо ответа я протянул ему фляжку. Отерев горлышко ладонью, он сделал большой глоток и едва заметно скривился. Хотел видно спросить, какой дрянью я пробавляюсь, но сдержался.

— Сигарету?

Хлебников кивнул, вытащил одну из протянутой мною пачки и щелкнул зажигалкой. Не то, чтобы каждый из нас стоял перед зеркалом, но оба понимали, что все еще здорово похожи. По ящику, правда, Батон выглядел свежее. Перед тем как выпускать на публику, их наверное гримируют, чтобы зрители не разбежались.

— Ты не помолодел…

Именно это и приблизительно теми же словами я хотел сказать ему, но Хлебников меня опередил. Повесил пальто на ручку оконного переплета, положил шляпу на подоконник. Побарабанил по его щербатой поверхности пальцами.

— Ну и зачем ты все это затеял?

— А разве тебе не хотелось со мной повидаться? — ответил я вопросом на вопрос. — Впрочем, ты прав, друзьями мы никогда не были!

— Нет, не были! — согласился он и чему-то усмехнулся. — Удивительный достался нам язык! Можно сказать: «нет, не были», а можно «да, не были» — смысл от этого не меняется. В такой безразличности есть что-то от национального характера, не находишь?

— Это по твоей части, ты же у нас писатель, — и не удержался, добавил: — с большой буквы!

— Но, если честно, — продолжал Хлебников, отметая походя подтрунивание, — с тобой я увидеться не прочь. Мы разные люди, но многое нас и объединяет. Время, в котором живем, в некотором смысле воспитание, — он позволил себе улыбнуться, и едва мне ни подмигнул. — В конце концов, любовь к женщине!..

Только теперь я заметил эту появившуюся у него вальяжную манеру произносить слова. Медленно, со значением, как если бы за каждым из них скрывалось с десяток смыслов, которые окружающим, в силу их неразвитости, еще только предстояло уловить. Но по морде, по этой барской ухмылочке я бы ему съездил, если бы он подмигнул. А так вроде бы не за что, по крайней мере пока. Протянул ему пустой коробок из под спичек, он стряхнул в него пепел.

— Я сейчас подумал, интересно, наверное, было бы примерить на себя твою жизнь!..

— Мою?.. — удивился я столь странному желанию. — Пустые хлопоты, на тощенький рассказик материала не наберешь. Я в герои романов не гожусь…

— Кто знает, кто знает! — сложил губы в улыбочку Хлебников, и опять без спешки и с глубоким уважением к себе. — Если со знанием дела ковырять, можно накопать и на сагу.

— Ты это умеешь, я знаю! Читал, вернее пытался читать…

— Н-ну, что же ты умолк, поведай! — на его гладком лице не отразилось и тени неудовольствия.

— Не хочется возиться в грязи, ты уж извини! Я человек не брезгливый, но после твоих книжек так и тянет вымыть руки. Паршиво то, что лет через сто о нас будут судить по этим заполнившим полки писаниям и думать, мы очень правильно сделали, что вымерли…

— Вот даже как! — удивился Хлебников, и мне показалось, искренне. — Красиво излагаешь, записать бы. Можно было бы с тобой поспорить, но не вижу смысла. Говори зачем звал!

На губах его появилась усмешечка. Десять миллионов против пуговицы от кальсон, он точно знал о чем я хочу его спросить. Спокойный, как слон, сознающий свою силу и мою слабость. Смотрел на меня снисходительно и даже с некоторой жалостью так, что мне захотелось повернуться и уйти. Только ничего бы это не изменило, я продолжал бы мучиться до тех пор, пока не узнаю правду.

— Слушай, Батон!.. Помнишь тот вечер?.. День рождения у этой, как ее… впрочем, неважно! Мы все порядком набрались…

— Ну!

— Помнишь, я сказал при ребятах, что ты станешь писателем?.. — я запнулся и, внутренне ненавидя себя, почувствовал, что лицо мое покрывается краской.

— Хочешь получить свой процент? Бутылку поставлю!

— Пошел к черту, я не шучу! Скажи… как думаешь, это повлияло на твою судьбу?..

Губы Хлебникова начали расползаться в стороны, но улыбка его была какой-то ускользающей. Потыкав концом сигареты в дно коробка, он поднял на меня глаза и едва заметно покачал головой.

— Юлишь, Стэнли, пытаешься словчить! Услышать то, о чем не спрашивал… — снял с ручки пальто, надел его в рукава и потянулся за шляпой. — О том, что ты хочешь знать, надо спрашивать у Алены, только она может сказать почему из нас двоих выбрала меня. Пророчества, старик, не поддаются проверке, в этом их прелесть…

Видеть его самоуверенную, так похожую на мою физиономию не было сил. Я отвернулся. Не раз и не два стоял я так вот ночью у окна, курил и думал: неужели всего одна глупая, мальчишеская выходка может испортить человеку жизнь? Старый фонарь на столбе раскачивал ветер, пятно тусклого света ползало по земле, ломалось на стене дома напротив. Коньяка во фляжке почти не осталось, я вытянул из пачки губами свежую сигарету. Все на этом свете запутано, но должна же быть хоть какая-то элементарная справедливость…

Дверь на лестничной площадке пролетом выше открылась, я обернулся. На этот раз за спиной крыски в бигудях маячил смурной жлоб в вытянутых на коленях тренировочных и обтягивавшей пивной живот линялой майке.

— Что я тебе говорила, — разорялась базарным тоном кошелка, тыча в мою сторону пальцем, — по нему психушка плачет! Пьет из горла и сам с собой разговаривает! А накурил-то, накурил!..

Жлоб с оплывшей от возлияний физиономией не по доброму усмехнулся. Человек я тихий, мухи не обижу, но мне вдруг страшно захотелось съездить ему по морде, буквально руки зачесались. Просто, по дружески, в воспитательных целях. И что приятно, у меня не было причин почему бы этого не сделать. Сняв аккуратно очки я положил их в карман, однако стоило мне сделать шаг к лестнице, как дверь моментально захлопнулась. Не знаю, что было написано у меня на лице, но потертые жизнью ребятишки испугались не по-детски. Истошный голос за ярко-красным дерматином визжал:

— Милиция! Убивают!

Было самое время покинуть подобру-поздорову поле боя, тем более что в любом случае оно достанется мародерам.

Истеричные вопли хабалки в засаленном капоте преследовали меня до вечера. Я с детства впечатлительный, от неприятных воспоминаний отделываюсь с трудом, однако стоило мне взглянуть на гороскоп страны, как видение сладкой парочки мгновенно испарилось. Аня была права, когда требовала, чтобы я познакомился с хорарной картой нашего несчастливого отечества. Ось затмений в ней легла на куспид восьмого дома, в то время, как Нептун на пару с Сатурном били светила. Если же посмотреть на картину в дирекциях, она становилась еще более выразительной. Особое беспокойство вызывал квадрат директивной Черной Луны с осью узлов карты. Эти, да и некоторые другие признаки наводили на весьма тревожные размышления. Страна стояла на пороге изменений, и я не положил бы голову на плаху, что все они будут позитивными.

Но по-настоящему задуматься заставил меня мой собственный гороскоп. Составлением его я не злоупотребляю. Есть такие, кто без указания свыше в туалет лишний раз не побежит, я к ним не отношусь, но людей и не осуждаю. Умение верить — великий дар, все в этой жизни в конце концов упирается в веру. Лучше в Господа, но можно и в астрологию, главное, чтобы беззаветно и без оглядки. А тут меня будто кто-то под руку подталкивал: загляни в свою карту, проверь что с тобой происходит! Я и заглянул. И в глаза мне сейчас же бросилось насколько она похожа на составленный мною только что гороскоп страны. Я бы даже сказал, пугающе похожа. Ретроградный Сатурн в четвертом доме, я его всегда недолюбливал, сулил мне проблемы, а Черная Луна обещала, что буквально за углом меня поджидают испытания.

Сопоставление двух карт заставило меня взяться обеими руками за голову. Со страной, прикидывал я, может случиться все, что угодно, особенно, если страна эта Россия, но чего ждать человеку, и без того выпихнутому обществом на обочину? Об этом звезды благоразумно умалчивали, хотя я тихо подозревал, что на пикник и прочие праздники жизни мне рассчитывать не приходится. У астрологов принято говорить о корреляции гороскопов, но это вовсе не подразумевает их похожесть. Скажем, если ось узлов человека находится во втором доме и совпадает с Марсом державы, можно смело утверждать, что попахивает порохом. Черная Луна страны на Солнце клиента, а то еще попадет на его асцендент, означает вовлеченность личности в карму государства, только все эти случаи не имели ничего общего с лежавшими передо мной распечатками.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — вертелись у меня в голове затесавшиеся в память с детства слова, которыми в нашей семье выражали крайнюю степень удивления. За стеной давно уже пробило двенадцать, а я все листал книги и просматривал старые записи, зная, впрочем, что ничего в них не найду. До дивана добрался лишь в третьем часу ночи, но сна не было ни в одном глазу. Мысли тянулись через голову лентой Мебиуса, так и промаялся до рассвета, когда в бигудях и вечернем платье ко мне явилась давешняя кошелка и доверительно сообщила, что бить морду незнакомым людям противоречит моральному кодексу строителей коммунизма.

Из музыкальных инструментов я больше других люблю скрипку. Стоит исполнителю приложить ее к плечу, как он приобретает гордый и независимый вид. Пусть мир сходит с ума и летит в тартарары, у него есть то, ради чего стоит жить, его музыка. Обидно лишь то, что сам я в музыке ничего не смыслю. Композиторы стараются, вкладывают в произведения душу, а я слушаю их творение, а думаю о своем, очень быстро забываюсь. Может быть не я один, все такие, только приблизительно то же самое происходит со мной, когда выступают политики. Однажды специально сел перед телевизором и полчаса вникал в то, что говорил Горбачев, но о чем он говорит, так и не понял. Остальные деятели, честно признаюсь, не многим лучше. Как начнут нанизывать обещания на призывы, так хоть святых выноси! Не знаю, сами-то хоть понимают о чем говорят? Вроде бы и значения отдельных слов мне известны, и правила, по которым строятся фразы, в школе изучал, но вместе просто караул кричи — впадаю в сомнамбулическое состояние. Надеюсь, это не симптом психического заболевания, в роду у меня психов не было. С другой стороны, невольно начинаешь задумываться: а не намеренно ли шаманят? Сидят, к примеру, опытные спичрайтеры и составляют заклинания, добиваются гипнотического эффекта на аудиторию. Народ, как опытный кочегар, спит, покуда гудит в котле пламя, но стоит ему начать угасать, как работяга просыпается и берется за лопату. Но лопата не топор, так что пусть уж наши доморощенные бонзы упражняются в своей говорильне.

Из-за того, что Вениамин всегда носит с собой скрипку, я его и приметил, и у нас завязались отношения. Не дружеские и даже не приятельские, а, так сказать, вообще, позволяющие людям сидеть молча бок о бок и думать каждый о своем. Обычно это происходит в чахлом садике напротив церкви, когда посуда снесена на мойку, а столы и лавки протерты водой с хлоркой и убраны до следующего раза. На кормление скрипач приходит неизменно во вторую смену, в первую — стесняется. В первую идет вал профессиональных бомжей и прочих лишенцев, стремящихся не упустить шанс заправиться на халяву. Среди них попадаются чистенькие, но бедно одетые старушки, их запускают в храм раньше остальных. Живут они где-то поблизости и дважды в неделю экономят на обедах. В среду и в пятницу, когда после утренней службы помещение церкви на несколько часов превращается в трапезную для обездоленных. Горят перед иконами лампадки, святые угодники смотрят, как восстанавливает силы брошенный на произвол судьбы люд.

По зиме в две смены набирается человек четыреста, так что к концу кормления обслуживающая бригада добровольцев сбивается с ног. Их очень немного, да и люди, как правило, в возрасте. Ближе к лету, начиная с первых чисел апреля, поток страждущих заметно редеет, бездомные подаются на юга, но Вениамин все равно приходит после всех и садится в уголочке. Крестится на образа и тихо ждет, когда перед ним поставят тарелку с супом и положат три куска хлеба. Один белый и два черных. Он не в полном смысле слова бомж, да и не выглядит бомжем, но темы этой мы с ним никогда не касаемся. Может же человек попасть в сложные обстоятельства, выкинувшие его, словно норовистая лошадь, из седла. Я молчу, как рыба, интереса не проявляю. Люди потому и ладят между собой, что не задают лишних вопросов. Старая, как мир, истина: не спрашивай и не получишь ответа. Не любопытен и Вениамин. Сидим себе в садике на лавке и курим в две трубы.

Но однажды он традицию нарушил, спросил:

— Скажите, Станислав, зачем вам это надо?

Дело было в конце зимы. Снегу за ночь навалило целый метр, дворник в рыжей жилетке поверх ватника с ожесточением скреб асфальт и матерился.

— Все это, — повторил он, словно бы я недослышал, и показал рукой в сторону церкви, — вы же среди коллег белая ворона!

Я не поверил собственным ушам, а потом подумал, что в общем-то Вениамин прав, я и сам об этом догадывался. О том, что не такой, как другие волонтеры, но мне казалось, что со стороны это незаметно. Все одинаковые, в длинных фартуках и перчатках, носятся с тарелками по трапезной, как кошки угорелые. Получилось так, что кормлением обездоленных, как и многим в жизни, я занялся случайно. Шел как-то мимо храма, заглянул поставить свечку — иногда у меня возникает такая потребность, хоть и не воцерковленный — а в церкви происходит что-то совсем уж необычное. За длинными столами сидят на лавках люди в темных, лоснящихся от старости и грязи одеждах, и интенсивно работают ложками. Удивился, конечно, стою, смотрю, вдруг ко мне подходит какой-то парень, я потом узнал, его Константином зовут, и просит: пособи, брат, донести до раздачи котел, у нас мужиков не хватает. Я, естественно, помог, мне чего, а потом, как-то так получилось, что скинул куртку, вымыл в подсобке руки и начал наравне с другими раздавать пищу. Когда все закончилось и помещение убрали, меня посадили с бригадой за стол и накормили. Тем же самым, что ели бездомные, и это мне понравилось. И по вкусу тоже. Я вдруг почувствовал, что, не желая того, вступил в общину, простотой своей похожую на церковь первых христиан, тех, кто чистотой души был близок к Господу. Не мне, греховоднику, рассуждать, только ощущение единства в радостной Христовой вере за две тысячи лет поблекло и утратилось, его подменили иерархия клира и помпезность театрализованной постановки служб. Как заболачиваются чистые озера, так суетным украшательством зачеловечилась светлая религия. Нежданно-негаданно меня согрело никогда раньше не испытанное чувство принадлежности к команде.

С того моего случайного появления в церкви все и началось. Собирались мы часа за два до открытия дверей, расставляли столы и готовили нехитрую еду. Суп в бидонах привозила торгующая пирожками фирма, второе стряпали сами. Обычно это было пюре из порошка или вермишель, но обязательно с сосиской. Тут же раздавали принесенные в церковь вещи и лекарства, их приходилось покупать на пожертвования. Все по минимуму, но то, что необходимо не имеющим крыши над головой людям. Перед запуском первой смены вместе молились и я стоял со всеми и крестился, хотя слов молитв не знал. Кроме раздачи пищи, в мои обязанности входило рассадить народ по столам. Каждому из входящих я должен был указать его место и это для меня было самым трудным. Если домашние старушки знали все сами, то остальных предстояло рассортировать на чистых и нечистых. И далеко не в библейском смысле слова, а глядя человеку в глаза. Фактически это означало поставить клеймо, только не скоты ведь, обиженных жизнью еще больше обижать грешно.

В тот стылый зимний день я Вениамину так ничего и не ответил. Ну, ворона, что ж теперь поделать! Ну белая! Всякие в природе сгодятся…

К началу смены я опоздал, столы в церкви были уже расставлены. Проспал, но не выспался. До самого пробуждения мучили кошмары, а точнее один бесконечно повторяющийся кошмар. Как в детской игре с картинками, я искал десять различий между гороскопами, но раз за разом сбивался и все приходилось начинать сначала. Голова под крышку черепа была набита тугой резиновой тупостью бредущего по кругу, качающему из колодца воду осла. Кружка крепкого кофе помогла, но по настоящему к жизни не вернула.

По случаю теплой погоды народу на кормление пришло меньше обычного. За высоким окном храма красило город золотом бабье лето. Вениамин сидел рядом с молодым, но уже синюшного вида парнем с опухшей физиономией и черной сумкой, с какими часто ходят бомжи. Стоило мне приблизиться к ним с чайником, как малый принялся жаловаться, что жену его не пустили обедать. Женой он называл годившуюся ему в матери опустившуюся, лет сорока женщину, отчаянную матерщинницу и дебоширку. Видеть их вместе было выше моих сил, мозг бунтовал и отказывался верить в божественное происхождение человека. Полученную от меня вторую сосиску синюшный сунул в пластиковый пакет, где для супруги уже была отложена вермишель.

Стараясь не смотреть на соседа, Вениамин поднялся из-за стола и взял с лавки футляр со скрипкой. Спросил шепотом:

— Вы Вивальди любите?..

И, широко перекрестясь на образа, поспешил выйти на свежий воздух. Ждать на этот раз ему пришлось не долго. На трапезу с братьями и сестрами я не остался, помог только перетаскать на мойку посуду и привести в порядок перед вечерней службой храм. Когда присоединился к Вениамину в скверике, он сидел на припеке, подставляя лицо лучам близившегося к закату солнца. Закурил с удовольствием, глубоко затягиваясь и подолгу удерживая дым. Я отвалился на спинку скамьи и вытянул перед собой гудевшие от беготни ноги.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он, поглядывая на меня сбоку, — вы случайно музыкальным инструментом не владеете? Каким-нибудь, но лучше бы аккордеоном. Могли бы неплохо заработать по электричкам.

Я покачал головой.

— Жаль!.. — вздохнул Вениамин и поскучнел лицом, как если бы на моих глазах рушилось громадье его планов.

Я снял виновато очки и начал протирать их кончиком платка.

— Очень жаль! — повторил он. — У меня есть знакомая пара, оба выпускники консерватории, так говорят, прибыльное дело. Скрипка и флейта, очень трогательно получается. Знаете английскую песню: — Yes I would if I only only could?..

Я кивнул.

— На каком направлении они работают? С Белорусского?..

Интересовался не из любопытства. Ребят, о которых говорил Вениамин, я встречал. Мужчина лет тридцати пяти и молодая женщина. Поезд подходил к большой станции, им бы самое время собирать по вагону мзду, а музыканты продолжали играть. Совсем уже останавливается… играют! Другие бы за это время весь состав на рысях обежали, а они пока не закончили, с места не сдвинулись. Я тогда еще подумал о чувстве собственного достоинства, каким обладают эти загнанные жизнью в угол люди.

Вениамин растер носком башмака окурок.

— Вивальди слушать будете?.. Примавера?.. Собираюсь дать в переходе концерт, как считаете? Акустика там, правда, не очень, но выбирать не приходится. Думаю, Антонио не стал бы возражать, сам умер в долгах и нищете. Слава богу, величие музыканта не определяется количеством монет в его кармане…

И, вздохнув своим мыслям, подхватил скрипочку и поднялся с лавки. Я последовал за ним. В бетонном тоннеле под оживленной магистралью расположились с комфортом, по соседству с торговавшими яблоками бабульками. Вениамин снял пальто и остался в знавшем лучшие времена длиннополом фраке. Извлек из кармана и надел галстук-бабочку. Фетровую шляпу положил на расстеленную газету, но ненавязчиво, как это мог бы сделать лишь артист, а не попрошайка. В серых складках его лица появилась жизнь. Бережно достал из футляра скрипку и, тронув струны, начал играть. Я с видом знатока замер напротив. Глаза музыканта были прикрыты, рука со смычком жила собственной жизнью. Не прошло и трех минут, как вокруг нас начали собираться люди. Стояли, слушали. Кто-то клал в шляпу деньги и тихо уходил, кто-то присоединялся к небольшой толпе. Появившийся милицейский патруль, остановился поодаль. Ребята в погонах дождались окончания очередной пьесы и только тогда один из них направился к скрипачу. Мое сердце екнуло, вскипела кровь, волна протеста позвала на баррикады.

Сержант коснулся пальцами козырька фуражки.

— Нехорошо, гражданин, нарушаете!

И, сунув в руки маэстро резиновый демократизатор, отточенным движением вскинул скрипку к плечу. Провел смычком по струнам.

— В этом месте Вивальди имел в виду другое! Вы играете ризолюто, а надо бы дольче и, не побоюсь этого слова, кантабиле! Вот послушайте!

И заиграл. А я выбрался из толпы и, преследуемый волнами волшебной музыки, пошел по переходу. Никогда в жизни ничего лучше я не слышал и, наверное, уже не услышу.

Оказавшись дома, первым делом еще раз тщательно вымыл руки и налил себе пятьдесят граммов водки. Вообще-то я не пью, или стараюсь не пить, особенно днем, но для дезинфекции надо. Общаться приходится с публикой, к которой подойти-то трудно, так от них несет сладковатой человеческой вонью, а ты должен еще поставить перед ними тарелку и пожелать приятного аппетита. Во всяком случае, я желаю. Не часто бедолагам доводится услышать такое, а на тебя, к тому же, с потаенной надеждой смотрят желтые гепатитные глаза. Сорокоградусная, скорее всего, от заразы не помогает, но с ней психологически легче. Потом в душ и пару часов спать.

