Готфрид Келлер

Мартин Заландер

I

He старый еще мужчина, хорошо одетый, с дорожной сумкой английской работы через плечо, шагал от вокзала швейцарского города Мюнстербурга, по новым улицам, однако не в сторону центра, а решительно направляясь куда-то в окрестности, как человек, знакомый со здешними местами и уверенный в себе. Но скоро он волей-неволей остановился, чтобы осмотреться получше, ведь эти улицы уже не были давними новыми улицами, какими он хаживал когда-то; а оглянувшись, он заметил, что и вышел не из того вокзала, с которого уехал много лет назад, — на прежнем месте высилось куда большее здание.

Замысловатая, прямо-таки необозримая каменная громада блистала в лучах послеполуденного солнца до того безмятежным великолепием, что мужчина как завороженный смотрел на нее, пока суматоха уличного движения беспощадно не вторглась в его задумчивость и не принудила продолжить путь. Но высоко поднятая голова и мягко покачивающаяся у бедра дорожная сумка свидетельствовали, с каким душевным подъемом и удовлетворением он возвращается к жене и детям, туда, где оставил их много лет назад. Впрочем, он тщетно искал среди муравьиной мешанины построек следы давних тропинок, что некогда, тенистые и приветливые, бежали среди лугов и садов вверх по склону. Ведь эти тропинки скрывались теперь под пыльными или засыпанными твердым щебнем проезжими дорогами. Хотя все это непрерывно увеличивало его восхищение, в конце концов его таки ждал приятный сюрприз: свернув за угол, он ненароком очутился в окружении домов, которые тотчас узнал по их стародавнему сельскому облику. Нависающие крыши, красные балки фахверка, палисаднички — все те же, как в незапамятные времена.

— Ба, да ведь это Цайзиг! — воскликнул путник, остановившись и с любовью оглядывая окрестности. — Вправду Цайзиг! Я в Цайзиге, так здесь говорят! Кто скажет, отчего этакая штука и этакое слово за семь лет ни разу не вспомнились, а ведь школьниками, коли заводилась монетка-другая, мы пили здесь замечательный яблочный сидр! И старый источник целехонек, которым, бывало, дразнили цайзигского хозяина: он, мол, сидром и молоком оттуда кормится!

В самом деле, прозрачная горная вода, как прежде, струилась из ветхого деревянного столба в давнишний желоб, и вытекала она из того же спиленного ружейного ствола, торчащего из столба вместо железной фонтанной трубки. Это открытие вызвало у путника новый прилив восторга.

— Привет тебе, почтенный знак мирной силы оружия! — вслух подумал он. — Трубка, некогда изрыгавшая огонь, дарует людям и животным чистую родниковую воду! Однако в каждом доме, как я слыхал, уже висит винтовка, ждет серьезного испытания, но пусть родимый край будет подольше от него избавлен!

В этот миг к источнику, играя, приблизилась ватага ребятишек, мелюзга от двух до шести лет. Шестилетнего возраста достигли, пожалуй, два мальчугана, вдобавок близнецы, потому что были они совершенно одного роста, с совершенно одинаковыми круглыми толстощекими головами, оба в передниках, выкроенных из одной и той же клеенки в мелкий цветочек, вероятно, чтобы и отличить их от других, и защитить одежду. Чуть в стороне сиротливо стоял бледный мальчонка лет восьми от роду, он-то и дал повод к небольшому происшествию, которое отвлекло внимание путника от старого ружейного ствола.

Один из парочки в передниках заносчиво крикнул бледному мальчонке:

— Ты что здесь делаешь? Чего тебе надо?

Когда тот не ответил и лишь печально посмотрел на него, второй близнец, заложив руки за спину и выпятив обтянутый передником живот, шагнул поближе и нагло осведомился:

— Да, чего ты тут ждешь?

— Я жду свою матушку! — на сей раз ответил мальчонка, уже не уверенный, вправе ли он стоять здесь. Противник же, сухо и презрительно, как взрослый, обронил:

— Та-ак, у тебя есть матушка?

А брат его с громким смехом выкрикнул:

— Ха-ха! У него есть матушка!

И тотчас ребячий хор, потешно копируя смех старших, закричал нараспев:

— У него есть матушка!

Более радостного смеха от этакой мелюзги, кажется, и услышать невозможно. Словно презабавнейшее происшествие веселило их прямо-таки по-царски, они извлекали из глубины своих доверчивых детских сердечек все новые «ха-ха-ха», обступив кольцом двухлетнего карапуза, а тот, уперев в бока пухлые ладошки, повторял:

— О! У него есть матуска!

Когда эта забава, как и все на свете, мало — помалу подошла к концу, человек с дорожной сумкой, который наблюдал за происходящим и ничего не понял, дружелюбно полюбопытствовал:

— Отчего это вам, дети, так смешно, что у этого мальчика есть матушка? Разве у вас матушки нет?

— Нет! Мы говорим «мама»! — объявил один из предводителей мелюзги, подбирая с земли глиняный черепок; им он зачерпнул воды из желоба и выплеснул на обладателя матушки. Однако на сей раз тот не стерпел. Бросился к зловредному близнецу, чтобы задать ему трепку, а оба братца немедля заревели во все горло и закричали:

— Мама! Мама!

— Исидор! Юлиан! В чем дело? Что сызнова стряслось? — послышалось в ответ, и на пороге одного из домов появилась дюжая женщина, которую определенно оторвали от стирки. Намокший фартук подоткнут, на выставленном вперед кулаке надета соломенная шляпа, по моде украшенная цветами и шелком; локтем другой руки, загорелым и красным от горячего пара, она попыталась утереть потный лоб и, обращаясь к шедшей следом модистке, бранчливо вскричала, что шляпа не удалась, цветы никудышные, она хочет такие же красивые и большие, как у других женщин, и ленты белые, а не коричневые. Непонятно ей, почему она не может носить белые ленты, как такая-то и такая-то, и пускай она не советница, но в свое время вполне может заполучить одну, а не то и двух в невестки!

Модистка, успевшая меж тем забрать у нее шляпу, с робким вызовом заметила: вот, мол, и хорошо, что ленты не белые, иначе она бы вконец их испортила мокрыми руками, и вообще покамест неясно, удастся ли отчистить пятна с этих, с коричневых. Посмотрим, что скажет хозяйка. Засим она положила шляпу в картонку, в которой принесла ее сюда, и раздосадованная пошла прочь, а прачка крикнула ей вдогонку, что шляпа должна быть готова к следующему воскресенью, потому что она хочет надеть ее в церковь. После этого она наконец взглянула на своих отпрысков, Юлиана и Исидора, которые не переставали реветь, хотя чужой мальчонка вернулся на прежнее место.

— Что с вами стряслось? Кто вас обижает? — громко спросила она, и близнецы хором завопили:

— Вон тот мальчишка хотел нас побить!

Однако тут бдительный путник почел своим долгом вмешаться и сообщил женщине, что ее сыновья первые облили того мальчонку водой и насмехались над ним, оттого что у него матушка, а не мама.

— Ой как нехорошо с вашей стороны, — с мягкой укоризной попеняла женщина своим отпрыскам, — он не виноват, что родители у него люди бедные и неученые, а вам, благодарение Богу, живется получше!

Человек с дорожной сумкой не удержался и спросил, уж не считается ли здесь признаком бедности или упадка, коли в народе еще называют родителей «отец» и «мать», и задал он этот вопрос из благоприличной любознательности, без насмешки, ожидая опять услышать что-нибудь новое, быть может полезное и похвальное. Женщина, однако ж, посмотрела на него с удивлением, немного подумала и, решив, что речь идет о необоснованном и непозволительном выпаде, отвечала с подчеркнутым нажимом:

— Мы тут не народ, мы — люди, имеющие одинаковое право добиться высокого положения! И все одинаково благородные! И для своих детей я — мама, чтобы не пришлось им стыдиться перед господами, чтобы шли они по жизни с высоко поднятой головой! Каждой хорошей матери пора об этом позаботиться!

— Что это ты расшумелась, жена? — спросил ее подошедший муж; он поставил возле источника большую корзину моркови и добавил: — Надо помыть овощи! Я сей же час перекопаю грядку и снова засею, а ребятишки могут покамест все это помыть! А чтоб не загрязнили воду в желобе, дай им ведерко, жена, и вообще приглядывай, чтоб не мутили воду, скотине надобно чистое питье!

Этакие речи, да при незнакомце, казалось, привели славную женщину в еще большее раздражение. Мальчуганы-то одеты чин чином, незачем им сызнова гваздаться! Морковь она сама после перемоет, спешить некуда, ведь заберут ее только завтра утром.

Близнецы в свою очередь закричали:

— Отец, мама говорит, нельзя нам гваздаться! Что же мы должны делать? Можем идти куда хошь?

Не дожидаясь ответа, они вместе с остальными ребятишками побежали прочь; незнакомец же, вместо того чтобы последовать их примеру, по-прежнему не двигался с места, размышлял о новом факте, что для детей муж мамы все-таки просто отец, а вдобавок и авторитета у него куда меньше, чем у нее.

Тут крестьянин, или огородник, прервал ход его размышлений вопросом:

— А с вами, сударь, что приключилось? Что вам надобно?

— Да ничего ему, поди, не надобно! — перебила его жена. — Он назвал нас народом и дивился, что мальчики меня мамой кличут!

— Я совсем другое хотел сказать! — с улыбкой возразил незнакомец. — Напротив, порадовался совершенствованию здешних нравов и растущему равенству граждан, вижу, однако, что главу семейства по-прежнему называют отцом, а не папой! Как прикажете это понимать?

Женщина сердито посмотрела на мужа, который, вероятно, в этом пункте доставлял ей достаточно огорчений, но в остальном держалась тихо. Муж теперь в свою очередь окинул незнакомца испытующим взглядом, как перед тем жена и, убедившись, что лицо у него открытое и добродушное, соблаговолил ответить доверительно:

— Видите ли, добрый друг, об этом деле есть что порассказать! Равенство, конечно, существует, и все мы стремимся подняться повыше. В особенности охочи до этого женщины; одна за другой присваивают себе упомянутое звание, тогда как нам, мужчинам, при наших занятиях этакие финтифлюшки без надобности. Мы бы сами над собою смеялись, во всяком случае до поры до времени, к тому же — а это главное — нам наверняка взвинтят налоги, коли мы папами заделаемся. Так намекнул господин пастор в школьном комитете, когда про это зашел разговор, потому как классный наставник, говоря о родителях иных учеников, именовал их папами и мамами. Понятно, что эти ученики как раз приносили хорошие подарки. У женщин, сказал пастор, это не столь уж важно, ведь они известны своим тщеславием; а вот мужчины, коли велят называть себя папами, свидетельствуют тем самым, что причисляют себя к состоятельным и солидным, а коль скоро они еще и налогов платят чересчур мало, то вскорости их и тут оценят повыше. И всем шести учителям сей же час строго-настрого приказали избегать в школе слова «папа», во имя равенства, и что бедных, что богатых именовать только «отец»!

Жена еще в начале этой речи сердито ушла к себе на кухню; крестьянин тоже поспешил прочь, вспомнив, что у него еще множество дел и что он изрядно заболтался; незнакомец остался один на тихой площади. Лишь теперь он заметил на старом доме вывеску «Овощеводство и молочное хозяйство Петера Вайделиха». Стало быть, эти люди зовутся Вайделих, пробормотал он тихонько, не отдавая себе в этом отчета. Слегка потер лоб, как человек, который не вполне сознает, где сейчас находится, потом сообразил, что идти ему осталось еще минут десять, не больше, и он увидит своих близких. Но едва он повернулся, собираясь сделать шаг, кто-то положил руку ему на плечо и спросил:

— Уж не Мартин ли это Заландер?

Действительно, таково было его имя, ведь он молниеносно обернулся, так как впервые услышал его на родной земле и увидел первое знакомое лицо.

— А ты — Мёни Вигхарт, в самом деле! — воскликнул он. Мужчины обменялись рукопожатием, внимательно и не без удовольствия глядя друг на друга, как добрые старые друзья, которые ничем один другому не обязаны и ничего друг от друга никогда не хотели. Такая встреча у родимого порога всегда приятна.

Означенный Мёни, сиречь Саломон, казался лет на десять постарше г-на Мартина Заландера, однако ж при своих усах и бакенбардах выглядел по-прежнему вполне свежо и опрятно и в руках сжимал все ту же трость с набалдашником в виде золоченой собачьей головы, как и двадцать лет назад. Со всеми порядочными людьми он был на «ты», хотя ни один в точности не знал, с каких пор. Тем не менее врагов он никогда не имел, ведь для всякого своего знакомца был оазисом покоя, передышкой средь неотступных забот и мыслей или же, коли тот просто бродил в рассеянности, — удобной опорою для возвращения к сосредоточенности.

— Мартин Заландер! Кто бы мог подумать! Давно ли ты в родной стране? Или только — только приехал? — опять спросил Вигхарт.

— Я прямо с вокзала!

— Да что ты! И я тоже оттуда, каждый день пью там кофе и смотрю, кто приезжает — уезжает, а тебя не приметил! Черт побери! Ну и ну, Мартин Заландер воротился! Прямиком из Америки, верно?

— Из Бразилии, то бишь еще на полтора месяца задержался в Ливерпуле, по делам. А теперь пора и к жене, целых полгода я не имел вестей от нее и моих троих детей, что и говорить, они, поди, заждались. Надеюсь, с ними все хорошо.

— Кстати, где они? Здесь, наверху? — Этот вопрос старый друг задал не вполне уверенным тоном, и в ответе собеседника тоже сквозило легкое замешательство:

— Конечно, она ведь уже который год арендует на Кройцхальде, полагаю, недалеко отсюда, маленькую летнюю кофейню и пансион для проезжающих.

Про себя же Заландер подумал: стало быть, он ничего об этом не знает или, по крайней мере, делает такой вид; по всей видимости, этот вечный фланёр и любитель вина ни разу там не бывал. Значит, дела идут не блестяще, и, уж во всяком случае, отменным вином у бедняжки Марии не угостишься!

Перескочив это маленькое затруднение, Вигхарт схватил руку, на прощание протянутую Заландером, и задержал ее в своей.

— Я бы пошел с тобой прямо сейчас, но при первой вашей встрече этак не годится, тут посторонние зеваки без надобности! Однако всего в десятке шагов, за углом, у старого мирового судьи Хаузера в «Рыжем парне» подают прошлогоднее, пьется как небесный нектар. В хорошую погоду я каждый день непременно пропускаю там бокальчик. И сейчас намерен поступить так же, и ты, сударь мой Мартин, должен по случаю нашей встречи осушить со мною бутылочку! За полчасика, за двадцать минут управимся, так что времени у тебя останется сколько угодно! Идем! Не разводи церемонии! Я обязательно хочу выпить с тобой первый бокальчик и долго тебя не задержу, обещаю!

Мартин Заландер, чью руку добрый старый друг не выпускал из своей, всерьез упирался, горя желанием поскорее увидеть жену и детей, которые уже так близко; однако ж человек, проделавший долгий путь и нередко впустую совершавший большие объезды и остановки, легко мог добавить к семи годам отсутствия еще полчаса, чтобы отметить нежданную встречу, поэтому в конце концов он уступил. Знал, конечно, что обходительному господину особенно не терпелось скоренько узнать хоть какие-нибудь подробности его судеб, чтобы вечером первым в городе сообщить о его прибытии и кое-что порассказать; но теперь он и сам вдруг ощутил потребность немного расспросить этого всегда хорошо осведомленного человека об обстоятельствах в родном краю. И вместо того чтобы продолжить путь на Кройцхальде, он направился с Мёни Вигхартом в другую сторону, к «Рыжему парню», крестьянской усадьбе, где богатый хозяин-старожил попутно угощал посетителей добрым вином с собственных виноградников.

Площадь возле источника совершенно затихла и опустела; лишь в уголке по-прежнему стоял мальчонка, который ждал матушку и был младшим сыном только что ушедшего Мартина Заландера.

II

Оба господина и впрямь очень скоро подошли к укрытому за плодовыми деревьями дому. Хозяйская горница, она же гостевая, была пуста, когда они вошли; Вигхарт постучал — на стук явилась женщина, занимавшаяся чем-то по соседству.

— Где же господин мировой судья? — осведомился Вигхарт, заказывая бутылку вина.

— На винограднике все, — ответила служанка, доставая из шкафа белую бутылку; она окунула ее в блестящий медный котел с водою, на котором виднелась чеканка: рыба в форме полумесяца, без чешуи, по бокам — имя какого-то предка, а внизу — год восемнадцатого века. Служанка ушла в погреб за вином, а гости меж тем уселись за широкий ореховый стол.

Мартин Заландер огляделся, глубоко вздохнул и сказал:

— Как здесь тихо и покойно! Семь лет я не сиживал за таким вот столом!

За окнами — сплошная зелень, яблони, луга, и вместо небесной лазури взгляд, коль скоро умудрялся проникнуть меж стволами и сучьями, различал на заднем плане лишь поднимающийся по склону виноградник, совсем недавно тщательно взрыхленный. Только кое-где среди листвы мелькала голова какого — нибудь нагнувшегося работника, и ты чуть ли не воочию видел солнечную даль, куда устремлялся его взор.

— Семь лет, Боже мой! Неужто ты отсутствовал так долго? — сказал Вигхарт.

— И еще три месяца!

Служанка принесла вино и несколько ломтей доброго ржаного хлеба, а поскольку посетители ничего более не пожелали, вернулась к своей работе. Вигхарт до краев наполнил бокалы.

— Ну что ж, с возвращением! — Он приветственно чокнулся с Заландером, который покамест не вполне освоился и прежде времени наслаждался покоем. — Твое здоровье! А выглядишь ты хорошо, право слово, само здоровье! Стало быть, можно предположить, тебе сопутствовала удача и все благополучно, а?

— Всяко бывало, но могу тебе сказать, я защищался, и отбивался, и мало спал, и в конце концов оправился от ужасного удара, который постиг меня тогда. Правда, времени понадобилось больше, чем я рассчитывал!

— Если не ошибаюсь, ты попал в беду из-за поручительства? Я в ту пору находился в отлучке, а когда вернулся, узнал, что ты уехал.

— Да, из-за истории с Луи Вольвендом.

— Точно! Каждый сочувствовал твоему несчастью, однако ж все задавались и вопросом, как ты мог столь опрометчивым поступком поставить на карту все свое состояние?

— Я ничего на карту не ставил, никаких барышей не желал, просто хотел исполнить дружеский долг, то бишь… я ведь не думал, что дойдет до платежа, скорее, помнится, полагал, что, поди, не так страшен черт, как его малюют, и всякая истинно дружеская услуга сопряжена с риском, иначе какая же это услуга. Мы ведь стали добрыми друзьями еще в учительской семинарии. Учение давалось ему трудно, потому он и держался подле меня, я-то учился куда легче; со стороны же, Бог весть почему, казалось, будто я учусь у него! Тем не менее меня это забавляло, ведь он был такой смешной, доверчивый и смекалистый, и где стояли двое, он тоже был тут как тут, даже среди учителей и профессоров. В пору годовых экзаменов он умел вести себя с ними очень потешно. Не дознавался, скажем, о чем в особенности они будут его спрашивать, а умудрялся прямо — таки внушить им, о чем ему хочется быть спрошенным, а затем с моею помощью специально затверживал, или как уж это назвать, соответствующие темы. Он словно бы обладал способностью словечком-другим выстраивать по порядку мысли людей, направлять их в ту или иную сторону и отпускать на волю, однако же был не в состоянии удержать в устойчивом порядке собственные мысли. Но, как я уже говорил, все это было забавно, и каждый предоставлял ему свободу действий. В итоге он действительно получил руководство сельской начальной школой, где дела шли замечательно и весело; но когда он взял на себя реальные классы, сиречь обучение детей постарше, то вскоре начал скитаться с места на место, а спустя короткое время вообще отказался от учительской карьеры. Я меж тем, приложив немалые старания, выучился на учителя школы второй ступени и вдобавок был избран управлять школой, что и делал не только с воодушевлением, но и с известным чувством долга, и не жалел усилий, чтобы по мере возможности подтянуть учащихся. Я уже предвкушал грядущие дни, когда надеялся встретить иного крестьянина, который благодаря мне сумеет правильно произвести учет, обмерить поле, лучше разобраться в своей газете и, скажем, прочитать французскую книжку — и все это, как говорится, с плугом в руках! Впрочем, этого я не изведал, потому что мальчуганы мигом исчезали из глаз, расползались по всевозможным канцеляриям. Ни одного из них я более не видел в поле, на солнце под открытым небом!

Заландер умолк, очнувшись от воспоминаний, потом легонько вздохнул и продолжил:

— Но сам-то я чем лучше? Тоже ведь сбежал от плуга!

— Ты имеешь в виду, когда оставил учительское поприще? — сказал Вигхарт, как только собеседник опять ненадолго умолк. — А как это получилось?

— Отец с матерью скончались в одну неделю от злокачественной лихорадки. В хлеву у них околел больной теленок, и они зарыли его на лугу по-над домом, неподалеку от нашего питьевого источника, и, сами того не ведая, отравили воду. Батрак с батрачкою чудом избежали смерти. Причину только позднее обнаружили. А у меня ужас и скорбь обернулись большим беспокойством, когда после продажи усадьбы я оказался владельцем родительского состояния, для школьного учителя довольно значительного. Я женился на девушке, которую уже давно заприметил, у нее тоже были наличные средства. И тут вдруг мне стало тесно в мирном школьном классе, в сельском уединении; я переехал сюда, в этот город, что виден за деревьями, хотел быть в гуще жизни, среди взрослых людей, искать свободы и прогресса, стать коммерсантом, образцовым хозяином, даже военную службу наверстать и сделаться офицером, чтобы исполнить свой долг. Ведь мне казалось, я в ответе за все, раз у меня есть некоторое состояние, каковое, по сути, и богатством-то нельзя было назвать.

Для начала я приобрел долю в скромной ткацкой фабрике, которой управлял сведущий человек, а помимо того, взял выморочную торговлю соломенными изделиями; и, как тебе известно, все шло отнюдь не плохо. Коммерцию я вел тщательно и прилежно, не поворачиваясь спиною к миру. В том числе и к Луи Вольвенду; он владел комиссионной фирмой, как тебе опять-таки известно, наряду с несколькими агентствами, по-прежнему оставался добрым и хорошим парнем и умудрялся всюду поспевать, так что у каждого невольно создавалось впечатление, будто у него все в порядке и он отлично знает, чего хочет. И возле меня он крутился по-прежнему, как только находил время, вскоре я прослыл его лучшим другом и не возражал, хотя в глубине души примечал в нем кое-что необычное. В певческом обществе, куда он меня привел, я обратил внимание, что поет он все время фальшиво, но подумал, что его вины тут нет, а после, за стаканом вина, он держался тем забавнее и любезнее и, невзирая на явно плачевные данные, утвердился вторым тенором. В конце концов меня это всерьез раздосадовало, он же делал вид, будто ни о чем не подозревает, и в итоге я сказал себе, что бедняга, начисто лишенный слуха, но непременно желающий петь, в сущности, проявляет своего рода идеализм.

И вот однажды вечером на рождественской неделе, когда я сидел над заключением счетов, намереваясь поработать за полночь, Вольвенд пришел позвать меня с собою в означенное общество, где устроена елка и большая пирушка. Я идти не хотел; он не отступал, а когда и моя жена стала уговаривать меня пойти: мол, не грех и отдохнуть, — я согласился. На свою беду.

По дороге я еще и подарок купил на елку, славную познавательную книгу с золотым обрезом, и по жребию получил взамен вестфальский окорок. После ужина, когда открыли состязание комических певцов, декламаторов и ряженых, Луи Вольвенд тоже взошел на подмостки, объявил, что прочтет Шиллерову балладу «Порука», и тотчас начал. К моему удивлению, он знал стихи на память и читал с некоторым волнением и убедительностью, заметно дрожащим голосом, но с чертовски фальшивой интонацией, отчего создавалось не смешное, а скорее досадное впечатление. Сам того не сознавая, он декламировал стихи тем уныло-ворчливым тоном, каким люди необразованные читают вслух какой-нибудь документ, а при этом стучат по столу и от непомерного старания коверкают речь, растягивают слова и, будто со злости, напирают на безударные слоги, поскольку ударных им недостаточно. В конце первой же строфы он, повышая голос, произнес:

«Хотел я покончить с тираном».

«Распять в назиданье смутьянам!»[1]

А вторую строфу закончил так:

Останется друг мой порукой,

Солгу — насладись его мукой.

И совсем ужасно звучало продолжение:

И, злобный метнув на просящего взгляд,

Тиран отвечает с усмешкой…

Тут он впрямь попытался изобразить на лице усмешку и злокозненность. Финал стихотворения, напротив, прозвучал безмятежно:

И с просьбою к вам обращается он:

На диво грядущим столетьям

В союз ваш принять его третьим.

Семь лет минуло, а я по сей день помню эти глупости так отчетливо, словно слышал их только вчера.

Настроение у меня несколько испортилось, Вольвенд меж тем спустился с возвышения и вновь сел рядом со мною, а поскольку время уже близилось к полуночи, я встал и, отыскав пальто и шляпу, оставил компанию. Но едва лишь вышел на улицу, как он догнал меня, зашагал рядом, откашлялся, будто собрался снова читать стихи. Не давая ему открыть рот, я спросил, что ему за радость так скверно читать стихотворение, вообще держать речь, так возбужденно и одновременно так фальшиво.

И он все еще с дрожью в голосе отвечал, что вправду возбужден и конечно же декламировал скверно, потому что сам ищет поручителя и находится в критическом положении.