Когда во второй раз за этот длинный день я продрал глаза, голова все еще гудела, но совсем не так, как утром. Дрыхнуть на закате, как известно, вредно для здоровья, только не спать еще вреднее. Пора было заняться делом и, наспех умывшись, я подсел к компьютеру. Люблю работать, чувствуя, как мир вокруг постепенно погружается в ночь и в доме смолкают звуки и замирают шорохи. Расшифровку гороскопов решил начать сначала. Всегда может вкрасться ошибка, так лучше проделать всю процедуру еще раз и тщательно. Для времени и места хорарной карты страны выбрал середину следующих суток в Москве. Рассчитал асцендент, наложил сетку домов, что заняло всего несколько минут. Это раньше приходилось корпеть над вычислениями и пользоваться таблицами эфемерид, теперь за астролога все делает компьютерная программа. Очень удобно, но такое облегчение имеет и негативную сторону: моральное вознаграждение за труд, которого ты не прикладывал, не идет ни в какое сравнение с тем, когда ты все делаешь вручную.

Из схожести гороскопов непременно должно что-то следовать! — пытался я рассуждать, заправляя свежий картридж в старый, видавший виды принтер. Его за ненадобностью мне одолжил один приятель. Хотелось бы верить, без отдачи. — Хорошо, если я повторяю извилистый путь моей страны, и много хуже, если она в масштабе один к ста сорока пяти миллионам воспроизводит все мои просчеты и ошибки. Пример для подражания могла бы выбрать и поудачлевее. Людовик, порядковый номер забыл, утверждал, что государство — это он, но говорить то же самое о себе у меня, слава богу, нет никаких оснований. Закурил, откинулся на спинку стула. Ось затмений на экране компьютера продолжала лежать бревном на куспиде восьмого дома, не радовали и Черная Луна, и застрявший в четвертом доме ретроградный Сатурн, будь он неладен. Как я ни старался обмануть себя и судьбу, а звезды пророчили нам испытания. Мне и России.

Бросив взгляд на часы, не поздно ли, я набрал номер Анютиного телефона. Она взяла трубку сама.

— Ты просила посмотреть, я посмотрел!.. Жуешь что ли?

— Вроде того, — ответила Аня, продолжая работать челюстями, — готовлю оглаедам поздний ужин при свечах, а заодно варю суп!

— Ладно, трудись, завтра позвоню… — собрался было я дать отбой, но она слишком любила поговорить, чтобы упустить такую возможность. Пришлось вкратце изложить свои соображения. Судя по доносившимся звукам, все это время Анька что-то помешивала, а когда я умолк, сочла возможным доверительно сообщить:

— Семья бунтует, есть просит, прожорливые страсть! Так, говоришь, восьмой и четвертый дома?.. А Сатурн?.. Вот даже как! Впрочем я и сама это видела! Повиси немного, сейчас попробую… Кажется, надо еще посолить… — до меня донеслись хлюпающие звуки, за которыми последовало сосредоточенное молчание. — А ладно, и так съедят!.. И что, в твоей карте то же самое?

— Более — менее, но очень похоже! — подтвердил я.

— Тут надо хорошенько подумать, — Анюта снова умолкла, но не надолго. — Послушай, ты все о других суетишься, может пора пойти в церковь и попросить Господа за себя? Исповедоваться, как полагается православному, причаститься…

— Это все, что ты имеешь сказать? — осведомился я тоном, близким к официальному.

— Нет, всего лишь начало! — отрезала Аня, не пожелав услышать прозвучавшей язвительности.

— Ты же по первому образованию математик, — продолжал я, — тебе и карты в руки!

— Карты, говоришь!.. — повторила она за мной задумчиво. — Укроп-то я бросить и забыла! Слушай, а ведь случайностью такое совпадение быть не может! Ты вот что… — девушка эмоциональная, Анюта уже горела новой идеей. — Был такой ученый аль Бируни, жил в начале второго тысячелетия в Хорезме. Между прочим, описал как найти Парс Фортуны, он же жребий…

— Ну слышал я о нем, — протянул я без особого энтузиазма, — мне-то что с того…

Этот самый парс, а точнее место на эклиптике, принадлежал к арабским точкам, известным еще Птолемею. Значение их было давно утеряно, до нас дошла лишь методика вычисления, в то время, как трактовок влияния этих точек было великое множество. Но если уж Аня решала кого-то облагодетельствовать, то доводила дело до логического конца, пусть и летального.

— Сейчас накормлю, не видишь, разговариваю! — одернула она кого-то из домашних. — Ты меня слушаешь?.. Найди положение парса и, по крайней мере, узнаешь где тебя может ждать удача. А тогда уж и делай все возможное, чтобы изменения в судьбе произошли именно в этой области. А еще про совпадение гороскопов мог писать Вронский, полистай его «Классическую астрологию», глядишь чего и найдешь…

Мне стало очевидно, что пора было оставить Анюту наедине с недосоленным супом и голодающим семейством. В глубины персидской астрологии, как она рекомендовала, погружаться не хотелось. Чем древнее предрассудки и прочие глупости, тем охотнее люди в них верят, как будто время имеет свойство превращать человеческие фантазии в истину. Почитать Сергея Вронского конечно можно, великий астролог того достоин, только если не нашлось ответа на мой вопрос в Интернете, вряд ли он сыщется в его трудах.

Передо мной все так же лежали две похожие между собой хорарные карты и на обеих, в дополнение к прочим проблемам, мне совсем не нравился Уран. В качестве супруга и, по-совместительству, сына древнегреческой богини Геи я ничего против него не имел, но как к элементу гороскопа относился весьма настороженно. Считается, и не без основания, что гигантская ледяная планета способна не только потрясти основы, но и символизирует диктуемые судьбой перемены. Это-то и настораживало…

Поднявшись со стула, я прошелся, разминая ноги, по комнате. Направился поставить чайник на кухню, хотелось испить горяченького, как вдруг мой слух резанул бьющий по нервам звонок. Кто-то, кого я не ждал, стоял за дверью!

Идти куда-то — да еще в зоопарк! — было откровенной блажью, но Алена настояла. Когда ей попадала шлея под хвост, удержу она не знала… Как Хлебников ни упирался, а пришлось отложить работу и тащиться в центр Москвы. Всю дорогу от коттеджного поселка до Пресни он дулся и делал вид, что жену не замечает. Впрочем, она отвечала ему взаимностью. Что мы дети, что ли? — распалял себя Игорь Леонидович, продираясь через московские пробки на своем «крузаке», — дурь несусветная! Но истинная причина его раздражения была иной. Вот уже скоро неделя, как он дал Алене первые главы романа, а она так ни словом и не обмолвилась, хотя не могла не видеть, что муж новой вещью увлечен. Прочла их, а еще и полистала, в этом Хлебников был уверен, но молчком. А ведь рукопись он ей показал в нарушение собственного правила никого не знакомить с тем, что пишет, пока в тексте не поставлена последняя точка. Это еще больше напрягло их и без того непростые отношения. Сам же Игорь Леонидович был слишком горд, да и что скрывать, обидчив, чтобы спрашивать. Таким образом ситуация стала патовой, сплошной цугцванг. А тут еще зоопарк! Хотя?.. Если разобраться, выходка Алены давала повод неудовольствию выплеснуться наружу и тем хоть немного снизить накал противостояния. Как часто случается с супружескими парами, истинная причина конфликта осталась за кулисами, отразившись словно в зеркале, в маленьком и где-то даже уютном скандальчике. Кровополитные битвы давно уже отгремели, но окопная война с боями местного значения все еще продолжалась. На семейном фронте давно уже было без перемен. Что ж до скандалов, то их место в доме Хлебниковых занимало долгое изматывающее молчание. Возможно, если бы колотили почем зря посуду и кидались друг в друга попавшимися под руку предметами, жизнь была бы лучше, и уж во всяком случае другой.

А еще Игорь Леонидович тихо подозревал, что Алена ведет его в зверинец не просто так, а с каким-то намерением. Хорошо ее зная, или думая, что хорошо ее знает, он не отказывался от мысли, что именно здесь может состояться ожидаемый им разговор. Почему в зоопарке?.. А черт его знает, при ее-то взбалмошном характере! Поговорить можно было и дома или, на худой конец, пойти в ресторанчик, посидеть за бутылочкой хорошего вина, но… — Хлебников, благо Алена не видела, лишь с досадой махнул рукой. Плетясь за женой по огибающей искусственное озеро дорожке, он старался смотреть себе под ноги и уж точно не на попрошаек уток, что в ожидании дармовой булки расхаживали по усеянному пометом берегу. Странным образом Игорь Леонидович уже не хотел этого разговора, который почему-то начал его вдруг страшить. Действительно, зачем будить спящую собаку? Мало ли на какие мысли может навести Алену незаконченный роман. Жизнь устоялась, а затянувшиеся раны неаккуратным словом можно разбередить, нарушить хрупкое равновесие. Отношения их давно сложились, каждый по молчаливому уговору живет сам по себе, и в то же время как бы вместе. В этом нет ничего особенного, все так живут, — размышлял склонный в силу литературных занятий к обобщениям Хлебников. — Не он ли написал ставшую крылатой фразу: «Семейные люди самые одинокие на свете, потому что у них нет надежды завести семью»? Афоризм обошел страницы многих изданий и развеселые московские застолья. Его принимали за шутку известного писателя, только шутка ли? Этой мыслью никто всерьез не задавался, впрочем и правильно делал.

Озеро с домиком на плоту для лебедей осталось в стороне. Как если бы бывала в зверинце раньше, Елена Сергеевна сразу направилась к вольеру для обезьян. Запах здесь стоял мягко говоря специфический. Войдя в помещение, остановилась поодаль, так чтобы видеть все пространство за сеткой, и как ни в чем не бывало принялась наблюдать за жизнью человекообразных. Неспешно, облокотившись на перила, словно за этим и пришла. Хлебников, озираясь по сторонам, маялся рядом. Мало того, что он не понимал, что происходит, ему вдруг страшно захотелось курить. Видя его бросавшуюся в глаза нервозность, немногочисленные посетители делили свое внимание между ним и приматами, отдавая некоторое предпочтение Игорю Леонидовичу.

Наконец внутреннее раздражение, которое он из последних сил сдерживал, прорвалось.

— Какого черта! Ты можешь мне объяснить, почему мы здесь торчим?

— А тебе разве не интересно? — перевела невинный взгляд на мужа Елена Сергеевна. — Мне кажется, очень поучительная картина! Видишь здорового гамадрила?.. Того, что сидит на ветке и делает вид, будто дремлет? Это вожак! Он следит, чтобы в клетке были тишина и порядок. Как только какая-нибудь ушастая мартышка проявляет несогласие с системой, она тут же получает такую трепку, что мало не покажется! Вон, погляди!

И правда, стоило паре обезьянок не в меру разыграться, как огромный самец изловил одну из них и дал ей затрещину, от которой бедняга заверещала, будто резаная.

— Ну, видел? — осведомилась Елена Сергеевна, с видом недовольной учеником строгой учительницы. — Какие сделаем выводы? Тебя это не наводит на определенные мысли? Впрочем, ты же у нас гуманитарий, к анализу не привык! В таком случае, надо чаще сюда приходить, тогда, может быть, поймешь законы, на которых стоит этот мир…

— Все, с меня хватит! — сделал движение уйти Игорь Леонидович, но Алена его остановила.

— Постой, главного я еще не сказала! Обрати внимание, обитатели вольера выглядят сытыми и даже в меру веселы! Каждый день они получают пищу, а все потому что, как в нашем большом зверинце, где ты не последний бабуин, ведут себя пристойно, то есть смирно и правил не нарушают. Вожаки стаи могут меняться, но закон вивария незыблем: фигу можно показывать сколько угодно, но только в кармане. Вынул руку — получи! Гамадрил на ветке не дремлет! Надеюсь, я ясно излагаю?.. В таком случае ответь мне, зачем ты все это затеял? Рубить сук, на котором сидишь, занятие увлекательное, жаль только заранее известно чем все кончается…

— Ах вот ты о чем! — едва ли не с облегчением воскликнул Хлебников, так что все присутствующие, включая обезьян, посмотрели на него с тревогой. Рассмеявшись, он потянул жену к выходу. — Совсем не обязательно было тащиться в зверинец, у меня прекрасно развито воображение…

Оказавшись на воздухе, Игорь Леонидович первым делом схватился за сигареты, протянул пачку Алене. Та вытащила из нее одну, но автоматически, курить не собиралась.

— Знаешь, ты меня удивил! Честно скажу, не ожидала…

Хлебникову очень хотелось спросить: «чем же?», но он промолчал. Полезная привычка не спешить открывать рот не раз его выручала. По совету отца, он завел ее еще в молодости. Не надо мешать людям говорить, наставлял сына старший Хлебников, особенно, когда они говорят о себе, и тебя будут считать добрым малым и отличным собеседником. А мнение свое еще успеешь высказать, с этим спешить не стоит. Мудрый был старик, но карьеры не сделал и не слишком преуспел. Зато любимый отпрыск порадовал, взял от жизни свое, а кое кто из недоброжелателей утверждал, что прихватил и чужое. В них, в недоброжелателях, в таком гадюшнике как литературная тусовка недостатка не наблюдается.

— Роман напомнил мне твои первые вещи, — продолжала Елена Сергеевна, — может быть не такие выверенные, но написанные с любовью к людям и откровенные. Не думала, что после всего, что ты наваял… — она запнулась. — Трудно, наверное, было взглянуть на себя со стороны, а где-то тебе даже удалось подняться до самоиронии! И написано неплохо, но, признаюсь, я ожидала чего-то другого. Мне казалось, ты собирался писать о нашей с тобой молодости, о том же Картавине, только не теперешнем, а том нашем ровеснике. Выбор его в главные герои показался мне неожиданным, хотя не могу не признать, Стэнли получился у тебя живым…

Игорь Леонидович сдержанно улыбался.

— В этом есть и твоя заслуга…

В определенной мере его слова были преувеличением, хотя какие-то моменты Хлебников с Аленой обсуждал.

— Клава хороша, — заметила Елена Сергеевна, оглядываясь по сторонам, куда бы выкинуть сигарету, и добавила: на этот раз ты сумел обойтись без присущих твоим вещам липкой на ощупь пошлости…

Вот и пойми ее, — думал Игорь Леонидович, — хвалит она тебя или пользуется возможностью повозить мордой по столу. И все же ему было приятно. Алена права, находившийся в работе роман во многом отличался от выходившей из под его пера продукции, впрочем, именно той, что принесла ему деньги и известность. Мнения о ней были диаметрально противоположными, но Хлебникова это не волновало. Посмотреть на себя со стороны, чему она так удивилась, вообще труда не составляло. Прежде чем писать негатив, а это еще предстояло сделать, он побродил по литературным сайтам, где мнения о его творчестве имелись в изобилии. Правда, далеко не все почерпнутые там слова могли быть использованы в предназначенном для печати тексте. Выражения типа «ядовитая жвачка» и «порнографическая блевотина», он тоже отмел, а остальные, те, что помягче, — почему бы и нет? В конце концов, это будет даже забавно, ведь в романе он выступает под собственным именем!

— Пойдем, выпьем по чашке кофе! — прервал Игорь Леонидович продолжавшую говорить Алену, и только когда они устроились за столиком в кафе спросил: — Ну а теперь скажи, зачем надо было тащить меня в зоопарк?

— Неужели ты еще не понял? — удивилась она, а может быть сделала вид, что удивилась. Актерствовала, как с ней порой случалось.

— Понял — не понял, — пожал плечами Хлебников, — хочу это услышать от тебя!

Елена Сергеевна колебалась. Людям свойственно избегать говорить начистоту, яркий свет может и убить. Куда привычнее прятаться в полутонах полуправды.

— Ну, если таково твое желание!.. — закурила, прищурилась. То ли от дыма, то ли от того, что хотела лучше его рассмотреть. — Я бы на твоем месте выбросила из текста стишок! Не стоит дразнить гусей…

— Вот оно как? — хмыкнул Игорь Леонидович, хотя именно этого и ждал. — Ты призываешь меня вернуться к тому, что сама же называешь чернухой, писать на потребу шариковым? Забавно! Хотя твою логику не трудно понять…

Елена Сергеевна вспыхнула. Умна была, ухмыльнулся про себя Хлебников, всегда была умна!

— Намекаешь на то, что меня волнует угроза нашему благосостоянию?

— А разве не так?.. — губы Игоря Леонидовича растянулись в тонкой иезуитской улыбочке.

— Не совсем! — покачала головой Елена Сергеевна, как если бы соглашалась с мужем, но лишь частично. — Как бы тебе объяснить?.. Я могла бы понять такой шаг, если бы ты пошел на принцип, но в это поверить трудно. Зная тебя не первый год, могу без тени сомнения сказать, что в Дон Кихоты ты не годишься… впрочем, как и в Санчо Панца, у него были свои убеждения! Ты конформист, и этим все сказано! — усмехнулась. — Злоязычие и фрондирование могут и не простить. Там, — подняла она к потолку палец, — наверху! В нашей стране ничего независимого от власти нет. Сам же говорил, мы живем при демократии, как приживалки при хозяине. Ты ведь не намерен играть в диссидентов, правда?

Хлебников подождал пока официантка поставит перед ними чашки и тарелочки с пирожными и только тогда ответил.

— Нет, не намерен! В казаки-разбойники в детстве наигрался. А ты, вижу, действительно разволновалась! — сделал глоточек кофе и вскинул на жену ехидные глаза. — Могу успокоить, финансово мы не пострадаем, скорее наоборот! Все ходы просчитаны. Сегодня только идиоты и идеалисты, что, впрочем, одно и то же, берутся за перо, не подумав как сбыть с рук свой товар. Я всего лишь первопроходец, подожди немного и увидишь, за мной хлынет толпа эпигонов, — Игорь Леонидович подцепил кусочек бисквита на вилочку, но руку задержал. — Фишка в том, что публика перекушала бульварной бредятины, ей хочется чего-то свеженького. Дерьмо, — положил бисквит в рот и продолжал, жуя, — оно тоже приедается. Публика любит все грязненькое и сальненькое, ей приятно знать что звезды и те, кто на виду, такие же паскудники, как она сама, а то и поболе. Еще Пушкин заметил, что при открытии всякой мерзости толпа в восхищении, потому что в подлости своей радуется унижению высокого. На потребу ей я и не меняю своего известного в широких кругах имени и пишу о себе такое, о чем многим хотелось бы прочесть…

Игорь Леонидович промокнул губы салфеточкой и улыбнулся.

— Но этого мало! Читателя мало дразнить и эпатировать, его надо напугать! Да так, чтобы по жилам, по заплывшему жирком телу, пробежала волна жути и захотелось срочно сменить штаны. Чтобы жвачное животное на себе почувствовало дыхание сталинских подвалов! Чтобы в мозгу зашевелилась подленькая мыслишка: а ведь такое возможно, это может коснуться и меня! Читая стишок, люди будут чувствовать, как по спине у них, разминаясь перед пробежкой, начинают ползать мурашки. Его зарифмованные и, кстати, хорошо запоминающиеся строки призваны пощекотать их генетическую память, разбудит притупившийся страх за собственную шкуру, поскольку страх этот никуда не девался. Обыватель оглянется вокруг и увидит, что ничего, в сущности, не изменилось и сам он и люди вокруг не стали лучше, и те кто расстреливал и пытал, тоже где-то рядом, только в новом обличии… — Игорь Леонидович прищурился и добавил в голос металла. — А вы, гражданин, вы разделяете общее мнение? Вы выступите на митинге, вы потребуете смерти врагам народа! Помните, кто не с нами, тот против нас!

Елена Сергеевна притихла и как-то сжалась.

— И ведь выступят, и скажут, и от себя еще прибавят! На всякий случай лучше перебдеть! Ну, что ты на меня так смотришь, или я не прав?.. — на лице Хлебникова не было и тени улыбки. — Мы все прекрасно помним разговоры вполголоса на кухне и аккуратность, с которой говорили по телефону, эту память надо лишь немного освежить…

— Но… — Алена запнулась, — может быть, как-то мягче…

— Перебьются, схавают! Тем более, что одну строку я уже подправил. В оригинале в конце первого четверостишья было:

А где совести нету — убита

Там Единой России корыто!

а я политкорректно заменил на корыто ненасытных властей, Что в лоб, что по лбу, а звучит приятнее, потому что можно сделать вид, будто тебя это не касается. Пошел, как учил дедушка Ленин, на компромисс. И потом, — улыбнулся Хлебников, — сочинял-то стихотворение не я, Савелич! Что взять со старого, заслуженного человека, к тому же несправедливо обиженного государством, которому он отдал всю свою жизнь?

— Ну, допустим, брать-то будут с тебя! — усмехнулась Алена. — Ты ведь числишься в рядах и, как верный партиец несешь в массы…

— Это вряд ли! — покачал головой Игорь Леонидович. — Не думаю, что аппаратчикам захочется уподобиться тем, кто во времена репрессий пользовался формулой: «автор, устами своего героя». Наверху сидят очень неглупые люди и думают они в точности то же самое, что и я. Стишок рассчитан пощекотать самолюбие вшивой интеллигенции, которая, захлебываясь в слюнях и пугливо озираясь, будет шушукаться по углам. Ребят во власти можно публично обвинить в семи смертных грехах, а еще, в качестве десерта, плюнуть в глаза — для них это все равно, что божья роса, даже не покраснеют! Знают по опыту, что с куском колбасы в зубах и бутылкой водки на столе народ вынесет любую власть и еще по национальной традиции будет кланяться… Кстати, постановление ЦК о литературных журналах тоже не забыто, а я бы не прочь оказаться в одной компании с Ахматовой и Зощенко, да и того же Осипа Мандельштама! Ну а в случае чего, — засмеялся Хлебников, — дело житейское, покаюсь! Вернувшиеся в лоно семьи блудные сыновья всегда в цене, если верить Библии, за одного блудного десять неблудных дают!

Какое-то время они сидели молча, Елена Сергеевна смотрела в окно. Май в средней полосе, как теперь заведено, выдался прохладным. Что-то сдвинулось в природе, сделав климат похожим на среднеевропейский. Пирожное доели, заказали еще по чашке кофе. Оба чувствовали неудобство, как если бы что-то осталось недосказанным, но тема себя исчерпала и вернуться к ней было уже невозможно.

— Я вижу, ты увлекся астрологией, — заметила Елена Сергеевна, бросая в рот маленькую, придававшуюся к чашке кофе шоколадку. — Не знала!

— Ну, не то, чтобы всерьез, — помешал ложечкой сахар Хлебников, — но почитать специальную литературу пришлось. Когда пишешь о таких вещах, настоящего владения предметом не требуется. Не зря говорят, чем меньше знаешь, тем больше свободы для творчества…

— Хотела бы я взглянуть на свой гороскоп!.. — продолжала задумчиво Алена.

— И я, — поддержал ее с неожиданной готовностью Игорь Леонидович. — На твой! Последнее время с тобой что-то происходит, ты стала какой-то странной…

Елена Сергеевна посмотрела через стол на мужа, брови ее медленно поползли вверх.

— И в чем же странность?..

Тон, каким был задан вопрос, настораживал. С него, как правило, начинались в их семье выяснения отношений, которые за всю историю человечества еще ни разу не дали результата. В нем прозвучала скрытая угроза, как порой на дальних подступах громыхает железом гроза. Затевать перетягивание каната не хотелось и Хлебников пожалел, что начал этот разговор. Миллионы людей живут, все про свою безрадостную жизнь понимая, но понятия эти благоразумно держат при себе. Худой мир, как известно, лучше доброй ссоры. Из опасной непредсказуемостью ситуации надо было выбираться.

— Знаешь, хочу назвать роман «Асцендент Картавина», как считаешь? — заметил он, как если бы между делом.

И посмотрел испытующе на жену. Судя по проступившей на ее губах улыбочке, уловку его, позволявшую вместо точек над «i» обойтись многоточием, она легко разгадала. В сообразительности не откажешь, подумал Хлебников, хотя, когда столько лет живешь вместе, слова становятся лишними.

— Звучит неплохо! Но что такое асцендент я понятия не имею…

— А тебе и не надо! — довольно ухмыльнулся Игорь Леонидович, конфликт был погашен не начавшись. — В астрологии этим словом называют знак, поднимающийся над горизонтом в момент рождения ребенка. При расшифровке гороскопа он отвечает за то, каким человека видят окружающие, на современном языке, за имидж. Перефразируя пословицу, можно сказать, что по асценденту встречают. Но это не суть, главное, чтобы название цепляло.

Елена Сергеевна поднесла успевший остыть кофе к губам. Вернула чашку на блюдце и, будто продолжая вслух внутренний диалог, пожала слегка плечами.

— Не знаю, не мне судить…

— О чем ты? — не понял Хлебников.

К нему успело вернуться ощущение относительного спокойствия. Все обстояло, как всегда, а именно находилось в подвешенном состоянии, напоминавшем прогулку под зонтиком по минному полю. Но что этим замечанием хотела сказать Алена, он не знал, и это удивительным образом его взволновало.

— Да, так!.. — сделала она неопределенный жест рукой. — Оказывается, ты тоже не забыл тот вечер! Только надо ли ворошить прошлое? Я имею в виду вопрос, который, прикрываясь Стэнли, ты задал себе в романе…

— Но, дорогая, ты непоследовательна! Сама же говорила, что мне стоило бы написать о нашей юности, а когда я написал, сомневаешься. И потом, это всего лишь прием, призванный удержать внимание читателя, он ведь тоже человек и ему интересно, как там обстоят дела у других…

На гладком лице Хлебникова появилось выражение обиды, но он знал, что лицемерит. «Прикрываясь Стэнли» — сознательно пропустил мимо ушей, не хватало только проводить вместе с Аленой археологические раскопки в его чувствах. Какая, все-таки, подлая штука жизнь, — думал Игорь Леонидович, — как много она забирает, ничего не давая взамен. Нет, время не только лекарь, не чурается оно подрабатывать и могильщиком. Разве тогда, давно, осмелился бы он задать Алене такой вопрос, а теперь пожалуйста! Ни один мускул на лице не дрогнет.

— Ну и каков был бы ответ, если бы Стэнли спросил? Повлияла его выходка на твой выбор?

Елена Сергеевна улыбнулась, но ничего хорошего улыбка эта Хлебникову не предвещала. Глаза Алены, по крайней мере так ему казалось, оставались грустными.

— А ты действительно хочешь это знать?.. После нашей встречи на дне рождения Картавин мне несколько раз звонил… — она закурила, откинулась на спинку стула, словно намеревалась рассмотреть мужа с расстояния. — Твои слова: «пророчества не поддаются проверке», а ты в этом уверен? История действительно не знает сослагательного наклонения, но не находишь ли ты, что человек — личность куда более свободная в своих проявлениях? Хотя, извини, я кажется начинаю обсуждать роман, а он еще не закончен, это против правил…

Только на вопрос-то ты, Алена, так и не ответила, а он не риторический! — Хлебников подозвал официантку и расплатился. Слова жены его неприятно задели, но еще больше задела ее интонация. Небрежная, как если бы говорилось между делом, провоцирующая. А ты действительно хочешь это знать? Не хотел бы, не спрашивал! Только вступать на зыбкую почву недомолвок не было сил и Игорь Леонидович счел за благо выкинуть свое недовольство из головы. Если принимать каждую мелочь близко к сердцу, дорога прямым ходом ведет на Ваганьково.

— Да, роман не дописан, думаю, он еще тебя удивит! Мне предстоит понять, что дальше делать с Картавиным. Даже вымышленные персонажи проявляют в тексте характер, а тут парень, которого я знал лично. Впрочем, он остался таким же, каким мы его помним, человеком не от мира сего. Люди вообще не меняются, меняются обстоятельства…

— Думаешь? — переспросила Елена Сергеевна, и опять Игорю Леонидовичу послышалось в ее тоне нечто большее, чем вопрос. Алена смотрела на него устало и в то же время внимательно. В значении этого взгляда Хлебников разбираться не стал, отрезал.

— Знаю! Как знаю то, что пришло время подумать о событийности сюжета. Читателя надо развлекать, если на первых порах хватило интереса к юродивому — народ наш блаженных любит — то пора предложить ему нечто посущественнее. Помнишь: «слух Стэнли резанул бьющий по нервам звонок! Кто-то, кого он не ждал, стоял за дверью!»

— И что было дальше?

Игорь Леонидович потянулся через стол и накрыл руку Алены ладонью. Сжал ее, посмотрел женщине в глаза.

— Этим романом, дорогая, я хочу тебе кое-что сказать!

И интригующе улыбнулся.

Я весь напрягся. Звонок был отрывистым, требовательным. Гостей я не ждал, ко мне редко кто заходит, а тем более не предупредив по телефону. Разве что сосед стрельнуть до получки стольник или подгулявший друг, не уверенный, что сжимающая в руке список его прегрешений супруга пустит ночевать. На этот случай у меня в кладовке припасена раскладушка с матрасом. С дочкой мы видимся в городе, так что оставалось только гадать, кого ближе к ночи занесла в мою тихую обитель нелегкая.

Но сколько бы я ни напрягал фантазию, догадаться мне было не суждено! Распахнув настежь дверь, я увидел… Если бы на лестничной площадке московской пятиэтажки оказалась Наоми Кэмпбелл, обнаженная, в дупель пьяная и с Декларацией прав человека на вьетнамском языке, я удивился бы меньше. Ощущение было такое, будто над ухом просвистел земной шар. Перед моим помутившимся взором предстала… трудно даже выговорить — мадам Грабович! Правда полностью одетая и, насколько я мог судить, совершенно трезвая, что никак не сказалось на мере охватившего меня изумления. Стояла и сдержано улыбалась. По крайней мере конфигурацию ее аккуратно подмазанных губок можно было принять за улыбку.

Потерявший божественный дар речи, я начал хватать ртом воздух. Следуя правилам хорошего тона, даму следовало пригласить войти, но у меня не находилось нужных слов. Их не было вообще, я представить себе не мог, что когда-нибудь придется общаться с супругой профессора, да еще наедине. Возможно, именно так в далеком будущем состоится встреча населяющих Вселенную цивилизаций, но пока их представители лишь с интересом друг друга разглядывали.

Когда повисшее в воздухе молчание стало откровенно неприличным, мадам Грабович сделала движение, как если бы отодвигала меня в сторону, и раскрыла свой перламутровый ротик:

— Так я войду?

И хотя по форме это вроде бы был вопрос, по интонации он больше смахивал на утверждение, а то и приказ посторониться. Что я и поспешил сделать. Успел еще подумать, что старые джинсы и водолазка не слишком подходят для званого вечера, но эта суетная мысль меня тут же покинула. Небрежно сброшенный мне на руки плащ повесил на вешалку и последовал за гостьей в комнату. Окинул ее быстрым взглядом. Не скажу, что моя берлога была тщательно прибрана, но, если не придираться, состояние ее можно было признать приемлемым. Валявшиеся на полу носки элегантным движением ноги забил под диван, а спортивную куртку натянул, в сложившихся обстоятельствах она заменила мне пиджак. Или смокинг, это как кому угодно.

Мадам Грабович, между тем, чувствовала себя совершенно непринужденно. Подойдя к компьютеру, перебрала лежавшие рядом распечатки гороскопов после чего обвела стены взглядом умело подведенных глаз. Увиденным, как мне показалось, осталась довольна, потому что наградила меня улыбкой. Не просто сложила перламутровые губки, а как бы со значением, а то и с похвалой. Мол, я ожидала, что будет хуже, а все вполне достойно. Приняв светский вид, я засунул руки в карманы и ответил ей тем же. Мол и я думал, что вы сушеная вобла, а оказывается женщина, и даже есть на что посмотреть. При этом не покривил душой. Вблизи супруга профессора была очень даже ничего, но вот беда, под ее пристальным взглядом я чувствовал, что щеки мои начали покрываться румянцем.

— Меня зовут Изольда Анатольевна, — вымолвила мадам Грабович и, проследовав к креслу, поправила на груди открытую кофточку. Опустилась в него, закинула ногу на ногу. Короткая юбка позволяла заметить, что обе были несколько полноваты, но стройны. — Для вас просто Изольда! Михаил Михайлович, — назвала мужа полным именем, — говорил, что Нелидов обращается к вам Стэнли. Что ж, вам подходит!

Честно говоря, не припоминаю, чтобы Савелич позволял себе такое, но спорить не стал, кивнул: все так и есть, а заодно спасибо на добром слове. Изольда, так Изольда, другого имени, кроме как изо льда, она и не может носить. Между тем в руках женщины появились сигареты. Поскольку сам профессор не курил и просил нас за картами не курить, это удивило, но мельком, походя. Тонкая рука с перламутровым маникюром извлекла из кармана юбки зажигалку. Я смотрел за ее движениями, как простак за манипуляциями факира, поэтому не сразу понял, что она сказала.

— Муж уехал в командировку…

И замолчала, словно бы давала мне время оценить весомость своих слов. Если они были призваны объяснить причину ее прихода, то вариантов у меня не оставалось. Ты, Картавин, произнес мой внутренний голос скрипучим голосом Савелича, становишься мужчиной по вызову, скорой сексуальной помощью на дому! Надо проверить, не расклеены ли на столбах листочки с твоим адресом и перечнем услуг.

Но тут, не дав мне мысленно развить тему обслуживания одиноких женщин, Изольда словно бы нехотя заметила:

— Впрочем, Михаил Михайлович не стал бы возражать против моего к вам визита!

О Господи, час от часу не легче! Такой с виду респектабельный господин, опять же профессор, а на самом деле сутенер и извращенец, развлекающийся тем, что подкладывает жену под чужих мужиков. В голове мутилось, но что-то мне подсказывало, что в оценке ситуации я ошибаюсь. Манера Изольды держаться несколько не соответствовала нарисованному воображением образу.

Следуя приглашающему жесту ее руки, я опустился на диван, но уже в следующее мгновение снова был на ногах.

— У вас не найдется чего-нибудь выпить?

Нет, никакой ошибки нет! Жизнь проще искусственных схем, — думал я, доставая из холодильника бутылку. Вымыл яблоко и разрезал его на дольки. Поспешно вернулся в комнату и только что не трясущейся рукой разлил водку по стопкам. Меня преследовало чувство, что в ее присутствии я теперь все буду делать поспешно. Осторожно опустился на край дивана, как если бы боялся, что придется снова вскакивать и куда-то бежать. Подтянул молнию куртки под горло. В моем характере никогда не было суетности и такая неожиданная нервозность раздражала.

Изольда Анатольевна взяла в руки стопку и повертела ее в пальцах, как если бы хотела полюбоваться игрой света на гранях хрусталя изделия из обычного стекла. Я, человек на свою беду воспитанный, ждал что будет дальше.

— Давайте, Стэнли, немного выпьем, сейчас мне это надо!

А мне и подавно! — хмыкнул я про себя, опрокидывая содержимое стопки в рот, и посмотрел ей в глаза. Один знакомый дипломат рассказывал, что именно так пью в Норвегии. Посмотрят друг на друга, выпьют, и опять уставятся. Такая у них национальная традиция. А еще анисовую настойку, по-ихнему «Аквавит», запивают пивом, но это уж слишком, российский желудок такого издевательства не вытерпит.

Свою стопку Изольда выпила на половину и потом долго морщилась. Яблочком пренебрегла, обошлась сигаретой.

— Хочу рассказать вам одну историю, но не знаю с чего начать. В любом случае прошу все сказанное оставить между нами, хотя ничего особенного, а тем более криминального в этом нет… — умолкла и, покусав как если бы в нерешительности перламутровую губку добавила: — По крайней мере, пока!

Я смотрел на нее и мне вдруг начало казаться, что снобизм ее и высокомерие всего лишь маска, за которой прячется легко ранимая душа. Впрочем, я знаю за собой черту додумывать за других их мысли, как и придумывать им жизнь, которая совершенно не обязательно совпадает с реальной. А с другой стороны, каждый человек имеет право на презумпцию невиновности в том смысле, что в своей глубине он чище и лучше поистаскавшейся по жизни внешности. Ведь чего только не нахватаешься, продираясь через ее обстоятельства и сталкиваясь, словно бильярдный шар, с другими людьми. Поневоле приходится отгораживаться от жестокости мира напускной черствостью. Очень возможно, что к Изольде я был несправедлив. Если посмотреть на нее непредвзято, то можно найти и приятные стороны… — потянулся я к бутылке и наполнил обе стопки. — Приличная для ее возраста фигура, следит за собой, в глазах, при желании, можно различить живость ума!..

Рассуждая так, я чувствовал себя искусствоведом, этаким добрым малым, способным разглядеть в человеке все лучшее, особенно если этот человек женщина. Изольда, между тем, все медлила. Наконец, решившись, раздавила в пепельнице сигарету и вытряхнула из пачки свежую. Я поспешил поднести к ней спичку.

— Видите ли, Стэнли, мы с Михаилом Михайловичем, — она упорно продолжала называть мужа полным именем, — мы ведем довольно замкнутый образ жизни. У нас весьма ограниченный круг знакомых, уже не говоря о друзьях. Поэтому сложившаяся ситуация для меня особенно болезненна. Человеку доверяешь, делишься с ним самым сокровенным, а оказывается… — она вытащила из кармашка платочек и поднесла его к увлажнившимся глазам. — И дело здесь не в том, что он обидел меня, как женщину, а в его разрушительной природе! — словно не в силах сдерживать нахлынувшие переживания, Изольда Анатольевна в запале опорожнила стоявшую перед ней стопку. Скривилась, потянулась за яблоком. — По большому счете, такие люди должны быть изолированы от общества…

Я смотрел на нее в полной растерянности, не понимая, какая роль в разыгравшейся в ее жизни трагедии отводится мне. Утешителя?.. Странновато как-то, мы совершенно не знакомы!

Как если бы разделяя мое недоумение, тонко подведенные брови женщины поползли вверх.

— Вас, я вижу, удивляет моя откровенность… — сделала она слабую попытку улыбнуться. — Это и понятно, сопереживать чужому горю способен далеко не каждый, но мне кажется вы!.. — Изольда опустила глаза. Продолжала, словно принуждая себя к этому: — Встречаясь с вами на улице, я всегда отмечала про себя ваше открытое лицо и заинтересованный взгляд. Не поймите меня неправильно, но за напускной холодностью я пыталась скрыть симпатию, чтобы не дать повода возникнуть неоправданным пока еще надеждам…

Моя бедная голова шла кругом. После всего услышанного не понять ее неправильно было трудно, а хоть что-нибудь понять — невозможно. Не дать повода надеждам?.. Чьим надеждам?.. Моим?.. Но даже здороваться с Изольдой я и то перестал! Чтобы хоть как-то скрыть охватившую меня оторопь я вытряхнул из пачки сигарету.

Не знаю, как отразилась на моей вытянувшейся физиономии испытываемая мною растерянность, только Изольда резко сменила тему и вернулась к своему обидчику.

— Вы можете спросить, в чем же подлость? — посмотрела она мне в глаза. — Вы имеете на это право! Подлость в том, что человек этот сеет вокруг себя зло! К чему бы он ни прикоснулся, все становится грязным и липким, теряет первоначальную чистоту. Лучшие человеческие побуждения он извращает до неузнаваемости, лучшие чувства топчет сапогами, и что печально, остановить его нет возможности! Вы меня понимаете?..

Если я что-то и понимал, то лишь то, что не понимаю ни черта. Нормальная вроде бы баба, видно, что у нее болит душа, но отчего болит неясно, как неизвестно почему в лекари она выбрала меня.

— Видите ли… — начал я нерешительно, еще не зная что скажу, но Изольда меня тут же прервала.

— Вижу! Только в том-то и беда, что ничего больше я вам сказать не могу! Почему — сейчас узнаете…

Запустив руку в карман юбки, Изольда вытащила из него нечто, что поспешила зажать в кулачок. Я смотрел на нее, не зная чего дальше ждать. Женщина интригующе молчала.

— Если я слишком много вам скажу, — произнесла она наконец, не спуская с меня прищуренных глаз, — это может на вас повлиять!

Моя сжимавшая стопку рука дрогнула и водка пролилась на джинсы. Но выпить надо было обязательно. Утерев губы ладонью, я поинтересовался:

— В каком смысле?

— В самом прямом! — голос ее, ставший было обволакивающим, обрел прежнюю твердость. — Я хочу просить вас составить для этого человека гороскоп…

Ну вот, все и разъяснилось, а я-то, грешным делом, себе навоображал! Раскатал губешки, хотя оснований для этого никаких не было. Грабовичи, со слов старика, знают, чем я подрабатываю, понадобились им услуги астролога, они и обратились. Но настроение мое резко ухудшилось. И Изольда показалась не слишком привлекательной, и поздно уже было разговоры разговаривать, у меня и без нее дел лопатой не перекидать.

Повисшую, между тем, в воздухе фразу она закончила:

— …гороскоп смерти!

И посмотрела на меня испытующе. Не знаю почему, но сердце мое сжалось от дурного предчувствия. В следующее мгновение все прошло, но тревога осталась. В глазах женщины я читал решимость, они уже ничем не напоминали сушеную воблу.

— Такой ведь существует?

И опять в ее вопросе прозвучало утверждение.

Я кивнул. За долгую карьеру астролога я встречался с гороскопом смерти всего несколько раз и удовольствия от работы, мягко говоря, не испытал. Наверное потому, что, как все люди, стараюсь об этом не думать и дела с этим не иметь. Но со специальной литературой пришлось познакомиться. Оказалось, многие исторические личности были прекрасно осведомлены о дате и обстоятельствах своей кончины, а Светоний и Плутарх утверждали, что все римские императоры старались злой рок еще и обмануть, но никому из них это не удалось. День и час смерти Екатерины Второй предрек отец Авель, за что был брошен в темницу. После кончины императрицы его выпустили, но монах урока не усвоил и напророчил смерть Павлу Первому. По доброй российской традиции он тут же оказался в той же камере, откуда только что вышел. Судьбу Пушкина, Лермонтова и Баратынского предсказала петербургская гадалка Кирхгоф, а на вопрос Александра Второго о времени смерти цыганка посоветовала поменять местами две последние цифры года его рождения. Сбылось!