Совершенно другим, вполне рассудительным тоном он немедля изложил свое дело. Он — де отважился на весьма чреватое последствиями предприятие, которое требовало значительных капиталовложений, тогда как банковский его кредит уже целиком уходит и будет уходить на текущий гешефт. Ни тут, ни там нельзя отступить без ущерба для имущества и чести; но продолжение предприятий может умножить и то и другое; словом, речь шла об открытии нового кредита под поручительство, для которого потребны три подписи. Через пятнадцать минут я как солидарный поручитель и самостоятельный плательщик поставил первую подпись на уже приготовленном у Вольвенда дома документе, а затем пошел спать. Двух других поручителей я никогда не видел; это были какие-то тихие приличные люди и неплательщики, они спокойно скрылись от катастрофы, не без того, чтобы самим навредить различным поручителям или кредиторам, коль скоро те в самом деле платили.

Так вот, года не прошло, а Луи Вольвенд объявил себя неплатежеспособным, и едва лишь начались конкурсные слушания, надо было полностью и беспрекословно выплатить сумму моего поручительства. Она поглотила все, что имели мы с женой, и собственное мое дело тоже ликвидировалось быстро и аккуратно, благодаря порядку, какой в нем царил, и я был отпущен на все четыре стороны! Удивительно! Казалось бы, самое время воротиться в школьный класс, но, увы, это мне даже в голову не пришло! Вольвенд же еще не один год жил в банкротстве и за счет банкротства, которое, как говорят, в итоге кончилось ничем, не знаю уж, каким образом.

— Но как же ты мог так рисковать состоянием жены? — перебил Вигхарт. — Ведь она по закону могла перевести его на себя!

— Она не захотела, — отвечал Заландер, — ради будущего детей, ведь иначе бы я стал банкротом. Мы были молоды и верили в будущее, которое не желали испортить.

— Но почему ты не взял семью с собой или не вызвал ее к себе, когда дела пошли в гору?

— Потому что хочу жить и умереть на родине, я ведь не эмигрант! А в таком случае не смог бы поворачиваться так быстро, как было необходимо; к тому же я дважды перенес лихорадку, да и вообще дорого платил за науку, не раз приходилось начинать сначала. Уезжая за океан, я прихватил с собой несколько ящиков соломенных шляп, которые мне доверили, как и кой-какие легкие шелковые и хлопчатобумажные вещицы; с этим я худо-бедно начал дело на тамошних берегах, пока молодой человек, нанятый в помощь, не обокрал меня, когда я беспомощный лежал в лихорадке. Поневоле я поступил на службу в довольно крупную компанию и, занимаясь куплей-продажей, стал разъезжать по бразильским провинциям. Благодаря этому я изучил тамошнюю внутреннюю торговлю и впоследствии вел оную на собственный страх и риск, разумеется исходя из состояния своих средств. Что ж, я справился и возместил убытки, большего я не желал, и теперь могу вновь начать дело подле семьи и в родной стране. Здесь у меня Моисей и пророки.[2]

Он хлопнул по своей превосходной дорожной сумке, однако воскликнул, наконец-то опомнившись:

— Н-да, хорошенькое же возвращение! Шесть недель в Ливерпуле, а вдобавок еще и здесь застрял, в пяти минутах от жены. Допивай бутылку один, дружище, ты ведь, наверно, покамест задержишься здесь! Тенистый зеленый уголок и впрямь слишком уютен!

Но старый друг, указав на сумку, остановил его.

— У тебя там, поди, солидные бумаги? — осведомился Вигхарт. — Коли надумаешь продать какой-нибудь хороший документец на предъявителя, милости прошу ко мне, ты же знаешь, в нынешние бумажные времена никак не мешает что-нибудь прикупить и улучшить свое благосостояние!

— Там ничего такого нет! — отвечал Заландер. — В последнее время я сосредоточил все нажитое в Рио-де-Жанейро, в Банке атлантического побережья, учреждении молодом, бурно развивающемся, и теперь везу с собой стоимость своих приблизительно тридцати шести миллионов рейсов в виде чека, который можно обналичить в десятидневный срок.

Он еще раз удовлетворенно хлопнул по сумке.

— Черт побери, лакомый чек! — воскликнул Вигхарт.

— Думаю, он авизован еще месяца два с лишним назад! — добавил Заландер.

— И где же? Разумеется, в большом сундуке? Или в старом комоде? А может, в новом? С недавних пор так в шутку называют наши банки.

— Банк называется «Ксавериус Шаденмюллер и компания», погоди, у меня записано. — Заландер достал из бокового кармана сюртука записную книжку. — Да, «Шаденмюллер, Ксавериус и компания».

Вигхарт во все глаза смотрел на него, не находя слов.

— Шаденмюллер, говоришь? А ты знаешь ли, кто это?

— По крайней мере, энергичная фирма, хотя семь лет назад еще неизвестная.

— Несчастный! Это же Луи Вольвенд, и никто другой!

Мартин Заландер, посерев лицом, медленно поднялся из-за стола, но тотчас опять сел и сказал:

— Видно, у каждого человека есть этакий истукан, от которого нигде спасу нет, повсюду отыщет. Только о нем забудешь, а он опять тут как тут. Н-да, хорошенькое положение! Впрочем, кто сказал, что Вольвенд не заплатит? Судя по всему, он оправился и стал на ноги, как — меня не интересует! Банк атлантического побережья тоже ведь не лыком шит и знает, что делает. В конце концов судьбе наверняка угодно, чтобы я вернул себе прежнее состояние, коли этот малый так окреп!

— Дважды несчастный! Тот, чье имя Шаденмюллер, уже два года как скрылся, преемник его, Вольвендов компаньон, тоже укатил, полгода назад, а что до нынешнего единственного представителя фирмы, Вольвенда, то со вчерашнего дня он опять прекратил платежи, протесты сыплются градом, а контора якобы на замке.

Заландер вскочил, с сумкой в руке выбежал на середину комнаты и нерешительно огляделся. Но скоро более-менее взял себя в руки и вздохнул:

— Бедная моя жена! Я с таким удовольствием выделил у себя в книге ее утраченное состояние и проценты приплюсовал, намереваясь обеспечить его сразу по приезде! Теперь же оно снова у Вольвенда! У этого малого, который фальшиво поет и еще хуже декламирует!

Он смахнул с глаз набежавшие горькие слезинки. Вигхарт, необычайно взволнованный от сочувствия и возмущения, стоял рядом, уговаривая не терять времени.

— Прежде всего, — сказал он, — тебе незамедлительно надо в город, в вольвендовскую контору, чтобы убедиться, как там обстоят дела. Это на Винкельридгассе.

— Где это? Раньше такой улицы не было.

— Фешенебельная и тихая боковая улица в западном районе города; никаких торговых лавок, только блестящие металлические таблички на дверях домов и рядом, ты мигом отыщешь «Шаденмюллера и компанию». Я бы пошел с тобой, но, пожалуй, будет лучше, если я тем временем сообщу твоей жене о твоем приезде и соответственно ее подготовлю.

Заландер схватил его за плечо.

— Нет! — вскричал он. — Не ходи туда! Это мое дело, я сам! С тех пор как прибыл в Европу, я жене не писал, хотел сделать ей сюрприз и не думал, что так задержусь в Англии, где нужно было кое-что уладить и принять меры на будущее. И сейчас я никак не могу позволить, чтобы она узнала обо всем от постороннего. Лучше нам сперва встретиться.

— Как тебе угодно! Тогда я пойду с тобой, отведу тебя к нотариусу, мне кажется, без этого не обойтись; ведь дальше наверное нужно будет заявить протест. В конце концов у тебя есть регресс на твой Банк атлантического побережья, или как его там. А контора нотариата опять-таки уже не там, где была семь лет назад. Я только удивляюсь, с какой стати они в Рио так усиленно контактируют с Вольвендом!

Засим Вигхарт кликнул служанку, оплатил небольшой счет, и оба поспешили в фешенебельный городской район, на Винкельридгассе.

III

Мальчуган между тем еще некоторое время ждал матушку в так называемом Цайзиге, раз — другой выходил навстречу, но быстро возвращался на прежнее место, опасаясь разминуться с нею; надо сказать, кратчайший путь от Кройцхальде в город вообще-то проходил не здесь, вот почему обитатели Цайзига и не знали эту немногочисленную семью.

Г-жа Заландер впервые пошла этой дорогой, так как другая вела мимо булочника, с которым она впервые не смогла расплатиться за месяц, и одна из дочек, посланная за хлебом, вернулась с пустыми руками. В ежечасном ожидании мужа она уже давно едва-едва сводила концы с концами да экономила и отказ булочника восприняла как позор и бесчестье, жестокая нужда внезапно выросла перед нею будто неразговорчивый судебный рассыльный.

Безмолвный гость явился так неожиданно, что нынче утром кормить детей оказалось нечем, кроме чашки молока; у нее самой вообще маковой росинки во рту не было. Вдобавок сегодня она ожидала разве что одно — единственное семейство, которое в хорошую погоду порой заходило под вечер выпить кофе на воздухе. Других посетителей она уже которую неделю не видела, а потому наличных денег у нее не осталось. Правда, долго размышлять об этом она не стала, сосредоточилась на другом: как бы прожить с детьми этот день, ведь скоро предстояло и кое-что еще — приезд мужа.

Потому-то она не поспешила заложить или продать что-либо из своего движимого имущества, а пошла в город к знакомому мелкому пекарю, у которого обычно брала булочки и тому подобное и не имела долгов. Без долгих разговоров она получила необходимый запас булочек и рогаликов, взяла у бакалейщика кулек жареных кофейных зерен и сахару к ним, у другого лавочника — кусок хорошей ветчины и полфунта свежего сливочного масла, и всюду ее встречали благорасположенно, так как она была женщина тихая, замкнутая, обычно в долг не просившая. Только булочник-сосед потерял к ней доверие, так как, живя у дороги, видел, что к кофейне ее почти никто больше не поднимается, и благоразумно выжидал, чем все кончится.

Несмотря на любезную предупредительность торговцев в городе, она взяла лишь ровно столько, сколько требовалось на сегодняшний день, хотя вышло бы то же на то же, запасись она сразу на несколько дней. В этом неброском свойстве характера, пожалуй, соединялись три качества: честная скромность, привычка уповать на близкую удачу и, вероятно, не в последнюю очередь чуткое, хоть и бессознательное стремление приберечь для себя следующую цель.

И вот г-жа Мария Заландер, одетая просто и опрятно, без цветов на шляпе, скорее тоненькая, чем широкая, с корзинкой на руке, наконец-то направилась по дороге через Цайзиг.

— Заждался, да, Арнольд?! — воскликнула она навстречу мальчугану, который радостно метнулся к ней из сарайного угла, где в конце концов присел на каменную стеночку. — Мне отпустили провизию, хоть я и не могла заплатить. А теперь пойдем быстрее домой, надобно приготовиться — вдруг вправду кто придет! Слава Богу, нынче не придется говорить, что в доме ничего нет!

— Но коли они все съедят, — сказал мальчик, — мы так и будем голодать?

— Ах, они же никогда не съедают все, разве только половину, а остатков нам хватит до завтра, когда у меня будет немного денег. Ну а если никто не придет, мы сами с удовольствием выпьем кофейку и поедим от души, а завтра видно будет!

Вскоре они поднялись на расположенную выше по склону Кройцхальде, откуда открывался вид на город и на окружавшую его местность. Тотчас подбежали Арнольдовы сестренки, Зетти и Нетти, забрали у матери корзинку; одной было десять лет, другой — девять, обе, как и брат, слегка бледноватые, такою бледностью отличаются здоровые дети, которых одолевает терпкая печаль, для них самих необъяснимая. Однако глаза девочек блестели более нетерпеливо и жадно, чем глаза мальчика, видимо спокойного по натуре.

Г-жа Заландер вошла в дом первой, дети, изнывая от любопытства, последовали за нею. Она немедля сняла шляпу, надела чистый белый передник, после чего распаковала корзину, булочки выложила на тарелку побольше, масло — на ту, что поменьше, ветчину порезала и разложила на блюде так, что казалось, будто ее очень много. Все это она проделала, не отправив в рот ни единого кусочка, чтобы не подавать дурной пример детям, которые, облокотясь на стол, глаз с нее не сводили.

— Бодрей, ребятки! — сказала она, кое-как изобразив веселую улыбку. — Держите себя в руках, наберитесь терпения! Вот приедет отец, и все будет хорошо! А покамест придется нам еще некоторое время любоваться, как едят другие; давайте-ка шутки ради поглядим, сможем ли мы все-таки что-нибудь сделать! Вы вправду приготовили все летние задания, больше вам нечего считать, писать, учить наизусть? Доставайте книжки! Сдается мне, изречения и стихи запомнятся лучше прежнего, как раз по причине этого странного голодного дня.

Девочки слышать не желали об учении; Зетти, не по годам разумная, отговорилась желудочной коликой, так она назвала ощущение пустоты внутри; Нетти опасалась, что у нее разболится голова; обе предпочли бы, если можно, заняться вязанием, потому что каждая начала кошелек для отца. Один только Арнольд храбро уверовал в выдумки доброй матушки и заявил, что, пользуясь случаем, постарается разучить сложное песнопение к следующему церковному уроку; там четыре строфы по десять строк каждая, а строчки такие длинные, что конец загибается вниз, как силок на серых дроздов. Мать все одобрила и поспешила на кухню приготовить молочный запас, строго отмеренный утром и на всякий случай убранный под замок. Потом достала из шкафа горшочек, где по причине плохого поведения отпрысков оставалось еще довольно много меда. Им она наполнила хорошенькую хрустальную вазочку, а заодно подумала, что ложка густого питательного медку, вероятно, подействует благотворно и дети ненадолго забудут о своих юных страданиях. Сказано — сделано, с горшочком в руках она обошла детей, велела каждому открыть рот и облизать ложку.

Наконец она устало опустилась на стул и со вздохом оглядела странное заведение, в котором видела средство побороть или хотя бы немного сдержать непостижную власть судьбы. Ведь судьба является не только в образе вражеских полчищ, землетрясений, бурь и иных бедствий; разрушительная и несущая бесчестие, она вдруг обнаруживает себя и в самых непримечательных происшествиях тихой домашней жизни. Если сегодняшняя предусмотрительность потерпит неудачу или в итоге закончится стыдом, сможет ли она тогда снова изображать состоятельную хозяйку? Много недель назад корабль, который везет ее мужа и его добро, должен был выйти в море; а вдруг он затонул? Едва подумав об этом, она забыла о себе и своей участи, отчаянно стараясь отыскать смутный образ давно потерянного мужа. Погруженная в себя, словно на дне морской пучины, она вздрогнула от неожиданности, когда снаружи донеслись голоса и зазвенел садовый колокольчик, а дети, подбежавшие к окнам, объявили, что пожаловала профессорская семья.

Во дворе, сиречь в бывшем саду заведения, от давней рощицы больших деревьев уцелел один — единственный платан, затенявший своею пышной кроной последний столик. Семейство — седовласый господин с супругой и две старообразные дочери — уже устроилось за столом. Но дети у окна закричали:

— Ой, там еще один, долговязый незнакомец, который наверняка съест ветчину!

И в самом деле, долговязый лишний незнакомец успел подойти прежде, чем г-жа Заландер спустилась вниз и поздоровалась с посетителями.

— Как поживаете, госпожа Заландер? — обратился к ней старый господин. — Как видите, мы храним вам верность, пока тут есть хоть одно дерево! Принесите нам, как обычно, кофе, масло, подобное слоновой кости, и жидкий янтарь! Для дам!

— Под янтарем папа подразумевает превосходный мед, которым вы угощали нас последний раз! — пояснила профессорша хозяйке, которая слышала это объяснение столь же часто, как и эпитет, только на сей раз по рассеянности забыла улыбнуться.

— Ну а мы, мужчины, — продолжал профессор, — разопьем бутылочку сладкого красного винца урожая шестьдесят пятого года, каковое дотянуло если и не до Гёте, то до Шиллера и приятно пощипывает, выйдя на театр человеческого языка, дабы явить там свою игру. А к вину, времяпрепровождения ради, возьмем ломтик-другой копченого говяжьего языка, коли найдется у вас такой же нежный, как намедни.

— Языка, к сожалению, нет, — отвечала хозяйка, слегка покраснев, — однако ж могу предложить ветчину.

— Тоже недурно, несите ветчину!

Она поспешила в дом поставить на огонь кофе и молоко, наказав девочкам присмотреть, а сама постелила на стол кипенно-белую скатерть и расставила чисто вымытую посуду, словно заведение ее процветало. Вскоре там стояли и аппетитные закуски, недоставало только вина. В погребе у г-жи Заландер хранились две последние бутылки означенного сорта, больше не осталось вовсе никаких напитков, кроме полудюжины бутылок разливного пива, она даже не знала, можно ли его вообще пить. Вино она берегла для мужа, которого очень ждала. Со вздохом она взяла одну из бутылок и отнесла посетителям, тревожась, что они могут потребовать не только вторую, но и третью, что чревато опасностью раскрыть ее несостоятельность. Потом вынесла на воздух дымящийся кофейник и не забыла прихватить бутылку чистой холодной воды из источника.

Однако забота уже призвала ее обратно в дом, чтобы задержать детей, вышедших на порог, и отослать их в комнаты; ведь она опасалась, что бедняжки обступят стол и голодными взглядами выдадут говорливым господам и критическому любопытству женщин, что им хочется есть. Но она не могла помешать детям стоять голова к голове у окна и во все глаза смотреть на стол и бодро закусывающих посетителей. Они следили, как женщины разрезали булочки, намазывали маслом, подносили ко рту и за бойким разговором снова и снова повторяли эту процедуру. С большим удовольствием они отметили, что старый господин вскоре отодвинул свою тарелку и достал портсигар, а вот долговязый незнакомец с широким ртом и козлиной бородкой, к их ужасу, прямо-таки истреблял еду, устроил форменным образом фабрику для бутербродов с ветчиной, которые разложил по кругу на тарелке, а затем один за другим отправлял в рот. Дети содрогались, да и матери стало не по себе, когда по вине этого зловещего персонажа бутылка с вином быстро опустела и профессор заказал вторую.

Новое бедствие явилось в образе ватаги ребятишек, которые с громким гомоном, размахивая сорванными ветками и прутьями, ввалились во двор и, разинув рты, обступили столик небольшой компании. Возглавляли ватагу близнецы, Исидор и Юлиан, оба стояли, заложив руки за спину и выпятив обтянутые передниками круглые животики; они очень внимательно оглядели стол и воззрились на бутерброды с ветчиной, провожая каждый исчезавший в пасти долговязого, пока тот не покончил с едой. Профессор подцепил вилкой кусочек оставшейся ветчины и поднес его к носу близнеца, Исидора, со словами:

— Открой рот, закрой глаза!

Тот, недолго думая, повиновался и проглотил ветчину вместе с кусочком хлеба, который профессор тоже сунул ему в рот. То же произошло с Юлианом, и так старый господин поочередно угощал эту пару, которая стояла впереди, пока вся ветчина не исчезла. Остальную мелюзгу пичкали барышни, совали им в рот хлеб с маслом и смеялись, потому что малыши строили при этом забавные рожицы. Вскоре все тарелки опустели, ничего съестного на столе не осталось.

Г-жа Заландер стояла у окна позади своих детей, наблюдая, как и здесь властвует обычный ход вещей и одни съедают предназначенное для других. В глазах у нее потемнело, правда еще и потому, что незаметно надвинулась дождевая туча и по стеклам уже застучали первые редкие капли. В листве платана зашумел резкий порыв ветра. Общество поспешно встало. Старый господин постучал тростью по столу и попросил подбежавшую хозяйку поскорее подать счет. Но не успела она ответить, как он воскликнул:

— Ну вот, я еще и кошелек забыл, а может, даже потерял! — Тщетно обыскивая карманы, он обратился к своему долговязому спутнику: — Господин доктор! Выручайте! Может, вы богаты презренным металлом?

Тот, однако, уже так плотно завернулся в желтоватый плед, что добраться до портмоне ему было весьма непросто. Старик ждать не пожелал.

— Проставьте! — вскричал он. — Надо бегом бежать, коли мы намерены добраться до ближайшей стоянки извозчиков! Расплачусь в следующий раз, хозяюшка, вы ведь нас знаете!

— Пожалуйста-пожалуйста, господин профессор, ничего страшного, счастливо вам добраться до дома! — сказала г-жа Мария Заландер, сохраняя самообладание, однако, когда она провожала компанию, которая более не оглядывалась, к выходу со двора, в походке ее чувствовалась легкая неуверенность.

Возвращаясь, она увидела, как близнецы, полностью опустошив сахарницу, тоже устремились прочь вместе со своею ватагой. И мед они вычерпали дочиста.

Собственных детей она перед тем заперла в доме, а ключ унесла с собой, так что теперь в одиночку составила всю посуду на большой кофейный поднос, аккуратно сложила скатерть, сунула ее под мышку и под легкое дребезжание фарфора занесла все в дом, после чего пошла к детям, которые стояли, сбившись в кучку.

Увидев, что мать горестно опустилась в кресло, они подавили свои детские притязания на ее заботу и защиту, каковые нынче впервые оказались ненадежны. Их негромкие всхлипывания утонули в шуме ливня, который как раз хлынул вовсю, вокруг потемнело, и на некоторое время в сумеречной комнате воцарилась тишина. Г-жа Мария воспользовалась мгновением, чтобы собраться с духом. Она решила держаться до последнего и на сей раз вместе с детьми лечь спать на голодный желудок, но не вредить репутации возвращающегося мужа, выдавая свои расстроенные обстоятельства.

Само небо, казалось, пришло ей на помощь, потому что кругом посветлело; закатное солнце вновь отвоевало позиции и прогнало дождевую тучу вверх по горному склону на опушку леса, где та и повисла темной серой стеною, на фоне которой ярко сияло широкое подножие радуги, опирающейся на свежеокропленную дождем искристо-зеленую лесную лужайку. Такие интенсивные переливы красок видишь в жизни считанные разы и почти всегда сохраняешь в памяти. Поскольку радуга вспыхнула довольно близко, на ее фоне слева и справа проступали очертания стройных березок или ясеней, а их листва купалась в разноцветном блеске.

Недолго думая, мать воспользовалась дивной игрою красок, чтобы отвлечь мысли детишек от огорчений и, быть может, занять их, пока не подкрадется темнота и не навеет благодатный сон. Заодно она думала повеселить детей описанием чудесной пирушки и целиком заполнить тем их воображение, поскольку слыхала, будто голодные люди, коли видят во сне лакомые яства, проводят ночь вполне недурно, и даже сама надеялась чуток попировать.

— Смотрите, какая красивая радуга! — воскликнула она, и ее возглас вывел детей из задумчивости. Они встрепенулись и, забыв о слезах, во все глаза воззрились на это чудо.

— Им сейчас куда лучше, чем нам, если сказка не лжет! — снова воскликнула мать.

— Кому? Кому? — спросили дети.

— Как кому? Человечкам из горы! Разве вы про них не слыхали? Про земляных человечков, которые живут так долго, что за плечами у них маленькое бессмертие, конечно же не в буквальном смысле; ведь ростом они не больше среднего пальца. А живут, говорят, около тысячи лет. Так вот, когда они примечают, что в некой местности племя их вымирает, последняя сотня человечков в лучших своих нарядах собирается и, по обычаю, устраивает прощальную пирушку под радугой, точнее в земле под нею, там у них настоящая волшебная зала. Взгляните, снаружи можно заметить, какое разноцветье красок сияет-переливается изнутри! Существует якобы и другая причина распрощаться с обжитыми краями: когда тамошний большой народ начинает вырождаться, глупеет и становится скверным, сметливый подземный народец, наперед зная печальный исход, решает уйти прочь, чтобы избежать погибели. Тогда они тоже собираются под многими радугами и некоторое время проводят в веселье. Как бы то ни было, я не знаю, по какому поводу они собрались сейчас. Может, из-за вымирания, а в таком случае их там самое большее сотня, маленьких мужчин и их жен. Целый день они в своих каменных хоромах, в лесной чаще и возле укромных ручьев жарили, парили, варили всевозможную снедь и загодя отсылали в пиршественную залу, а теперь вот пришли туда, неся в заплечных шелковых мешочках с кисточкой свои золотые тарелочки, маленькие, со старинную монетку величиною, но для гномиков в самый раз. Длинные столы, составленные из кровельных черепичин, покрыты изысканными скатертями. Торжественной вереницею человечки обходят их вокруг. Впереди выступают десять рыцарей в доспехах, в кирасах из красных рачьих панцирей и таких же наручах и поножах; вместо шлемов — изящно завитые ракушки. Они несут старинные серебряные и золотые сосуды и прочие сокровища племени. Обходя вокруг столов, земляные человечки достают из мешочков свои тарелочки, ставят на скатерть и садятся, причем каждый серьезно пожимает руку соседу. Правда, засим следует бодрый да веселый пир — только и слышен звон золотых тарелок, крохотных ножичков и вилок. Сперва подают вкуснейшую рисовую кашу с изюмом, обложенную махонькими жареными сосисками, приготовленными из жаворонков и нежнейшей свинины. А уж как они поджарены — во рту тают! Перед каждыми тремя-четырьмя мужчинами стоит чаша с крюшоном, то бишь роскошный спелый персик, из которого вынули косточку, а возникшее углубление наполнили мускатным вином. Можете представить себе, как человечки орудуют там своими ложечками!

Так она продолжала усердно расписывать гномий банкет, руководствуясь не канонами вероятности, но знанием детских прихотей, пока фантазия ее не иссякла, а оттого пришлось подвести историю к концу, тем более что радуга померкла и последний вечерний свет уступал место сумеркам:

— Наевшись-напившись и наговорившись про свои юные дни, зрелые годы и умудренную опытом старость, они вдруг все разом встают, снова, но уже расхаживая по зале, пожимают друг другу руки и с легким замешательством говорят: «С доброю вас трапезой!»