Выполнять заказ Изольды мне не хотелось, но и сказать твердое «нет» я не нашел в себе сил. Надо было постараться отвертеться. Для построения гороскопа смерти необходимо составить гороскоп зачатия или рождения, только тогда, зная как человек вошел в эту жизнь, можно попробовать узнать когда он ее покинет.

— Боюсь, ничего не получится! Без точных даты и места рождения этого вашего знакомого в таком деле не обойтись…

И, изобразив на постном лице лучезарную улыбку, посмотрел невинными глазами на гостью. Мол, рад бы в рай, да грехи не пускают, со всей душой, но увы! В ответ Изольда Анатольевна только вытянула руку и разжала кулачок. На журнальный столик выпала плотно свернутая бумажка и купюра в пять тысяч. Она значительно превышала сумму моего обычного гонорара, но спорить с женщиной я не стал. В конце концов, за вредность мне полагается молоко, а чета Грабович точно не обеднеет.

Но был у меня в запасе еще один вопрос, который я не имел права не задать.

— Этот человек жив?

Перламутровые губки моей визави сломались в горькой усмешке.

— Живее всех живых, в том-то и проблема!

Изольда поднялась из кресла с явным намерением уйти. Я подал ей в прихожей плащ. Надев его, она быстро обернулась, ее лицо оказалось очень близко к моему, глаза впились взглядом в мои глаза.

— Слышите, Стэнли, мне это необходимо знать! — улыбнулась почти застенчиво. — Снимите-ка очки!.. А теперь наденьте, они придают вам сексуальности. И учтите, все, о чем я говорила, я говорила искренне!

Дверь захлопнулась, до меня донесся стук каблучков. В ушах звучало: до завтра! В тесном помещении витал тонкий запах ее духов. Я решил, что так пахнет вербена. С этими женщинами вечно не знаешь на каком ты свете…

Мой вопрос, жив ли хозяин гороскопа, был отнюдь не праздным. Не знаю как другие, но я лично не берусь за рассмотрение карты покойника, с загробным миром лучше не связываться. Бытует мнение, что, анализируя гороскоп, астролог выступает в роли медиума, а значит испытывает влияние человека, кому гороскоп принадлежит. Если тот мертв, энергия может быть негативной и разрушительной, поэтому с точки зрения безопасности не рекомендуется браться за такую работу по крайней мере в течение сорока дней после смерти. Предрассудки это или нет, не знаю, и проверять на себе не собираюсь, боюсь.

Удивительное дело, стоило Изольде уйти, как на меня обрушилась усталость, едва успел постелить себе постель. Спал до позднего утра, как убитый, и если что и видел во сне — сны посещают меня каждую ночь — то, проснувшись, ничего не помнил. А вот на циферки на клочке бумаги взглянул сразу после пробуждения, благо они так и остались лежать на журнальном столике, И то, что я увидел, сразу же насторожило. Человек, о котором спрашивала меня ночная гостья, оказался моим ровесником. Ничего исключительного в этом, конечно, не было, но я почему-то испытал странное беспокойство. Сдерживая себя, чтобы сразу не подсесть к компьютеру, долго стоял под душем и обстоятельно позавтракал. Не то, чтобы я прожил такую уж долгую жизнь, но она научила меня доверять своей интуиции. Как там все устроено, не знаю, только есть кто-то, кто предупреждает нас об опасности. Наверное, ангел-хранитель. Хотя что в моей ситуации может грозить человеку, ума не приложу. Гороскопов я перевидал тысячи, но этот…

Когда на экране появилась картинка, меня будто током ударило. Я готов был поклясться, что не только видел уже такое расположение планет со всеми их возможными аспектами, но представшая передо мной натальная карта сыграла в моей жизни какую-то роль. И только вглядываясь в распечатку я понял — это же гороскоп Хлебникова! Тот самый, что я анализировал в ночь перед памятной встречей на дне рождения. Теперь, с высоты возраста и приобретенного опыта, я видел насколько тогда, еще совсем зеленым мальчишкой, был прав. Не в том, естественно, что, подвыпив, орал о его писательском будущем, а в том, что предрасположенность к занятиям литературой просматривалась у Батона, так сказать, невооруженным взглядом. Об этом говорила выраженная ось пятого и одиннадцатого домов, о том же свидетельствовали находившиеся в пятом доме Солнце и стеллиум планет. Картину дополнял Меркурий в Близнецах, что заставляло отбросить даже малейшие сомнения. Если бы тогда, прежде чем открывать рот, я взвесил возможные последствия, думал я, разглядывая карту Хлебникова, очень возможно, что моя жизнь сложилась бы иначе. Но нет, не хватило простой житейской мудрости, да и гордыня заела! Как же, как же, передо мной открыта книга судеб!

Воспоминания нахлынули, жизнь завершила оборот по спирали. События юности достали меня бумерангом. Я подошел к окну, закурил. Сквозь его приоткрытые створки в комнату проникал свежий воздух. Воздух осени, расставляющей все по местам. В конце концов, сказал я себе, как говорил тысячи раз до того, пути господни неисповедимы и никто не может знать, как бы все вышло. Надо радоваться тому, что имеешь, а не умеешь радоваться, так учись. Создатель требует от нас смирения, иначе не стал бы гнать людей из рая. Только вот беда — психотерапевт из меня хреновый, особенно если сам же предстаю перед собой в роли пациента.

Но, как тут же выяснилось, настоящее потрясение ждало меня впереди. Вернувшись с кружкой кофе к компьютеру, я постарался отключить эмоции и заняться поиском ответа на вопрос Изольды. Гороскоп смерти знакомого тебе человека составлять, вообще говоря, неэтично, но Хлебникова я фактически не знал и угрызений совести не испытывал. Тем не менее, легшая рядом с натальной картой распечатка меня поразила. Никогда раньше я не видел столь ясного указания звезд на близость кончины! Комбинация аспектов в гороскопе была откровенно разрушительной, а четвертый и восьмой дома активны и связаны. Ось затмений на куспиде второго и восьмого домов лучше любого свидетельства о смерти говорила, что Батон не жилец. Но, что еще хуже, смерть его ждала насильственная! Об этом буквально кричала Черная Луна в конфигурации с Плутоном и Сатурном. В астрологии принято считать, что непосредственная угроза для жизни имеет место при совпадении нескольких показателей, в карте Хлебникова их хватало с избытком. И еще, что меня буквально доконало. По гороскопу смерти, если его умело расшифровать, можно судить о том, с каким багажом за плечами покидает человек бренный мир… — я снял очки и протер их концом носового платка. Протер тщательно, не жалея времени и сил. Батона я не видел тысячу лет и как он жил все это время не знал, но мне было его очень жаль. Колотишься так вот изо дня в день, а потом оглянешься на прожитое и оторопь берет. — Груз дел Хлебникова был черен!

Я выключил компьютер. Что с того, что человек для меня фактически чужой и дружеских чувств к нему я уж точно не испытываю, бессознательно он остается частью моего мира, того главного, что мы забираем с собой в жизнь из юности и детства. На душе было тяжело. Я лег на диван и, закинув руки за голову, принялся смотреть в требующий ремонта потолок, как вдруг поймал себя на том, что думаю о Хлебникове в прошедшем времени. Это мне сильно не понравилось. Изольде, решил, ничего не скажу, а деньги верну, мол не получилось и все тут. В конце-то концов, что я, заместитель Господа по кадрам, чтобы отвечать на такие вопросы!..

Звонок Савелича вернул меня к действительности, возможно я незаметно задремал. Так, чтобы просто поговорить, Нелидов мне никогда не звонил, поэтому я удивился, когда разговор наш он начал словами:

— Я тут подумал, а ведь мы с тобой относимся к среднему классу! К самой нижней его прослойке, читал ведь Горького «На дне»? Если учесть, что чиновникам и олигархам содержать народ накладно, а выгоды от него никакой, от нас должны избавиться в первую очередь. Не подумай чего, исключительно демократическими методами, через ускоренное естественное вымирание населения…

В нарушение всех норм приличия я сладко зевнул и с удовольствием потянулся всем телом.

— Если надо чего, я сбегаю, мне не в лом!

— Хам ты, Картавин, хотя с виду и интеллигентный человек! — поставил меня на место Нелидов. — Неужели я не могу в порядке общения поделиться с тобой своими соображениями?..

Савелич был прав, хотя раньше за ним такого не водилось. Голос его звучал одновременно напряженно и устало:

— Как твои дела?

Мать моя женщина! В зоопарке, должно быть, околело целое стадо медведей, если, конечно, они живут стадами. В кои-то веки раз проявил заботу, и о ком? Обо мне! Старику надо было срочно измерить температуру и лечь в постель с мокрым полотенцем на голове. Спрашивать, без сомнения, я был не должен, вырвалось само:

— Вы как себя чувствуете? Может Лиде позвонить, я мигом за лекарством сгоняю…

Дочь со своими квелыми мужиками могла запурхаться и про отца на время забыть. Вариантов ответа у Нелидова было два: послать меня по матери и потом бросить трубку или сделать это сразу. Он выбрал третий, тяжело вздохнул.

— Самому-то ничего не надо? А то не стесняйся, заходи…

И такое смирение звучало в его голосе, что я чуть не расплакался. Похоже, жизнь моя вступала в полосу чудес и рождественских сказок, хотя до рождества еще оставалось около полугода.

— Кусочек счастья, Савелич, желательно побольше и в праздничной упаковке! — сказал, и тут же почувствовал себя последним скотом. Отвык от простых человеческих отношений, очерствел. Стремясь загладить вину, предложил. — Хотите, смотаюсь за бутылкой, — и соврал, — мне все равно надо в магазин…

Тремя этажами ниже Нелидов только пожал плечами.

— Спасибо, этого добра хватает! Заходи вечером, посидим. И вообще, если надо чего, не стесняйся…

На этой загадочной фразе наш диалог и закончился. Что старик имел в виду так и осталось неясным.

Остаток дня я прослонялся по квартире, пытался читать, но без пользы, голова была занята другим. Прибрался немного в комнате, чтобы, хоть на первый взгляд, она не выглядела лавкой старьевщика. Изольду?.. Да, ждал, но точно не «как ждет любовник молодой минуты верного свиданья», мне нужны были объяснения. Я давно не верю в случайности и в то, что произошло невероятное совпадение, поверить тоже не мог.

Надо сказать, мадам Грабович ничего подобного и не утверждала, а повела себя так, будто мы сообщники и посвящены в какую-то тайну. Переступив порог, сделала движение меня поцеловать, по крайней мере мне так показалось. Впрочем, при моей богатой фантазии, я мог все и выдумать. Но выглядела она точно по другому. Я в этом деле не великий специалист, но обтягивающие джинсики и декольте на двенадцать персон наводили на мысль, что ее слова про симпатию не были таким уж преувеличением. Утверждать, что моя гостья намеревается меня соблазнить, я бы не стал, но с точки зрения научной добросовестности, исключать такую возможность из рассмотрения было бы некорректным.

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — поинтересовалась Изольда, как-то очень по домашнему устраиваясь в знакомом кресле.

И вопрос ее прозвучал совершенно конкретно, а не ради приличия, как этого требует начало светской беседы. Врасплох он меня не застал, перед самым ее приходом я еще раз просмотрел гороскопы и решил держать язык за зубами в том смысле, что ограничиться самыми общими, ничего не значащими словами. Положил перед ней на журнальный столик распечатки и сел напротив на диван, демонстрируя тем самым нежелание ничего комментировать.

Она взглянула на них мельком и подняла на меня глаза.

— Похоже, мы пользуемся одной и той же компьютерной программой!

— Что, — не понял я и даже потряс для освежения восприятия головой, — что вы сказали?

— Картинки эти я видела еще дома, — пояснила Изольда на голубом глазу, хотя глаза у нее были карие, а выражение холеного лица безмятежным.

Такого издевательства я не выдержал, взорвался.

— В таком случае какого черты вы ко мне обратились! Забирайте свои деньги и катитесь на все четыре стороны…

Поскольку, вскочив на ноги, я начал лихорадочно шарить по карманам, она приложила к губам палец с кроваво красным маникюром и кивком головы показала на диван. Я готов был поклясться, что ногти вчера у нее были перламутровые, в цвет помады, но поскольку клятвы с меня никто не требовал, опустился, как сдувшийся шарик, на подушки. Жалобно всхлипнув пружинами, они приняли на себя мое тело.

Изольда довольно улыбалась.

— Теперь поговорим!

Однако вместо того, чтобы объясниться, вытащила из пачки сигарету и, не дождавшись от меня огня, щелкнула зажигалкой.

— Вижу, вы обиделись, — затянулась, выпустила струйку дыма. — Зря! За работу вам заплачено, так потрудитесь отчитаться. Что с Хебниковым вы знакомы я естественно знала. От него самого. Мой муж рассказывал в его присутствии, что иногда играет с вами в карты. Фамилия редкая, да и внешность вашу он описал. Вы с Игорем Леонидовичем похожи. Он, кстати, хвастался, что отбил у вас Елену и рассказывал, смеясь, о сделанном вами предсказании. Смеясь, потому что о способностях ваших он, прямо скажем, не слишком высокого мнения. Щадя ваши чувства, я могла бы все это не говорить, но вы скоро поймете, почему я так делаю…

Следя за выражением моего лица, она замолчала. Поднялась из кресла и отошла к окну. Я не проронил ни звука, наблюдал. Уже порядком стемнело и в черноте стекла я видел отражение огонька ее сигареты. Продолжая разговор, пожала плечами.

— Сказать, что я его ненавижу?.. Слабовато будет! Первая же прочитанная мною книга Хлебникова меня изумила, каждая ее страница источала хорошо различимый яд разложения. Он талантливый человек, в этом и заключается беда. Будь я поэтом, сказала бы, что Игорь певец вседозволенности, но и это было бы не точно. Его произведения, а я за ними слежу, внедряют в сознание неиспорченных интеллектом людей мысль о праве сильного и сладости понукать беззащитным. Открыто, а чаще завуалировано, издеваясь над библейскими заповедями, он разрушает первооснову человеческих отношений. Ничто не свято, ничто не дорого! Я не слишком религиозна, но есть вещи, смеяться над которыми грешно. Ерничать, глумиться над простыми человеческими чувствами… — она обернулась, глаза ее потемнели, взгляд стал тяжелым. — Думаете, он циник? О, нет! У циника, худо-бедно, теплится понимание того, что он делает, часто назло, по недоумию или по привычке, Хлебников же хладнокровный растлитель, оправдывающий извращения и надругательство над моралью тем, что такова природа человека, и сам он в этом не виноват и никакой ответственности не несет…

Словно находясь под грузом собственных слов, Изольда пересекла комнату и опустилась в кресло. Потыкала в дно пепельницы недокуренной сигаретой. Сидела, опустив голову, притихшая, скорбная.

— Что ж до истории наших отношений, Хлебников показал себя подлецом, но я бы его простила, а вот то, что он калечит души молодых, простить не могу. От его поставленной на поток писанины ломятся полки, его пустыми глазами смотрят на зрителя герои сериалов, для которых изнасиловать и убить так же просто, как выпить стакан воды. Вы ведь читали его творения?..

— Ну, в общем-то, да, хотя немного, — помялся я и пояснил: — Это не мой жанр, но в целом впечатление похожее…

Черты ее лица исказила гримаса горечи.

— Впечатление!.. Впрочем, я увлеклась! — Изольда откинулась на спинку кресла и, стряхивая наваждение, принужденно улыбнулась. — Вы знаете, я ведь тоже интересуюсь астрологией, конечно, как любитель. Начала заниматься недавно, вот мне и захотелось проверить свою догадку. Скудных знаний предмета хватило лишь на то, чтобы уловить некоторые наводящие на размышления признаки… Вы понимаете, о чем я!..

Повисшая пауза предполагала, что пришла моя очередь говорить, только сказать мне было нечего. Я молча смотрел на женщину и думал, что она действительно заслуживает сочувствия. Когда человек испытывает боль, и не за себя, а за всех оскорбленных и униженных, всегда хочется помочь. Ее слова как нельзя лучше описывали проступавшую сквозь карту гороскопа картину художеств Хлебникова. Об интимной стороне их отношений, на которую она намекала, мне оставалось только догадываться, в то время, как о его творчестве, если это слово можно считать подходящим, я мог судить самостоятельно. Слишком много повидал я спущенных в унитаз жизней, чтобы не ценить пусть мельчайшую крупинку искреннего человеческого чувства, только в романах моего давнишнего приятеля его не было. Но подбодрить Изольду мне было нечем!

Она расценила мое молчание по-своему.

— Теперь, когда мы оба знаем, о чем идет речь, скажите: астрологический прогноз — это приговор? Предначертанного судьбой не избежать?

На этот раз от ответа было не уйти. Женщина впилась в меня глазами, перламутровые губки вытянулись в ниточку.

— Видите ли, Изольда… — начал я, плохо понимая, что надо видеть, поскольку ничего не видел сам. — Если следовать теории…

Господи, что я несу! Какая теория? Откуда она взялась? Чистая эмпирика, и только. В лучшем случае методики анализа гороскопов основываются на многовековой практике, но не более того. Я вертелся, как уж на сковородке, и жужжал, как пришпиленная к доске булавкой муха.

— Астрологический прогноз описывает наиболее вероятный сценарий развития событий и мы не можем требовать…

Почувствовав, что окончательно заврался, я обреченно умолк. Чего и от кого мы не можем требовать, я не представлял. Было бы здорово и очень своевременно провалиться на этом месте, но на такую милость рассчитывать не приходилось.

Глаза Изольды сузились, превратившись в щелки.

— Да или нет?

Избегая на нее смотреть, я поднялся с дивана и прошелся по комнате. Оказавшись в дверях кухни, остановился, оперся плечом о косяк, словно разделявшие нас метры обеспечивали мою безопасность. Люди странные существа, мотивы их действий уходят корнями в те далекие времена, когда от хищника можно было отгородиться расстоянием.

— В литературе описаны случаи, свидетельствующие о том, что руку судьбы удавалось отвести, но в таком случае предсказание можно считать ошибочным. Во второй части «Короля Генриха VI» Шекспир пишет о пророчестве, которое, в угоду монарху, пытались истолковать иначе, но оно сбылось и Генриха убили. Согласно астрологическим представлениям, — продолжал я где-то даже назидательно, — судьба человека делится на части: треть ее определяют звезды, треть — карма, и только последняя треть зависит от его собственного выбора…

Изольда меня не слушала. Произнесла, словно бы говорила сама с собой:

— Значит, избежать предсказанного невозможно!

Словно тетерев по весне, я продолжал самозабвенно токовать:

— Вообще говоря, сообщать о таких вещах клиенту считается неэтичным. Если, судя по карте, смерть вероятна, но человек страстно хочет жить и осознал свои ошибки, не исключено, что она отступит. Его надо аккуратно предупредить, тогда можно попробовать уклониться от негативного сценария развития событий…

— Предупредить?.. Я-то уж точно слова не скажу! — хмыкнула Изольда. Лицо ее, ставшее высокомерным, напомнило мне греческую маску. — Так надо понимать, это случится в ближайшее время?.. Смерть Хлебникова! Она будет насильственной?..

Ответа ей не требовалось, ответом было мое молчание. Не знаю почему, только я вдруг успокоился. Владевшая мною нервозность улетучилась, уступив место внутренней тишине.

Изольда поднялась из кресла, ее взгляд держал меня в перекрестье прицела.

— Вы благородный человек, Стэнли! Вы ведь благородный человек?..

Позвала меня жестом руки. Я подошел. Окружающее пространство будто сдвинулось в сторону, оставив нас двоих в лишенной оттенков белесой пустоте. Даже голос ее стал каким-то плоским и бесцветным, отчего звучал особенно зловеще:

— В этом мире ничего не происходит само по себе!

По моему телу пробежала дрожь. Скулы закаменели, а в глубине под ребрами разлился предательский холодок. Я знал, что за этим последует. Так за краткое мгновение до выстрела жертва чувствует прикосновение к виску взгляда снайпера. Да, я это знал, и произнесенные ею слова были не ее, а моими:

— Кто-то должен сделать то, чему суждено случиться!

Медленно, словно при покадровой съемке, Изольда полезла в задний карман джинсов и извлекла на свет сложенный в несколько раз лист бумаги. Развернула его и вместе с тонкими медицинскими перчатками положила на журнальный столик. Время замерло. Мы стояли, глаза в глаза. Я чувствовал знакомый аромат ее духов.

— Писатель Хлебников — ваше порождение! Своим предсказанием вы выпустили из бутылки джина. Гадину надо раздавить! Завтра после девяти он будет дома. Один!

Глядя на меня снизу вверх, она начала медленно расстегивать пуговки кофточки, потом в той же последовательности их застегнула.

— Я буду готова разделить с вами ответственность…

Ночью я проснулся от холода. Окно было распахнуто настежь. Зубы отбивали танец с саблями, впрочем, со слухом у меня всегда было неважно. Плотно прикрыв створки, я накинул поверх одеяла что было теплого и с головой забрался в норку. Главное, думал я, постараться не думать, тогда сон обязательно придет и этот навязчивый мир хоть не надолго оставит меня в покое.