И тотчас же устремляются к проему, через который входили, и начинают толпою протискиваться вон, наступая друг другу на пятки и подталкивая в спину, пока все не исчезают, в зале остаются лишь покинутые столы и все, что на них стоит, да одна-единственная незамужняя девица, совсем юная, лет этак двухсот от роду — по нашим меркам примерно двадцатилетняя особа. Ее обязанность — перемыть всю посуду, вытереть досуха и запереть в железном сундуке, а потом закопать на том месте, где стояла радуга. В этом ей помогают десять рыцарей, которые задержались снаружи и успели выспаться после персикового крюшона. И подобно крестьянам, которые, ставя межевые камни, сперва сыплют в яму обломки красной черепицы, так называемых свидетелей, рыцари бросают под сундук свои рачьи панцири, зарывают его и тоже уходят спать. Ну а как же с последней из человечков? Она закидывает за спину мешочек, где была ее собственная золотая тарелочка, и с посохом в руке одна-одинешенька уходит прочь, чтобы передать память вымершего племени другим собратьям. Говорят, в чужих краях, средь нового, более молодого племени, такие, как она, бывало, счастливо выходили замуж.

Туг г-жа Мария Заландер умолкла, все же несколько смущенная баснями, которые преподнесла детям, а трое ребятишек еще некоторое время сидели притихшие, провожали взглядом сказку, исчезнувшую, как и радуга. Только и успели, что заметить последнюю барышню с посохом и тарелочкой, бредущую по траве и полевым бороздам.

Неожиданно мать выпрямилась, повинуясь внезапному наитию, быстро прошла к своему секретеру, открыла дверки, выдвинула ящички и из одного вынула шкатулочку, где сберегала кой-какие золотые украшения. Это был свадебный подарок мужа, неприкосновенное сокровище, но искала она не его. Среди прочих мелочей там лежал бумажный сверточек, его-то она достала и развернула. Внутри обнаружилась блестящая золотая радужная тарелочка, сиречь старая-престарая монетка с углублением посредине, именуемая брактеатом.[3] В состоятельных семействах издавна охотно хранят такие монетные древности и только в знак особого благоволения дарят, например, крестникам. Вот и Мария Заландер получила золотую монетку, которую держала в руках, при крещении, в пеленочку, и сейчас неожиданно вспомнила про нее. В углублении была отчеканена неуклюжая мужская голова, а рядом россыпью виднелись буквы надписи: Heinricus rех. На бумажной обертке рукою Заландера помечено, что стоимость золота составляет десять франков, но продажная цена может быть выше вдесятеро и более.

Она подивилась, что раньше не вспомнила об этой спасительной вещице. И показалась себе чуть ли не этакой странницей из числа земляных человечков, которая завела в чужом краю кучу детей и теперь, чтобы их прокормить, вынуждена продать полученную в наследство золотую тарелочку.

— Все хорошо! — сказала она детям. — Эту ночь придется еще попоститься, вернее поспать, а завтра с утра отправимся в город, продадим памятную монетку и заживем припеваючи!

Дети недоверчиво воззрились на нее, наверно, сочли эти слова продолжением сказки, правдоподобность которой явно убывала по мере пробуждения чувства голода.

Тут звякнул дверной колокольчик. Это был Мартин Заландер, который после всех перипетий по поводу своего состояния забрал на вокзале чемоданы и ящики и, наняв двух работников, доставил их домой, чтобы не явиться к своим с совсем уж пустыми руками — странный, однако простительный самообман.

Не успела жена зажечь лампу, как он уже стоял на пороге комнаты и прямо в сумрак, где угадывал лишь смутные фигуры, взволнованно и негромко проговорил:

— Добрый вечер!

Узнав его голос, жена всплеснула руками, скованная испугом, медленно шагнула навстречу, пала ему на шею и тотчас расплакалась от радости.

— Ах, мой дорогой! — чуть прерывистым голосом сказала она. — Ты приехал? Ты наконец-то здесь?

— Да, милая моя Мария! И, еще не видя тебя, я чувствую, это ты, моя верная, милая половинка, во всем моя женушка! — Он крепко обнял ее, гладил ее плечи, руки, нежные щеки.

Она закрыла ему рот поцелуями, потом, не выпуская его из объятий, воскликнула:

— Дети, зажгите же лампу, чтобы отец вас увидел!

Девочки так и сделали, а когда стало светло, стали рядом с братишкой. К моменту разлуки одной дочке было два годика, другой же — три, и они еще смутно припоминали отца, а потому детская благонамеренность скоро помогла им узнать его. Обе смотрели на него доверчиво и с любопытством. Но мальчугану, Арнольду, в ту пору едва сравнялся год, и он не мог узнать отца, при том что мать много о нем рассказывала. Поэтому он оробел, потупился, но все же искоса нет-нет да и поглядывал на незнакомого мужчину, который подошел ближе, приподнял подбородок сперва ему, потом девочкам и снова и снова рассматривал всех троих, после чего заключил всех троих в объятия и расцеловал.

— Милая моя, — прошептал он, опять обнимая жену, — каких замечательных, красивых детей ты мне вырастила! И как же я рад, что смогу отныне помогать тебе!

— Они еще и послушные! — доверительно шепнула она ему на ухо; пока он любовался детишками, она при свете лампы разглядывала его: загорелый от тропического солнца, он казался почти таким же, как семь лет назад, и ничего чужестранного к нему не пристало.

Работники, доставившие багаж, постучали в дверь: мол, дело сделано. Г-жа Заландер указала, куда поставить вещи; муж расплатился и отпустил обоих, а затем, обратившись мыслями в ином направлении, но в добром, чуть ли не самозабвенно-радостном настрое вскричал:

— Ну-е, хозяюшка! Чем напоишь-накормишь мужа? Я голоден как волк, с утра толком ничегошеньки не ел!

— Мы все нынче, правда в первый раз, ничегошеньки не ели! — отвечала жена с улыбкой, рассчитывая таким образом подсластить ему горечь. — Аккурат перед твоим приходом вконец прогорели, но будь уверен, долгов у нас всего-то — месячная плата за хлеб и молоко.

Остановившимся взглядом Мартин Заландер смерил жену и детей, по очереди, молча, но вздыхая в душе: час от часу не легче! Потом воскликнул:

— Ради Бога, Мария, отчего же ты написала, чтобы я более не присылал тебе денег, ты, мол, и так справишься?

— Оттого что раньше в самом деле справлялась, — отвечала она, — и оттого что хотела, чтобы ты не растрачивал свои доходы и мог использовать их с большей пользою.

— Теперь говорить об этом бессмысленно, надо поесть, в первую очередь тебе и детям! Дома, стало быть, ничего нет?

— Ни крошки!

— Тогда сей же час едем в город, в хороший трактир, закажем ужин. Ох, бедняжки вы мои! Живо одевайтесь! Курточки и шляпы у детей есть?

Дети уже выбежали вон и скоро вернулись в воскресных нарядах, воротничках и шляпках. Мать тоже надела выходную шляпу, накинула шаль, натянула перчатки. — Вот видите, нынче все даже лучше, чем мы думали! — с радостным волнением сказала она детям, надеясь их расшевелить. Потом велела детям идти вперед и взяла мужа под руку. Он же, увидев в передней грязные приборы и бокалы, на секунду задержался и сказал:

— Тут все ж таки ели-пили, иначе откуда эта посуда?

— Да, ели-пили, но мы-то лишь смотрели! Идем, завтра я тебе расскажу, какая из меня хозяйка!

Они вышли из дома; мать заперла дверь, и они проворно зашагали вниз по дороге, хотя вот только что с ног падали от усталости. Мария Заландер конечно же уверенно опиралась на локоть мужа, о печалях которого никак не подозревала. А он просто надеялся без помех посидеть где-нибудь со своим семейством; но, когда они проходили мимо большого, ярко освещенного сада, где играла музыка и было множество народу, детям захотелось утолить голод под звуки скрипок и флейт: они остановились, с вожделением глядя сквозь решетчатую ограду в сад, ведь там, за столиками, кстати говоря, повсюду виднелись трапезничающие посетители.

— Они правы! — сказал отец. — Почему бы им не послушать сегодня застольную музыку? Постой с ними здесь минутку, я посмотрю, найдется ли укромный уголок, где нас не потревожат!

Он зашел в дом и обнаружил в нижнем этаже зал с открытыми окнами, где сидело несколько человек; однако соседняя небольшая комната была совсем пуста, хотя и там стоял круглый накрытый стол. Он тотчас провел туда жену с детьми и усадил за стол, над которым висела газовая люстра.

О, с каким же довольным видом дети сидели, положив ладони на скатерть и временами легонько барабаня пальцами по столешнице.

Мартин Заландер пожал руку жене, которая сидела с ним рядом, а потом через стол каждому из детей. Он ничего при этом не говорил, был счастлив, забыв обо всем остальном. Подошел официант принять заказ.

— Мария, выбери, будь добра, чего хочется тебе и что полезно детям! А я, с твоего позволения, внесу поправки, коли ты станешь скупиться! — сказал Заландер.

— Горячего супа, наверно, не найдется? — спросила она у официанта.

— Отчего же, в концертные вечера по желанию подается полный ужин; отвечал тот.

— Вот это по нашей части, — заметил Заландер, можно не ломать себе голову, верно, Мария?

— Совершенно с тобою согласна! — сказала она, радуясь, что избавлена от всего прочего. Официант быстро разложил салфетки и столовые приборы, остальные принадлежности из посеребренного нейзильбера уже сверкали на столе. Вскоре он подошел с супницей, из которой поднимался душистый пар.

— Поставьте ее на стол, — сказал Заландер, — и не спешите нести прочие блюда, нам торопиться некуда! В накладе вы не останетесь.

— Как прикажете! — Официант удалился, покамест оставив общество наедине с супом. Заметив, что супруга, уютно расположившаяся в кресле, как раз собралась подняться, чтобы наполнить тарелки, Заландер удержал ее и взялся сам разливать суп, благоухающий словно амброзия. А едва они вооружились ложками, оркестр в саду грянул что-то бравурное, так что средь этой бури фанфар и барабанов первую ложку дети поднесли ко рту со странно смешанным чувством жгучего голода и душевного восторга. Впрочем, первоначальный шум скоро сменился пианиссимо, и публика в саду безмолвно внимала; те, что в доме, продолжали орудовать ложками, снаружи кто-то шикнул, отчего г-жа Мария испугалась, дети засмеялись, а Мартин Заландер закрыл окно.

— Ешьте, не обращайте на них внимания! — успокоил он. Так они и поступили, и немного погодя сытые дети угощались простеньким десертом. Каждый получил бокал вина, а мать выпила целых три, и мужу казалось теперь, будто он в раю, ведь со всех сторон ему навстречу сияли оживленные, слегка разрумянившиеся лица, которые как бы говорили, что есть счастье — этакая травка — непропадайка!

Так или иначе, мысленно он сказал себе: правда то, что я вижу, а не то, что знаю!

Дети совсем воспрянули духом; Арнольд тихонько подобрался поближе к отцу и вдруг сказал:

— Отец, ты разве не помнишь, что сегодня я уже видел тебя, у источника, когда вайделиховские мальчишки насмехались, что у меня не мама, а матушка?

В суматохе последующих событий Заландер совершенно забыл и тот инцидент, и лицо мальчугана, но сейчас взял это лицо в ладони и воскликнул:

— А ведь верно, клянусь Богом! О чем я только думаю! Кабы я знал, что моя кровь находилась совсем рядом!

Г-жа Мария удивленно подняла глаза.

— Ты что же, был после полудня поблизости и к нам не пошел? — спросила она, чуть ли не с обидой.

Теперь он осознал, что скверное его положение все-таки явь, однако взял себя в руки, ведь так надобно, нельзя же сообщить о новой беде здесь и сейчас. Он был из тех, кто предпочитает молчать о подобных вещах, словно виноват в них сам, а не чужая подлость.

— Сказать по правде, я еще в два часа был наверху, на пути к вам! Но в Цайзиге встретил старого знакомца, Мёни Вигхарта, и он силком потащил меня к «Рыжему парню», там мы надумали забрать на вокзале мой багаж, чтобы покончить с этой проблемой; потом надо было уплатить пошлину на таможне, что изрядно затянулось, еще я попутно обменял английские деньги, которые имел при себе, нашлись и другие дела, словом, по обыкновению, время шло, и настал вечер. Но ты не сердись, так само собой получилось, так уж устроен ход вещей!

Она давно удовлетворилась объяснениями и в душе была рада, что ход вещей распорядился таким образом и муж не увидел странную сцену с посетителями, а посторонние люди не стали нежеланными свидетелями их встречи.

Лишь около одиннадцати они отправились в обратный путь, на Кройцхальде. Меж тем взошла луна, и они шли озаренные ее сиянием, дети шагали впереди и скоро запели песню, к удовольствию отца слаженно, выказывая хороший слух и звонко. Жена не отпускала локоть мужа, расспрашивала, рассказывала, говорила о пустяках и всем своим существом наслаждалась приятным поворотом судьбы.

Но чем ближе они подходили к дому, тем тяжелее становилось на сердце у мужа, ведь близилась минута, когда ему придется вернуть жену с небес на землю.

Нет, не сегодня, сказал он себе, пусть она нынешней ночью спит крепко, счастливо, беззаботно, она так давно это заслужила! Утро вечера мудренее!

Вот и дом, безмолвный, облитый лунным светом; они отперли дверь, дети опять устремились вперед, зажгли свет, и комната разом ожила, чего давненько не случалось в такой час. Мать заметила на полу бумажку с радужной тарелочкой, незаметно подняла ее и отошла к шкафчику, будто по делу, а по правде, чтобы потихоньку спрятать. В счастии ей было приятно связать с милой вещицей и приключением маленькое суеверие, что и в будущем монетка, возможно, принесет удачу, пока находится при ней.

— Ну-ка, дети, живо в постель! Завтра с утра пораньше вам надобно встать и сбегать за провизией, чтобы отцу и всем нам было чем позавтракать. Потом и мне надо будет кой — куда сходить.

С этими словами она выпроводила возбужденных ребятишек в комнату, где они обычно все вместе ночевали. Отец пошел с ними — посмотреть, где они обитают, и хорошенько укрыть их одеялами. По виду не скажешь, что здесь живут люди, которым только что было нечего есть, все чисто и аккуратно, а уж в соседней комнате тем более, где жена еще несколько месяцев назад приготовила постель для него.

— Если б ты нынче не приехал, — пошутила она, — то завтра я бы для начала продала за ненадобностью твою постель, понятно?!

— Вполне! Могла бы и раньше это сделать, вместо того чтобы устраивать этакие фокусы да голодать. Кстати, я уже несколько раз хотел спросить, — продолжал он, указывая в открытое окно на освещенные луною окрестности, — куда подевались прекрасные деревья, которые росли вокруг дома. Владелец что же, вырубил их и продал, дуралей этакий? Это же был целый капитал для кофейни!

— У него отняли землю, вернее, принудили отдать ее под строительство, когда несколько других землевладельцев добились прокладки ненужной улицы. Улица теперь есть, тенистая зелень начисто исчезла, земля превратилась в каменистый песчаный пустырь, а участки под строительство никто не покупает! И с тех пор как деревья вырубили, заработков у меня считай что не стало!

— Вот уж подлинно мерзавцы, сами себе все портят. Что ж, пожалуй, пора и отдохнуть… Послушай, Мария!

— Да, Мартин?

— Спорим, одну вещь ты определенно забыла!

— Какую же?

— Мою старую разувайку для сапог!

— Вот она! — Мария вытащила разувайку из — под изножия кровати.

IV

После всей суеты и треволнений минувшего дня Заландера в конце концов сморил сон. Но едва забрезжил рассвет, его разбудила тяжкая забота, которая отнюдь не спала. Он посмотрел на жену: Мария спала в глубочайшей умиротворенности, каждая черта ее лица в своем покое и удовлетворении, словно герольд, возвещала, что душа ее под надежной защитой. И эту умиротворенность он неминуемо должен до основания разрушить одним-единственным словом.

Новая беда, казалось ему, по-настоящему возникла именно сейчас, и он горько сожалел, что вчера сию же минуту не уехал снова или не отправился с дурною вестью прямо домой.

Когда, ведомый добрым старым знакомцем, разыскал дом «Шаденмюллера Комп.», он заметил, что на этом доме впрямь красовался пронзенный копьями Арнольд фон Винкельрид,[4] на золотом фоне, а рядом надпись: «Позаботьтесь о жене моей и о детях». Дом принадлежал г-ну Луи Вольвенду, каковой и велел изобразить сей портрет, однако не заплатил, как выяснилось впоследствии.

Заландер поблагодарил провожатого и попрощался с ним, так как предпочитал встретиться со своим старым и предположительно новым должником без свидетелей. Он поднялся по лестнице и уже на втором этаже вновь наткнулся на табличку «Шаденмюллер Комп.», причем на сей раз рядом виднелась карточка — «Луи Вольвенд». Он позвонил, послышалось шарканье плохоньких шлепанцев, а когда дверь отворилась, на пороге стоял потрепанный, инфантильный на вид молодой человек с кисточкой для клея в руке, который осведомился, к кому он.

— Хозяин конторы здесь? — спросил Заландер.

— Контора сейчас закрыта, господин Вольвенд, по-моему, здесь; как о вас доложить, коли он пожелает с вами говорить? — с подозрением спросил молодой человек.

— Проводите меня прямо к нему, он меня знает! — сказал Заландер несколько резковато, повернул молодого человека за плечи и подтолкнул вперед.

Тот провел его в пустую контору, попросил подождать, а сам вошел в кабинет г-на Вольвенда. Заландер тем временем огляделся вокруг и понял, чем тут занимаются: складывают копии небрежно автографированного циркуляра, суют в конверты и заклеивают гуммиарабиком. Через несколько минут молодой человек вернулся и пригласил его пройти в кабинет. Заландер дважды постучал, только после этого донеслось «войдите». Войдя, он увидел широкий письменный стол красного дерева, а за ним — человека в цветастом халате, тот сидел к нему спиною и, не поднимая головы, что-то усердно писал.

— Господин Вольвенд? — сказал Заландер, чтобы привлечь внимание.

— Через секунду я буду к вашим услугам, — отозвался тот, продолжая писать, но затем на миг поднял глаза и мгновенно вновь отвернулся, потом еще раз повернул голову, бросил на пришедшего колючий взгляд — так смотрят на смертельного врага, да и то лишь когда злятся. Однако ж он быстро овладел собой, встал и шагнул вперед, притворяясь, будто только сейчас начинает узнавать своего посетителя.

— Я не ошибаюсь? Мартин Заландер?

Мартину тоже пришлось немного присмотреться, чтобы узнать человека в халате, хотя облик его, кроме легкой потрепанности, остался почти без изменений, разве только на прежде гладком лице появились усы, которые чувствовали себя неуместными и воинственно щетинились волосками во все стороны. Но именно благодаря этому единственному штриху лицо неожиданно казалось до ужаса пустым, неприветливым и унылым — тому, для кого эти усы были внове.

— Да, это я! — сказал Заландер.

— Разрази меня гром, ну что ж, добро пожаловать! — Вольвенд протянул руку, испытующе поглядывая на нежелательного пришельца, скорее как критичный кредитор, а не как злостный должник. — Давненько мы не видались! И что за добрая звезда привела тебя ко мне?

— Вот эта! — коротко произнес Заландер, оскорбленный этакой несуразной манерой, и подал Вольвенду извлеченный из бумажника чек.

Вольвенд взял бумагу двумя пальцами, будто рака, вскинул брови, прочитал.

— Ах, — сказал он, — Банк атлантического побережья в Рио. Действительно, мы поддерживаем с ними сношения.

— Разве вы не получили уведомление?

— Действительно, что-то такое я припоминаю, но не обратил внимания, о ком речь. К сожалению, по причине слишком быстрого взлета наши дела настолько расширились, что в данный момент я не располагаю полной картиной. Упомянутый банк имеет у нас значительные активы; впрочем, мы ведем контрольные счета, и надо бы справиться по книгам. Черт возьми! Сто шестьдесят тысяч франков! Большими делами ворочаешь, дружище!

— Это примерно все, что я сколотил за семь лет. И я бы предпочел, чтобы ты справился по книгам прямо сейчас.

Не могу, Мартин, голубчик! Ты ведь, наверно, знаешь, что мы ненароком попали в кризисную ситуацию, которая, надеюсь, вскоре разрешится.

Кто это «мы»?

— Ну, фирма и я, ее владелец! Раньше был еще компаньон, некто Шаденмюллер. Словом, книги лежат в канцелярии, и, как ты понимаешь, справиться по ним я сейчас не могу.

— Тогда, по крайней мере, сделай на чеке надпись, что ты его признал!

— Не стану я ничего писать, пока не сориентируюсь.

Такое поведение несколько рассердило Заландера, как он ни старался держать себя в руках.

— Уже второй раз ты поступаешь со мной таким манером, и, как видно, для тебя и теперь сущие пустяки, чего доброго, лишить меня всего! — бросил он, сурово глядя на Вольвенда. Тот, однако, и бровью не повел.

— Попрошу без оскорблений! — возвысив голос, сказал он. — Я покамест не банкрот! И никогда им не был! Но в любом случае я нахожусь под защитой законов и права, и мой дом повсюду моя крепость!

Заландер удивленно и словно в изнеможении упал в плюшевое кресло, затканное огромными, точно капустные кочаны, розами. А Вольвенд продолжал, уже спокойнее:

— Дорогой мой старый друг! Последуй моему примеру, держи себя с достоинством! Смотри, в недобровольном моем безделье я не бездельничаю, не размышляю о неотвратимом; я обращаюсь к науке и искусству. Вот, занимаюсь геральдикой, в том числе крестьянскими домовыми знаками, ремесленной символикой и тому подобным. — Несколько затрепанных гербовников, какие на базарах и ярмарках в ходу у изготовителей печатей и граверов-ложечников, лежали на письменном столе, рядом коробка красок из тех, какими пользуются мальчишки, разукрашивая картинки, да несколько листов бумаги с совершенно по-детски скопированными гербами. Тут же валялись и рассыпанные рукописные страницы. — Здесь можно обнаружить давние нити политического и культурного развития и присоединить к ним новые, в смысле нового распределения народного почета…

Не прислушиваясь к дальнейшим рассуждениям Вольвенда, Мартин Заландер совершенно машинально взял в руки засаленную книгу, открытую, но лежавшую посреди стола коммерсанта и мецената переплетом вверх. Это был допотопный роман про разбойников, с печатью публичной библиотеки, очевидно, его-то сей скверный лицедей и читал в своем недобровольном безделье.

Заландер забрал свой бразильский чек из рук доброго друга, аккуратно спрятал и, оборвав поток красноречия, только спросил:

— Ты женат, Луи Вольвенд?

— Отчего ты спрашиваешь? Нет! — отвечал тот.

— Я спросил по причине прекрасного винкельридовского изречения на стене твоего дома. Ты ведь, наверное, по обыкновению выступаешь защитником вдов и сирот или тех, кто мог бы стать таковыми?

— Ты же знаешь, я всегда был привержен стремлению к совершенству и оттого полагаю похвальным украшать дома свободных граждан благородными изречениями исторического либо нравственного толка и тем самым поощрять означенные стремления.

После этой вольвендовской сентенции Заландер прямо в комнате надел шляпу и, не говоря более ни слова, покинул дом.

На улице он подозвал извозчика и велел отвезти себя в городскую нотариальную контору. Нотариус прочитал чек, который Заландер, сообщив обстоятельства дела, положил перед ним, поправил очки и сказал:

— Вы сами и есть господин Мартин Заландер? Да? Плохо дело! Завтра будет официально объявлено об открытии конкурсного производства, сроки обычные, так что несколько времени у вас есть. Сам я нынче же наведаюсь к этому человеку и официально информирую его о вашем требовании.

— Как мне кажется, — заметил Заландер, — прежде всего необходимо безотлагательно направить протест банку в Рио! Я готов оплатить стоимость каблограммы.

— Увы, для вас это уже не первоочередная задача, господин Заландер! — отвечал нотариус с серьезным сочувствием. — Позавчера пришло надежное известие, что Банк атлантического побережья в Рио-де-Жанейро прекратил платежи, вчера дополнительно сообщили, что директора исчезли, а служащие разбежались. Здешние конторы еще две недели назад получили дурные сведения, а хуже всего, что лопнувший банк и все с ним связанное считают широкомасштабной грабительской аферой. Боюсь, много доверенных ему денег пропало, кануло в бездонную пучину.

Заландер невольно схватился за конторку прилежного чиновника, но не сказал ни слова.

Нотариус посмотрел на часы:

— Я пойду с вами к председателю суда, покамест как раз еще не поздно, ведь на всякий случай вам надобно выхлопотать судебную конфискацию банковских активов, которые предположительно покроют ваш чек.

— Внизу ждет извозчик, — сказал Заландер.

Они поехали к судье и получили желаемое постановление, однако мало-мальски значительных сумм в банке не оказалось.

Такое вот печальное известие ожидало пробуждения Марии Заландер; когда же алые краски разгорающегося утра на безоблачном небе словно безмятежная греза оживили ее спящее лицо, муж ее снова отложил суд над своим легкомыслием, в коем себя винил, до той поры, когда детей отослали за провизией, а затем и до после завтрака. Не хотелось ему, чтобы жена в первое утро воссоединения стояла у плиты в слезах.

V

Дети ушли и пришли, жена готовила завтрак, и в кругу семьи это занятие доставляло ей искреннюю радость, а уж дети так веселились, что даже отца взбодрили и печаль его опять ненадолго задремала, хотя на всех колокольнях уже пробило семь. Тут Мартин вспомнил и о подарках, которые в щедром настроении купил в Англии. Он тотчас открыл чемоданы и принялся выкладывать кожаные футляры со стальными приборами, на редкость красивые иллюстрированные книжки, английский текст которых он немедля решил использовать для первоначального обучения через игру, тонкие шали и кружева для жены и девочек и целую кучу всевозможного печенья, которым были заполнены пустоты во всех сундуках и чемоданах.

Все это стало превосходной забавой и подтверждением, что начинается золотой век, а одновременно подтолкнуло хозяйку дома к исполнению обязанностей, приличествующих этакому образу жизни. Она ушла одеваться для необходимого похода по магазинам, а добряк Мартин разом вспомнил о том, что его злополучные трансакции не иначе как уже известны всему городу; ведь не только друг Вигхарт вчера вечером прогулялся по кофейням, со всем сочувствием сообщая эту новость, но ввиду открытия конкурсного производства и у чиновников не было причин умалчивать о столь необычных прецедентах. Он никак не мог допустить, чтобы эти слухи настигли жену, как говорится, посреди улицы. Поспешно сунул детям одну из книжек и горсть английского печенья и предложил устроиться на воздухе под платаном, что сразу же пришлось им по душе.

— Знаешь, Нетти! Мне наш отец нравится, а тебе? — сказала, выходя из комнаты, не по годам умная Зетти сестре, которая, подражая ей, отвечала с еще большей солидностью:

— О, вполне! И я нахожу, он хорошо подходит для нашей матушки! Верно?

Арнольд, молча шагавший следом, слышал эти мудрые суждения и понимал все куда лучше, чем думали умницы-сестры; ведь то, что родители хорошо подходят друг другу, он воспринимал как таинственную удачу и охотно поверил девочкам, хоть и не сказал ни слова.

Отец между тем уже вошел в спальню, где г-жа Мария успела надеть верхнее платье и начала застегивать пуговицы на груди.

— Мария, — сказал он, — ты никогда не писала мне, что Луи Вольвенд сызнова занялся коммерцией, даже своего рода банковским делом?

Жена замерла, с удивлением глядя на него:

— Я ничего об этом не знала и не знаю! Откуда мне знать, коли живу я в уединении и среди людей не бываю?

— И о фирме «Шаденмюллер и компания» ты тоже не слыхала? — спросил он, все еще медля.

— Да нет же! А кто это?

— Это фирма, на которую переведены все мои, сиречь все наши сбережения, которые в Рио я наличными поместил в банк. Погоди!

Он шагнул к одному из открытых кофров и достал заключенную в Бразилии главную книгу, уступая безотчетной догадке, что большая наглядность, возможно, облегчит разговор.

На последней заполненной странице красивыми цифрами было проставлено сальдо его состояния, над безупречно ровной чертой, с удовольствием проведенной по линейке, а ниже написано: из вышеозначенного сальдо должно вычесть сумму в 25000 швейцарских франков как активы моей супруги Марии N. N. из полученного мной за нею состояния.

Открытую книгу он положил на маленький столик и указал пальцем на заключение счетов.

— Видишь, это тридцать шесть миллионов рейсов, чуть больше двухсот тысяч франков на наши деньги! Что бы там ни было, я, как ты можешь прочитать, записал здесь полученный за тобою капитал! Три четверти обшей суммы я передал солидному банку в Рио и получил взамен чек на здешний банк «Шаденмюллер и компания», каковой должен был выплатить мне наличные деньги. Но из кого состоит эта «Компания Шаденмюллер»? Из одного — единственного человека, а зовут его Луи Вольвенд, и он неплатежеспособен, так как снова обанкротился, нынче об этом сообщат в официальном бюллетене. Вдобавок тем временем сюда уже пришла весть, что и банк в Рио-де — Жанейро исчез! Покамест никто знать не знает, куда девались деньги — то ли их выкрали еще в Рио, то ли Вольвенд прикарманил.

Все это он поведал сухим, порой прерывающимся голосом. Г-жа Мария, поначалу слушавшая вполуха, смотрела то на книгу, то на его лицо, самое для нее важное и более всего привлекавшее ее внимание, но под конец побледнела как смерть; ни слова не говоря, она дрожащей рукой застегнула последние пуговицы и только затем начала бессвязно лепетать вопросы, мало-помалу примиряясь со злым роком. Терпеливо и чуть ли не покорно Мартин приноровился к ее беспорядочной речи и повторял одни и те же выводы и подтверждения, пока она не уразумела все целиком и полностью.

Вот тогда-то она, ломая руки, залилась горючими слезами и вскричала:

— Ах, бедный ты, бедный! Где теперь наши семь лет разлуки и печали?

Судорожные рыдания внезапно сменились страстным взрывом гнева:

— Он загубил нашу уходящую молодость, пес окаянный! Куда он скрылся, этот кровосос, эта пиявка? Соли бы ему на хвост насыпать! Придавить как следует да выжать эту губку, которая все засасывает! Ирод проклятый! Погоди, Мартин! Коли ты не можешь найти на него управу, я воспитаю сына, чтобы он с ним расквитался! Теперь мне понятно, отчего при виде этого пронырливого хорька меня всякий раз охватывало дурное предчувствие! Возможно ли, что вот только что я была счастлива и бодра, как пташка, а теперь так несчастна, так больна!

В отчаянии она металась по комнате, отворила окно, выглянула наружу.

— Какой чудесный день! Какой дивный летний воздух — и отравлен! Значит, вот так обстоит, вот так, вот так! Вот так! — добавила она чуть ли не нараспев, от лютой боли, закрыла окно, опустилась в углу на пол и уткнулась головой в сложенные руки.

При всем отчаянии Мартин Заландер изумился неистово-страстной вспышке жены, он даже не предполагал, что она способна на такое; но мягкое сострадание помогло ему подняться над эмоциями супруги и над собственным чувством вины. Он подошел к ней.

— Мария, милая! — сказал он с ласковой серьезностью. — Не убивайся так! Это же всего — навсего деньги! Разве они единственное и лучшее, что мы имеем и можем потерять? Ведь у нас есть мы и наши дети, верно? И разве же это утешение вмиг становится пустым звуком, коль скоро речь идет о нас, а не о других? Ну, будет, будет, незачем сидеть на полу, как ребенок, все деньги вкупе с Вольвендом не стоят этакой глубокой печали! По страстному твоему порыву я вижу, что, вопреки сетованиям на потерянные годы, ты еще молода, и, на мой взгляд, это прекрасно, как дивный летний ветерок за окном; ну, вставай же, утри слезы и постарайся ничего не показывать детям, тогда сразу возьмешь себя в руки! Ты, наверно, не услышала, я спас часть состояния, она со мною, в надежных бумагах, к каковым Вольвенд касательства не имеет, а стало быть, положение мое несравненно лучше, нежели семь лет назад, вдобавок полезного опыта и знаний у меня тоже прибавилось. Ну полно же, наведи-ка красоту, пора отправляться по делам — мне по канцеляриям, тебе за покупками, а после обеда совершим вместе с детьми хорошую прогулку. Коли мы оба будем держаться спокойно, выход найдется, вот увидишь!

Он протянул жене руку, и она встала. В самом деле, она взглянула на него чуть ли не с видом пристыженного ребенка, но так продолжалось всего лишь секунду, потому что по лицу ее скользнул луч надежды и доверия. Ведь она увидела, что муж не пал духом и способен ободрить ее, жену, придать сил; да и уныние его, которое особенно ее напугало, благоприлично, без шума отступило на задний план. Через полчаса они были готовы вместе отправиться в город. Зетти составит компанию матери, остальным детям велели сидеть дома, с учебниками. Когда Заландер обвел взглядом голый, посыпанный гравием двор и с досадою отметил, что вдобавок исчезло и множество плодовых деревьев, некогда затенявших дорожки, внимание его привлекла дощатая вывеска над входной дверью, с надписью: «Пансион и садовый буфет на Кройцхальде».

— Погодите, — сказал он, — вывеску надо убрать, прямо сейчас.

Взявши стул, он снял доску с крючьев и поставил за дверь.

— Отныне ты избавлена от этой унылой харчевни! — сказал он. — И мы немедля дадим объявление, что она закрыта!

Избавленная от странной необходимости ждать посетителей, которые не приходили и которым было нечего подать, когда они появлялись, Мария Заландер воспрянула духом, а деньги на покупки, которых в кошельке наконец-то опять было в достатке, придали ее шагам былую уверенность; только лицо при всем спокойствии оставалось серьезным, поскольку происшедшие за последние без малого двадцать четыре часа перемены только теперь привели ее натуру в неустойчивое состояние, ведь конца-то не предвиделось. Но эта безмолвная неуверенность лишь укрепила ее волю не склонять голову и быть опорой семье.

Вскоре муж и жена разошлись по своим делам, уговорившись в обеденное время встретиться вновь. Мартин Заландер направился в нотариальную контору. Газеты только что опубликовали судебное объявление. Вольвенд категорически отказал нотариусу поставить на чеке Заландера какую-либо надпись и при рассылке ничего не говорящего циркуляра своим «клиентам» тоже обошел ограбленного друга.

По совету нотариуса, Мартин еще в первой половине дня посетил почтенного стряпчего и поручил ему свое дело, снабдив надлежащей доверенностью, в свою очередь тот попросил его представить заверенные выписки из книг и корреспонденции касательно связей с банком в Рио-де-Жанейро. Так или иначе, тяжба предстояла долгая. Обстоятельства таковы, сказал стряпчий, что было бы лучше, если бы дело свелось к настоящему обману, когда можно применить арест и уголовное расследование и обнаружить украденное, тогда как при обычном банкротстве доверенные ценности в любом случае пропадут.

Пришлось Мартину Заландеру покуда утешаться этим, обдумывая на досуге, что покамест можно предпринять. Поэтому к обеду он появился спокойным и даже вполне удовлетворенным, а обед жена приготовила хоть и без больших затрат, но вкусный и сытный. Вина в доме не осталось, сказала она, пусть Мартин сам решает, что надобно закупить; нынче же все обойдутся свежей водою; ведь коли затем они предпримут прогулку, то Мартин все равно завернет с ними туда, где можно выпить вина, пусть хотя бы и к «Рыжему парню».

Этот намек она обронила с легкой улыбкой и совершенно беззлобно, однако, не случись сегодняшней исповеди, вообще бы промолчала. Муж вполне ее понял и тотчас ответил, что она совершенно права, напомнив ему об этом; он непременно прикупит бочонок того вина, которое ей конечно же понравится. В свою очередь жена была довольна, что он не стал вдаваться в объяснения, так как усмотрела в этом признание оплошности, которую он совершил, когда почти от порога родного дома отправился с посторонними в трактир. Для примирения она, кстати, сказала, что просто мечтает побродить часок-другой на природе; она никогда не поднималась в лес, даже в то, время, когда еще держала прислугу.

Словом, все вместе они зашагали вверх по склону, в лес, встретивший их прозрачной тенью. Глава семейства, который давненько не дышал воздухом такого цивилизованного леса, повеселел и оживился; давний учительский дух проснулся в нем, и он принялся рассказывать жене и детям о различии меж девственными лесами западного континента, где властвуют борьба и истребление, и пронизанными животворным ветром лесными угодьями Старого Света, где лес сажают и берегут, почти как сад возле дома. Однако и тут, как он показал, встречаются контрасты: мол, по чистоте почвы и прореженности стволов узнаёшь государственные или кооперативные участки, а по чащобе, бурелому и захиревшим деревьям — владения нерадивых крестьян. Он проэкзаменовал детей, умеют ли они назвать то или иное цветущее растение и знают ли птицу, которая вот только что подала голос. Они ничегошеньки не знали, и он сказал жене:

— Вот то-то и оно; дети слишком одиноки!

— Но, дорогой мой, — возразила она, — дети же весь год находятся среди сотни других, а стены в их классных комнатах сплошь увешаны картинками, в том числе множеством изображений птиц, и они знают их названия! Что же до живых птиц, то я девочкой как раз в силу незнания пережила кое-что запавшее в душу. Однажды воскресным вечером, после урока пения, я совершенно одна шла по холму домой и на вершине присела отдохнуть. Напротив лежал еще один лесистый холм, а среди его деревьев, распевая, пряталась неведомая мне птица, пела она так прекрасно, так чудесно, в особенности благодаря покою и уединенности, что меня вправду взяло за сердце, даже слезы набежали. Я рассказала об этом дома, очень мне хотелось узнать, что же это была за птица. Все терялись в догадках, один мальчик, который умел подражать птичьим голосам, свистел так и этак, каждый раз называя соответствующую певчую птицу; однако ж ни одна песня не походила на ту, что я слышала. Теперь, спустя столько лет, в свободные минуты я по-прежнему слышу незримую певунью и радуюсь, что так и не узнала, кто она, а потому навек сохранила в памяти торжественность тех вечерних минут.

— Ты уже рассказывала мне об этом, — засмеялся Заландер, — история весьма симпатичная, не спорю! Но коли это аргумент против изучения подобных вещей, то я должен призвать тебя к порядку, госпожа иезуитка! Возвестница таинственного и неведомого!

— Будет тебе, ты прекрасно понимаешь, я имела в виду совсем другое, педант несчастный!

Шуточная перепалка обернулась серьезной беседой о целях и пределах воспитательного общения с детьми, но храбрая женщина, выказывая внимательное участие, с честью выдержала сей экзамен. Глядя на бегущих впереди детей, супруги забыли о настоящем и, окрыленные надеждами, устремили взоры в грядущее, которое мнилось им чуть ли не столь же прелестным, как неведомая певунья г-жи Марии.

Так они прошли изрядное расстояние и спустились в лесную долинку, где протекал красивый прозрачный ручей, мчавший свои щедрые воды по пестрым камням наносов и осыпей. В овальной заводи с замшелых глыб низвергался небольшой водопад, выныривая прямо из молодой буковой поросли, и Мартин Заландер тотчас узнал уютный уголок.

— Давайте-ка присядем вон там, отдохнем, — сказал он и окликнул детей, указывая им дорогу. Г-жа Мария тоже пришла в восторг от долинки и бодро поспешила вниз по крутой, кое-где засыпанной камнями тропе. Давным — давно ей не случалось бывать на природе, просто так, без всякой иной цели, кроме самой прогулки. На берегу ручья им оставалось только обогнуть довольно крупный выступающий обломок скалы, за которым и пряталось превосходное тенистое местечко. Бежавшие впереди дети вдруг замерли, а отец с матерью, подойдя к ним, увидели мужчину, который босиком, в подвернутых брюках, без сюртука стоял в воде и шарил под камнями, разыскивая раков. На берегу, на сухом плоском камне, лежали несколько маленьких снулых форелей возле посудины из тех, какие носят с собой рыболовы, и открытой ботанизирки, в которой виднелись завернутые в бумагу съестные припасы. В защищенном месте охлаждалась в ручье бутылка вина.

— Место уже занято, — негромко сказал Заландер, — идемте дальше! — Он зашагал по узкой тропинке между раколовом и его снаряжением, семья следовала по пятам, первой шла жена. Тут человек в ручье выпрямился, глянул по сторонам. И был это г-н Луи Вольвенд, видимо, он тихонько здесь развлекался.

От неожиданности оба остолбенели, так что волны ручья слегка вспенились вокруг Вольвендовых ног, а за спиною Заландера тесной кучкой сбилось его семейство. Как зачастую бывает, пострадавший от несправедливости снова смутился больше другого, а Вольвенд, с изумлением узрев перед собою заландеровское семейство, выпрямился во весь рост, поднес руку к шляпе и воскликнул:

— Ах! Приветствую!

— Ты даешь здесь аудиенции? — наконец сказал Заландер, не двигаясь с места.

— Как тебе угодно! — отвечал Вольвенд. — Куда же мне нынче податься, как не на лоно матушки-природы? Некоторым образом нынче у меня торжественный день, я вступаю на путь мученичества нашего столетия как жертва взаимосвязей, жертва борьбы за существование! Нынче обо мне напечатано в официальном бюллетене, и вот первый результат: я поневоле лишился своего скромного местечка в кофейне и безобидной карточной партийки за кофе; так требует этикет, покамест не схлынет потоп досужих сплетен! Ты ведь знаешь, друг Мартин, я с незапамятных времен служу благородному идеализму, и теперь он мне весьма пригодился, позволяет искать утешения в столь идиллических предметах, что явлены здесь!.. Ах, любезная сударыня! Прекрасная дама, со всем почтением приветствую вас спустя столь долгое время…

— Вольвенд, вы не можете говорить здесь с нами о ваших делах; при наших детях подобные разговоры не к месту! Им это слушать незачем! Прошу тебя, дорогой Мартин, идем отсюда!

С этими словами г-жа Заландер взяла мужа за плечо. Мартин покорно отвернулся и молча продолжил путь; Мария немного посторонилась, пропуская детей вперед, а затем, уже не оглядываясь, последовала за ними. Ей пришлось подобрать юбки, чтобы пройти меж разложенных на берегу вещей Вольвенда, в том числе чулок и сапог, и не задеть их.

Тот стоял в ручье, словно окаменев. В лице и голосе женщины, несмотря на ужасную недвижность, сквозила такая пронизанная презрением суровость, что его едва не захлестнул страх, уж не существуют ли помимо конкурсных судей и собраний кредиторов и силы куда более высокие. В воде ему сделалось неуютно, он выбрался на берег и поспешно обулся, чтобы, по крайней мере, тверже стоять на ногах. Потом подобрал трех-четырех пойманных раков, которые успели сбежать из ведерка и устремились к воде. А в конце концов, дабы оправиться от смехотворного бабьего выпада, вытащил из воды бутылку и с нею и ботанизиркою устроился на плоском камне.

Однако он снова прервал свой полдник. Как эта женщина посмела назвать его не господином Вольвендом, а просто Вольвендом, будто он слуга или тряпичник какой! Более же всего его занимало упоминание о детях. Разве он сказал что-нибудь непристойное, чего им слышать нельзя? Вовсе нет! Он произнес скорее прекрасные, возвышенные слова, хоть и не вполне искренние. Лучше бы Заландер бранился, тогда бы он разъяснил ему правовой параграф, так нет же, Заландер благоразумно молчал.

Эта женщина решительно разрушила Вольвендову идиллию, и он собрался уходить, но выбрал другую дорогу, не ту, по какой ушли Заландеры.

Семейство между тем снова поднималось вверх по склону и несколько минут не говорило ни слова, пока Мартин не рассмеялся, вспомнив короткую речь жены.

— Круто ты с ним обошлась! — воскликнул он. — Как, черт возьми, тебе пришло на ум назвать его просто Вольвендом?

— По-моему, так в тюрьмах говорят с арестантами, а он, на мой взгляд, ничуть не лучше!

Ее сей инцидент словно бы тоже слегка развеселил, а Мартин снова посмеялся, подумав о том, с какою хитростью банкрот избегал кофеен, чтобы глубоко в лесу на него нашлась управа. После некоторого молчания, когда жена наконец могла идти с ним рядом, он заговорил снова:

— Не знаю, я все же иной раз испытываю сомнения: может, он скорее глупец, нежели дурной человек, хотя глупец опасный!

Г-жа Мария в ответ лишь тихонько вздохнула и тем самым пресекла дальнейшие рассуждения. Дети сновали в зарослях то справа, то слева от тропинки, но супруги уже довольно долго шли рядом молча. Мартин наконец углядел дорогу, ведущую прямо к вершине.

— Вот здесь, если не ошибаюсь, мы выйдем на отличную смотровую площадку. Коли ты не против пройти еще немного, то можно отдохнуть там, наверху, под открытым небом, а не в той низине, где нам помешало это чудовище, и я, пользуясь случаем, полюбуюсь родными краями.

— Конечно, я не против, ведь уже недалеко осталось, мы раньше бывали там раз-другой.

Они поднялись на вершину, откуда действительно открывался на восток и на север земной простор, теряющийся в мареве дивных синих далей. Супруги сели на скамью под высокими елями и глазами тотчас принялись искать средь верениц отлогих возвышенностей и тулящихся меж ними полей родные места, словно бы различая на солнечном склоне то белую церковь, то школьное здание. Заландер подозвал детей, показал им панораму.

— Я читал, что в последние годы в школах ввели что-то вроде краеведения, и как у вас с этим обстоит? Что там за края?

Дети знать не знали, только старшая девочка назвала место их проживания, округ Мюнстербург, и знала, что всего таких округов двенадцать.

— Отлично! Раньше их называли волостями, до того — фогтствами, а еще раньше — барониями и графствами. — Одно такое он обрисовал, проведя указательным пальцем вдоль значительной части горизонта. Проснувшиеся исторические воспоминания начали цепляться одно за другое, пока из них не возникло настоящее, и все это словно бы еще больше преображало в его глазах зримые окрестности.

— Новый Свет по ту сторону океана, — сказал он жене, когда дети снова убежали в лес, — конечно, красив и занятен для пришельцев из стран, которые отжили свое и утратили надежду. Все опять начинается сначала, эти люди равнодушны, лишь авантюра становления держит их вместе; ведь у них нет ни общего прошлого, ни могил предков. Но пока я могу в целостности видеть развитие нашего народа на давней почве, где вот уж полторы тысячи лет звучит наша речь, я хочу быть здесь, коль скоро это возможно! Уезжать мне вовсе не хочется!

— Боже милостивый, что ты говоришь? — испуганно воскликнула Мария Заландер.

— Я так думаю, вот и всё! — отозвался он как можно спокойнее, желая утаить, что рискнул намекнуть на решение, которое зародилось у него уже сейчас, на второй день по возвращении домой.

Шли недели, а процесс Вольвенда с места не двигался; он сумел так заговорить и запутать крупных и мелких кредиторов, что те никак не могли прийти к однозначным выводам, и, судя по всему, в этом году решения не предвидится. От всего этого Заландер со своим чеком был отстранен, ибо Вольвенд упорно сей чек не акцептовал. Впрочем, из его книг следовало, что он поддерживал контакт с Банком атлантического побережья и время от времени получал оттуда ценные отправления в векселях, которые якобы всегда индоссировал. При теперешнем положении вещей в Рио-де-Жанейро невозможно было получить оттуда разъяснения, и в Мюнстербурге не только Вольвенд, но и конкурсное управление отказывались признавать претензии Заландера.

Его поверенный полагал, что наилучший для него выход — еще раз срочно отправиться в Бразилию и на месте лично предпринять все возможное, ведь расходы на поездку несравнимы с огромным убытком и при случае могут быть возмещены какою-нибудь удачной сделкой.

Этих соображений было достаточно, чтобы укрепить уже зародившуюся мысль снова попытать счастья. Если выделить капитал жены из сохраненного остатка состояния и надежно его обеспечить, то с остальными деньгами и при нынешнем уровне торгового оборота, пожалуй, можно рискнуть на возобновление недавно прерванных связей. Он рассчитывал возместить ущерб в намного более короткий срок, а к тому же высылать семье регулярное содержание.

Словом, Мартин исподволь готовился к отъезду, заодно сразу же получил от различных компаний выгодные предложения, нанял для жены и детей, а в общем-то и для себя скромную, но приличную квартиру и, наконец, решил посвятить добрую Марию в свои планы.

Хотя на сей раз все обстояло гораздо лучше, чем при первой разлуке, она все же глубоко опечалилась. Они сидели друг против друга у окна спальни, из которого тем утром Мария в растерянности своей обратилась к прекрасному дню.

— Когда я, — вполголоса сказала она немного погодя, — сидела на полу вон там, в углу, ты спросил меня, неужели деньги суть единственное и высочайшее, к чему стремится человек. Ты был настолько прав, Мартин, что теперь мне хочется повторить тебе те же слова!

— Но ведь случай-то совсем другой! — возразил муж. — Отчаиваться из-за потерянного достояния и отказываться с новыми силами восстановить утраченное — вещи разные! Дорогу я знаю, так что же, умышленно ее избегать? Подумай о наших детях, Мария!

— Как раз о детях я и думаю! Разве им непременно надобно разбогатеть, чтобы жить?

— Мария! Ты же узнала, каково бывает, когда не имеешь ничего!

Оставив эти слова без ответа, она продолжала:

— Видишь ли, когда мы сидели в лесу на лавочке и смотрели вниз на родимый край, мне подумалось, что для нас и для детей, наверно, было бы лучше, если б ты снова стал руководить какой-нибудь здешней школой и отошел от злокозненного мира! С теми деньгами, какие ты спас, мы бы вполне обошлись, да еще и откладывали бы…

Слова жены, хоть она и не заметила, больно ранили давнюю учительскую совесть Заландера — что правда, то правда, он дезертир. Но, не давая ей договорить, он несколько судорожно схватил ее за руку:

— После смелых операций, уже проделанных мною с нашим достоянием, я очень хорошо понимаю твою мысль, она справедлива и разумна! Но я не могу! Во-первых, не обладаю необходимым опытом и сохраненными да приумноженными знаниями, чтобы вот так просто заняться учительством, а для повторительного курса уже староват! Зато я чувствую себя еще достаточно молодым, чтобы заниматься свободным предпринимательством, к чему меня как раз и подвигла моя натура. Для этого мне нужна независимость, каковую обеспечивает умеренный капитал, ибо слишком большой капитал, разумеется, тоже лишает человека свободы. Поверь, мне все удастся! И отсутствие мое продлится не так долго, отчасти сделки даже будут осуществляться здесь, да и непредвиденный промежуточный визит с радостным свиданием отнюдь не исключен!

— Так возьми нас с собой! — сказала Мария срывающимся голосом.

— Чтобы подвергнуть вас опасности болезни и смерти? Вдобавок это невозможно, потому что дети должны учиться в родной стране. — С этими словами он нежно обнял жену и не отпускал до тех пор, пока она не уступила его решению.

Прежде всего он перевез их в новую квартиру, расположенную так, чтобы г-жа Заландер могла возглавить небольшую торговлю товарами, которыми он рассчитывал особо обеспечивать ее из Бразилии. С этой целью в первом этаже были предусмотрены склад и маленькая контора для доверенного лица, сиречь для нее. Муж хотел сразу же нанять и служанку, с условием при необходимости нанять еще и помощника на склад. Однако жена покуда воспротивилась найму какой-либо прислуги.