Проснулся я с тем редким чувством радости во всем теле, что посещает человека только в юности. Мыслей не было, а только ощущения, и это было прекрасно. Однако, стоило мне бросить взгляд на стоявший рядом журнальный столик, как они появились. Сразу две. Сменяя друг друга, поползли через ставшую резиновой голову, и деваться от них было некуда. Бред какой-то, думал я, с чего бы мне убивать Хлебникова! И тут же шла вторая: не топором же! Вспоминался и предыдущий вечер, но глухо, фоном, и не разговор с Изольдой, а эти ее манипуляции с пуговичками и преследовавший меня едва различимый запах вербены.

Спустил с дивана ноги. Посидел, тупо глядя на медицинские перчатки и бумагу, после чего отнес их, шлепая босыми ступнями, на кухню и выкинул в помойное ведро. На душе сразу полегчало и я с чистой совестью принялся готовить завтрак. Решил себя побаловать и вместо гречки съесть яичницу-глазунью. Сваренная размазней ядрица у меня, как вечный огонь, не переводится. Очень удобная и, говорят, полезная для здоровья пища. В комбинации с подсолнечным маслом и ломтиком сыра ее можно считать деликатесом, жаль только, приходится себя в этом убеждать. В качестве бонуса за вчерашние моральные страдания сварил крепкий кофе и устроился с сигаретой у окна. Стоял, прихлебывая из кружки, и думал о жизни, хотя то, что я о ней думал, возможно, ей бы не понравилось. Но другой у меня не было. Оставленные Изольдой причиндалы начинающего убивца настроение конечно же подпортили, но за окном светило солнце и день обещал быть ярким и радостным. Идти в Ленинку, где были заказаны книги по иконам, не хотелось, погода испортится, тогда и начитаюсь, а как с пользой убить время я еще не придумал. Поэтому решил прополоскать мозги в помоях и включил телевизор. Иногда бывает полезно.

Лучше всего для этой цели подходят развлекательные передачи, опускающие людей ниже сточной канавы, Тех, кто еще барахтается и пытается оттуда выглянуть. Когда случайно вижу участвующих в них артистов, всегда испытываю жалость к их детям, им должно быть стыдно перед сверстниками. А ведь у придурков есть еще и внуки! Новостные программы мало чем уступают развлекательным, но зато их можно смотреть по любому каналу, все, как под копирку. Начинается выпуск с того, где и что у нас на этот раз взорвалось и сколько сограждан погибло. Страна большая, бардак немеренный, сюжетов хватит на годы вперед. Затем, как при социализме, сообщают чем занимаются пекущиеся о благе народа вожди и про борьбу нанайских мальчиков с коррупцией. Если прошла команда поймать, могут рассказать и про оборотней в погонах. Дальше идет любимый старушками блок экономических новостей. Пенсионерки прекрасно знают, что все наши показатели, и в первую очередь рубль, зависят исключительно от цены на нефть, но у дикторов умные лица и они очень стараются. Когда баллада про голубые фишки заканчивается, наступает время узнать о событиях в Урюпинске, где который уж год идет ожесточенная борьба стариков с местной бюрократией. Прильнувшая к экранам страна с замиранием сердца ждет, когда Президент даст указание залатать протекающую крышу и можно будет вытереть слезу умиления. Ну и, вместо цирка, новости с Украины и немного про американского президента, спорт и погоду.

С этой близкой к наркотической жаждой окунуться в прекрасное неведомое я и подсел к поганому ящику, но тут на мое счастье раздался телефонный звонок. Что ни говори, а кому-то в этом огромном мире я был нужен, и это вселяло оптимизм. Голос на другом конце провода был мне незнаком.

— Марина?.. Какая Марина? Пашка?.. Да, личность известная! Извините Марина Ильинична, не узнал, богатой будете…

Я бы и дальше нес присущую началу разговора чепуху, но мать Пашки начала проявлять нетерпение. Узнать ее, да еще по телефону, было и правда не просто. Виделись мы года три назад и при весьма необычных обстоятельствах. После операции по удалению почки мне пришлось привыкать к мысли о том, что на службу каждый день ходить не надо, хотя бы потому, что меня с нее благополучно уволили. Пособия по инвалидности хватало не умереть с голоду, и я позволил себе вести аристократический образ жизни. Зимой бегал как лось по Подмосковью на лыжах, летом купался в Москве-реке, а в остальное время пополнял багаж недополученных в институте знаний. Но однажды по весне снова загремел на больничную койку, на этот раз с переломом ноги. Не послушал друга, утверждавшего, что только спорт может сделать из здорового человека инвалида, вот и поплатился.

К моменту встречи с Пашкой костыли я уже отбросил и вполне сносно передвигался с палочкой. Выглядело это со стороны по-чеховски интеллигентно, и девушки поглядывали на меня с интересом. Прогуливаясь в тот весенний день по дорожкам парка, я наслаждался первым согревшим природу теплом, как вдруг увидел переходившего озеро по льду юного идиота. Мальчишка шел, весело размахивая портфелем, ну и, естественно, провалился. Время было рабочее, кругом ни души, зови — не дозовешься. Как бежал, не помню, но, приблизившись к парнишке, я хлопнулся плашмя на живот и пополз… пока сам ни оказался в той же полынье. Тут-то и выяснилось, что сорванцу вода была по шейку, ну а мне по грудь. Хорошо хоть клюшку свою впопыхах не бросил, с ее помощью мы и выбрались на лед. Докостыляли до берега и вызвали скорую. Не Пашке, мне. Тогда-то с Мариной Ильиничной я и познакомился. Она приходила в Боткинскую навещать, приносила хаш для сращивания костей и фрукты, а все мои мокрые и грязные шмотки перестирала и выгладила.

— Да, Марина, что на этот раз отколол мой юный друг?

— Тут, Станислав Вячеславович, такое дело…

И она вкратце рассказала, что сын без мужского пригляда начал хамить и вообще от рук отбился. А поскольку он меня уважает, то не мог бы я…

А я что, я очень даже мог. Тем более, что мы с Пашкой иногда видимся и периодически переписываемся. Пришлось звонить и приглашать негодника на ковер. Уроков у него было семь, так что временем я располагал.

Поезда метро днем ходят с большими интервалами, народу в вагон набилось битком, но несколько сидений оставались свободными. Пробившись в середину, я увидел вытянувшуюся на них во всю длину собаку. Дворняга крепко спала, подергивая во сне лапами, будто бежала. Обступившие ее со всех сторон пассажиры переглядывались, ни у кого и мысли не возникло согнать псину на пол. Вряд ли такое возможно в Париже, думал я с ощущением гордости за свою страну, славные у нас все-таки люди, добрые, жаль только жизнь у них проходит на обочине, а надо бы, чтобы пикник.

После духоты метро на улице, пусть и не без вреда для здоровья, можно было дышать. Трамвай пришлось подождать, количеством разъезжающих в нем стариков он напоминал собес на колесах. На историческом месте, где мы с Пашкой ждали скорую, прогуливался детский сад с двумя воспитательницами. Малявки галдели и радовались жизни. Мне тоже предстояло воспитывать, но как это делается представления у меня водились самые смутные. Правда и отступать было некуда: если уж мы в ответе за тех, кого приручили, то за выуженных из воды и подавно.

Опустившись на скамью у пруда, я раскинул в стороны руки и подставил солнечным лучам лицо. На пороге долгой зимы хотелось тепла. Как подкрался Пашка не слышал, открыл глаза, а он сидит рядом и на меня поглядывает.

— Привет, Стэнли! Загораешь?..

Со знакомства в полынье повелось, что он называл меня на «ты» и по имени, как если бы мы были ровесниками. Возможно, так на самом деле все и обстояло. Порой казалось, что не я, а он учит меня жизни, и ученик ему попался не из самых одаренных. Приверженцем субординации я никогда не был, а за прошедшие три года Пашка к тому же вытянулся и возмужал, Да и уважать взрослых лишь за то, что они бездарно растратили молодость, просто глупо. Самодур в старости ничем не лучше, чем в молодости, уступи ему место и отойди подальше.

— Привет!

— Маман настучала? — поинтересовался разгильдяй доверительно. — Будешь компостировать мозги?

Я с подчеркнутым пренебрежением поморщился и снова смежил веки. Сидеть на припеке было расслабляюще приятно, не хотелось растрачивать попусту накопленную благостность. По членам растеклась сладкая лень праздного человека, тянуло нежиться и дремать.

— Слышал когда-нибудь про английского художника Спенсера? Хотя, куда тебе!..

Видеть выражение лица Пашки я не мог, но был уверен, что мне удалось задеть его за живое. Парнишка был самолюбив, и это радовало. С амебой можно пить пиво и обсуждать футбольные новости, а говорить с инфузорией не о чем.

— Представляешь, — продолжал я все тем же пресыщено ленивым тоном, — даже на смертном одре он отказывался снять шляпу…

— Ну и зачем ты мне это говоришь? — набычился Пашка, не без основания подозревая скрытый в моих словах подвох.

— А затем, — зевнул я, прикрыв рот ладонью, — что всю свою жизнь этот в общем-то деревенский, родившийся в английской глубинке парень боролся за свое человеческое достоинство. Считал его главным, что у нас имеется. Не стану, так уж и быть, спрашивать, знаком ли ты с романом Джойса Кэрри «Морда лошади», Спенсер стал прототипом его главного героя. Вещь на английском, ты с этим экзотическим языком не в ладах, времени хватает лишь на то, чтобы вешать свои проблемы на любящую тебя женщину…

Сказал и сладко всем телом потянулся. Да, знаю, был несправедлив, но не со зла, а в воспитательных целях! Не читать же ему в самом деле мораль, а тем более учить жизни на собственном примере, у него и своих заблуждений достаточно. Пашка — человек непростой, к нему требуется особый подход, желательно состязательный. Таких, как он, ершистых, надо брать на слабо.

Парень недовольно завозился. Поднялся на ноги, прошелся несколько шагов до берега пруда, вернулся обратно. Видно искал, чем бы меня уесть, и нашел.

— Не пойму, как ты можешь жить на дне этой помойки! Сплошной отстой, кругом одна ложь…

Наметившийся монолог Чацкого я был вынужден прервать на корню. Этак мы скоро станем плакать на плече друг у друга и при каждом удобном случае выражать соболезнование. Выпрямился на лавке, посмотрел на Пашку сурово, по крайней мере так он должен был воспринять мой взгляд.

— Хорош лохматить бабушку, говори по существу!

Пашка уставился на меня с уважением. Я воспринял его немую похвалу, как должное. Про бабушку случайно вычитал в Интернете и выражение это понравилось мне своей образностью.

— Рубишь фишку, не знал!

Я выжидательно молчал.

— Деньги, Стэнли, в этом мире все решают бабки! — заходил он перед лавкой, заметался. — Помнишь, я говорил тебе про Вику?.. Зажигалкой оказалась, свинтила к этому… — взглянув на меня критически, счел за благо определения не давать, — с ним теперь оттягивается. Конечно, он весь фильдеперсовый и батяня у него знатный перец, по уши в шоколаде. Если бы я чего накосячил, то понятно, так ведь нет! — остановился, сжал кулаки. — Но ничего, я тоже не бмв, морду ему при случае пощупаю!

Меня так и подмывало спросить, насколько далеко успели зайти его отношения с мочалкой, но я воздержался. Вопрос этот как бы автоматически причислял Пашку к миру взрослых, а с этим торопиться не следовало, еще успеет всласть нахлебаться. Поинтересовался:

— А причем здесь машина?

Он посмотрел на меня с иронией.

— БМВ, Стэнли, вовсе не тачка, а бомж московских вокзалов!

— А морду, думаешь, стоит?.. — усомнился я, как если бы взвешивая на весах такую перспективу. — Радоваться должен, теперь кошелка не твоя проблема! И хватит изображать из себя маятник Фуко, сядь и посиди спокойно… — Продолжал, стараясь звучать как можно менее назидательно: — Жизнь ему, видите ли, помойка! В Библию загляни, там специально для тебя приводится молитва фарисея: Господи, почему мир так плох, когда я такой хороший! Устанешь еще этих Вик дюжинами считать, что каждый раз будешь сообщать матери о своих переживаниях? Или захотелось, чтобы пожалели?..

Жесть?.. Да, жестковато! Но ситуация того требовала. Пашка завелся с пол-оборота:

— Вы все только и делаете, что врете! Что ты, что мать, даже сейчас стараешься подсластить пилюлю… — опустившись на лавку, он тут же, словно подброшенный пружиной, оказался на ногах. — В воспитательных целях, да? Ложь во спасение? Изолгались уже, а оно все никак не приходит. Вранье у вас — нечто вроде смазки, чтобы легче было шустрить по жизни. Каждый знает, что другой врет и делает на это поправку… — Пашка замер, как будто его осенила новая мысль. — А точно, научи меня лгать! Профессионально! Ведь все равно придется, так лучше не быть дилетантом…

Он стоял передо мной взъерошенный, худой и длинный, на пороге взрослой жизни, каким когда-то был я. Что же, Пашка, тебе сказать? Объяснить, как устроен мир людей? Найти бы кого, кто бы самому мне это объяснил! Как рассказать тебе о том, что жизнь совсем не такая яркая и разнообразная, какой кажется, глядя из молодости? Что человеческое — это такая клетка, из которой нет выхода, кроме естественного, а попытка самостоятельно выбрать время ухода жестоко карается?

Я достал из кармана сигареты, эту палочку-выручалочку на случай, когда со словами возникает проблема.

Пашка бросил на меня взгляд и вдруг засмеялся.

— У тебя такое же напряженное выражение лица, как когда полз ко мне по льду! Я тогда даже испугался, думал, утопишь, как котенка… Дай закурить!

Академия педагогических наук, если она все еще существует, и лично Макаренко меня бы осудили, но я протянул ему пачку. Чиркнул спичкой, но подносить ее к сигарете не спешил.

— Ты талдычишь про ложь, а того не понимаешь, что люди не говорят правду, чтобы ненароком не обидеть ближнего. Иногда надо элементарно подыграть слабому и даже сморозить заведомую глупость, только бы дать человеку возможность утвердиться, пусть и за твой счет…

Пламя добралось до пальцев, я выронил спичку и схватился за ухо. Физиономия Пашки скривилась, как если бы он долго и упорно жевал лимон.

— Сам-то ты слышишь, что говоришь!.. Что-то я за окружающими такого не замечал! Если, конечно, деликатность не заключается в том, что тебя то и дело норовят пнуть исподтишка ногой. Нет, Стэнли, ты меня врать не научишь! Если только себе, тут ты мастак. Придется, видно, искать кого-нибудь другого, хотя бы твоего дружбана… — Пашка умолк, курил, уставившись перед собой в землю, но я видел, что он колеблется, хочет, но не решается что-то сказать. — Давно собирался тебя спросить… тебе моя мама нравится?

О Господи! Всего я мог ожидать, но только не этого. Слишком много за простым вопросом было недосказанного. Хотя нет, сказанного, и сказанного прямо! И отвечать на него надо было так же прямо, только то, что Пашка хочет услышать, я сказать не могу. Очень было бы здорово, если бы жизнь можно было собирать из элементиков, как лего, только такая мозаика распадается. Картинка получается искусственной, не держится. К горлу подкатил комок, хотелось расслабить узел галстука, который я давно уже не надевал.

— Марина очень милая и заботливая…

— Не притворяйся, ты знаешь о чем я! Как женщина?..

Час от часу не легче! Нет, Пашка, в жизни нет справедливости, а если есть, то высшая, человеку недоступная. Как ты говоришь, со дна помойки нам ее не разглядеть. Мается человек от внутренней неустроенности, не находит себе места. Люди не замечают друг друга, лелея свое одиночество, потому что, выпустив в мир любовь, Господь неудачно пошутил.

— Ладно, можешь не отвечать! — вздохнул Пашка и растер подошвой башмака недокуренную сигарету, и как-то даже отодвинулся.

— Ты же знаешь, я инвалид, меня на приличную работу не возьмут…

— Не надо, Стэнли, — попросил он, — это лишнее…

Мы продолжали сидеть бок о бок, но уже порознь. Возможно, когда-нибудь потом я соображу, как в создавшейся ситуации следовало себя вести, но это будет потом. А пока меня мучило ощущение, что что-то важное, сказанное парнем, я пропустил. Так бывает, когда положишь вещь в непривычное место и знаешь, что что-то пошло не так, а что именно понять не можешь.

— Слушай, о каком еще дружке ты говорил?..

Пашка посмотрел на меня удивленно.

— Дружке?.. — пожал щуплыми плечами. — Ну да, ты же рассказывал, что когда-то был знаком с Хлебниковым! Он у нашей литераторши котируется где-то между Чеховым и Достоевским, клиническая дура о нем с придыханием. Отстой, конечно, вонючий до омерзения, но зато не несет пургу про битые молью человеческие ценности. Посмотришь на всех на вас с вашими правильными словами… — Пашка вздохнул и поднялся с лавки. — Ладно, Стэнли, мне пора, еще надо накропать сочиненьеце! Можно по творчеству Игоря… — как его там? — ну да, Леонидовича, а можно про героизм в обыденной жизни, — усмехнулся кривенько. — Который не востребован, поскольку всегда проще и выгоднее договориться. Как думаешь, если я напишу, что Хлебников — говно и поставлю точку, какая это будет тема?

Протянул мне руку.

— Маман будет звонить, скажи, что осознал!

Я ее пожал.

Пашка направился к выходу из парка. Шел, сутулясь, глядя себе под ноги, обернулся.

— А насчет этой сучки ты прав, мне она теперь по барабану! Да и перепихнулись всего пару раз, делов-то…

Мир, в котором живу, я не понимаю, с этим надо смириться. Принять как факт, как физический закон. Не один я такой, многие без понятия, важно другое. Каждый человек должен совершить в жизни нечто, что бы эту жизнь оправдывало. Чтобы, уходя, он мог сказать: я жил, я не тварь дрожащая, а право имею!

Сердце стукнуло и остановилось, внутри все замерло — я вспомнил, откуда пришли ко мне эти слова, и содрогнулся! Но обратного пути не было, это я понимал с удивительной и какой-то даже хрустальной четкостью. Карты легли и сделать ничего нельзя, даже если бы я очень захотел. Но я и не хотел. Мысли и желания меня покинули, оставив лицом к лицу с предначертанным. Не было необходимости ни оправдывать себя, ни в чем-то убеждать. Не было ненависти, не было страха. Не было ничего, кроме понимания неизбежности того, что должно произойти. Не жертва и не герой, человек наедине с самим собой во Вселенной. Все сошлось, все обрело скрытую до того логику. Бредущему по жизни даются знаки на пути, в моем распоряжении их было предостаточно. Бездумное, почти детское пророчество и преследовавшее меня сомнение, приход Изольды и предсказание гороскопа, а теперь еще расставившее недостающие точки над «i» Пашкино сочинение! Яд отравы проник слишком глубоко, без операционного вмешательства не обойтись.

Не помню, как добрался до ворот парка и сел в трамвай, но на первой же остановке вышел. Не хватало воздуха, лицо горело. Я ловил на себе глумливые взгляды людей. Начинался вечерний час, народ возвращался с работы. Прижавшись спиной к стене здания, я закурил. Не знаю, что думали идущие мимо, наверное их удивляло, что я не прошу милостыню. А я бы попросил, я бы в ногах у них валялся, только единственную милость, в которой нуждался, дать мне они не могли. В висках стучало, дрожали руки, но постепенно я начал приходить в себя… Мною овладевало холодное спокойствие. Кровь отхлынула от лица, кулаки налились свинцовой тяжестью. Я знал где нахожусь, куда и зачем пойду, и уже двигался в людском потоке к метро, как вдруг какой-то озлобленный скотской жизнью работяга вознамерился съездить мне по морде. Движимый жаждой справедливости, он хватал меня за грудки и матерился на всю улицу, но, встретившись со мной глазами, как-то сразу увял и поспешил затеряться в толпе.

В подъезде рассеянным светом покойницкой светила тусклая лампа и пахло кошками. Я поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру Нелидова. Долго ждал, пока старик доковыляет до двери. Приходу моему Савелич не удивился, направляясь за покупками, я частенько к нему забегал. Окинул меня изучающим взглядом и, наваливаясь всем телом на клюку, вернулся в комнату. Кряхтя, опустился в кресло.

— Что-то ты нынче бледный!

Я остался стоять. На буфетной полке красовалась непочатая бутылка водки и рюмки. По-видимому, Нелидов ждал гостей, но, как человек интеллигентный, предложил:

— Выпить хочешь?

Я покачал головой. Хозяин дома, между тем, рассматривал меня, как живой римейк картины Репина «Не ждали». Цель прихода надо было как-то объяснить, только в этом-то и состояла проблема. Не в объяснении, а в том, какими словами донести, что мне от Савелича нужно. Можно было попробовать развести турусы на колесах и дать понять намеком, но я тихо подозревал, что ничего путного, кроме потери времени, из этого не выйдет. Притворяться, что забежал занять щепотку соли, было бессмысленно, Нелидов был мужик конкретный и того же ожидал от других.