Когда было улажено и все прочее, маленькое семейство в добрый час проводило Мартина Заландера на вокзал. Г-н Мёни Вигхарт тоже пунктуально явился туда, поскольку имел привычку откушать в тамошней ресторации чашку крепкого мясного бульона, наблюдая за веселой суетою ранней осени. Он обещал отъезжающему втайне следить за конкурсным производством по делу Вольвенда и в точности сообщать, как люди реагируют и что говорят.

Засим Мартин вновь отправился к берегам Атлантики.

VI

Время спокойно текло по-над судьбами или, вернее, незаметно несло их, и вот спустя три года г-жа Мария Заландер впрямь сидела в своей конторке, записывая в книгу количество мешков с кофе, которые возчик сгрузил, а здоровяк-работник занес на склад, после чего снова занялся расфасовкой сигар; этот популярный новый сорт Мартин Заландер присылал из колоний, частью с собственных плантаций, так как специально для этой цели купил землю. Появилась и служанка, пришла спросить хозяйку насчет ужина; она получила указание приготовить на пробу парагвайский чай, который опять же на пробу прислал г-н Заландер — может, найдутся покупатели. Затем мелочной торговец принес деньги за мешок кофе и заказал еще один, а какой-то господин спросил на пробу ящичек сигар, о которых был наслышан.

Зашел почтовый агент выплатить деньги по доверенности, затем наконец девочки вернулись из повышенной народной школы, где обе теперь учились, и старшую, Зетти, немедля отрядили с полученными деньгами в банк, где маленький торговый дом имел текущий счет. Эта девочка, которой шел шестнадцатый год, изъявила желание на следующую Пасху заделаться при матери «бухгалтершей». Учитель арифметики сказал, что она-де весьма ловко складывает цифры.

Стояла осень, и вечерело рано; г-жа Заландер выплатила работнику дневное жалованье и отпустила его до завтра. Последним воротился с гимнастической площадки Арнольд, хорошенько размявшийся, и скоро при свете старой лампы все дети собрались вокруг матери. Они незатейливо поужинали, прислуга разделила с ними трапезу, и все было тихо-спокойно, пока Зетти, будущая бухгалтерша, не подняла спорный вопрос, высказав предположение, что в конторе ей придется носить очки.

— Этого еще недоставало! — вознегодовала прислуга. — Личика твоего жалко, ты же с виду будешь точь-в-точь как старый общинный писарь из нашей деревни!

— Многие дамы, причем из лучших, занимающие ответственные посты, носят очки! — возразила девушка со спокойным превосходством, а Нетти поддакнула, добавив, что очки надобно взять синие, они красивее.

— Лучше красные, тогда увидишь пожар в Эльзасе![5] — вдруг сказал тихоня Арнольд. Мать удивленно, чуть ли не с испугом воззрилась на него:

— С каких это пор ты отпускаешь шутки, Арнольд?

Он недоуменно посмотрел на мать, потому что не понял, что она имеет в виду и что дурного он сделал.

Служанка засмеялась. И сказала, что Арнольд прав. А г-жа Мария поспешила справиться с легким замешательством, которое охватило ее, когда она обнаружила, что мальчик вмешался в разговор. Родительский ум уже удивляется, когда дети впервые прибегают к поговоркам.

Кто-то позвонил в дверь, одна из дочек выбежала в переднюю и вернулась с телеграммой из Базеля, которая была отправлена Мартином Заландером:

«Я на родине. Приеду в Мюнстербург последним поездом. Встречать не надо, у меня багаж, и я возьму извозчика».

После столь же радостного, сколь и серьезного сюрприза, каковым явилась телеграмма, стали обсуждать, подчиниться ли отцовскому приказу или все-таки отправиться на вокзал; мать решила ждать дома, ведь процедуры с багажом могут затянуться до одиннадцати, а отец быстрее покончит с делами, если ему не придется в толчее здороваться со всем семейством.

Таким образом она выиграла время, чтобы самой как следует разобраться с нежданной вестью. Всего три недели назад она получила последнее Мартиново письмо, где он удовлетворенно высказался о своем финансовом положении и сообщил, что уже подумывает о возвращении домой, может быть навсегда, может быть на время, для улаживания кой-каких дел, он ведь говорил, что, наверно, проделает эту дорогу еще не раз, однако ж ему кажется, нужды в этом не будет. Далее следовал заключительный пассаж о нынешней политической ситуации и будущем родной страны, который Мария Заландер просмотрела вскользь, отложив внимательное прочтение на спокойный часок. Она уважала и даже любила гражданский либерализм мужа и его склонность жить ради общего дела и грядущего, в чем ему уже десятый год странным образом препятствовал Луи Вольвенд. Но сама она не притязала на дальновидность касательно сути обстоятельств и грядущего, довольствовалась готовностью к нынешнему дню, к нынешней минуте.

Теперь Мария достала это письмо, дабы посмотреть, не пропустила ли какое-нибудь место, сулившее близкий приезд, и получше вникнуть в его слова, на случай, если он к ним вернется.

Коли тебя, писал Мартин, радует, что мы более-менее быстро вновь выправили свое положение, то не стоит приписывать это моей особенной ловкости и энергии, скорее уж благосклонному счастью, каковое мне сопутствовало. Впрочем, я тоже приложил известные старания, как всякий человек, который видит перед собою зримую цель. События, происшедшие у вас дома, новая Конституция,[6] установленная нашими республиками, безусловные права, спокойно, без всяких помех принятые нашим народом, — все это я хотел бы увидеть еще в славных начатках и с удовольствием применить, все это зовет меня: приезжай! где ты? И теперь я могу приехать как независимый человек, твердо стоящий на ногах и ищущий лишь возможности помочь и принести пользу! И в какую великую минуту давняя наша свобода делает огромный шаг вперед! Большими едиными нациями мир сомкнулся вокруг нас словно четыре железные стены, но, сделав сей этический шаг, мы одновременно открыли глубочайший источник новой свободной дерзости и жизненной решимости, который позволяет выдержать самое худшее и самое тяжкое, а в итоге побеждает весь мир, пусть даже и в гибели! Такое чувство независимости, бесстрашия и любви к долгу защищает лучше, чем самозарядные винтовки и скальные обрывы и т. д.

Ни единого слова о предстоящей поездке в письме действительно не было. Не иначе как необходимость оной с тех пор вдруг до того возросла, возможно ввиду новых заманчивых известий или ширящихся слухов, что Мартин не устоял.

Он и появился у своих еще до одиннадцати, свежий, веселый, чуть ли не неистовоэнергичный, словно помолодел на семь лет, а не постарел на три года, и принес с собой могучий шквал новой жизни. Обняв его, г-жа Мария ощутила что-то вроде благоговейной робости перед мощью идей, заложенных в слова письма и теперь примчавших мужа через океан в ее объятия.

— Ну и ну! Какие прелестные бакфиши, прямо дотронуться страшно! — воскликнул он, заметив двух девочек и тем не менее сердечно обеих расцеловав.

— Их еще рыбешками называют! — крикнул Арнольд, которому тоже хотелось привлечь к себе внимание.

— Арнольди, негодник, что ты говоришь?

— Ты как раз вовремя, дорогой! — воскликнула жена, громко смеясь и удовлетворенно усаживаясь. — Твой сынишка нынче уже второй раз изволит шутить! Мне кажется, он все никчемные слова собирает!

— Пусть собирает, лишь бы употреблял к месту! Иди сюда, Арнольд, давай поздороваемся как настоящие патриоты, пожмем друг другу руки! Ну-ка, поглядим, как ты вырос! Не слишком, но для твоих одиннадцати лет более — менее неплохо! Как дела в школе?

Он принялся поочередно расспрашивать то мальчика, то девочек, попутно уплетая приготовленный для него ужин, хоть и с множеством перерывов, но в конце концов заметил, что касательно метод и предметов изрядно поотстал и потому не мог задать детям вполне правильные вопросы.

Это не укрылось от г-жи Заландер, и она не замедлила предложить мужу загодя приготовленный привет родного края, сиречь первый кувшинчик молодого вина, купленного в трактире по соседству. Она знала, как он любит этот напиток, которого не видел вот уже десять лет. Прислуга сию же минуту подала на стол мисочку жареных каштанов — дети вправе полакомиться, в память об этом счастливом вечере. В час ночи г-жа Мария подняла всех из-за стола и, наверное, сделала бы это еще раньше, если б не наступило воскресенье.

И наутро выдался поистине дивный осенний день, ранние часы которого Заландер провел в уютном кругу семьи. Лишь один раз он хотел было спросить жену о Вольвенде, но осекся и сказал:

— Нет, нынче я об этом говорить не стану.

Отобедал он тоже дома, а потом неожиданно объявил, что намерен хорошенько прогуляться, побыть среди народа, на воздухе, посмотреть, как тут дышится. И прогуляться он решил один, в обществе своих мыслей. Однако в последнюю минуту передумал и решил взять с собою мальчугана. Арнольда не пришлось приглашать дважды, он живо собрался и с важным видом вышел вместе с отцом из дома.

Начался сезон молодого вина, и на улицах царило оживление. Заландер с мальчуганом сделали большой круг по городу, всюду слышалась танцевальная музыка, манившая к себе молодежь обоего пола. Встретились им, к примеру, и отряд стрелков, которые с ружьями на плече шагали на последние воскресные стрельбы, и группа гимнастов с шестами на плечах, во главе с барабанщиком. И пестрые толпы всякого народа, веселого и безразличного, кое-кто хмурый, на что-то ворчащий, однако настроя и блеска нового времени, духовного порыва, слегка торжественной серьезности, которую искал, Мартин обнаружить не смог. Из переулков и кабаков долетало пение, песни были старинные, и люди, как водится, знали только первый куплет и, скажем, последний; если кто-нибудь умудрялся вспомнить средний, то остальные подпевали без слов. На одной из пыльных улиц кучка подвыпивших юнцов учинила драку, словно у молодых граждан, привыкших размышлять над законами, за которые им должно голосовать, нет более благородных способов договориться. Через каждые сто шагов попадались попрошайки — с гармошкой или с пустым рукавом, тогда как рука была спрятана за спиной. Словом, все было точь-в-точь как издавна повелось в осеннее воскресенье, и надо полагать, к концу дня иные из самых безответственных мужчин потеряют способность стоять на ногах.

Заландер легонько тряхнул головой, внимательно оглядываясь по сторонам. Что ж, сказал он себе, все великие перемены сопряжены с переходным периодом, к ним надобно привыкнуть! Но я-то думал, уже сам факт такого события придаст земле и небу иной облик! А в конечном счете именно прирожденная скромность, безобидная привычка не позволяет народу, да, наверное, не позволит и впредь с легкостью рядиться в более изысканную тогу!

Они вышли к довольно большому ресторану, заполненному как будто бы простой публикой; изнутри доносился ровный рокочущий гул, верный признак того, что лев Народ спокоен и доволен. Поскольку же на вопрос, не хочет ли он пить, Заландеров мальчуган без промедления ответил «да», отец провел его внутрь, в большой зал, полный мужчин, молодых и постарше, среди которых лишь кое-где сидели женщины.

С некоторым трудом отец и сын все же отыскали пока не занятый столик. Но едва успели сесть и отведать немного пива, как подошли еще двое, бесцеремонно заняли свободные места и тоже заказали пиво. Один явно из южных немцев, второй — швейцарец, причем из окрестностей Мюнстербурга. Усы и бородка подстрижены на французский манер, шляпа сдвинута на затылок, для вящего удальства. Не обращая внимания на окружающих, оба сей же час продолжили громкий разговор.

— Я уже говорил, — грубоватым тоном сказал швейцарец, — ты меня знаешь! Я себя одурачить не дам!

— Да кто тебя дурачит? Уж точно не я! — бесхитростно вставил второй.

— Я говорю не о ком-то определенном, а вообще! Вот гляди, письмо от моего бывшего мастера из Санкт-Галлена! Коли захочу, в любую минуту могу туда вернуться!

Он извлек из кармана письмо, подал приятелю, тот прочел и сказал, что письмо хоть куда, не каждый может предъявить этакие рекомендации, лестное письмо, черт побери, да — да, лестное!

— Мне лесть без надобности! Я обойдусь без лизоблюдов, я свободный человек, независимый, гордый, если хочешь, а лесть я презираю!

— Так ведь я и не льщу, даже и не думал. Это чистая правда!

— Вот то-то же! Но я туда не вернусь, незачем покамест себя связывать, я ведь знаю, он просто хочет спихнуть мне свою дочку. Вообще-то мне стоит только руку протянуть, дочка здешней моей квартирной хозяйки так и норовит попадаться у меня на дороге! Но я себя связывать не хочу. Неохота мне покамест мастером становиться, хоть за плечами уже целых двадцать восемь лет! Дурак буду, коли этакую обузу на шею повешу! Лучше сам помучаю мастеров!

— Да, лихой ты парень!

— Пожалуй! Не сомневайся!

— Я-то сам, увы, обзавелся женой и детьми, да и мастером, увы, стал, в общем, связан по рукам и ногам, горемыка!

— Почему ты так рано женился?

— Домой не хотел возвращаться, вот и подумал: женись тут при первой возможности, тогда сразу и закрепишься!

— Ха, я, конечно, понимаю, в Швейцарии тебе больше нравится! Но нельзя же вам всем тут торчать, хоть у нас и хорошо!

— Да уж, вы молодцы, ничего не скажешь! Шустрые ребята, разрази меня гром. А тебе вообще никто в подметки не годится!

— Ну, вот этого не надо, я лести не люблю! Однако ж спуску никому не дам! — Польщенный швейцарец свирепо пригладил усы и чокнулся с немцем: — Пей, ставлю еще по стаканчику!

Мартин Заландер с удивлением слушал эти речи, свидетельствовавшие о пошлости взглядов на жизнь и необузданном тщеславии, и говорил себе: «Ох и мерзкий же тип! Подмастерье столяра или сапожника, а до чего ловко устроился: муравьи разводят тлю и доят ее, а он держит собственного подхалима, шваба, как их тут кличут!»

Хочешь не хочешь, пришлось слушать дальше. Швейцарский труженик ударился в такие самовосхваления, какими занимаются лишь прескверно воспитанные люди, вдобавок способные лишь на низменные помыслы и чувства. Но чем больше он бахвалился и превозносил свою персону, тем больше немец робел, а может, просто прикидывался. Ведь одному Богу известно, по каким причинам сей хитрец лебезил перед грубияном-приятелем.

И чем смиреннее он себя вел, тем сильнее заносился второй.

— Ты, парень, посмекалистей других! — вскричал он. — Умеешь ценить, что живешь в Швейцарии, среди этакого народа, как мой! Погляди на меня! Мы сами наводим порядок и все делаем так, как желаем, и я — один из этого народа и ни у Бога, ни у черта совета не спрашиваю! Вот еще сегодня пойду на обсуждение закона о суде, а там больше тыщи параграфов, и завтра на работе не появлюсь, потому как обсуждение наверняка затянется. Пускай мастер встает спозаранку да вкалывает! Ты согласен?

— Да я ведь все время твержу, что стыдно мне быть немцем!

— Что ж, не без причины, хотя и среди ваших попадаются энергичные парни! Но ты гляди на нас повнимательней да учись, перенимай полезное!

Более Заландер сдержаться не мог. Побагровев от гнева, он хватил кулаком по столу и крикнул немцу:

— Стыдно этак говорить, коли сам родом из могучей страны! А вам, господин соотечественник, обернулся он к мюнстербуржцу, — должно быть стыдно этак допекать доверчивого иностранца и позволять ему превозносить вас да расхваливать! Десять лет я пробыл в Америке и нигде не слыхивал столь тщеславных и хвастливых зазнаек, как вы! Хороши же у нас порядки, коли молодые люди болтают как сороки, под стать повивальным бабкам! Фу, черт!

В безрассудном своем возмущении он до того возвысил голос, что народ за соседними столиками повернулся к ним, прислушиваясь. Швейцарец сперва опешил, но уже в следующую минуту вскочил на ноги, простер руку и выкрикнул:

— Вы кто такой? Кто вас просит подслушивать чужие разговоры?

— Я не подслушивал! Я уже сидел здесь, когда вы заявились со своими разговорами!

— Ох и ловкач! Коли вам не нравится наш разговор, так и ступайте себе! Все равно вы шпион и народом пренебрегаете!

Он резко дернул стоявший меж ними столик, аж стаканы зазвенели, посетители столпились поближе, кое-кто закричал:

— Чего ему надо?

— Поносит нас, бранит тщеславными зазнайками да повивальными бабками, нас, молодежь, когда мы славим свободу и отечество!

Немец тоже утратил свое добродушие и начал шуметь.

Заландер посмотрел на сынишку, взял его за руку и поспешно протиснулся сквозь толпу вон из зала, не преминув с силой толкнуть стол, который противник норовил двинуть на него. Ему весьма хотелось усмирить пробудившихся демонов или упомянутого льва настойчивой речью; однако присутствие сына принудило его отказаться от дальнейших препирательств, дабы, чего доброго, не оказаться избитым и униженным на глазах у ребенка.

Раздосадованный и подавленный, он выбрал кратчайшую дорогу домой, однако обрадовался, случайно столкнувшись с г-ном Мёни Вигхартом, вместе с коим, поскольку до вечера было еще далеко, охотно отправился в спокойный трактирчик, чтобы успокоиться и устроить мальчугану приятное завершение прогулки.

Но там в уголке им встретился стряпчий, которому Заландер некогда поручил свое дело. Чрезвычайно занятой господин отдыхал здесь за воскресным графинчиком от недельных трудов, как честный ремесленник; тем не менее после неожиданного появления клиента он выказал любезную готовность потолковать о вольвендовском процессе и обсудить дело за бокальчиком вина. Поэтому Мартин Заландер вскоре отослал мальчугана домой с сообщением, что отец вернется через час или два.

К сожалению, совещаться было почти не о чем, так как дело дальше не продвинулось. В Рио оно фактически вовсе зашло в тупик. Ответственные лица Банка атлантического побережья несколько времени находились под следствием, но всегда успевали в самую пору перебраться в другую страну и отсиживались только в тех местах, где подозреваемых не просто не экстрадировали, но и не опротестовывали найденный при них капитал, вообще не предъявляли юридических претензий. Раз-другой кого-то допросили и прислали протокол с бесполезными результатами, тогда как означенное лицо вместе с деньгами, явно прихваченными из кассы Банка атлантического побережья, отпустили на свободу, а произошло это ни много ни мало на английской земле и стоило столько, что Заландер, по его словам, опасался бросить вдогонку черту еще и кропильницу.

Впрочем, в Бразилии нашлись дельцы, считавшие, что пресловутый чек был выдан Мартину еще без всякого злого умысла, ибо в ту пору Банк даже и не помышлял о банкротстве. Только вот никаких документальных подтверждений на сей счет не существовало.

В Мюнстербурге Вольвенд после долгих разбирательств сумел откупиться от своих кредиторов нищенскими процентами, причем требование Заландера вообще не рассматривалось. Активы заокеанского банка, конфискованные в его пользу по решению суда, за полным отсутствием соответствующих разъяснений изъять не удалось, и на руках у стряпчего только и было что сомнительный неакцептованный чек. Потом Вольвенд скрылся. Дом его забрал архитектор-строитель, оставшийся при этом в убытке. Художник, изобразивший Арнольда фон Винкельрида, не получил ни гроша.

— Я убежден, — сказал стряпчий, — что еще десять лет назад Вольвенд избежал банкротства лишь благодаря сумме вашего поручительства, каковую вам пришлось незамедлительно внести, и полагаю, что и на сей раз именно благодаря вашим деньгам, которые заграбастал частью или целиком, ему удалось хоть кое-как рассчитаться с кредиторами; ведь львиную долю он конечно же оставил себе. Тем не менее не могу не признать: юридически он субъект прелюбопытный. Меня озадачивала неизменно холодная, молчаливая позиция, какую он всегда занимал касательно этого чека, не давая ничем себя смутить, поэтому мне пришло в голову провести с ним несколько необычный эксперимент. Я знаком с одним очень опытным врачом-психиатром, он возглавляет зарубежную лечебницу и работает с симулянтами, которых передают ему в ходе судебных расследований, когда преступники, прикидываясь безумцами, норовят уйти от признания вины. Психиатр превосходно наторел в своем деле и, как правило, за два дня, а то и за два часа возвращает хитрованов к здравому рассудку, коль скоро они вообще им обладают. Правда, он не связан ограничениями, каковые предписаны следственному судье. И когда он приезжал сюда на несколько дней, я рассказал ему о Луи Водьвенде и его странном поведении. Мы уговорились, что под видом представителя некого пайщика заокеанской банковской компании, который консультировался также со мною, он посетит Вольвенда и под предлогом наведения деловых справок понаблюдает за ним и порасспросит. Врачу удалось затянуть разговор на час с лишним, но ни разу он не поймал Вольвенда на рискованном слове. Выводы таковы: иные индивиды умеют до того ловко удалять из своего сознания неприятные факты, что даже во сне, а уж наяву тем паче о них не говорят, коли не желают. Причем это отнюдь не духовно сильные люди, скорее такие, у кого нет ни малейшей потребности разбираться в себе самих. Смешиваясь затем с заурядным лукавством, сей изъян становится для них полезной силой. Только близость естественной смерти способна порой разорвать заколдованный круг. К означенной категории, по-видимому, принадлежит и господин Вольвенд, хотя представляет собой необычную ее разновидность. Во время беседы он не проявлял судорожной осторожности, но говорил совершенно непринужденно, слушал словно бы внимательно и держался так, будто ищет доброго совета, качал головою, а под конец сказал: «Нелепая запутанная история! Я бы рекомендовал вашему клиенту действовать по примеру господина Заландера и самому поехать в Рио; там скорее можно добиться чего — нибудь, нежели здесь!» При этом он усердно занимался старой картонной коробкою, где пыльной кучкой лежали с десяток растрепанных бабочек и жуков. Разбирая обветшалых насекомых и прикрепляя их к новым кусочкам пробки, он наконец с легким вздохом воскликнул: «Да-да, сударь мой! Без малой толики науки зачастую было бы невозможно сохранить мужество жить в сумятице нынешнего мира! Вы никогда не интересовались энтомологией?»

Некоторое время трое мужчин молчали, наверно раздумывая, что еще можно бы предпринять касательно досадного наличия столь неприятного субъекта, который, словно медуза, способен обезопасить себя, если замечает, что к нему проявляют большое любопытство.

Между тем Мёни Вигхарт потер пальцем нос и неожиданно воскликнул:

— Что ж это я? Ведь хотел сообщить кое — что имеющее сюда самое прямое отношение, да было запамятовал за сегодняшним сюрпризом! Точно! Недавно слышал я от одного здешнего лесоторговца, что в венгерской глуши он встретил Луи Вольвенда, юркого, как рыба, женатого на красивой молодой женщине и уже благословлённого двумя маленькими детишками! Место я назвать не могу, не вспомню. Я спросил у торговца, говорил ли он с ним. Разумеется, говорил, и Вольвенд рассказал, как благодаря удачной женитьбе ему досталась не только прелестная женушка, но и недурное женино приданое. Однако разговор вышел недолгий, Вольвенд быстро распрощался. Торговец навел справки в трактире, и местные жители все подтвердили, добавив, что тесть Вольвенда, свиноторговец, не просто еще до замужества назначил каждой дочери хорошее состояние, но и формально отписал как будущее наследство, а вдобавок обязался до своей кончины ежегодно выплачивать Вольвенду проценты с оного капитала. Некоторые, впрочем, подвергают эту историю сомнению, ведь тесть вовсе не слывет настолько богатым, что мог бы выделить каждой дочке подобное наследство; другие же ссылаются на то, что означенная девица — дочь от первого брака и лишь по праву получает материнскую долю, тогда как третьи утверждают, будто она свиноторговцу вовсе не законная дочь. Некая знатная дама якобы тайно произвела ее на свет и устроила у этого человека.

— Словом, — вмешался Мартин Заландер, — мой Луи Вольвенд, без сомнения, сумел на востоке Европы прищучить свиноторговца.

— Хм, я бы сказал, восточный свиноторговец прищучил хитреца Луи! — усмехнулся стряпчий.

— Это как же?

— Как? А что, ежели он потихоньку переправил припрятанную добычу, миллионы бразильских рейсов господина Мартина Заландера, на турецкую границу и столь гениальным образом превратил их в женино приданое? И что, ежели поросячий крёз сумел обвести хитрована вокруг пальца, надул его с капиталом и процентами, да еще и дочку свою ему сплавил? Удивляет меня только легкость, с какою он проболтался лесоторговцу, после всего, что я рассказал вам о психиатре. Либо он слишком развеселился, либо, как Гомер, чуток задремал![7] То обстоятельство, что здесь, вероятно, две щуки караулят одного карпа, не позволяет мне, господин Вигхарт, прямо сейчас просить вас разузнать у вашего свидетеля точное место и имена. Я еще денек-другой обдумаю свои умозаключения, а затем, если позволите, загляну к вам, конечно с согласия моего клиента, коль скоро он еще полагает себя таковым! Собственно говоря, речь немедля пойдет об уголовном деле, и у властей появится повод к действию.

— Конечно, обдумайте все, господин стряпчий! — отвечал Заландер. — В конце концов отнюдь не вредно немножко пугнуть Шаденмюллера, щуку-то, и погонять как следует!

Трое мужчин продолжали беседу еще минут пятнадцать, а затем покинули ресторан, чтобы вскоре распрощаться. Мартин Заландер пошел домой.

Впечатление, вынесенное от прогулки среди обновленного народа и от стычки с горлопаном, вновь проснулось, когда он шагал под извечным звездным небом, а тягостная взаимосвязь со старым приятелем Вольвендом, к которому он словно бы прикован железными цепями, еще ухудшила и без того мрачное настроение, одолевшее его. Он решил отговорить стряпчего от дальнейшего преследования Вольвенда, чтобы этот человек как можно скорее стерся из его памяти. Тем не менее на сердце полегчало лишь после того, как он вошел в приветливо освещенную гостиную и увидел за столом поджидающих его детей. Жена, успевшая прочесть печаль в его глазах, со встревоженными расспросами уже опоздала.

Когда Мартин в скором времени отправился к своему поверенному, выяснилось, что тот и сам отказался от мысли затевать официальное дознание касательно происхождения приданого вольвендовской жены. Все ж таки неблагоразумно предпринимать подобные действия в отдаленных краях на основании неопределенных слухов и остроумного предположения. Если мы забросим удочку сейчас, сказал он, леска оборвется, если же повременим, она, глядишь, очень даже пригодится.

VII

Мартин без промедления занялся своими коммерческими делами, то есть приготовился продолжить их в Мюнстербурге. Снял необходимые помещения для конторы и складов, а в скором времени там уже сидел писарь и сновал ученик. Г-жа Мария очень просила сохранить в доме ее маленькую торговлю, и он с удовольствием пошел жене навстречу, так как рассчитывал передавать ей кой-какие задачи, которые ему самому казались слишком хлопотными и неблагодарными. Однако выяснилось, что славная женщина не так-то легко соглашалась на все, ведь у нее уже имелись собственные принципы, как у хозяйки солидного торгового дома. Она предпочитала довольствоваться небольшим ассортиментом известных своею добротностью товаров, которые пользовались надежным спросом; клиентура постоянно увеличивалась, но без спешки и толкотни, так что ей никогда не приходилось покрывать спрос беспорядочным образом; короче говоря, ее фирма принадлежала к числу тех, какие принято называть спокойным золотым донцем.

Муж не стал чинить ей препятствия, позволил и впредь вести отдельную бухгалтерию, каковую проверил и нашел в полном порядке. Правда, при этом ему пришлось выуживать дебеты и кредиты из разных ее тетрадочек и книжиц, и Мария Заландер с некоторой опаской ожидала результатов ревизии, однако удовлетворенно рассмеялась, когда в итоге все до последнего франка стояло на своих местах, записанное черными и красными чернилами, с балансом и подтверждением.

Итак, Мартин Заландер снова воссоединился с семьей на давней почве и мог спокойно смотреть в широкий мир и в грядущие годы, насколько это вообще возможно для человека; ведь коли и не спешишь обогнать мир и время, они все равно сами стелются под ноги.

Хотя во время воскресной прогулки в народ заблуждение его столь плачевно развеялось, он волей-неволей опять направил взор на общественные дела, желая поближе познакомиться с их теперешним положением. Новую Конституцию, принятую мюнстербуржцами, наиболее передовые из сторонников государства и общества за рубежом встретили одобрением как вполне удовлетворительный инструмент, который позволит достичь того, чего желаешь со всею решимостью; и тех же принципов, какими в умеренном, даже скромном смысле удалось обеспечить народ, уже в их нынешней вербальной форме будет достаточно, чтобы день за днем вводить огромнейшие изменения, о коих означенный народ и не помышлял. В эти первые годы страна, словно пчелиный улей, гудела от законопроектов и голосований, и Заландер с удивлением наблюдал, как в сумраке пивной двое проектантов могли полностью сформулировать проект закона, небольшого, но ценою в миллионы, или референдума, причем мнение избранного народом правительства никого не интересовало. Вдобавок одни за другими, с короткими интервалами, накатывали массовые выборы всевозможных мелких и крупных чиновников в администрацию, суды, школы и общины, отчего избирателям буквально вздохнуть было некогда, а поскольку Мартин Заландер означенными обязанностями не манкировал, он незаметно оказался захвачен стремниной. Чтобы лучше ориентироваться, посещал политические собрания, начал выступать и вносить предложения, а так как независимость его была общеизвестна и оттого все знали, что для себя ему ничего не нужно, он избирался во всевозможные комиссии, в коих работал с честным рвением, хотя это было сопряжено с разъездами, а он, по правде говоря, к числу «вагантов» не принадлежал.

Таким многосложным путем он попал в число непосредственных народных руководителей, или в низовое правительство, которое в лице странствующих учителей почитало своим долгом разъяснять народу различные трудные аспекты его самоопределения, сиречь от лица плохо осведомленного народа апеллировать к народу, каковому надлежит быть более осведомленным.

Конечно, иные предметы ему и самому были не слишком хорошо известны, а оттого приходилось заранее спешно с оными знакомиться или же защищать печатные документы, приняв их на веру. Правда, подобным образом он действовал лишь изредка, зато частенько примечал это за другими. Порой у него закрадывалось печальное подозрение, будто штат политических честолюбцев высшего, среднего и низшего уровня по сравнению с прежними временами стал в целом чуточку похуже, а значит, несколько худшее состояние одного слоя обусловливает и объясняет состояние всех прочих.

Впрочем, скоро он опять воспрянул духом, уповая на народ, эту вековечную добрую почву, которая снова и снова растит высокие прямые колосья. И тогда, хоть уже и вышел из юношеского возраста, дал обет следить за собой, никогда умышленно не превращаться в вульгарного честолюбца, а равно не содействовать снижению упомянутого уровня.

Верный столь похвальному намерению, он, однако, еще раз пережил огорчение, сходное с тем, что выпало ему во время первой прогулки по возвращении из Бразилии. Случилось это опять-таки воскресным днем; ближе к вечеру он присутствовал в своем родном городе на обсуждении вопроса о продовольствии, одинакового во всех культурных государствах и подвергаемого одинаково нейтральному, или чисто деловому, рассмотрению. Но здесь речь шла о предложении создать не только странное, но совершенно нелепое учреждение, которое в одиночку измыслил некий умник и которое снискало в округе известное сочувствие. Мартин Заландер, по договоренности со своими друзьями, должен был выступить против. Сперва он выслушал обоснование предложения и еще ряд выступлений, где некомпетентные, большей частью довольно молодые люди вместо детальной аргументации лишь на все лады твердили-выкрикивали «республика», «республиканский», «достоинство республиканца» и проч. Это бахвальство республикой по всякому поводу и без повода уже давно огорчало его, именно потому, что он был искренним швейцарским республиканцем. И когда встал, дабы огласить свое суждение, то почувствовал необходимость сказать несколько слов по этому поводу, тем более что присутствующим, как ему казалось, не повредит благожелательное поучение.

— Дорогие сограждане! — начал он с наивозможным спокойствием. — Прежде чем изложить мою точку зрения на обсуждаемый предмет, не совпадающую с позицией предшествующих ораторов, я не могу не коснуться дорогого и мне слова «республика», которое за минувший час определенно прозвучало здесь раз двадцать. Без малого шестьсот лет назад наши предки в жарких схватках основали и укрепили республику, ни разу не произнеся этого слова, и множество старинных федеральных грамот и кантональных книг тоже его не содержат. Лишь позднее патриции и граждане господствующих городов стали употреблять его по отношению к себе, дабы красивым словом придать античный блеск своему земному величию. Теперь мы имеем его в языковом употреблении, но не для злоупотребления. Мне кажется, тот, кто все время твердит это слово, да еще и бьет себя в грудь, может с тем же успехом провиниться в лицемерии, как любой другой фарисей или ханжа! Однако речь у нас сейчас не об этом; я хотел лишь обратить ваше внимание, любезные сограждане, что и республиканец должен приобретать все, что ему надобно, и словами платить не может; над законами природы республика не властна, Провидение не представляет ей на утверждение либо отклонение план необходимой крестьянину хорошей погоды в тот или иной сезон, как не представляет его ни королям, ни их подданным, а международным сношениям безразличны государственные формы стран и мировых регионов, где они разыгрываются. Вот все, что я счел позволительным заметить, перед тем как перейду к изложению моего суждения, причем остановлюсь на фактических обстоятельствах подробнее, нежели это происходило до сих пор.

Нежданное нравоучение пришлось не ко двору. Если уже и раньше слышался ропот, то теперь один из присутствующих прервал оратора и потребовал слова.

По всей видимости, сказал он, надобно опять поспешить с реакцией! Прошло едва несколько лет, а здешний уроженец, бывший учитель народной школы, впрочем ныне, как говорится, в золотых оковах, г-н Мартин Заландер, уже неспособен терпеть слово «республика»! В подобных обстоятельствах тем, кто еще поддерживает ее, никак не годится слушать на серьезном народном собрании столь враждебные речи. Если других желающих выступить больше нет, предлагается закрыть дискуссию и перейти к голосованию.

Заландер, который так и не садился, возвысил было голос, хотел продолжить. Несколько человек, не разобравшись в происходящем, поддержали его, другие же, кому смысл его речи был опять-таки непостижимо высок, но подозрителен, шумно ратовали против; возникла неразбериха, в коей одержали верх те, что прекрасно поняли, какой смысл Мартин вкладывал в свои слова, однако именно оный смысл был им ненавистен и невыносим.

Его лишили слова, контрпредложение выдвинуть не удалось, и означенный вопрос объявили решенным. В дальнейшем, надо сказать, он бесславно отпал; зато Мартин Заландер приобрел новый опыт. Он покинул здание и неприметную деревушку, более ни с кем не разговаривая, и, хотя приехал сюда по железной дороге, на поезд садиться не стал, зашагал пешком по дороге, что через поля и леса вела в Мюнстербург.

Во время этой одинокой прогулки он мог обдумать, в какой мере не только более-менее важному государственному деятелю, но и народному избраннику целесообразно подавлять нравственные откровенности. В конечном счете, думал он, я все же рад, что высказался! Кое-что все же останется в памяти, а коли они на свой лад пропечатают меня в газете, я тем паче громко заявлю, что слово «республика» не камень, который допустимо давать народу вместо хлеба.

Честное намерение прояснило слегка раздраженное расположение духа; бодрым шагом Мартин поднимался на холмы, которые еще отделяли его от города, а долгий летний день позволил до заката выйти на гребень, где его ожидал особенный сюрприз. На свежескошенном лугу, частью окаймленном рощею, хозяин ближней усадьбы устроил небольшое празднество — поставил под сенью деревьев несколько длинных столов, а на лужайке перевернул вверх дном огромный чан. На нем сидели три скромных музыканта, наигрывая спокойные танцевальные мелодии, Мартин уже некоторое время слышал в вечерней тишине безыскусный, прямо-таки задушевный наигрыш, а теперь увидел и молодежь, которая без толкотни, свободными группками танцевала вокруг чана, не поднимая шума, в золотом вечернем сиянии, лишь удлиненные тени танцующих плясали на золотисто-зеленой траве.

Заландер восхищенно любовался этой картиной.

«Она будто из совсем другого мира! — думал он. — Такая мирная и совершенно безмятежная! Интересно, что там за общество? Большинство хорошо одеты, иные даже изящно, иные попроще. Молоденькие девушки, молоденькие парни!»

Но как же он удивился, когда, подойдя ближе, узнал собственных дочек, которые в свои восемнадцать-девятнадцать лет, стройные и грациозные, кружились с юношами помоложе, выглядевшими не менее прелестно и ростом уже не уступавшими девушкам.

Заландер невольно следил взглядом за первой парой, за Нетти и ее кавалером, присматриваясь к бодрому танцору. А был это, как уже упомянуто, стройный, гибкий парнишка, чьи светлые волнистые волосы разлетались от движений и золотом искрились в лучах заката.

Провожая глазами эту пару, он в конце концов потерял ее из виду и оттого поискал взглядом вторую дочку, Зетти, которую тоже приметил издалека. Вот и она, припорхала, словно мотылек, однако, как ему показалось, с тем же юнцом, с тем же блондином, что и Нетти.

«Замечательные задатки у этих вертушек, — мелькнуло у него в голове. — Ишь, наловчились уже менять парней! В самом деле, не мешает чуток поглядеть!»

Эта парочка в танце прошла мимо, он проводил их взглядом, а с другой стороны опять приближалась Нетти, все с тем же херувимом, только на сей раз остановилась прямо перед ним, потому что музыка смолкла.

— Ба, да это же отец! Ты нас отыскал, знал, что мы здесь? — радостно воскликнула дочка.

— Откуда я мог знать? Вышел сюда совершенно случайно. Что тут за бал? Зетти тоже здесь?

— Конечно, и матушка с Арнольдом тоже, они вон там сидят, у стола! Ты ведь сказал, что вернешься последним, десятичасовым поездом, и она предложила подняться на гору!

Заландер хотел спросить ее о кавалере, кто, собственно, таков сей молодой человек (тот аккурат второй раз снял шляпу), когда подошла другая дочка со своим кавалером, так что отец увидел обоих сразу и удивился еще больше.

— Это Исидор и Юлиан Вайделихи, школьные товарищи Арнольда! — объяснила старшая дочка.

— Вот как? — сказал Мартин, который даже не вспомнил инцидент у источника в Цайзиге, ведь с той поры минуло лет семь-восемь. — Вы тоже в гимназии?

— Но не в одном классе, мы немного моложе, — сказал Юлиан. — Встречаемся только на уроке пения.

— Стало быть, вы, несомненно, близнецы! А где живете?

— В Цайзиге, неподалеку от Кройцхальде.

Тут в душе Заландера забрезжило воспоминание; перед глазами все отчетливее проступали упитанные карапузы в передниках, хотя в нынешних подростках и намека на них не осталось.

— А как ваша мама? Она жива? — спросил Мартин.

— Она тоже там, у стола, жива-здорова! — гласил ответ.

— Отрадно слышать! А вы, молодые люди, стало быть, тоже намереваетесь учиться дальше? Чему же, если не секрет?

— Покамест не знаем! Может, правоведению, а один, может, и медицине, — сказал Юлиан, Исидор же добавил:

— Может, и профессорами станем, если захотим; мама говорит, им теперь много платят, а главное, лишь бы мы здесь остались.

— Отлично! — воскликнул г-н Заландер. — Ну а теперь давайте-ка посмотрим, как там матушка. Идемте, дети!

Дочери указывали ему дорогу, а отнюдь не робкие парнишки шли следом, по пятам, меж тем как музыканты заиграли новый танец.

Г-жа Мария очень обрадовалась нечаянному появлению мужа. Она сидела на самой опушке леса, среди простых сограждан, которые спокойно угощались дешевыми напитками и едой — легким, но полезным вином, молоком, деревенским хлебом, пирожками с капустой и шпиком. Рядом с нею расположилась г-жа Амалия Вайделих, по-прежнему крепкая, готовая хоть сейчас взяться за стирку. Причем жилось ей определенно как нельзя лучше — разодета в пух и прах, на голове шляпа с яркими цветами, на груди длинная цепочка с золотыми часиками. Широкое лоснящееся лицо покрыто здоровым загаром, а легкая краснота на скулах, на полном подбородке и на носу свидетельствовала лишь о прилежании этой женщины, которая командовала большим штатом прачек и гладильщиц и непременно снимала пробу, когда они освежались вином, а бывало так частенько. Ранними зимними утрами еще до появления громадного кофейника угощались даже стаканчиком вишневой или ореховой наливки.

С Мартином Заландером г-жа Вайделих поздоровалась весьма приветливо и непринужденно.

— Подумать только! — воскликнула она. — Мы и не подозревали, что несколько лет назад были соседями! А теперь наши сыновья в одной школе! — Она гордо посмотрела на своих ребят, потом поискала благосклонным взглядом заландеровского отпрыска.

— Арнольд пошел в рощу собирать растения, — заметила г-жа Заландер. — Подите, девочки, позовите его сюда, пора собираться домой. Солнце скоро сядет.

— Да это не к спеху, — сказала г-жа Вайделих, — при нас достаточно мужчин! Да-да, господин Заландер! Вы храбро шли своим путем и стали теперь, как я слыхала, богатым человеком! Однако ж согласитесь, богатство радует, только когда имеешь отраду в детях, на которых можно его употребить, верно? Слава Богу, у нас тоже дела в полном порядке! Но все, что зарабатываем, мы откладываем ради двух наших сыновей и их будущего. Надеюсь, они употребят это с пользой и сумеют снискать известность, ведь в учении и всем необходимом недостатка не будет! Нам бы очень хотелось построить в Цайзиге новый дом заместо старой крестьянской халупы. Но нет! — сказали мы, она еще послужит, покуда мы живы, а где обоснуются сыновья и будут строиться, до поры до времени неведомо. Вот и решили покамест приберечь денежки, потерпеть!

Она хотела снова бросить взгляд на близнецов, но не нашла их и тотчас принялась высматривать.

Две барышни Заландер недолго искали в роще своего брата Арнольда, просто позвали его разок-другой и опять вернулись на опушку под деревья, где, обняв друг дружку за талию и изображая сестринскую любовь или девичью дружбу, стали прогуливаться взад-вперед, в сопровождении близнецов — один слева, другой справа.

Мама Вайделих, заметив эту процессию, расчувствовалась:

— Вы только посмотрите, как мило прогуливаются молодые люди! Ни дать ни взять влюбленные парочки!

— А в самом деле, почему бы и нет! — засмеялась г-жа Заландер. — Девочки, по крайней мере, годами вполне под стать мальчикам, да и расти им больше незачем!

— Это ничего не значит! — в свою очередь воскликнула вторая мать. Из моих мальчиков выйдут крупные парни, каждый за иных двоих сойдет!

На г-жу Марию эти шутки произвели не очень приятное впечатление, а потому, посмотрев на дочерей и заметив, что те с началом нового вальса собираются опять выйти на луг танцевать, каждая об руку с одним из близнецов, она быстро встала и подозвала их к себе.

— Что это вы надумали, Зетти, Нетти! — решительным тоном вскричала она. — Солнце село, пора домой, а вы сызнова танцевать? Ступайте соберите свои вещи!

Девушки без видимого огорчения покорно оставили своих кавалеров; те же покраснели и стушевались, что не укрылось от г-жи Заландер и несколько ее раздосадовало, так как, по ее мнению, краснеть им вовсе не пристало. Теребя серебряные часовые цепочки, они последовали за женщинами к столам.

Мать встретила своих близнецов сверкающими взглядами.

— Это что же за повадка, негодники, — крикнула она им, — танцевать с барышнями! Где вы только научились?

— Ах, да ты ведь прекрасно знаешь, мама, на уроках танцев!

— Молчите! Конечно, я знаю! Благодарите Бога, что родители столько для вас делают, ничегошеньки не жалеют! Отец трудится с утра до ночи, круглый год надрывается, покупает землю, сажает в поте лица, а зимою из Франции возит, а не то аж из Алжира! Потому как говорит, что расходы особливо возрастут, когда вы станете студентами, к тому времени надобно большие тыщи заготовить! Господин Заландер, я слыхала, вы, ежели захотите, хоть сейчас можете советником заделаться. Ну, вы коммерсант, и это куда как хорошо, а вдобавок вроде как почти что член Совета! Однако и парочка таких ученых советников, или стряпчих, или пасторов, как эти два сорванца, тоже ведь недурно, а?

В полном блаженстве она смотрела на сыновей, которые налили себе вина, еще остававшегося в бутылке, и щедро утоляли жажду.

— Пейте и ешьте! — воскликнула она. — Лишь бы на пользу пошло! Может, еще полубутылочку взять?

Близнецы отказались, они еще не достигли того возраста, когда пьют, не испытывая жажды.

И ладно, тогда идемте-ка домой, суп вскорости сварится, а отец, поди, и молока припас. Потом он пойдет выпить воскресного винца, и пусть его — заслужил! Идемте, шельмецы, вперед! Бьюсь об заклад, как только наденете белые фуражки или, может, красные, вы наверняка рассчитываете полночи домой не являться! Погодите, погодите! От этих плясок-танцев вас ужо отучат! Ну а теперь позвольте, господа, вежливо откланяться, очень приятно было познакомиться, надеюсь, не последний раз встречаемся, и вам, барышни, до свиданьица… эй, ребята, вы что же, не поблагодарите за приятную компанию, стоите ровно аршин проглотили?

Мальчики приблизились куда более застенчиво и неловко, чем можно бы предположить по их резвости в танцах, пожали девушкам руки, пожелали доброй ночи. Засим счастливая мать и ее сыновья наконец удалились, и стало потише.

Мартину Заландеру хотелось еще немного отдохнуть после трехчасового пути; сын Арнольд, подошедший с пышным пучком лесных растений, бросил их на стол, намереваясь разобрать, и обнаружил, что оказался обойден едою и питьем, однако ж внакладе не остался, так как распил с отцом лишний графинчик вина, а мать и сестры всего-навсего угостились молоком, накрошив туда хлеба.

Заландер поинтересовался, как они попали в компанию семейства Вайделих.

— Сама толком не пойму! — отвечала г-жа Мария. — Мы едва успели тут устроиться, как вдруг оказались вместе с ними. Арнольд как будто бы знает этих молодых людей.

— Как-то раз я в шутку спросил у них, — вступил в разговор Арнольд, — помнят ли они, как маленькими мальчишками у источника в Цайзиге обрызгали водой другого мальчишку за то, что он называл свою мать не мама, а матушка. Они сочли это очень забавным и, без сомнения, рассказали дома, где, возможно, тоже вспомнили это происшествие. Нынче же, как я заметил, они немедля сообщили своей матери, что я и есть тот самый мальчишка, а мы все — те самые люди с Кройцхальде, о которых позднее так много говорили.

— Потом подошла она, — подхватила Мария Заландер, — взяла меня в оборот и, когда бедные музыканты заиграли, не успокоилась, пока ее мальчики не надумали продемонстрировать свое танцевальное искусство, что, понятно, пришлось нашим двум попрыгуньям весьма по душе.

— Так они вправду уже очень хорошо танцуют, — воскликнули Зетти и Нетти, — и по — прежнему берут уроки танцев!

— Слава Богу! — вставила г-жа Мария. — А я до сих пор воочию вижу, как они разевали рты, когда мы сидели не евши, и уплетали остатки, о которых мы так мечтали!

— Ах, они же были детьми! Мы бы тоже не отказывались, если б нам совали в рот хлеб с медом! — сказали девушки.

— Такие близнецы неудобны и вводят в заблуждение, — заметил отец. — По крайней мере, этих я различить не в состоянии.

— О, у них есть свои приметы! — как-то слишком уж поспешно и громко воскликнула Нетти, — Мочка левого уха у Юлиана немножко загнута, словно кусочек оладьи, очень аппетитно! Я заметила во время танца, когда волосы у него взлетали то вверх, то вниз.

— Удивительно! — подхватила Зетти. — А у другого, у Исидора, по-моему, такая же мочка на правом ухе, словно яичная лапшичка.

— С научной точки зрения весьма примечательно! — лукаво-деловитым тоном заявил брат. — Это попросту либо остатки исчезнувшей формы, либо зачатки новой, грядущей. Давайте-ка изучим ваши ушки, девочки! Если у вас обнаружится нечто подобное, берегитесь, не то близнецы выберут вас в жены, чтобы, согласно теории отбора, заложить основу нового вида людей, с кручеными ушами! А лучше выходите за них по своей воле!

Мать ладонью закрыла ему рот, поскольку сидел он рядом с нею, и воскликнула:

— Молчи, негодник, коли не вынес из школы ничего умнее этакой болтовни!

Отец же рассмеялся:

— Неплохо придумал, Арнольд! Ну а теперь идемте домой, пока совсем не стемнело, ведь нынче новолуние, впрочем, звезды вон какие яркие, гляньте, высыпают одна за другой!

VIII

Младшие Вайделихи продолжали бурно расти и развиваться физически; ходили молодцевато приосанясь, явно довольные вниманием, какое привлекали, когда появлялись вдвоем. И нехваткой духовных талантов они тоже не страдали, недоставало им лишь упорства завершить начатое учение. Когда оба перешли в старшие классы и жизнь и учение день ото дня требовали все большей серьезности и глубокомыслия, Юлиан не выдержал первым. Бросил школу, поступил конторщиком к нотариусу. Исидор школу закончил, но экзамен для зачисления в высшее учебное заведение сдавать не стал, полгода посещал кой-какие юридические лекции так называемым вольнослушателем, а затем тоже устроился в нотариальную контору.

Оба писали ровным, красивым почерком, каким будущие ученые мужи обыкновенно владеют недолго, ибо у них иные потребности, и оба одинаково любили предаваться изыскам каллиграфии. В канцелярских делах они оказались весьма полезны и благодаря каждодневной практике почти играючи усвоили знания, лежащие в основе нотариального делопроизводства.

Папаше Вайделиху такой исход, надо сказать, пришелся не по душе. Неужто это и все, чего они хотели достичь? — вопрошал он.

Мама же, напротив, была чрезвычайно довольна.

— Мальчики-то поумнее нас будут, — говорила она, — знают, чего хотят! Разве же не умеют они исполнить все, что им поручают? Нетто они недоумки какие, чтобы смолоду ломать себе голову?

А поскольку они теперь, вместо того чтобы стать причиною бесконечных дальнейших расходов, сами зарабатывали кой-какие деньги, отец тоже успокоился, тем более что, едва близнецам исполнилось двадцать, начальство повысило их в должности, произвело в ранг заместителей и оба соответственно уже имели судебные свидетельства, подтверждающие, что они по праву могут быть избраны нотариусами.

Приблизительно в это время в человечестве не то усилился, не то проявился необычайный феномен влюбленности.