Кресло у старика массивное, с подлокотниками, прикидывал я, они помешают ему сразу рухнуть на пол, а там, глядишь, я его подхвачу. Вздохнул и, хотелось бы верить, непринужденно, произнес:

— Тут, Савелич, такое дело, не могли бы вы одолжить мне пистолет!

Однако ошибался. Нелидов, как сидел памятником себе, так сидеть и остался, только седые брови поползли вверх и бледные губы в задумчивости зажевали.

— Во оно как! — посмотрел он сначала в окно и только потом обратил взгляд на меня. — Могу поинтересоваться: зачем?

Специально я к разговору не готовился, решение принял экспромтом, однако объяснение у меня имелось. Правду говорить легко и приятно, для большей убедительности стукнул себя в грудь кулаком.

— Друг машину покупает, большие деньги…

— Так, вроде бы, не лихие девяностые! — хмыкнул Савелич, но, похоже, поверил. А может только сделал вид, тот еще хитрован, у него не поймешь. — И какую берет?

— Машину-то? Ну, эту… — я запнулся, с автомобилями у меня как-то не сложилось.

— Неужели на четырех колесах! — сделал Нелидов большие глаза, как если бы собственная догадка его же и удивила.

Но я на провокацию не поддался, не сплоховал.

— Джип «крусейдер»!

Выпалил и только потом сообразил, что слово это означает по английски крестоносец, рассчитанную на продажи по всему миру машину так вряд ли назовут. Но Савелич, в отличие от Иоанна Павла II, к полиглотам не принадлежал, поэтому ограничился кивком.

— Что ж, звучит красиво! Повезло тебе с друзьями, Картавин, есть у кого перехватить на черный день сотню-другую тысяч баксов… — и начал медленно подниматься на ноги. — Помочь ближнему, святое дело!..

Я опешил. Приготовился было врать дальше, и старый сыщик не хуже полиграфа меня бы расколол, а тут такое везение! Стоял, не в силах поверить, и смотрел во все глаза на Нелидова. Но вместо продолжения допроса с пристрастием, Савелич достал из заднего кармана пистолетик и погладил его любовно ладонью. За километр было видно, как не хочется ему расставаться с любимой игрушкой.

— Что с тобой поделаешь, бери! Но, если прищучат со стволом, нашел его в девяносто третьем на чердаке, куда лазил смотреть солнечное затмение. Запомнил?.. Так все говорят, менты привыкли. Впрочем, ты вряд ли им сгодишься, на тебя карманную кражу и ту трудно повесить, не то что глухаря с убийством…

Возможно это был комплимент, только я в его слова не вдавался, смотрел, не отрываясь, на лежавший на ладони Савелича дамский браунинг. Кто бы мог подумать, орудие убийства было элегантно. Однако вместо того, чтобы дать мне пистолет, Нелидов поковылял в дальнюю комнату, где, как я догадывался, находилась спальня. Появился оттуда через минуту, неся оружие завернутым в мягкую фланелевую тряпочку. Протянул мне сверток.

— На, владей! Игрушка, вроде бы, сто лет назад в Бельгии сделан. И калибр невелик, шесть тридцать пять, а дырку сделает, мало не покажется! Стрелять-то хоть приходилось?..

Я кивнул. Это было правдой, военная кафедра института, который я имел несчастье закончить, вывозила нас как-то на стрельбище. Из «макарова» попал один раз, зато в десятку, случайно. «Калашников» в моих руках гулял и дергался, как параноик. Поставили «удовлетворительно», по-видимому за то, что я не покрошил в капусту стоявшую поодаль комиссию. Впрочем, всем было все равно, и нас выпустили в мир в звании лейтенантов запаса. Сказали, поскольку военная специальность — дозиметрист, то солдаты мы одноразовые, прогуляемся с прибором перед наступающей пехотой, и можно хоронить. Так что Нелидову я не соврал, но смотрел он на меня с большим сомнением.

— Дай-ка сюда! Гляди, снимаешь с предохранителя и передергиваешь! Понял?..

Чего ж тут было не понять! Взял у него пистолет, он был, как игрушечный, но тяжелый. На рукоятке в овале какие-то буквы, на боку по французски «браунинг патент». Сделал все, как Нелидов учил, затвор встал на место со щелчком.

— Да не тычь ты мне стволом в живот, заряжен ведь! — отвел Савелич мою руку. Разрядил «браунинг» и снова взялся за тряпку, тщательно его протер. Вскинул на меня неожиданно глаза.

— Уверен, что нужен?

Я опять кивнул. Не потому, что был переполнен уверенностью, время вопросов прошло.

— Когда берете тачку?

— Что?.. Завтра… С утра!

— Днем занесешь! — протянул он мне пахнущий машинным маслом сверток. Было видно, как трудно Савеличу с ним расставаться. — И вот еще что, понапрасну не балуй! В человека выстрелить очень непросто, но, если достал, будь готов применить. В жизни пистолет нужен раз в десять лет, но тогда уж до х…

Поднявшись к себе на верхотуру, я первым делом прошел на кухню и вытащил из помойного ведра перчатки и смятый лист бумаги. Разгладил его на колене. Это был план отстоявшего километра на два от железнодорожной станции поселка с указанием, как лучше к нему пройти. Помеченный не без черного юмора крестиком, дом Хлебникова стоял крайним. Если верить изображенным Изольдой елочкам, непосредственно за ним начинался лес. Изучив рисунок, я прошел в комнату и осмотрелся. Все в ней показалось мне чужим, принадлежащим другой жизни. Нет, я с ней, прежней, не прощался, чувство было иным. И итогов не подводил, и о будущем не думал, а словно бы пытался себе представить, чем был жив владевший всем этим человек. Старый компьютер на маленьком столике, полки с книгами, картина на стене… Ведь чего-то он хотел, что-то было ему нужно, если каждый день в жару и в снегопад поднимался с продавленного дивана и начинал снова жить?

Так и не придя ни к какому выводу, сел, как если бы на вокзале, посредине комнаты на стул и выкурил сигарету. Потом, будто заметая следы, выкинул окурки в унитаз и тщательнейшим образом вымыл руки. Одежда у меня все больше универсальная: и в пир, и в мир, и в добрые люди, но есть и новая куртка. Однако, подумав, я ее забраковал и облачился в поношенную, опустил во внутренний карман сверток с пистолетом. Он припал плоской тяжестью к сердцу. Перебрал зачем-то валявшиеся на журнальном столике распечатки гороскопов, хотя, зачем они мне понадобились, не знал. Из полутьмы висевшего в прихожей зеркала на меня глянул худой малый с копной бросающихся в глаза, порядком уже седых волос. Берет делу не помог, в комбинации с большими очками он смотрелся странно. Возможно где-нибудь на окраине Парижа я бы и сошел за работягу с завода «Рено», но в России так мог выглядеть лишь занюханный жизнью художник или актер без ангажемента. Пришлось обойтись старой кепкой.

Все сходится, — сказал я себе, натягивая ее на голову, — готовность Савелича помочь тоже знак на пути, может быть в ряду других последний. И, выйдя на лестничную площадку, захлопнул дверь. Время приближалось к восьми, надо было спешить. Но, как я ни старался, так до ступенек магазина и не мог решить, надо ли заходить. Но и исчезнуть так просто из жизни Клавдии, всякое ведь может случиться, позволить себе не мог. Потянул тяжелую дверь, зная, что ничего хорошего из этого не получится.

Клава стояла, как обычно, за прилавком. Увидев меня, зарделась и крикнула в подсобку:

— Зинк, подмени, я на минутку!

После теплого солнечного дня на улице было холодно той лезущей за воротник зябкостью, что напоминает о близости первых заморозков. Клава передернула плечами и прижалась ко мне. Прошептала:

— Соскучилась! Вчера ждала, но ты не пришел…

Я неуклюже переминался с ноги на ногу.

— Часика через полтора освобожусь и прибегу, дорогу знаю, — продолжала она, заглядывая мне снизу в лицо. — Ты не жди, замерзнешь!

Я смотрел на нее и улыбался, вернее мне хотелось думать, что я улыбаюсь. Что на самом деле нарисовалось на моей физиономии, сказать было трудно, только Клава спросила:

— Ты что, не хочешь, чтобы я приходила?

Искала в тусклом свете фонаря мои глаза, которые я старательно прятал.

— Ты плохо себя чувствуешь? — отстранилась, во взгляде ее мелькнуло беспокойство. — Ты не здоров?..

Мне ее было очень жаль, но и объяснить ей я ничего не мог.

— Сегодня не получится! Есть одно дело…

— Ночью? — удивилась она и добавила, как если бы это был последний, самый весомый аргумент: — А как же «Абрау Дюрсо»? Я шашлыки припасла, можно на сковородке…

Надо было что-то срочно придумать, но голова звенела от царившей в ней пустоты.

— Понимаешь, друг, он сегодня должен умереть! — осекся, понял, что несу. Заторопился. — То есть, врачи говорят, совсем плох, если я поспешу, до утра точно не дотянет…

О Господи! Совсем заврался, но Клаве мои объяснения были не нужны. Она стояла полуотвернувшись и кусала губы. Лицо ее, если такое возможно, разом осунулось и потяжелело.

— Если друг, тогда конечно! Тогда поезжай… — произнесла она как-то совсем уж безнадежно и, немного помедлив, добавила: — те!

— Ты только не обижайся, ладно! Я могу у него застрять, — продолжал я голосом, бесцветным, как выцветший на флагштоке триколор, — похороны там, поминки, девять дней…

— Я все понимаю, — кивнула Клавдия, — все как есть! — вздохнула тяжело и сделала отчаянную попытку улыбнуться. — Простите, коли что не так, я ведь хотела по-человечески!..

— Ты мне не веришь? — попытался я выдавить из себя хоть что-то, что прозвучало бы не фальшью, но проблема была в том, что я сам себе не верил.

— Ну почему же! Все так и должно быть! К чему вам простая баба… — шмыгнула Клава носом и, не успел я ее удержать, скрылась за дверью.

Впрочем, и не удерживал! Остался стоять на ступенях, как в тот вечер, когда бегал Савеличу за бутылкой. Ничего вроде бы за эти несколько дней не изменилось, и в то же время все стало другим. Ну и мастак же ты клеить баб, сказал веселый парень, прижимая к груди арбузы — видел бы он сейчас мою тусклую физиономию! То ли чувства истончились до предела, то ли причиной всему была нервная лихорадка, только впервые в жизни я так остро ощутил боль от самим же нанесенной обиды, ее боль. И все же, — сказал я себе, возможно даже вслух, — это лучше, чем если бы Клава продолжала жить надеждой. Однажды рухнув, иллюзии хоронят под собой тех, кто ими тешился. Прав, наверное, мудрый по жизни Нелидов: утрется, выпьет в подсобке с товаркой Зинкой и выпихнет Картавина пинками в прошлое, а назавтра найдет себе другого, получше.

Когда вышел из метро на площадь Белорусского вокзала, меня уже откровенно бил озноб. Нервы были на пределе, казалось, все вокруг знают куда и зачем я иду. Легонько подташнивало. Подняв молнию куртки до предела, я ощутил прикосновение пистолета. Его тяжесть у сердца вырвала меня из прострации. В кассовом зале пригородных поездов было малолюдно. Усталая кассирша посмотрела на меня безразлично и, не спрашивая, выдала билет в оба конца, Я был ей благодарен. Я ей улыбнулся, но она уже уткнулась носом в страницу журнала. Безумие, а я отдавал себе отчет в том, что балансирую на грани срыва, не только заразно, его видно невооруженным глазом. Человек в ажитации не может не привлекать внимания.

Отойдя от кассы, я надвинуть козырек кепки на глаза. Они, эти зеркала души, с детства меня выдавали. Длинная, продуваемая ветром платформа была пуста. Прогуливаясь по зажатой с двух сторон путями бетонной полосе, я постарался успокоиться. Раскольников, рассуждал я, шел убивать старуху-процентщицу, чтобы доказать себе, что не вошь, мне же ничего и никому доказывать не надо. Я делаю то, что должен делать в предложенных жизнью обстоятельствах. Мы оба восстали против окружающей мерзости, но если из его мерзости можно было найти какой-то выход, то наша мерзость будет померзостней, хотя бы потому, что ее сознательно насаждают. Ее культивируют, не понимая того, что посеяв в душах пустоту, пожнут деградацию нации, и время жатвы уже не за горами. Но мне до этого дела нет, я на многое не замахиваюсь. Есть люди, кто за это ответит, мне же отвечать по моим долгам. Раскаялся Родион или только покаялся, я не помнил, мне раскаяние не грозило. Федор Михайлович, со своей вывихнутой психикой, все запутал и сам, ковыряя в человеке гвоздиком, запутался, я терзать себя не буду. Все происходящее со мной не подвиг и не преступление, а элементарная необходимость. Скорее всего меня даже не поймают, да и как поймать, если с Хлебниковым я практически не знаком и убивать его у меня нет личной выгоды. А что есть неличная, это, как и трагедию народа, мало кто понимает. Ни у кого даже мысли не возникнет заподозрить человека, чей поезд давно ушел, мигнув на прощание огоньком последнего вагона…

Поезд?.. Ну да, поезд! Электричка уже подходила к перрону. В вагоне с мягкими сиденьями было тепло и душно. Я притулился у стеночки и немного согрелся. Мимо поползли огни большого города, потянулись пустые станции. Подмосковные, я их не люблю. Совсем рядом, в столице, в ослепительном сиянии рекламы бурлит жизнь, там крутятся бешеные деньги и в воздухе вместе с бензиновым выхлопом плавает запах успеха, а здесь ничего не происходит, и людям не может не казаться, что они обездолены. Самый страшный дьявол это падший ангел, самый озлобленный человек тот, кто вынужден довольствоваться отзвуками праздника, даже если тот бутафорский. Стук колес убаюкивал, вагон покачивало. Я задремал. Мне снилось будто меня принимают в пионеры. Я, Станислав Картавин, вступая в ряды пионерской организации, торжественно обещаю!.. Я обещал, и все вокруг меня обещали и все, как один, отдавали салют, но как-то так незаметно получилось, что я остался один. Стоял с поднятой в приветствии рукой, а вокруг никого. Но мы же все клялись, душило меня недоумение, мы жизнь готовы были положить!.. И только ветер гнал по опустевшей площади обрывки газет с воззваниями, и совсем рядом кто-то тихонечко всхлипывал…

Я открыл глаза. Передо мной сидела изможденная женщина с плеером в руках, по ее щекам катились крупные слезы. Она их не вытирала, нажимая кнопку повтора, раз за разом возвращалась к только что прослушанной записи. Заметив мой взгляд, стащила с себя наушники и протянула мне. Я приложил их к уху, звучал знакомый с детства шансон «Под небом Парижа».

Словно за что-то извиняясь, женщина слабо улыбнулась и едва заметно покачала головой. Произнесла одними губами:

— Если бы я слышала эту песню, разве вышла бы за такого урода!

Стараясь ее не побеспокоить, я выбрался бочком в проход между лавками и вышел в тамбур. Мимо проплывали невнятные постройки, за ними набежал перелесок, сменившийся тянущимся к горизонту полем. Над его дальним краем всходила огромная оранжевая луна. Женщина за стеклом раздвижной двери уже рыдала навзрыд.

Как мало надо, чтобы в корне все изменить! — думал я. — Услышать как поет Эдит Пиаф, перекинуться с незнакомцем словом, встретиться глазами. Где-то совсем рядом, не пересекаясь с нашей, идет другая, радостная жизни, надо только научиться жить и не побояться сделать шаг…

Охрипший динамик под потолком объявил название станции.

Я вздрогнул. Как? Уже?.. Но я же не готов! Я только согрелся, мне еще ехать и ехать! Это какая-то ошибка…

Электричка начала притормаживать. Замедляя бег, мимо прополз выкрашенный в два тона зеленым, решетчатый забор. Двери зашипели и разошлись в стороны.

Я задержал дыхание и, как в бескрайнее небо парашютист, шагнул в разверзшееся передо мной пространство.

Странная какая-то досталась мне память, жизнь свою и то помню кусками, а вот расстояние от дома Раскольникова до старухи-процентщицы запомнил: семьсот тридцать шагов. Я тоже стал считать, но очень скоро сбился. Сначала постоял на платформе в стороне от фонаря, покурил, подождал пока скроются из глаз те немногие, что вместе со мной сошли с электрички. Такой предосторожности по моим понятиям требовала конспирация, с которой я был знаком по детективам. И только потом углубился в полутьму деревенской улицы. Возможно это был дачный поселок, не знаю, только лай собак сопровождал меня неотрывно. На краю по осеннему высокого неба зависла потерявшая сырный цвет луна, холод ночи заползал за воротник, Я поднял его и ускорил шаг. В голове в такт движениям звучали собственного сочинения стихи. Я написал их для Алены и прочел, когда она однажды согласилась погулять со мной в парке.

Луны волшебное сиянье, очисти мир от суеты,

Отложим только покаянье, пока со мною рядом ты.

Когда ж покину мир сей бренный, мои надежды и мечты

Сойдут к тебе в потоках света небесной, чистой красоты.

Потом невзначай выяснилось, что Лена их запомнила и рассказала о нашей прогулке Хлебникову. Смеялись, наверное, надо мной, от последней строки действительно попахивало плагиатом. Я мог бы без труда ее переделать, но не хотел. Будь жив Александр Сергеевич, он бы меня простил, тоже был не безгрешен, позаимствовал «гения чистой красоты» у Жуковского. С большими художниками такое случается. Да и сам я в то время был смешон: худой, длинный, читая стихи, размахивал руками и, как все поэты, подвывал.

Занятый своими мыслями, развилку дороги я промахнул, пришлось возвращаться. Свернул, согласно обстоятельно составленному плану, на убегавшую в лесок тропинку, и углубился в чащу деревьев. Земля под ногами влажно проминалась и раздражающе остро пахла. Заморозков еще не было, и листва, изрядно пожелтев, держалась на ветках. Продвигаться вперед пришлось едва ли не на ощупь, однако стоило мне выйти на поляну, как мир вокруг погрузился в море холодного, серебристого света. С этого места можно было либо идти по поселку, либо обойти его стороной и тогда очутиться непосредственно у дома Хлебникова, что я и выбрал.

Крайним в ряду скрывавшихся за заборами коттеджей, оказался большой, огороженный каменной стеной участок. Чтобы успокоиться и привести в порядок дыхание, я привалился плечом к березе и принялся наблюдать за залитой из конца в конец асфальтом улицей. Она была пуста. Высокая ограда по сторонам делала ее похожей на каньон. Распластавшиеся по земле тени казались угольными. Тишина в природе стояла удивительная, только где-то вдали еле слышно простучала колесами электричка.

На столбе должна быть телекамера, прикидывал я, вспоминая виденные фильмы про ограбления, к этому надо быть готовым. Надвинул на глаза кепку и крадучись приблизился к воротам. Толкнул врезанную в одну из створок дверцу, она оказалась не запертой. Вступил во двор, огляделся по сторонам. Собак, чего боялся, не было. Дом стоял в глубине огороженного стеной прямоугольника, его крыша в лунном свете отливала серебром… Даже с расстояния я мог различить мельчайшую деталь незамысловатой архитектуры. За окнами царила темнота и лишь в одной из комнат горел приглушенный свет. Судя по силуэтам растений, а стекла доходили едва ли не до пола, это был зимний сад.

Двигаясь по выложенной плиткой дорожке, я подошел уже к крыльцу, как неожиданная мысль заставила повернуть назад. Пришлось выскользнуть за ворота и, натянув перчатки, стереть с массивной ручки отпечатки. Возможно, я ее не трогал, только памяти своей уже не доверял. Тонкая резина неприятно холодила руки, на этот раз, чтобы никто не помешал, закрыл дверь изнутри на задвижку. Вернулся к дому. Парадный вход был заперт, но иного трудно было ожидать. Беззвучно крадясь вдоль стены, я перепробовал все окна, ни одно не поддалось. К тому же все они были забраны стальной, в палец толщиной решеткой. Завернул за угол. Мозг работал, как компьютер, чувства обострились. Тыльной стороной дом выходил на лес, здесь же находился забитый березовыми поленьями дровяной сарай. От него шла вытоптанная на траве газона дорожка. Маленькая дверь, в которую она упиралась, была моей последней надеждой.

Стараясь не шуметь, я навалился на обитую железом поверхность плечом и что было силы нажал. Где-то что-то звякнуло и дверка распахнулась. Сделав по инерции шаг в темноту, я замер, прислушался. Сердце колотилось, как после стометровки. Все было тихо. В падавшем из дверного проема тусклом свете я разглядел ведущую вверх лесенку, за которой на высоте порядка метра начинался коридор. В дальнем его конце на полу лежала тоненькая желтая полоска. Слева от меня висела полка, которую я задел, но она удержалась. Нервное наверно, но мне вдруг начало казаться, что я различаю звуки музыки. Пахло березовыми вениками и теплом жилого дома… дома, который я пришел разорить.