Мартин Заландер как будто бы стал замечать, что отношения двух его дочерей и их матери утратили былую непринужденную доверительность, что дочери секретничали меж собою и держались заодно, мать же казалась погруженной в глубокую серьезность, если не в кручину, каковую не всегда умела скрыть, особенно с той поры, как перестала заниматься торговлей. Ведь Заландер, чье главное предприятие без особых усилий с его стороны по-прежнему вполне процветало, быть может, как раз потому, что он не мудрил и не спекулировал, больше занятый своими гражданскими пристрастиями или обязанностями, — Заландер не желал более видеть, как г-жа Мария без всякой нужды надрывается в коммерции. Вот почему он за хорошие деньги продал филиал энергичному молодому дельцу, а свою превосходную супругу отправил на покой, что она приняла без лишних разговоров. Всю прибыль, составившую недурной капитал, он, не слушая никаких возражений, присовокупил к ее давно застрахованному состоянию, дабы в ненадежные времена она не зависела от него самого и его удач и неудач, а в случае его кончины — от детей. Поскольку же теперь Мария со своими мыслями и заботами, которые ее тяготили, не могла схорониться за конторкою, муж легко читал в ее лице, вот и спросил, что происходит.

Если бы добрая женщина хотела говорить, то наверное сама бы сказала. Она опустила глаза, потерла руки, будто озябла. А потом обронила:

— Черепичина нам на голову свалилась!

— Черепичина? С какой же крыши? — озадаченно переспросил Мартин, так как серьезность жены заставила его подумать о чем-то тревожном и даже опасном.

— Не могу я больше терпеть все это в одиночку! Наши дочери влюбились!

— Обе сразу? В одного? — улыбнулся муж, с некоторым облегчением, оттого что дело не свелось к чему-нибудь пострашнее.

Однако жена оставалась неколебимо серьезна:

— Нет, не в одного; короче говоря, они обручились с близнецами-конторщиками из Цайзига!

— Ах, негодницы! Это как же, когда, где? Погоди, мне надобно исподволь с этим освоиться! Новость и впрямь ровно черепичина на голову, этак и дырку пробить недолго!

— Мне-то уж давно всю голову продырявило. Ты подумай, две девицы двадцати пяти и двадцати шести лет от роду собрались замуж за двадцатилетних близнецов! Неприличная авантюра — и возраст, и близнецы! Старые бабы частенько берут себе молодых мужей, народ посмеется — и дело с концом! Но чтоб девушки во цвете лет, а все же на границе юности выбрали желторотых фатишек! Две сестры — два близнеца!

— Ну, это уж прямо-таки роман, и мне он тоже не больно по сердцу; только ведь любовь постоянно играет этакие шутки; не зря говорится: пережитое наяву нередко куда ярче придуманного, верно?

— Да-да! А хоть бы и так, все равно благодарю покорно! Ах, милый, мы определенно совершили ошибку, не давши девочкам повидать широкий мир и не обеспечив их какой — никакой профессией. Кто может оставить дочек дома, должен именно так и сделать, говорил ты и слышать ничего не желал про пансионы, а уж про профессии тем паче. Говорил, это все равно что отнимать хлеб у бедняков, а жить впроголодь, коли речь не идет об определенных дарованиях, которые надобно развивать. Ты мечтал о свободных хозяйских дочерях и свободных домашних хозяйках, которым незачем впадать в угодливость, и я соглашалась с тобой, потому что была ослеплена нашим счастьем, хотя и знала, как было бы хорошо, приобрети я в свое время какую-нибудь профессию! Только не обижайся, я никоим образом тебя не упрекаю.

— Да я и не воспринимаю твои слова как упрек, голубушка моя, ведь я точно знаю, сколь замечательно ты пробиваешь себе дорогу. Что на Кройцхальде у тебя вырубили деревья, вина не твоя и не моя!

Оставим это; я только хочу сказать, не располагай девочки столь полным досугом и свободою, они бы вряд ли измыслили сообща этакую гадкую авантюру! Что же нам теперь делать с этими огородными близнецами? И со спесивой прачкой в придачу!

— Ну, что до нее, то она, безусловно, ракушка с виду грубая, однако жив ней прячется жемчужина материнской преданности! Но я пока не узнал, что, собственно, происходит. Они тебе открылись?

— Боже упаси, они ведь совершеннолетние! И, конечно, в подходящее время пришли бы к родителям с просьбою; к тому же я уверена, ни одна из них в одиночку не выказала бы нам такого лукавства, такой беспощадности, но треклятая двойная упряжка превратила печальную историю в заговорщицкий секрет…

— Мария, голубушка, давай пока оставим в стороне вопрос допустимости! Ты же не станешь всерьез утверждать, что близнецам не разрешается вступать в брак, а двум сестрам, которым они по сердцу, запрещено брать их в мужья.

— Я ничего подобного не утверждаю, говорю только, что в нашем случае это мне не нравится, не подходит, огорчает меня, так как я вижу здесь нездоровый каприз! Ты подумай сам: двое неоперившихся юнцов взяли наших взрослых дочек на прицел и форменным образом завоевали, а опрометчивые девицы, обладая прелестным секретом, упустили отличные возможности выйти замуж! Мы же то радовались их замкнутости, когда они, ровно монахини, ходили в темных платьях, под вуалями, то сожалели, что они не желают себе более радостной юности. Впрочем, на свой лад они ею насладились… Надо тебе сказать, молодые люди встречаются, когда пожелают — лунными ночами, летом на восходе солнца, весной на долгих прогулках, зимой на катке; наша старая служанка все мне выложила после многих лет молчания. Почему? Да потому, что повздорила на рынке с вайделиховской хозяйкою, которая уже принялась перед нею заноситься.

Болтала, что наши дочери стоят полмиллиона каждая, так, мол, все вокруг твердят. Магдалена не могла стерпеть этакой болтовни и бесцеремонности, дала ей отповедь, она-де не доискивается, сколько у ее хозяев денег и прочая, на что та возразила, что она как прислуга, может, и права, скорее уж ей, госпоже Вайделих, уместно интересоваться, что за состояние у тех или иных людей. Незачем ей слишком любопытничать, отвечала опять же наша прислуга, цыплят по осени считают. Коли прачке охота полоскать холодной водой, ей никак не помешает выставить парочку лоханей под дождь, чтобы запастись хорошей водицей; а коли охота ей отхватить миллион, то не всегда достаточно произвести на свет двух близнецов да послать на поиски! Тут они вконец разругались, а когда выдохлись, Магдалена, донельзя взбудораженная, прибежала домой и все мне выложила, исповедалась. Я, конечно, прочла ей нотацию, пригрозила уволить, потому что она так скверно и так долго нас обманывала, а она оправдывалась тем, что наши дочери клятвенно обещали ей, что при первой возможности сами обо всем расскажут родителям, она же таким образом останется совершенно в стороне. Однако из этой рыночной перебранки я узнала и вполне уверилась, что затеяла эту злополучную историю мать близнецов. До сих пор я молчала, стыдно мне было, что собственные дочери этак меня обошли!

— Пожалуй, ты права, бедная моя Мария, — с огорченной миною заметил муж, — только ведь и мне выпал тот же удел. Но все — таки, по-моему, не образ мыслей и не дурная натура подвигли девочек на странные поступки, а сознание, что их глупое любовное приключение приняло вызывающий и неприличный оборот. Прежде чем я призову их к ответу, хорошо бы еще дознаться, какой, собственно, характер носит близкое общение любезного квартета; мне бы не хотелось взять неверный тон, ты же понимаешь?

— Магдалена клялась, что все у них достойно и благоприлично. Видятся они самое большее раз в месяц, и девочки держат молодых людей в строгих рамках, общаются с ними чрезвычайно сдержанно. Коли взгляд у тебя ястребиной зоркостью не отличается, то вряд ли и заметишь, что это две влюбленные парочки. Наша услужливая особа неоднократно сопровождала девочек в ночных вылазках и присматривала за ними, пока мы спали сном праведников.

— Надобно мне украдкой поприсутствовать на таком свидании, и полагаю, лучше всего затем, сообразуясь с обстоятельствами, объявиться среди них и уладить дело, во всяком случае, отослать мальчишек домой и девушек тоже увести восвояси.

— Коли тем все и кончится! — воскликнула г-жа Заландер. — Так или иначе, очень хорошо, что ты немедля возьмешь это дело в свои руки и во всем разберешься. Я тут не справлюсь, сердце сжимается, как подумаю, что придется говорить с дочерьми — а они ведь уже не дети — о вещах, которых быть не должно. Будь здесь наш Арнольд, я бы знала, что делать!

— И что же?

— Коль скоро он бойкий студент, а так оно и есть, пусть бы прогнал конторщиков и заставил сестер выбросить из головы сумасбродные идеи!

— Ах, голубушка моя, тут ты глубоко заблуждаешься! Сумасбродные идеи, к сожалению, упорнее самой пылкой страсти. Кстати, домой Арнольд вернется уже не студентом, а доктором права, и боюсь, не проявит к этому прежнего интереса.

Случай присутствовать на свидании разоблаченных влюбленных представился спустя несколько дней. Немногим раньше Мартин Заландер убедил дочерей отказаться от монашеского затворничества и поступить в хор, который разучивал довольно крупные музыкальные произведения и вместе с одним из многочисленных оркестров исполнял их в городских церквах. Голоса у девушек были хорошие, и пели они весьма недурно. Сущее варварство, сказал отец, избегать подобной практики, вместо того чтобы благодаря ей нести радость другим, а самому приобрести на будущее, когда уже не сможешь петь, способность слушать с пониманием и наслаждаться.

Тогда же в хор записались и братья — Исидор и Юлиан.

И теперь Магдалена шепотом донесла г-же Заландер, что на завтрашней концертной репетиции, которая продлится до глубокой ночи, барышни Заландер закончат пробу несколько раньше и потому назначили встречу своим возлюбленным.

— Отгадай, куда они пойдут! — сказала мужу Мария, сообщив ему о свидании. — Нипочем не догадаешься, а они там частенько бывали: в большом саду, что на задворках твоей конторы!

— Ах, негодницы! Как же они туда попадают? Не крадут же у меня ключи от дома и от конторы и не позволяют чужим юнцам ходить повсюду!

— Боже сохрани! Они отыскали старый ржавый ключ от задней калиточки в садовой стене, там, где большой участок граничит с дальней боковой улицей. Девочки отправятся туда первыми, а через десять минут и близнецы сбегут с репетиции.

В означенный день дочери тихо-спокойно сидели дома до самого вечера, потом свернули трубочкой свои ноты и чин чином пошли на концертную репетицию. За обедом отец наблюдал за ними, чуть смущенно, ведь барышни были видные, осанистые и давно уже не дети. И ничего особенного он в них не заметил, ну, разве что музыкального вечера обе ждали с некоторым волнением, из-за трудной задачи.

Дом, где Мартин Заландер нанимал конторские помещения, в остальном был сейчас необитаем, и порой он подумывал купить эту старинную постройку и переделать ее, но каждый раз скромно отметал означенную мысль. До поры до времени он поселил там бухгалтера и конторщика, но они обитали в другом крыле, не со стороны сада. Позднее вечером Заландер незаметно проник в контору, не открывая ставней, зажег лампу и долго сидел так, пока наконец не решил, что час настал. Тогда он надел резиновые калоши и тихонько прошел через озаренный луною двор к решетчатой калитке сада, больше похожего на парк. Минуту-другую настороженно смотрел сквозь кованое кружево, прислушивался, однако ж не слышал ни звука и не видел ни малейшего признака людей. Поэтому он тихонько отворил калитку и шагнул в сад, полный высоких стройных деревьев, каких теперь уже не сажают.

Примерно в середине сада находился старый, сработанный из песчаника, побитый непогодою фонтан с дельфинами и тритонами, из которого скудно сочилась вода. Перед фонтаном была просторная круглая площадка, окруженная мощными акациями, а поскольку деревья пока не распустились, полная луна беспрепятственно освещала и площадку, и аллеи, которые в нее вливались. А прямо позади фонтана густо росли молодые хвойные деревца. Там-то Мартин Заландер и схоронился, заросли превосходно его укрыли. Он решил остаться на этом месте, потому что напротив фонтана располагалась полукруглая каменная скамья, где в эту пору года только и можно было посидеть.

Отец-соглядатай устроился там весьма своевременно. Через считанные минуты совсем рядом послышались негромкие, но быстрые шаги, и темные фигуры его дочерей, словно ночные тени, проскользнули мимо фонтана и, не говоря ни слова, рука об руку раза два — три прошлись по круглой площадке и наконец остановились у чаши фонтана. Заландер не мог толком их разглядеть, они опустили вуали на лицо, закутали ими шею и подбородок. Обе сняли перчатки, наполнили пригоршни водою из дельфинов и жадно напились. Стояла мягкая апрельская ночь, почти такая же теплая, как в мае, но не настолько жаркая, чтобы объяснить жажду барышень.

«Силы небесные, вот это пламень, раз его надобно этак тушить! — подумал Мартин Заландер средь своего краснолесья. — Н-да, ведь у каждой в сердце огонь святого Эльма!»

Девушки снова набрали воды, приподняли вуали и остудили лоб.

«Бедняжки! — опять подумал отец. — Щекотливая история!»

Теперь он узнал младшую, Неттхен, по голосу, когда она негромко, но внятно проговорила:

— Ох, Зетти, боюсь, нашему счастью скоро конец!

— Почему? Из-за скверной Мадлены? — отозвалась старшая сестра, правда опять-таки не без невольного вздоха.

— Ах, не брани ее, она ведь и матушке нашей кое-чем обязана! И рано или поздно так должно было случиться, вот и случилось сейчас!

— Конечно, случилось сейчас или случится вскоре! Надобно бороться, не отступать! Или мы должны с легким сердцем отказаться от своих любимых, от этого чудесного дара небес, и отринуть их?

— А ты способна вот так легко в разладе расстаться с превосходнейшими родителями? Если б только матушка могла посчитать бедных мальчиков хорошими! Но я знаю, этому не бывать!

Ей легко говорить, она ведь всех сравнивает с нашим отцом, а он, бесспорно, образец совершенства, никто ему в подметки не годится! И все же в юности, наверно, был не меньшим вертопрахом, чем наши белокурые сокровища, золотые головы! И разве они уже теперь не прилежны, как пчелы, хоть и не ведают забот о пропитании? Я полагаюсь на доброту матушки, никогда не сякнущую целиком, а в первую очередь на свободный ум отца! Недавно мне довелось прочитать поистине правдивые слова, что лишь мужчина в полном смысле слова способен быть гуманным, гуманным во всех жизненных положениях! По крайней мере, я чувствую, что как женщина неспособна на это, вот и весь сказ!

Заландер был настолько изумлен и потрясен неслыханными речами старшей дочери, что невольно ухватился за елочку и тем произвел в зарослях шум. Сестры вмиг притихли, испуганно всматриваясь в темноту. Когда ничего более не последовало, Зетти сказала:

— Это ветер или птица, которую мы разбудили. Давай сядем.

Они повернули к каменной скамье, но дойти до нее не успели — поодаль скрипнула калитка. Девушки замерли на месте, глядя, как близнецы на цыпочках спешат по светлой от луны аллее. Очутившись на площадке перед фонтаном, они хотели было без промедления заключить возлюбленных в объятия, однако те их остановили.

— Погодите, господа! вскричала Зетти приглушенным, но решительным голосом. — Мы договорились, что в подобных случаях вам должно надевать разные шляпы, чтобы каждая дама могла тотчас узнать своего рыцаря. А вы являетесь в шляпах, похожих как две капли воды! Который же из вас Исидор?

— И который Юлиан? — прибавила Нетти.

Оба одновременно воскликнули «Я!», очевидно из озорства.

— Ну-ка, посмотрим! — сердито приказала Зетти. — Предъявите уши! — Она шагнула к одному, схватила за правое ухо, а Нетти проделала то же с другим, только схватила его за левое ухо.

«Ага! — подумал Заландер. — Яичная лапшичка и сахарная улиточка! — И снова ему пришлось крепиться, чтобы не выдать себя громким смехом. — Впору за деньги показывать моих замечательных дочек да их возлюбленных, а?»

Сестры меж тем установили, где который, не давая юным озорникам более себя дразнить. Каждый получил торжественный поцелуй, после чего занял указанное место на полукруглой скамье, возле своей любимой, и тотчас же на два голоса прозвучал приказ:

— Не обнимать или мы уходим!

Поначалу маленькое общество, видимо, беседовало попарно, и Заландер не разбирал ни слова. Видел только, что дочери сидели выпрямившись, неподвижные, как изваяния, а Исидору и Юлиану, застенчиво склоненным к своим дамам, оставалось только ласкать взглядом озаренные луною лица.

Г-н Заландер опять удивился девушкам, бедняжки казались ему демоническими воплощениями одной и той же безрассудной идеи, которая завладела обеими. Если один из близнецов вдруг умрет или пропадет как-нибудь иначе, то, быть может, уже само это располовинивание излечит их? Или в итоге обе, подобно Соломоновым матерям,[8] привяжутся к уцелевшей половине и призрак воображаемой страсти их истерзает?

Он ужаснулся при мысли, что столь цветущим девушкам могут быть уготованы этакие душевные муки. А они все сидели и невнятно шептались с юношами, которые неожиданно вскочили, задетые каким-то словом.

Дальше говорила одна Зетти, причем громко, отец в кустах все слышал:

— Да, любезные братья! Кое-что случилось и причиняет нам боль! Из речей, какие ваша мать вела на базаре, мы вынуждены заключить, что нас, сестер, считают богачками или такими, что разбогатеют, а стало быть, вся любовь и верность ожгосится к предположительному состоянию наших родителей!

Братья отпрянули и в растерянности стояли перед суровыми девушками, поскольку и Неттхен серьезно, хоть и кротким голосом, обратилась к своему близнецу, правда уже в точности не зная, тот ли это, по причине происшедшей перемены мест. Ведь сестры тоже встали, подошли к растерянным близнецам и, подыскивая слова, расхаживали меж ними.

— Так вот, мы не рыночный товар! — сказала Нетти и утерла глаза, стараясь, однако, отыскать взглядом неотличимого теперь Юлиана. В столь серьезную минуту за ухо не схватишь.

Зетти находилась в таком же положении, но сохраняла большее присутствие духа.

— Говори ты, Исидор, коли вам есть что сказать! — воскликнула она в страстной забывчивости громче, нежели хотела. И, тотчас овладев собою, он наконец ответил:

— Чем мы виноваты, если наша добрая мама радуется, что у ее сыновей богатые невесты? Разве это грешно? И разве нам самим грешно знать, что наши любимые избавлены от всех забот о пропитании? Хотя мы надеемся и убеждены, что и своими силами сумеем оградить их от этого! Нет, дорогая Элизабет! Мне незачем любить твое наследство, а вот любить тебя необходимо, клянусь! Оставь деньги и имущество, родителей, отчий дом и родину и вообще всё и идем со мною! Я тоже не откажусь быть любимым исключительно ради бедности или ради меня самого, я тоже готов оставить все прекрасные надежды и всё, что достанется мне от родителей, и отправиться с тобой на край света!

С этими словами он бросился в ноги старшей барышне Заландер, чего до сих пор меж этими четырьмя никогда не бывало да и вообще в здешних краях не в обычае. Юлиан поступил так же и обратился к Нетти с еще более пламенной речью, в коей обещал сделаться не бедным, а богатым и тем доказать, что ему незачем зариться на невестино богатство.

Они крепко держали сестер за руки и, до слез растроганные собственными словами, осыпали их поцелуями. Поскольку же каждая теперь вновь чувствовала руку своего близнеца и испытывала еще большую растроганность, драматическая минута закончилась тем, что юноши вскочили на ноги и без сопротивления заключили прелестных девушек в объятия, и сопровождалось это как никогда бурными поцелуями. Кстати, тут стало видно, что близнецы изрядно прибавили в росте и были выше отнюдь не маленьких девушек.

Отметил это и Мартин Заландер, который успел стать между парочками и, вероятно, мог бы стоять так еще долго. Но он взял обоих близнецов за плечи и произнес:

— Давайте-ка на сегодня закончим, судари мои! А вы, любезные барышни, будьте добры с ними распрощаться! Тут ваш отец, для вас как будто бы персона ненужная!

Четверо влюбленных вмиг далеко отскочили друг от друга, Зетти и Нетти с испуганными возгласами, Исидор и Юлиан, впрочем, быстро овладели собой:

— Господин Заландер, здесь ничего дурного не происходит, мы помолвлены с вашими дочерьми!

— И насколько нам ведомо, все мы совершеннолетние! — добавили юноши довольно дерзко, но Заландер конечно же понимал, что дерзость шла больше от неловкости, нежели от своенравия.

— Отрадно слышать, — заметил он, — в какой-то мере это избавляет меня от ответственности, на случай глупой выходки. Покамест я даже готов уладить благородный спор по поводу ожидаемого наследства и до поры до времени умерить тревогу моих дочерей, что речь может идти о гнусной женитьбе на деньгах, для этого есть простой способ: коли обе девицы намерены упорствовать в неуважении к родителям и в неприличном поведении, я лишу их наследства!

Фраза о лишении наследства легонько всколыхнула четверку помолвленных. От ее резкости барышни Заландер, которым такая возможность никогда в голову не приходила, немедля расплакались, хотя и не успели еще толком ее обдумать; братья Вайделих, правда в лунном полумраке почти незаметно, разом поникли головой.

С минуту все молчали. Заландер воспользовался паузой, чтобы завершить сцену.

— Прежде всего, — спокойно сказал он, — полагаю своим долгом от имени родителей потребовать, чтобы отныне эти тайные свидания были прекращены; так лучше для каждого. Позвольте, судари мои, сопроводить вас к задней калитке, через которую вы вошли, и забрать у вас ключ. Дочери мои покинут сад вместе со мною, обычным путем. Попрощайтесь!

Плачущие девушки собрались последовать приказанию, но, поскольку в ходе этой сцены снова перестали различать юношей, а те нерешительно и даже упрямо не шевелились, каждая подала руку не тому, с бьющимся сердцем подставив губы для поцелуя. Бравые парни на такое не согласились, быстро поменялись местами, поменяли девушек и руки, обняли каждый свою, после чего, от смущения присмирев, последовали за г-ном Заландером, а Зетти и Нетти печально опустились на каменную скамью.

Выпустив близнецов за калитку, дважды повернув в замке ключ и спрятав его в карман, отец воротился к фонтану.

— Ну вот, а теперь идемте к матушке, — крикнул он дочерям, — она грустит дома! Ведь уже одиннадцатый час!

Он первым направился к дому и в контору, где по-прежнему горел свет. Там дочери постарались оправиться от пережитого испуга, а отец их тем временем обдумывал нотацию, каковую ему надлежало и хотелось им прочесть; но чем дольше он смотрел на этих совершенно взрослых девиц, тем более сложной задачей представлялась ему подобная беседа. Поэтому он ограничился несколькими отрывочными насмешливыми замечаниями, решив предоставить более интимную часть необходимых наставлений их матери.

— Стало быть, вот такую большую редкость вы себе отыскали? — сказал он, стоя перед ними. Рассчитываете изрядно блеснуть? Мужьями, которых вы неспособны различить, едва опускаются сумерки? Ну, этой беде, конечно, можно помочь, оговорив в брачном контракте, что один должен носить бороду, а другой — усы. Однако, если вдуматься, покамест у них, увы, нет ни усов, ни бороды и в конечном счете, сколь бы ни были густы усы и бороды, разных характеров из них не скроишь!

Насмешка не произвела желаемого воздействия; она лишь до глубины души огорчила девушек, которые опять расплакались, хотя вот только что тщательно утерли глаза.

— Отец, дорогой, — рыдала Зетти, — ничего не поделаешь, это не зависит от нас! Пока они останутся нам верны, мы от них не отступимся!

— Вот как?

— Да, отец! — воскликнула Неттхен. — Можем ли мы оправдать свой выбор иначе, нежели стойкостью, с какою будем хранить верность этим горемыкам?

«Вот ведь упрямая одержимость!» — подумал Заландер.

— Что же касается более юного возраста наших женихов, — продолжала старшая дочь не без торжественности, — то они нуждаются не только в любящих, но и в наделенных материнским чувством женах, которые сумеют благодетельно их направлять! Родная их мать не обладает качествами, потребными для укрощения столь дерзких юношей. А вот мы, Нетти может подтвердить, уже оказываем на них облагораживающее влияние, они слушают нас и не оспоривают то, что мы им говорим.

Неттхен незамедлительно подтвердила:

— Зетти говорит правду, они стали намного воспитаннее, даже благонравнее, чем в ту пору, когда мы с ними познакомились!

«Приятно слышать, клянусь Богом, это похоже на правду! — подумал отец, расхаживая по комнате. — Но в таком случае эти приятели были не иначе как простоваты!» Вслух же он сказал:

— Нынче нам с этими материями не разобраться! Идемте!

Мартин Заландер потушил свет и тихонько вывел опечаленных барышень на улицу. Молча он шел рядом с ними, и, оттого что он, изменив своему обыкновению, не подхватил обеих весело под руки, а, напротив, дважды или трижды вздохнул, на сердце у дочерей становилось все тяжелее, чем ближе они подходили к дому. И, войдя в комнату, где мать одна-одинешенька сидела с вязанием за столом, обе почувствовали, что, несмотря на свой прекрасный и разумный девичий возраст, совершили серьезнейший проступок. Однако ж не попытались уйти к себе, безмолвно сели у стены, понуро опустив глаза долу.

— Добрый вечер, жена! — сказал Заландер. — Поймались пташки-то! Они просят у тебя прощения и согласны до поры до времени прекратить все подобные вылазки. Ведь они поступали скорее опрометчиво, нежели легкомысленно, и, во всяком случае, скорее легкомысленно, нежели злоумышленно!

— Недоставало только, чтобы скорее злоумышленно, нежели легкомысленно! — отвечала Мария Заландер, не поднимая глаз.

Предметы сего краткого разговора не привыкли к подобным словам и никогда бы не подумали, что им доведется услышать их по своему адресу. Обе молчали, не оправдываясь.