Душегуб?.. Ну нет, меньше всего я готов отнести это к себе! Стараясь действовать спокойно, вытащил «браунинг», снял его с предохранителя и передернул затвор. Патрон вошел в патронник с характерным щелчком. Руку с пистолетом сунул в карман куртки и начал взбираться по крутым ступенькам. Мешала кепка, я стянул ее с головы. На лбу выступили капельки пота. Промокнул их рукавом. Ковровая дорожка заглушала шаги, музыка становилась все слышнее. Я узнал ее: Ив Монтан пел «Под небом Парижа».

Но этого же не может быть, — кричало все во мне, — под этот вальс надо жить и любить, а я пришел убивать! Почему так? Ухмылка судьбы? Слишком уж жестоко!.. Как было бы здорово, испытывай я к Хлебникову ненависть! Выбил бы дверь ногой, ворвался, разрядил в него обойму, мною же владели усталость и безразличие. Савелич сказал, в человека выстрелить непросто, он прав — трудно, но надо через себя переступить. Давил же я, превозмогая брезгливость, наглых, жирных гусениц. Главное ни о чем не думать, вообще ни о чем! Не убийца, не душегуб — палач! Не хватает красного колпака с прорезью для глаз и плаща с каймой, но Хлебников простит, не в средневековье живем, в наши дни все проще и демократичнее.

Как входят к засыпающему ребенку, приоткрыл тихо дверь. Массивную, украшенную резьбой. Комната утопала в полумраке. Свет лампы выхватывал из темноты стоявший поперек просторный кожаный диван, бликовал на поверхности низкого, внушительных размеров стеклянного стола. Торшер в углу, между креслом и напольными часами, и плоская люстра под потолком не горели. На ее хрустальных подвесках дробился и играл отсвет камина. Расставленные по периметру кадки с экзотическими растениями делали гостиную похожей на зимний сад. Несколько пальм помещались за спинкой делившего пространство на неравные части дивана. На его подушках со стаканом в руке развалился Хлебников. Из невидимых динамиков лилась сменившая Монтана тихая музыка, в воздухе витал сладковатый запах трубочного табака.

Очки запотели, замерев у стены, я протер стекла платком и поспешно сунул руку в карман, сжал рукоятку пистолета. Хлебников меня не замечал, наблюдал за игрой пламени в камине. По телевизору выглядел молодцом, но теперь я видел насколько мой школьный приятель поизносился. Возможно почувствовав какое-то движение, он стряхнул с себя оцепенение и повернул в мою сторону голову. Щурясь, посмотрел в темноту.

— Кто здесь?

Было похоже, что он успел порядком набраться, но по настоящему пьян не был. Я пересек комнату и вступил в лежавший на ковре круг света, остановился по другую сторону низкого стола. Вглядываясь в меня, Хлебников хмурился и вдруг облегченно рассмеялся.

— Картавин?! Стэнли?.. Вот это сюрприз! Ты не представляешь, как я рад тебя видеть!

Он собрался было подняться с дивана, но передумал. Смотрел на меня лучезарно, как если бы позировал перед телекамерами. Лицо его удивительным образом разгладилось, а сам он весь преобразился. Чего не отнять у публичных людей, так это умения себя подать и, не отходя от кассы, начать бить копытом. Научились. У публичных девок.

— Какими судьбами? Я ведь тебя частенько вспоминаю и даже собирался разыскать, но дела, старик, дела! Кручусь, как белка в колесе, счастлив, когда удается урвать часок посидеть за письменным столом… — показал рукой на батарею бутылок. — Бери стакан, выпей со мной! Виски?.. Коньяк?.. Ты очень вовремя, я тут отмечаю очередную побрякушку. Между прочем, не хухры-мухры, а за заслуги перед отечеством! Сам в Кремле вручал и руку жал, и благодарил. Банкет завтра, а сегодня захотелось посидеть в тишине, как теперь говорят, оттянуться… — рассмеялся, показал глазами на угол стола.

Там на бархатной подушечке действительно поблескивал эмалью орден. Какой именно, не скажу, я в них не разбираюсь. Правительству пока не до меня, а может, еще не решили какого достоинства заслуживаю награду. Потрескивали в камине дрова, тихая музыка расслабляла. Мне вдруг страшно, до нытья под ложечкой, захотелось выпить.

— Н-ну, как прошла жизнь? — закинул ногу на ногу Хлебников. — Счастлив?.. Удачлив?.. Хотя по тебе не скажешь…

Я молчал. Сейчас бы пару добрых глотков и сигарету! А еще, чтобы все оказалось сном! Спрашиваешь, как прошла жизнь?.. Я выжал из нее все, что мог: там ничего не оказалось. Но тебя, Батон, это не касается. Подумай лучше о своей, что ты успел сделать. Самое, между прочим, время.

— Помнишь, песенку? — на губах Хлебникова взыграла кривенькая усмешечка. — «Лишь пустота, лишь пустота в твоем зажатом кулаке!» Так, да?..

Его взгляд задержался на моей сжимавшей кепку руке, она была в белесой резиновой перчатке. Какое-то мгновение он раздумывал что бы это могло значить, но искушенный поисками сюжетных ходов мозг уже с готовностью предлагал единственно возможное объяснение. Посмотрел мне в глаза.

— Вот даже как! Что ж, придумано неплохо, ценю твое чувство юмора! Надо будет вставить в следующий роман…

Я встретил его взгляд. Надеюсь, холодно, как это показывают в фильмах о диком Западе. Оставалось только бросить: «ничего личного!», и пальнуть ему в живот. Но я ничего не сказал и не пальнул.

Словно продолжая размышлять об увиденном, Хлебников поднес к губам стакан. Спросил непринужденно, как если бы беседа продолжала быть светской:

— Я тебя чем-то обидел?.. Скажи, я извинюсь! Но если гложет черная зависть, тут, старичок, ничем помочь не смогу…

Самообладанию его можно было позавидовать. Не знаю, как бы я повел себя в такой ситуации.

Прикончив одним глотком содержимое стакана, Хлебников сделал движение подняться на ноги. Я потащил из кармана руку с «браунингом». Он очень внимательно посмотрел на пистолет и откинулся на подушки.

— Ладно, Стэнли, хватит, пошутили и будет! Столько лет не виделись, давай на радостях обнимемся, выпьем как бывало!

Я говорить не хотел, вырвалось само:

— Как в тот вечер?..

Сказал и сразу понял: зря! Хлебников за мои слова ухватился. Казалось, они доставили ему удовольствие. Выражение его лица стало издевательским, рот скривился в хамской усмешке.

— Ах вот в чем дело! Полжизни прошло, а рана-то так и не затянулась…

Как было бы здорово ему ответить! Не словами. Съездить, не жалея кулака, по этой гнусной морде, чтобы слетела с нее иезуитская ухмылочка, но я стерпел. Продолжал его молча разглядывать, как если бы собирался писать портрет. В домашней безрукавке поверх дорогой рубашки он смотрелся живописно, но страха, который мне хотелось увидеть, в глазах не было.

Поставив пустой стакан на стол, Хлебников вытащил из кармана жилета сигареты.

— Надеюсь, не возражаешь? Последнее желание оно и в Африке последнее! — прикурил от зажигалки и в повествовательной манере сообщил. — У меня в Интернете свой сайт, а на нем форум, так один чудак пригрозил мне расправой. Дописался до того, что я, мол, отравитель и играю на низменных чувствах… Случайно не ты?..

Нет, Батон, не угадал, но я рад, что в намерении своем не одинок. Если каждый, кому видеть происходящее невмоготу, сотрет с лица земли такого, как ты, станет легко дышать и может быть что-то в этой жизни изменится.

Хлебников, между тем, не стал ждать, что я что-то скажу, продолжал:

— Я ему ответил… — выпустил в потолок струйку дыма. — В самых изысканных выражениях! Объяснил, что романы мои — всего лишь зеркало, так что неча на них пенять, коли рожа крива. Они без прикрас показывают, какова подлая человеческая натура. Это много честнее и гуманнее, чем кормить читателей сладкими слюнями сказочек про благородство и достойную жизнь. Рано или поздно радужные сны кончаются и человек сталкивается с действительностью, а она вонюча и неприглядна. Я вовсе не клеветник и не очернитель, я акын — бытописец: что вижу вокруг, то и пою! Каков народ, Стэнли, такие и песни! К тому же, — развел он руками, — никто не отменял законы любимого всеми нами рынка и спрос еще долго будет порождать предложение. Людям доставляет удовольствие возиться рядом со свиньями в грязи, они находят в этом мазохистскую усладу. Иначе не пожелтели бы так быстро газеты и журналы и не ломанула на экраны толпа примитивных в своих потугах пошляков. Такова, старичок, извращенная правда жизни, не я ее придумал, не мне и исправлять. Поэтому не стоит вешать на меня всех собак, я всего лишь винтик в отлаженной государством машине оглупления народа, а весь наш говенный бомонд тебе не перестрелять!..

Придвинувшись к столу, Хлебников плеснул себе в стакан из ближайшей бутылки. Жадно глотая, выпил, утер мокрый рот ладонью. Рывком поднялся на ноги.

— Хватит, заканчивай этот цирк!

Что ж, заканчивать, так заканчивать! Прости, Господи, неразумного раба твоего! Совесть, Батон, меня мучить не будет, но свечечку за упокой твоей души, можешь рассчитывать, поставлю. Потянул на себя курок. Глаза Хлебникова округлились, умолкнув на полуслове, он, как завороженный, смотрел за движением моего указательного пальца.

Грохнул выстрел. Хлебников пошатнулся, схватился рукой за сердце. Рухнул на подушки дивана. Дернулся, захрипел. Из под ладони струйкой стекала кровь. Красное пятно на рубашке расползалось. Я и сам едва держался на ногах так мне было худо. Стараясь не смотреть на безжизненное тело, достал зачем-то фланелевую тряпочку и завернул в нее пистолет. Убрал в карман и начал, пятясь, отступать. На белом ворсистом ковре оставались грязные следы, тут же валялась маленькая гильза. Я ее подобрал. Озноб колотил с такой силой, что стучали зубы, перед глазами плавали круги. Повернулся, сгибаясь под навалившейся разом тяжестью, сделал несколько шагов к двери. Свое отразившееся в зеркале лицо не узнал, таким оно было перекошенным, взгляд диким. Может быть когда-нибудь потом мне удастся восстановить в памяти эти минуты, но пока я ничего не чувствовал и вряд ли был способен соображать. Взялся за массивную бронзовую ручку и — о ужас, волосы на голове зашевелились — за моей спиной раздался шорох! Замер, превратившись в соляной столб. Обернуться не посмел. Воровски, через плечо, бросил быстрый взгляд назад…

Хлебников сидел на диване и промокал салфеткой пятно на рубашке. Выражение его лица в свете лампы было сосредоточенным. Словно в повторяющемся кошмаре я потащил из кармана браунинг. Испуг прошел, его место, в другое время это меня бы удивило, заняла холодная решимость. Мысли шли в ритме колотившего в виски пульса: звук выстрела на улице не слышен! стрелять в голову! несколько раз! Вернулся к стеклянному столу. Расстояние метра полтора, не промахнусь. Вскинул руку с пистолетом…

Не отрываясь от своего занятия, Хлебников поднял на меня глаза и улыбнулся. Собственное убийство не заставило его протрезветь.

— Пустое, Стэнли, патроны холостые! Неужели ты думаешь, Нелидов позволил бы тебе меня замочить? Дед, слов нет, забавный, — продолжал он, заканчивая обрабатывать пятно, — только больной, как все они, на голову. Накрапал стишок и думает, что изменит мир. Просил меня помочь опубликовать и, ты знаешь, я согласился. Если бы отказался, хрен бы он одолжил тебе пушку. Деньги предлагал, не берет! Хорошо хоть по ходу разговора заспорили. Представляешь, принялся меня убеждать, что ты не выстрелишь! Азартен, как все хорошие сыщики, хлебом не корми дай только побиться об заклад… — бросил салфетку на стол и сладко потянулся. — С него коньяк! Ну а кровь, сам видишь, бутафорская. По моему сценарию снимается кино, так у них этого добра пруд пруди…

Я смотрел на него, не понимая что он говорит. В голове мешалось, слова громоздились одно на другое, не неся смысла. Горела лампа, в камине потрескивали дрова, но все это было в каком-то другом мире. Хлебников смеялся, жестикулировал, потом оказался рядом, приобняв одной рукой за плечи, другой стал отнимать пистолет.

— Отдай, Стэнли, он тебе больше не понадобится!

Меня начало выворачивать наизнанку. Каждая клеточка тела предательски вибрировала. Где-то в глубине на высокой ноте дрожала готовая лопнуть струна. Где я? Что со мной? Что здесь делаю?.. Резиновые перчатки жгли руки, я стал их с остервенением срывать, изодрал в клочья. Хлебников уже усаживал меня на диван, в моей ладони очутился стакан. Неизвестно когда и откуда в комнате появились люди. Я узнал Грабовичей. Передо мной на коленях стояла Алена, старалась помочь мне поднести руку ко рту.

— Выпей, Стэнли, тебе сразу полегчает!

Я выпил. Жидкость обожгла. Словно вырубленный из цельного куска льда, я начал оттаивать. Смотрел на Лену и пытался ответить на ее улыбку. Она провела ладонью по моим волосам.

— Ничего страшного не произошло, ты среди друзей.

Вторая порция коньяка прокатилась по телу волной. Губы онемели, я пил его маленькими глоточками, чувствуя, как по подбородку стекает струйка. Лоб покрылся испариной, я вытер лицо платком. Немного поодаль с рюмками в руках замерли Изольда и профессор. На меня обрушилось понимание случившегося. Стало больно, очень больно, и почему-то стыдно. Хлебников смотрел оценивающе, словно доктор, желающий знать, насколько плох пациент. А тот был нехорош! Придя к какому-то решению, Батон отобрал у меня стакан и сунул в пальцы сигарету. Первая же затяжка отправила меня в состояние гроги, картинка перед глазами дрогнула и пошла по кругу. Краска бросилась в лицо и вдруг стало так жарко, что я поспешил расстегнуть куртку.

— Вероятно стоило бы перед тобой извиниться, — произнес Хлебников, как если бы рассматривал такую возможность, — а с другой стороны — за что? Никто ведь тебя не принуждал, ты действовал согласно своим понятиям о жизни. Говоришь, спровоцировали?.. — переспросил он, хотя я глухо молчал. — Можно сказать и так, только в жизни перед человеком то и дело открывается несколько дорог, выбор всегда за ним… Да, кстати, мы получили массу удовольствия, наблюдая за твоими повадками взломщика, — предлагая разделить восхищение, он повернулся к Лене и Грабовичам. — Отпечатки пальцев стер, гильзу подобрал! Без куска хлеба, старик, ты не останешься… — взял свой стакан и присоединился к стоявшей тут же компании. — Так что просить прощения у тебя не будем, но кое-что объяснить я чувствую себя обязанным!

Хлебников сделал большой глоток и тоном заправского лектора приступил:

— Видишь ли, мы четверо — заядлые игроки и частенько встречаемся поиграть в свое удовольствие в покер. В отличие от преферанса, в этой игре надо уметь не только быстро соображать, но и мастерски блефовать. Блеф же, как известно, требует отменного чувства партнера и актерского мастерства, вот мы и заспорили о том, есть ли у него пределы. Не помню, как так получилось, но к разговору примешалось мое утверждение, что люди, по своей сути не меняются, какими были в юности, такими жизнь и проживут. Короче, слово за слово, захотели все разом проверить, но так, чтобы результат был очевиден и трактовать его можно было однозначно. Тогда-то Михаил Михайлович и вспомнил о тебе, а мы с Изольдой взялись тебя разыграть. Тем более, что наше с тобой давнее знакомство предоставляло для этого хорошие возможности. Решили: если сможем заставить пойти на преступление человека… — ты уж извини, — робкого и не от мира сего, значит я в своем утверждении прав, а блеф не знает границ. В основу розыгрыша положили твое увлечение астрологией, обратились к специалисту и он помог нам выстроить сценарий, который мы и осуществили…

Постепенно, не без помощи спиртного, я начал возвращаться к жизни. Я уже все понимал и видел картину в деталях, но горечь и боль не отпускали. Если бы в авантюру не была замешана Алена, мне было бы легче.

Хлебников между тем продолжал:

— Лучше всего запудривать людям мозги идеологией, вспомним хотя бы убийства Александра Второго и Столыпина, но и астрология, как оказалось, мало чем ей уступает. Мирно прозябающий человек берет пистолет и идет на мокрое дело! — поднял он палец. — Но тут, справедливости ради, надо отдать должное нашей дорогой Изольде! Лицедейство в жизни — не игра на театре, где зритель заранее согласен быть ошельмованным. Это, друзья мои, высший пилотаж, Шарон Стоун со своим «Основным инстинктом» отдыхает! Ну и я, — правда Стэнли? — в последней сцене я был достаточно убедителен, ты ведь не станешь этого отрицать?..

Я окончательно пришел в себя. В голове прояснилось настолько, что уже мог соображать.

— Налей мне! — протянул стакан Хлебникову и поднялся на ноги. Приложился к коньяку. — Знаешь, что в этой истории меня больше всего удивило? — выдержал паузу. — Ты указал точные время и место рождения, твой гороскоп я узнал!

— Опять ты за свои астрологические примочки, — ухмыльнулся Хлебников, — а чего мне было бояться! — и, обращаясь к Грабовичам, продолжал: — Как видите, в нашем споре я оказался прав, человек не меняется, а всю жизнь ползет по заготовленной судьбой колее…

Но профессор, судя по гримасе, его мнения полностью не разделял.

— Эксперимент не то, чтобы чист, — протянул он, не скрывая сомнения, — при его постановке мы опирались…

Забыв про мое существование, все четверо заспорили. Я слушать их не стал, лабораторным крысам не полагается участвовать в обсуждении поставленных над ними опытов. Пошел, сжимая в кулаке кепку, к двери, как вдруг меня придержала за руку Изольда. Взяв, словно болезного, под локоть, она на правах старой знакомой повела меня через анфиладу комнат к парадному входу. Отперла дверь на крыльцо, спросила тихо:

— Все в порядке?

Пальчики с перламутровым маникюром начали теребить пуговички кофточки. Я смотрел на нее и вдруг понял, что губы мои глупейшим образом расползаются в улыбке. Поднявшись на цыпочки, Изольда обхватила мою шею рукой и поцеловала. Отстранилась, заглянула в глаза.

— Ты славный парень, Стэнли, мне очень жаль, что все так получилось, но иначе я не могла… — провела по моему лицу теплой ладошкой. — Помнишь, я сказала, что готова разделить с тобой ответственность? Заодно уж, научи меня читать по звездам, мне очень хочется!

Я спустился по ступенькам и, провожаемый ее взглядом, вышел на улицу. Мир утопал в потоках призрачного света, в высоком небе сияла полная луна. Я представил себе, как все могло обернуться и содрогнулся. Я был Хлебникову благодарен. Не знаю почему, но вдруг подумалось: если у меня так здорово получилось и кое-что приятное ждет впереди, то может и со страной все как-нибудь обойдется. Господь милостив, пронесет мимо чашу сию. На душе было легко и радостно. Я шел и дышал полной грудью. Какой из меня судья, и уж точно не палач! Мешавший долгие годы жить, камень прошлого свалился с плеч, каждой клеточкой своего существа я ощущал, что жизнь эту, пусть монотонную и нелепую, люблю и еще долго буду любить. А когда уйду, мои чувства и мысли станут этим волшебным, льющимся с небес сиянием…

Никто никогда не узнает, чему с полотна Леонардо улыбается Мона Лиза, как нет возможности угадать, о чем думает женщина, когда ее губ касается мимолетная улыбка. Елена Сергеевна закрыла книжку и долго сидела в задумчивости. За большими до пола окнами спустился вечер и только вершины сосен начинавшегося за забором леса розовели отсветом угасавшего заката. В уставленной кадками с растениями гостиной горел камин. Высокая лампа рядом с креслом очертила в полутьме круг света. Блики его играли на корпусе напольных, в форме башни часов. Тишину нарушал лишь стук их маятника.

Хлебников и не пытался. Лицо Алены было спокойным и даже несколько печальным. По крайней мере таким оно казалось сидевшему в глубине комнаты на диване Игорю Леонидовичу. Все то время пока Елена Сергеевна дочитывала роман, он не спускал с нее взгляда. Пожалуй, она смотрится, как потерявшая недавно мужа вдова, усмехнулся собственной мысли Хлебников и тут же поправился: любимого мужа! И тотчас криво ухмыльнулся, благо в скрывавшей гостиную темноте видеть его Алена не могла. А и могла бы, беда не велика! Много всякого было в их общем прошлом, правда иногда ему казалось, что прошлое это не такое уж у них и общее. За все эти долгие годы, думал Хлебников, Алена мало изменилась, разве что в манере причесываться и в чертах лица появилась свойственная гречанкам строгость. По крайней мере, такими их изображают на вазах, а там кто знает. Сам-то он, и Хлебников отдавал себе в том отчет, порядком поистаскался.

Никогда раньше с таким нетерпением не ждал Игорь Леонидович услышать от жены, что думает она о новой вещи, но рукопись романа читать ей не дал, дождался его выхода из печати. Типографский набор, как известно, облагораживает текст одним уж тем, что ничего в нем изменить нельзя. Что ж до отношения Алены к его творчеству, темы этой, пытаясь сохранить видимость мира в семье, они старательно избегали. В то же время оба знали, что «Асцендент Картавина» выпадает из череды написанного, принесшего Хлебникову, и об этом не стоит забывать, положение в обществе и известность. Да и сама идея романа в определенной мере принадлежала Алене, что лишь подхлестывало интерес Игоря Леонидовича к ее мнению.

Между тем, Елена Сергеевна продолжала молчать. Разглядывая носок лакированной туфельки, покачала в задумчивости ногой. Вытянув из пачки сигарету, закурила. Конус света лампы наполнился белесым дымом. Посмотрела долгим взглядом в подкрашенную пламенем камина полутьму.

— Да, ты меня удивил!..

Приблизившись к низкому стеклянному столику, Хлебников взялся за бутылку.

— Ты это уже говорила. Когда учила меня жить. В зоопарке… Коньяк, виски? Хочешь с содовой?..

— Нет, не сейчас! — Елена Сергеевна поводила концом сигареты по краю массивной хрустальной пепельницы. — Не удивительно, что роман с первых дней стал бестселлером…

Хлебников наполнил стакан на половину и отодвинулся в глубину дивана.

— Это мы тоже обсуждали… — сделал маленький глоточек и откинулся на подушки. — Снискать популярность у неприхотливой публики несложно, существует проверенный рецепт: динамичный сюжет, стилизация по времени, горсть-другая эротики. Мысли не за что зацепиться, а значит пипл будет хавать с удовольствием. Я же, если ты заметила, пошел другим путем. Людям нравится, когда герой похож на них хотя бы той же неустроенностью, ну и страх перед прошлым, которое легко может стать будущим, тоже подогревает интерес…

Елена Сергеевна молчала, как если бы взвешивала в уме его слова. А может быть, свои.

— Ошибаешься! Успех романа в другом, в той искренности, с которой он написан. Это всегда чувствуется. Ты хотел пожить жизнью Стэнли, ощутить ее вкус, тебе это в полной мере удалось. Ты хороший писатель, Батон, на месте Изольды я бы тоже увлеклась Картавиным…

Сказано это было с улыбкой, показавшейся Хлебникову неуместной. Да и «Батон» резануло слух, никогда жена его так не называла. Или почти никогда, если не вспоминать тот зимний день гнилой туманной оттепели.

— Меня немного испугал поворот сюжета в криминал, — продолжала Алена, — боялась, ты, как обычно, зальешь сцену кровью, но, слава богу, обошлось. Честь тебе и хвала, хоть на этот раз удержался. И написано неплохо, кое-где даже с юмором.

Похвала, пусть и высказанная в специфичной форме, была Игорю Леонидовичу приятна. Он как-то даже расслабился. Художника может обидеть каждый, поймут и оценят немногие.

Как если бы желая усилить хвалебное мнение жены, заметил:

— Я знаю, какую литературу ты любишь, мне было легко писать так, чтобы тебе понравилось. Хотя, по большому счету рисковал, людям привили клиповое мышление мартышек, оно шинкует мысли, как капусту. Описанием будничной жизни их трудно удержать…

— Возможно, ты прав… — согласилась с мужем Елена Сергеевна, однако не составляло труда заметить, что думала она о чем-то своем.

Хлебникову хотелось, чтобы Алена еще что-то сказала, но продолжения не последовало. На фоне темного стекла листья расставленных в кадках растений казались экзотическими животными. В наступившей тишине, будто всплыл на поверхность, стал слышнее ход напольных часов. Ворча пружиной, они пробили десять. Елена Сергеевна потыкала концом сигареты в дно пепельницы и, поднявшись из кресла, подошла к камину. Взяла с мраморной полки мобильник и набрала по памяти номер. До слуха Игоря Леонидовича донеслись длинные гудки. Не дожидаясь ответа, убрала трубку в карман широкой юбки. Бросила быстрый взгляд на мужа и, словно стараясь его упредить, заметила:

— Увлекательное, должно быть, занятие жить жизнью другого человека! Особенно Картавина. Мне кажется, ты получал от этого удовольствие. Я буквально видела продавщицу Клаву с тобой в постели… — Елена Сергеевна вернулась в круг света, но не села, а как бы отгородилась от мужа креслом. — А на примере Стэнли ты взялся доказать, что все люди одним миром мазаны, я права? Любой даже самый смиренный и безобидный человек готов в случае чего пойти на крайность, так ведь? Что ж, ты все умело обставил и, при желании…

Игорь Леонидович перебил.

— Обрати внимание, дорогая, это говоришь ты, не я!

Словно ненароком отойдя к окну, Елена Сергеевна отодвинула в сторону легкую занавеску и обвела темный двор взглядом. Продолжала тем же тоном, как если бы слова ее следовали непосредственно после невидимой запятой:

… — при желании, в это можно поверить! Тем самым ты оправдываешь себя, мол, не я такой, жизнь такая. Впрочем твой Хлебников в романе так прямо и заявляет…

Игорь Леонидович слушал жену со снисходительной улыбочкой.

— А разве это не правда? Мой книжный Хлебников, да и я сам, мы служим людям, в том смысле, что удовлетворяем их потребность…

— В таком случае, чем вы лучше проституток!

— А я этого и не утверждаю! Не моя в том вина, что человеку хочется валяться в грязи и почитывать сальненькое, не я его создал… — Игорь Леонидович помедлил. — Знаешь, у меня такое чувство, что ты нервничаешь!

Елена Сергеевна непонимающе передернула плечами и вернулась к креслу. Вытряхнула из пачки новую сигарету.

— Мне важно, — продолжал развивать мысль Хлебников, — что книжка тебе понравилась, это главное. Помнишь, когда сидели в кафушке я заметил, что хочу романом тебе кое-что сказать?.. Так вот, я написал его для тебя! Иногда у меня возникает чувство, что ты не то, чтобы жалеешь… — умолк, подыскивая слова, — ты пытаешься представить себе, как сложилась бы твоя жизнь, выбери ты не меня, а Картавина. Ничего не говори, подтверждения не требуется! В этом, кстати, нет ничего зазорного, мы все не прочь помечтать о несбывшемся. Вот я и решил тебе помочь, нарисовать портрет Стэнли, каким он стал, и рассказать про его жизнь, которую тебе пришлось бы с ним делить. А она, дорогая моя, убога…

Обнаружив, что все еще сжимает в руке стакан, Хлебников приложился к коньяку. Как человек творческий, привыкший разнообразить текст отступлениями, позволил себе отвлечься и на этот раз.

— Задумывалась ли ты когда-нибудь о происхождении слова искусство? А ведь это имеет прямое отношение к тому, о чем мы с тобой говорим! Его корень: «искус» означает соблазн прожить наряду со своей жизнью еще и чужую. Возьми художников, не говоря уже о писательской братии, а тем более актерах…

Игорь Леонидович осекся и уставился с удивлением на жену. Вытянув шею, Алена к чему-то прислушивалась. В следующее мгновение метнулась к двери и скрылась в коридоре. Видеть не могла, но знала, что в другом его конце ее ждут. Пробежала легким шагом по ковровой дорожке и, спустившись по лесенке, припала к груди мужчины.

Он обнял ее, прошептал на ухо:

— Все, как договаривались?

Ответила эхом:

— Да, поспеши!

И, достав что-то из глубины полки, сунула незнакомцу в руку.

Через несколько секунд она уже входила в гостиную. Не дожидаясь вопроса, бросила:

— Почудилось! Так о чем ты говорил?..

— Экая ты у меня стала пугливая! — довольно ухмыльнулся Хлебников.

За время отсутствия жены он успел опустошить стакан и снова его наполнить. Не то, чтобы боялся пить при Алене, ее упреки были в прошлом, а как-то так, без особых причин. То ли возымела действие похвала, то ли коньяк, только Игорь Леонидович благодушествовал.

— Обыватель любит обвинять творческих людей в разврате, а того не понимает, что нам как воздух необходимо разнообразие ощущений. Искус прожить другую жизнь это неиссякаемый источник новых красок и чувств, он дарит нас…

Хлебников умолк. Тема соблазна в искусстве требовала обстоятельного рассмотрения, но его внимание привлекла резная дверь. Она начала открываться. Медленно и бесшумно, как в фильмах ужасов. Слишком медленно и слишком бесшумно, чтобы это было правдой. Не в состоянии отвести от нее взгляд, Игорь Леонидович чувствовал как по спине бегут мурашки, а ладони становятся влажными.

Должно быть прошла вечность, прежде чем в комнату вступил мужчина. В длинном распахнутом плаще, с шевелюрой седеющих волос. Руки в обрамлении белых манжет держал в карманах. Обведя неторопливым взглядом гостиную, незнакомец повернулся к Хлебникову. Тот сделал движение подняться навстречу, но сидел настолько неудобно, что был вынужден вернуться на подушки дивана. Непрошенный гость, тем временем, нащупал на стене выключатель и под потолком тысячью хрустальных подвесок вспыхнула люстра.

— Ну, здравствуй, Батон! Все лохматишь бабушку, играешь в слова?

— Картавин?! — только и смог, что выдохнуть Хлебников.

— Я вижу, ты мне не рад! — нахмурился Стэнли. Подошел ближе, остановился по другую сторону низкого стеклянного стола. — А ведь писатель должен быть счастлив повстречать в жизни своего героя, такое мало кому удается…

— Картавин… — повторил Игорь Леонидович, но уже с другой, не такой напряженной интонацией.

Стэнли взял со стола бутылку и посмотрел на этикетку. Наполнил стоявшие тут же стаканы. Один подал Алене, со вторым в руке прошелся по комнате. От опытного взгляда Хлебникова не ускользнули уверенная манера держаться и хороший, ладно сидящий костюм. Плащ он не снял, как если бы не собирался засиживаться. Вернулся к столу, привычным движением поправил на носу очки.

— Все в точности, как в последней главе романа! Ночь, на дворе осень, луны, правда, нет, но она скоро покажется… — сделал глоток коньяка. — Я прочел, мне понравилось. Особенно тронуло, что ты не забыл тот мой детский стишок.

Глядя на Елену Сергеевну, с улыбкой продекламировал:

Когда ж покину мир сей бренный, мои надежды и мечты

Сойдут к тебе в потоках света, небесной, чистой красоты.

Начавший приходить в себя, Хлебников тоже смотрел на Алену.

— Ты все знала и молчала?..

— Хотели сделать тебе сюрприз! — ответил за нее Картавин, и продолжил с расстановкой, как если бы взвешивал по мере произнесения слова: — Да, предсказывая тебе литературное будущее, я не ошибся… — замолчал, улыбнулся одними губами, — ошибся я в другом! Очень уж мне хотелось в тот вечер произвести на Алену впечатление, и это в полной мере удалось. Вот только эффект не рассчитал. Молод был, плохо знал жизнь. Какой может быть выбор между подающим надежды писателем и юродивым? Так, кажется, ты меня отрекомендовал?.. — усмехнулся, вскинул успокаивающе руку. — Нет, Батон, я не в обиде, правдой ведь не задразнишь!

Сидевший перед ним Хлебников чувствовал себя крайне неудобно. Поспешил спросить:

— Но как тебе удалось нас найти?

— О, это проще простого! Я обычно поганый ящик не смотрю, да и нет на это времени, а тут включил, а там ты с умным видом несешь такую хрень, что уши вянут. И так мне вдруг захотелось прикоснуться к нашей молодости, что я поднял трубку и набрал номер. Справочник Союза писателей распух от твоих телефонов, ты ведь у нас нынче генерал…

Картавин поставил недопитый стакан на каминную доску и вытащил сигареты. Закурил, бросил спичку в огонь. Елена Сергеевна опустилась на диван, на его дальний от мужа край.

К Игорю Леонидовичу начало возвращаться самообладание.

— Как же, как же, помню! Я еще долго потом не мог понять, какого черта ты звонил…

Губы Стэнли сложились в издевательскую улыбочку.

— Нет, Батон, в тот первый раз я говорил с Аленой! Можешь себе представить, она меня сразу узнала и я снова почувствовал себя лопоухим парнишкой, по самые эти уши влюбленным в девочку из своего класса. На следующий день мы вместе пообедали, а потом долго гуляли по бульварам и то разговаривали взахлеб, то молчали, и молчать нам было не в тягость. Наверное потому, что молчали мы об одном и том же. Тогда-то я и понял, что счастья Алене ты дать не смог. Но идея твоего романа появилась у нас несколько позже…

— Что? — подпрыгнул на диване Хлебников. — Идея моего романа?!..

— Сиди спокойно и не дергайся! — оборвал его Картавин. — Сам в последней главе написал: просить прощения мы не будем, но кое-что объяснить я чувствую себя обязанным! Как-то так, да? Теперь пришла моя очередь, но прежде хорошенько выпей, тебе это понадобится. Мысль подтолкнуть тебя к написанию романа о нашей молодости появилась у нас, когда мы начали встречаться. Разговаривая с тобой по телефону, я постарался звучать так, как если бы остался таким же, каким ты меня помнил, и этим спровоцировать тебя еще раз утвердиться за мой счет.

Хлебников тяжело дышал, откинулся на подушки.

— Не хочешь ли ты сказать, что все это время вы с Леной?..

— Не знаю, что именно ты имеешь в виду, но ответ в любом случае утвердительный! — хмыкнул Стэнли. — А вот из нашей красивой затеи ничего не вышло. Роман, как и советовала Алена, ты написал от первого лица, только лицо это было мое, и о молодости, о нас троих, в нем нет ни слова. Жаль, мне бы хотелось еще раз окунуться в то счастливое время. Возможности подкорректировать сюжет у нас тоже не было, после памятного посещения зверинца ты отказался от мысли что-либо с Леной обсуждать.

Игорь Леонидович перевел растерянный взгляд на жену.

— А что тебя так удивляет? — пожала плечами Елена Сергеевна. — Ошибки молодости можно попробовать исправить! Или ты думаешь, твои вечные пьянки с нужными людьми, на которых по твоим словам держится литература, принесли мне много счастья? А походы Ермака по бабам, как в разговорах с дружками ты это называл? А пишущие за тебя негры, ты думаешь, я о них не знаю? Неужели не понятно, ты мне противен…

Картавин счел возможным Хлебникова подбодрить.

— Расслабься, не стоит так драматично смотреть на мир! Роман неплох и написан с чувством, правда не обо мне, а о том парне, каким я когда-то был. Ты прав, люди в своей основе не меняются, подлость нашей жизни в том, что она лепит человека сообразно обстоятельствам, заставляет забыть, каков он на самом деле. Там, в глубине, где живет его детство. К великому сожалению, я давно уже не такой, каким ты меня изобразил. Есть в твоем Картавине что-то чистое и искреннее, чего мне сохранить не удалось… — Стэнли поднял голову и посмотрел на Хлебникова. Холодно, в упор. — Только если ты заставляешь таких ребят идти на убийство, с тобой, Батон, не все в порядке!

На лице Игоря Леонидовича проступили признаки беспокойства, в глазах заметался тревожный огонек. Елена Сергеевна поднялась с дивана и, словно присяжный заседатель в процессе, заняла место бок о бок с Картавиным. В ее поведении Хлебникову почудилась угроза. Его чувства обострились, он вдруг ощутил себя загнанным за флажки волком. В голосе появились истерические нотки.

— Что здесь происходит? Чего вы от меня хотите?

— От тебя?.. — удивился Картавин. — Ничего!

— Я не понимаю! Я ничего не понимаю! — сорвался на фальцет Хлебников.

— И понимать тут нечего!

Стэнли извлек из кармана пистолет и передернул затвор. Игорю Леонидовичу хватило одного взгляда, чтобы узнать свой наградной «макаров». Его за заслуги перед органами ему вручил заместитель министра. Выглядел Картавин деловито, в его движениях не было и намека на суету.

— Сам подумай, Батон, — обратился он к Хлебникову в свойственной мастерам эстрады разговорной манере, — а что, собственно, изменилось? Словами Изольды ты себя достоверно охарактеризовал. Наркотическая притягательность твоих романов в оправдании любых, свойственных человеку мерзостей, в этом с мадам Грабович трудно не согласиться. Сам же ты и вынес себе приговор! — Стэнли сочувственно улыбнулся. — Кстати, о том же говорит и твой гороскоп! Кому-кому, а тебе с твоей писательской карьерой, сомневаться в правдивости астрологических предсказаний не приходится. Я давно бросил заниматься этим шаманством, но чем грозит ось затмений на куспиде второго и восьмого домов прекрасно помню! Смертью, Батон, скорой и насильственной! С Черной Луной в конфигурации с Плутоном и Сатурном не шутят! А жаль, в России художник должен жить долго, чтобы успеть соврать о своем величии в искусстве, — словно извиняясь, Картавин развел руками. — Да, с первой попытки не получилось, но такое случается! А привести пророчество в исполнение, тут ты опять прав, кроме меня некому!

Игорь Леонидович стал белым, как мел.

— Но это же выдумка, литература!..

Стэнли с ним не согласился.

— Тут, старичок, как посмотреть! У хорошего писателя все достоверно, а ты писатель хороший. К тому же роман, в некотором роде, и наше с Аленой детище. Как человек творческий, ты не можешь иметь ничего против развития и углубления его сюжета. С твоей стороны было бы нечестно не оценить по достоинству прием, когда автор и герой меняются местами, он дает уникальные возможности. Игра, Батон, что может быть интереснее игры воображения! Ты описывал мою жизнь, пришло время мне взяться за перо! Ну, допустим, не совсем за перо, — повертел он в руке пистолет, — но сути дела это не меняет!

Тон и проскользнувшая в голосе Стэнли теплая нотка ввели Хлебникова в заблуждение.

— Нет, я тебе не верю! Ты не посмеешь убить меня на глазах Алены…

— Не волнуйся за меня, милый, — успокоила его Елена Сергеевна, — я выйду на кухню приготовить кофе. Для двоих! Да, кстати, чтобы потом не искать! Загранпаспорт у тебя в столе? Вы со Стэнли все еще очень похожи, изменить стрижку, немного грима, и мы с ним проведем чудесное время на Ривьере. Тем более, что «Асцендент Картавина» должен принести неплохие деньги…

Двигаясь по-крабьи боком, Хлебников начал смещаться к краю дивана.

— Но это же безумие, тебя найдут! В доме полно отпечатков…

Судя по выражению лица Картавина, слова эти заставили его задуматься, но не надолго.

— Тут возможны варианты!.. Если известный писатель отдыхает с женой на Лазурном берегу, мысль о его убийстве вряд ли уместна. Ты попробовал жить моей жизнью, почему бы то же самое не проделать и мне? Единственное препятствие, не хочется влезать в твою шкуру уж очень она воняет! В таком случае надо убедить следователя, что, увидев труп застрелившегося мужа, свежеиспеченная вдова позвонила не в милицию, а другу семьи, что, в общем-то, естественно. Сделать это не составит труда, тем более, что звонок действительно был. Причина самоубийства?.. — Стэнли коротко задумался. — Творческий кризис! Всем, кто знаком с твоими произведениями, странным это не покажется, а многие, узнав о безвременной кончине, вздохнут с облегчением. В твоем гадюшнике слезу тоже не прольют, для великой русской литературы, светлая ей память, ты, Батон, не потеря…

Хлебников добрался наконец до края дивана, где низкий стол не сковывал его движения.

— Ладно, Стэнли, я признаю, что ошибался и у блефа есть границы! Шутка зашла слишком далеко…

Вместо ответа, Картавин отвел дуло пистолета в сторону. Напольная китайская ваза разлетелась на тысячу осколков. Один из них порезал Хлебникову щеку. Увидев на ладони кровь, он едва не потерял сознание. В полных животного ужаса глазах стояла мольба.

— Нет, Батон, — покачал головой Стэнли, — на этот раз все не по-детски!

Губы Игоря Леонидовича прыгали, он перевел умоляющий взгляд на жену.

— Ты готова зачеркнуть нашу жизнь? Я ведь писал роман для тебя! Я хотел, чтобы, оглядываясь на прошлое, ты не испытывала горечи, не думала о возможной ошибке! Да, люди меняются, но мое чувство к тебе неизменно. Вы двое, неужели вы не понимаете, что пытаться переиначить прошлое — безумие? То, чего не случилось в юности, будет всегда стоять между вами и отравит ваши дни…

Стэнли посмотрел на Алену и у него перехватило дыхание. Едва заметно, намеком, Елена Сергеевна… улыбалась. Ничего еще не решено, — понял он, — и она, как много лет назад, стоит перед выбором, а сам он, возможно, лишь инструмент в ее игре.

Все, как договаривались?.. Картавин не знал, поставлен ли вторым в обойме переданный им Лене патрон, как не знал, хочет ли он теперь, чтобы тот, готовый к выстрелу, оказался холостым.

Догорали в камине дрова. Мир за окнами утопал в потоках льющегося с неба волшебного света. Никто никогда не узнает, чему с полотна Леонардо улыбается Мона Лиза, как нет возможности угадать, о чем думает женщина, когда ее губ касается мимолетная улыбка.

Картавин нажал курок…

Октябрь 2009 — апрель 2010

Москва

Content

Дежнёв Николай Борисович Асцендент Картавина

Николай Дежнёв Асцендент Картавина