— Коли проголодались, — сказала мать, — можете пойти на кухню, здесь-то давным-давно убрали со стола. Постель тоже найдете, не маленькие!

Девушки встали и одна за другою вышли на кухню, взяли там, однако, только необходимую свечу и, не притронувшись к еде, поднялись по лестнице к себе в спальню. Над ними, на чердаке, затаилась в постели служанка, которая немногим раньше тихонько туда прокралась.

Внизу огорченная мать продолжала вязать, не пропуская ни единой петли.

— Значит, ты вправду застал их вместе? — спросила она у мужа.

— А как же! Сперва явились наши дочери, в ярком лунном свете, затем несносные вайделиховские юнцы; я прятался в зарослях за фонтаном, видел все происходящее и слышал почти все, что они говорили. И первым делом должен сказать, что, отвлекаясь от секретности, какою они нас морочили, я не видел и не слышал ничего, что не дозволено добропорядочным влюбленным; смею утверждать, что и дозволенное не исчерпывается тем, что я видел и слышал, насколько мне, с твоего позволения, помнится из нашего собственного опыта. Девочки, судя по всему, имеют странную власть над этими сорванцами…

— Не в обиду будь сказано, Мартин, — перебила его Мария, — но говоришь ты совершенно неправильно и глупо! На самом деле все наоборот, эти сорванцы, к несчастью, забрали власть над нашими дочерьми!

— Нет, Мария, не так! Власть, о которой ты говоришь, она в самих девушках, мальчишки никогда бы такой власти не достигли; наши дочери одержимы иллюзией! Но позволь рассказать тебе, как было дело.

Он как можно точнее и нагляднее описал ей происшедшее, а она то недоверчиво, то удивленно, однако все время с недовольством поднимала на него взгляд, качала головой и снова принималась вязать.

Потом вдруг бросила чулок на стол.

— Нет, я этого не вынесу! Они оскорбили меня как мать; я никогда, а особенно с тех пор, как у меня появились дети, не имела привычки говорить о вещах, которых быть не должно. И по-прежнему полагаю, что дети с хорошими задатками отлично превозмогают трудности, когда видят, что домашние, а именно отец и мать, ведут открытый и безупречный образ жизни, не читая об этом проповедей. А тут не один год дочернего лукавства как раз против матери!

— Тебе надобно посмотреть на это и с другой стороны. Господь свидетель, что случилось, то случилось, очередная людская история; откуда бы эти истории брались, если б не происходили снова и снова? Может быть, дрянная комедия, а может быть, поучительно серьезная судьба!

— Ну, так что теперь? Как быть?

— Я сказал тебе, они заявляют, что не откажутся от близнецов, думают, что сделают из них то, что желают и что полагают хорошим! Но что общение прежнего образца прекратится, я вполне уверен. Ведь едва я упомянул о лишении наследства, как отчетливо почувствовал, что вся компания присмирела. Мне пришлось так поступить, ведь они сами заговорили о том, что уже совершеннолетние.

Г-жа Заландер побледнела как полотно и схватилась за сердце.

— Лишить наследства! — упавшим голосом повторила она. — А можешь ли ты это сделать по такой причине?

— Вообще-то не с легкостью, — отвечал Мартин как можно серьезнее, — но хороший стряпчий способен этак представить беспорядочный образ жизни, постоянное неуважение к родителям и обман, дочернюю неблагодарность и прочая, что не слишком дальновидные судьи склонятся к означенному решению.

Мария Заландер собрала вязание. По щекам у нее катились слезы, но она их не замечала.

— Вот до чего уже дошло, — сказала она, задувая лампу и беря в руки подсвечник, чтобы идти в спальню, — в нашем доме уже звучат подобные слова! Потерять двоих детей!

Мартин, поддерживая расстроенную жену под локоть, на ходу утешил ее:

— Ах, не забывай, чтобы завещание было вскрыто и опротестовано, мне сперва должно умереть! И если даже я, лежа в могиле, выиграю тяжбу, ты и твой сын Арнольд сможете все вернуть девочкам.

Исидор и Юлиан Вайделихи были очень напуганы и пришиблены, когда очутились на темной улице за садовой оградой, а потом решили вернуться в певческое общество и постараться скрыть свою отлучку. Услышав, что репетиция еще продолжается, они устроились в маленькой пивной, где в перерывах освежались хористы, и сделали вид, будто все время находились там. Только после этого оба отправились в Цайзиг, где в родительском доме для каждого был устроен уютный кабинетик.

Мало-помалу они подыскали слова и обсудили вечернее происшествие, но все равно толком разобраться не сумели. Для них в этом приключении выделялись преимущественно две вещи: нападки невест по поводу любви из корысти, до появления отца, и угроза последнего лишить дочерей наследства. Оба пункта были зловещим образом взаимосвязаны. Барышни не желали, чтобы их любили ради капиталов, а отец хотел лишить их состояния, если они вообще позволят себя любить. Но может ли папаша вправду лишить их наследства? Касательно этого предмета оба начинающих нотариуса худо-бедно понаторели, соответствующий раздел законодательства о наследовании был им знаком. Результат совещания поэтому оказался вполне разумным: они сочли, что будет лучше подчиниться требованиям г-на Заландера и прекратить встречи с его дочерьми, чтобы, по меньшей мере, не усугублять ситуацию. Оба полагали, что и девушки не склонны провоцировать неопределенную опасность и не смогут жить одним только своим совершеннолетием, коли дело дойдет до разрыва с родителями; а мать они боялись еще больше, чем отца.

Придется завесть переписку и ждать момента, который увенчает их надежды! В верности возлюбленных, как и в своей собственной, оба ничуть не сомневались, а когда уснастили свои рассуждения по этому поводу нехитрой юношеской риторикой, ситуация и вовсе окрасилась в расчудесные тона. Однако ж и к этому они отнеслись со всею серьезностью, ведь было бы странно, если б юнцы не испытывали благодарных чувств за преданность такой сестринской пары.

Дома они умолчали о происшествии, чтобы мама не учинила нового замешательства.

IX

В заландеровском доме добрый дух непринужденности, казалось, занемог. В ожидании тяжкого дня Зетти и Нетти, которые той злосчастной ночью глаз не сомкнули, дали друг дружке обещание вынести суд глубоко оскорбленной матери с детской кротостью, но и с неколебимой верностью выбранной судьбе.

Наутро, когда они спустились в семейную гостиную, никто словом не обмолвился о происшедшем, а когда отец ушел и они остались одни с матерью, та упорно об этом молчала, не давая дочерям ни малейшего повода исповедаться. Так минул этот день, и следующий, и все прочие дни. Как видно, мать упрятала беду в ночь молчания, чтобы таким манером ее истребить, свято веря, что ей это удастся. Отец тоже делал вид, будто начисто обо всем забыл, только Магдалена однажды шепнула им, что ей не велено об этом говорить, иначе ее уволят.

Арнольд, как обычно, слал домой письма, то родителям, то сестрам. Письма отцу и матери открыто передавались из рук в руки, там не было ни единого намека, что ему хоть чуточку известно о матушкиных горестях, а писал он, как издавна повелось, столь же простодушно, сколь и по-братски непосредственно.

Выходя из дома, девушки не замечали ни малейшего признака надзора; никто не спрашивал, куда они собрались, а тем паче не следил за ними. Когда же они возвращались, никого опять-таки не интересовало, где они были, — разве только сами скажут.

Пребывая в неведении касательно своего положения, видные благородные барышни бродили, словно тени, окутанные своим прозрачным двойным секретом. И чувствовали себя тем неуютнее, чем больше восстанавливалось в доме спокойное взаимное согласие, давнее миролюбивое равновесие, ведь при всем при том мать выглядела так, будто одно-единственное слово может сызнова погрузить все во мрак. Как-то раз Заландер один сидел с дочерьми за обедом, потому что г-жа Мария уехала из города на похороны скончавшейся родственницы. Заландер достал из кармана несколько частных писем, принесенных из конторы, рассмотрел их поближе.

— Тут одно от Арнольда, — сказал он, — ну-ка, что он пишет? — С этими словами он положил на стол распечатанное письмо.

Зетти взяла его, стала читать. Арнольд писал, что вполне сносно защитился на доктора, израсходовал столько-то денег и теперь намерен воспользоваться разрешением отправиться домой через Лондон и Париж, потратив на это год.

— По-моему, правильно, с точки зрения языков, в коих он покамест отстает, — сказал бывший младший учитель, — на что-либо другое вряд ли достаточно. Говоря об Англии, он станет говорить «джуэри» присяжных, а говоря о Париже — «жюри», за полгода он едва ли нахватается в юриспруденции большего!

Зетти меж тем отложила письмо, не дочитавши до конца, и поднесла к глазам платок. Нетти сразу же взяла листок, заглянула.

— Что такое? Что с вами? — удивленно спросил отец. — Почему вы не дочитали до конца?

Он забрал письмо, отыскал нужное место и прочитал вслух заключительные строчки: «Шлю моим прелестным сестрам самые сердечные приветы! Чтобы поскорее представить себе драгоценное двойное понятие, я краткости ради свел воедино оба имени, Зетти и Нетти, и теперь, стоит только мысленно произнести "Знетти!", обе они тотчас являются передо мною! Как у них дела? Помолвкой не пахнет? Они ведь в конце концов уже не бакфиши! Я-то не против застать их еще дома, с такими разборчивыми монашками сам черт не ведает, кого они выберут тебе в зятья!»

— Н-да, — добродушно проворчал отец, — знай я, что тут написано, не стал бы доставать письмо из кармана. Спрячьте-ка утирки и ешьте суп!

Его манера речи немножко утешила девушек, ведь за все время это были самые приветливые слова, какие они слышали, и вместе с отцом обе доели обед.

Когда служанка удалилась, поскольку дел в комнате у нее не осталось, а Мартин не спеша выпил вина, причем дочери, по домашнему обычаю, своих мест не покидали, он снова заговорил, неторопливо и спокойно:

— Коль скоро нечаянная Арнольдова шутка затронула досадные обстоятельства, тяготящие всех нас, давайте немного потолкуем о них разумно. Вы полагаете себя весьма достойными уважения; мы, я и ваша матушка, верим, что вы действительно воздерживаетесь от общения с этими молодыми людьми; с другой стороны, нам неизвестно, как сложится в будущем и есть ли у вас самих достаточно ясное представление об этом. Быть может, думали мы, они мало-помалу разберутся-таки в себе и во всем, причем без этих двух диковинных спутников. А намедни прибегает посыльный с почты и рассказывает, что видел барышень у почтового окошка. «Они отправляли письма?» — спрашиваю я, и он отвечает: «Нет, получали письма, которые поступили на их имя». — «Ладно, я знаю, о чем тут речь», — говорю я. Итак, вы общаетесь письмами до востребования?

— Да, — в один голос отвечали дочери.

— И в каком же духе? Обнадеживающей уверенности или отрекающейся дружбы? Как видите, я умею выражаться так, как принято в подобной переписке.

— Наши друзья не отрекутся, покуда уверены в двух сердцах, которые от них этого не требуют! — вскричала Неттхен, а Зетти добавила:

— Как можно добровольно отречься от надежды, потерять любимых, да еще и сделаться на всю жизнь предметом насмешливых пересудов?

— Хороший козырь! — воскликнул отец, с грустью вспомнив супругу, которая в столь же неколебимом, но противоположном настрое сидела, наверно, сейчас на поминках в далеком доме скорби. — Милые дети! — продолжил он немного погодя. — И сколь же долго вы намерены ждать предполагаемого счастья? Если бы я знал! Да, то ли дело, будь вам двадцать лет, как вашим возлюбленным, а им столько, сколько вам теперь!

— Вечно одно и то же! — наперебой вскричали дочери. — Потерпите, через год-другой мы будем выглядеть совершенно ровесниками, лишь бы нас связали узы брака. Они станут мужчинами! Кстати, оба скорее, чем кое-кто полагает, достигнут надлежащего положения, а тогда всем бедам конец!

— Козырь! — смеясь воскликнул отец, однако ж удивленный речами дочерей. — Звучит все это словно в героическую эпоху, когда мужи и жены оставались вечно юными! Что ж, давайте подождем, и, коли будет по-вашему, пусть не доведется вам пережить время, когда обеим вправду потребуются героические усилия. На этом нынешнее заседание закрыто. Сегодня вечером мне непременно нужно быть на собрании по поводу будущих выборов. И с вашей стороны было бы очень мило поехать вместо меня на вокзал и встретить матушку. Я знаю, для нее будет приятной неожиданностью увидеть вас там.

Дочери обещали выполнить просьбу и даже слегка зарумянились от тайной радости, что им дано такое поручение.

Мартин Заландер отправился в контору, поработал час-другой над коммерческими трансакциями, а затем довольно долго занимался предвыборными делами, просматривал письма и другие бумаги, делая те или иные пометки. Речь шла о подготовке списка кандидатов для окружных выборов в Большой совет кантона Мюнстербург, о проверке прежних выборных чиновников, замене выбывающих, вступлении новых членов. Что до самого Заландера, он по-прежнему оставался независим от всех выборных затруднений, поскольку, хотя к его услугам прибегали часто и не раз предполагали, что он стремится к должностям, держался вдали от официальных постов и званий.

Теперь, однако, ему втайне стало казаться, что, подобно другим, он сумел бы многое наилучшим образом представить и доложить в законодательном совете, нежели на местах; ведь какой прок от того, что он добивался своего в свободных союзах и на собраниях наперекор противнику, который после сидел в чиновном ведомстве и там решал все по — своему.

Тем не менее он не решался — хотя такое бывает сплошь да рядом — предложить свою кандидатуру, то бишь доверительно сообщить другим руководителям, что хочет быть избран; а чтобы не создать такого впечатления, нарочито участвовал в руководстве сегодняшним собранием, тогда как многие, желавшие получить назначение или знавшие, что это произойдет, там отсутствовали. Впрочем, не все, кое-кто, наоборот, явился нарочно и удобно расположился за столом.

В зале «Четырех ветров», который служил местом сбора самым разным партиям и союзам, Заландер застал за двумя длинными столами тесные группки и отдельных граждан, а еще примерно столько же покуда стояли у стен и беседовали. Среди них расхаживали организаторы собрания, заговаривая то с одним, то с другим или обрабатывая какого — нибудь твердолобого политикана. Заландер присоединился к ним. Он был главным автором идеи примирительно удовлетворить обеим основным партиям;[9] сам он принадлежал к Демократической, чей авторитет в народе с некоторых пор пошатнулся, и полагал разумным и справедливым вновь предоставить большее пространство старолибералам. Дело в том, что он заделался поборником модного увлечения представительством меньшинств, каковому подпали не только политические философы, но и всяческие практичные люди, которым сей превосходный принцип в скором времени может принести личную пользу, ведь до сих пор они не допускали и впредь не намерены допускать ни единой инакомыслящей мухи.

Постепенно столы заполнились народом, и председательствующий сделал знак к началу собрания. Заландер, шагая среди спешащих на свои места, столкнулся с неким молодым человеком, который показался ему знакомым и в знак приветствия почтительно снял шляпу, а Мартин учтиво ответил тем же. Чтобы добраться до своего места у торца, среди руководства, ему пришлось пройти вдоль одного из столов. И по пути он снова столкнулся с тем молодым человеком, который опять вежливо снял шляпу да еще и поклонился. Похоже, снимать шляпу ему неохота, подумал Мартин и тут словно прозрел: да ведь это близнецы! Вот как, оказывается, они деятельно участвуют в делах страны, это похвально и свидетельствует о серьезности. Коли они ничем худшим не занимаются, с ними обстоит не столь уж скверно!

Из-за этих мыслей и воспоминаний об обеденном разговоре с дочерьми он несколько отвлекся, но в конце концов занял свое место и заказал скромный графинчик вина, каковое благопристойности ради надлежало пить в этой части зала не спеша, как бы неприметно.

Началось собрание с политической речи председательствующего, выборов счетной комиссии и прочих функционеров, после чего приступили к рассмотрению списка кандидатов. Основу составляли несколько печатных листовок, устно откомментированных назначенными информаторами, и с пятью-шестью бесспорными именами покончили очень быстро. Но уже на седьмом имени, когда председательствующий спросил, есть ли еще предложения, из глубины зала донесся громкий голос:

— Предлагаю господина Мартина Заландера, мюнстербургского коммерсанта!

А из другого угла столь же громко послышалось:

— Поддерживаю!

— О, отлично! Давно пора! — тихонько зашумели за столами, оглядываясь на тех, кто внес предложение.

Председательствующий постучал по стакану и, когда шум утих, сказал:

— Хочу спросить собрание, перейдем ли мы прямо сейчас к выдвижению новых кандидатов или прежде рассмотрим оставшихся в списке, что, вероятно, можно завершить быстро и единодушно.

— Я настаиваю на своем предложении! — крикнул первый голос, а из другого угла немедля раздалось:

— Поддерживаю!

— Поступило предложение включить господина Мартина Заландера в избирательный список седьмым кандидатом от нашего округа в Большой совет! Прошу предложившего назвать себя!

— Заместитель нотариуса Исидор Вайделих! — еще громче донеслось с того же места, а из угла, где, видимо, сидел его брат Юлиан, донеслось:

— Браво! браво!

Все взгляды опять устремились туда.

— Что за Вайделих? Который это? Вон тот молодой человек? — спрашивали друг у друга собравшиеся.

Председательствующий снова постучал по стакану и воскликнул:

— Кто за то, чтобы прямо сейчас рассмотреть предложение господина Исидора Вайделиха, прошу поднять руку!

— Мы «за»! — Довольно много молодых людей подняли руки, размахивая ими в воздухе, их примеру последовали другие, хоть и не так решительно; председательствующий велел счетной комиссии подсчитать голоса. Оказалось, «за» проголосовали пятьдесят шесть человек.

— Похоже, большинство! Или проголосуем, кто «против»?

Двое или трое подняли руки, но тотчас их опустили, увидев, что никто их не поддержал.

— Что ж, решено немедля рассмотреть кандидатуру господина Мартина Заландера. Кто за то, чтобы включить его в список и рекомендовать народу на выборах от имени нашего собрания, пусть поднимет руку!

За малым, почти незаметным исключением поднялись все руки, под одобрительный шумок, который доказывал, что выборы Заландера присутствующим гражданам сами по себе желательны.

Почти избранный находился в досадливом волнении. Втайне желая занять наконец вполне заслуженное место в Совете, он видел, что в силу смелого, хотя и преждевременного вмешательства близнецов его желание близко к осуществлению, но в силу неучтивой обстоятельности председательствующего произошла задержка с голосованием, — совпадение, для него совершенно невыгодное. Размышляя, не стоит ли в такой ситуации отказаться от участия в выборах, а значит, не быть обязанным близнецам местом в Совете, он от рассеянности пропустил момент, когда можно было решительно возразить, и в беспокойстве и смущении почти осушил маленькими глотками свое дотоле нетронутое вино, когда председательствующий весьма торжественно подтвердил положительный результат и вознамерился продолжить собрание. Только теперь Мартин Заландер поблагодарил за честь и за доверие, но заявил, что должен отвести свою кандидатуру по причинам, на которых не может здесь останавливаться, и очень твердо попросил предпринять новые выборы. Впрочем, двое пожилых господ принялись убеждать его снять самоотвод. В глубине души он был искренне им благодарен, однако остался непоколебим; собрание продолжилось с обычными эксцессами и непредвиденными поворотами и в конце концов завершилось.

Председательствующий, подобно Заландеру лелеявший сокровенное желание, при выдвижении новых кандидатур был избран по предложению Мартина, чем этот последний спокойно исполнил свой гражданский долг, так как знал, что этот человек обладает всеми нужными качествами.

По дороге домой ему пришлось побороть весьма противоречивые чувства. Он был вынужден отказаться от поста, который почитал необходимым для дальнейшей деятельности, отказаться, потому что не мог принять его из рук тех, кто с такою легкостью его дарил. Что бы сказала г-жа Мария, если б пошли разговоры, что Вайделихи публично предложили его кандидатуру! И все же, сколь ни сердился на сорванцов, как он их называл, невольно ощущал известное благоволение к ним и к неудачной шутке, какую они с ним сыграли. Затем он устыдился, что в первый же раз, когда после многолетних трудов очутился на пороге ратуши, угодил в столь мелкотравчатую ловушку, да еще и признался себе, что недостает ему дерзкой бесцеремонности, совершенно необходимой, чтобы твердо следовать политической стезею.

В итоге, взвесив последствия, то есть всевозможные хлопоты, что обрушатся на него, как только он ступит на путь чиновной жизни, он все же удовлетворился своими действиями.

«Нет, — сказал он себе, — сознание, что на щит меня подняли эти два типчика, не давало бы мне покоя нигде и никогда, да и сами они весьма неловкой обузой, разумеется, цеплялись бы за мои ноги! А то, чего не произошло сегодня, вполне может произойти в более счастливый час!»

За свой поступок он снискал чудесную награду, когда рассказал жене о случившемся и она очень его похвалила. Он застал ее дома, в добром и удовлетворенном расположении духа, ведь она восприняла предупредительность дочерей как перемену к лучшему и оттого провела с ними вечер в дружеском согласии, что девушки, отправляясь на покой, истолковали в свою пользу.

Зачинщики всего этого душевного смятения, Юлиан и Исидор, устроились после собрания в одной из городских пивных — решили «пошептаться».

— Не заладилось у нас с будущим тестем! — заметил один.

— Что касается папаши наших сокровищ, то, по-моему, при случае он зачтет нам добрые намерения, а зла на нас уж точно не держит! — отвечал другой. — В остальном же наша затея полностью удалась, за него проголосовали почти единогласно!

— Конечно, кто бы мог подумать, что мы двое, впервые придя на политическое собрание, предложим кандидата в Совет, которого все одобрят?

— Я и говорю, начало хорошее! Выпьем за это! Так и продолжим! Коли мы и впредь станем политизировать с таким же успехом, нам это пойдет очень на пользу! Мой шеф говорит, что еще в нынешнем году оставит службу, мне и сейчас почти все делать приходится!

— А моего вряд ли снова выберут, когда истечет срок его полномочий.

— Тогда не мешает тебе прямо сейчас подготовить почву в своем кругу. Допивай!

— Твое здоровье! Послушай-ка, что мне недавно пришло в голову, не мешало бы хорошенько обмозговать!

— Выкладывай!

— Я рассчитываю, нам полезно бы записаться в разные партии, тогда удобнее играть друг другу на руку. В семьях часто бывает, что один брат серый, другой — черный, третий — красный, а притом все хорошо друг к другу относятся; один приобретает друзей другому, говоря о нем с любовью и рекомендуя!

— А ведь убедительно говоришь! В самом деле, убедительно, чем больше я вдумываюсь! Ловкач ты, право слово! Но как мы поделим пирог! У тебя есть особое пристрастие, особый принцип?

— У меня? Покамест нет, это мы заведем позднее, с опытом, коли уж так необходимо. Но сейчас мне безразлично, чью песню петь, да и вообще можно помолчать, ежели не очень-то разбираешься!

— Тебе причитается кварта!

— Пей и будь здоров!

— Слушай, я вот о чем подумал! Есть тут небольшая загвоздка: одно название звучит красиво, другое — не очень. Сейчас верховодят демократы и слывут молодцами; старолибералы уже получили от них прозвище «косицы». Консерватор на слух приятнее, но у простого народа это слово не в ходу.

— В этом есть доля правды. Уже само слово «старолиберал» смахивает на ночной колпак!

— Однако, с другой стороны, понятие «демократ» начинает вызывать подозрения. А нотариус имеет дело преимущественно с капиталом!

— Само собой, но ты забываешь, что и задолжавшие крестьяне, дебиторы и банкроты, бедняки всех сортов опять-таки имеют дело с нотариусом, тебе ли не знать! А именно они при выборах нотариуса, как и везде, составляют большинство!

— Что верно, то верно. Послушай, раз уж плюсов и минусов вроде как поровну, предлагаю бросить жребий, кому в какую партию записаться.

— Официантка! Стакан и кости!

Когда просьба была исполнена, Юлиан встряхнул стакан.

— Ну, так как? Думаю, все второстепенные партии мы исключим, выбирать будем из двух главных.

— Стало быть, демократ или старолиберал! В таком случае достаточно бросить жребий один раз; у кого выпадет больше очков, станет тем, кем заранее решено; второму достанется другая партия.

— Значит, выигравший будет демократом, а проигравший — старолибералом. Идет?

— Конечно!

— Тогда допивай, в темпе, твое здоровье!

— Твое здоровье! Давай!

Юлиан еще раз встряхнул стакан с тремя костями и опрокинул его на стол. Восемнадцать очков — три шестерки.

— Готово! — воскликнул Исидор.

— Нет! Ты тоже должен бросить, вдруг выпадет столько же. А уж потом выпьем! — возразил брат Юлиан.

Исидор бросил кости — тринадцать очков.

— Твое здоровье, господин демократ! — воскликнул он, а Юлиан в свой черед вскричал:

— Твое здоровье, господин старолиберал, в просторечии Косица!

X

Братья, в полном согласии друг с другом, для окружающего мира разделились в том смысле, что каждый общался теперь с теми народными или гражданскими кругами, что соответствовали его партийной принадлежности. Не обладая покуда большим политическим умом и запасом идей, они без труда, скорее просто благодаря присутствию, нежели благодаря речам, умели привлечь к себе внимание, а с другой стороны, своим угодливым вниманием добиться благорасположения ораторов. Мало-помалу оба оказались полезны и небольшими канцелярскими работами, каковые с готовностью исполняли, и доверительными сведениями из лагеря конкурирующей партии — о намерениях и решениях, о забавных или неприятных инцидентах, личных трениях и прочем, что они без промедления доносили один другому. В итоге братья снискали среди своих однопартийцев репутацию энергичных и хорошо осведомленных политиков, сообщая новости осмотрительно и как бы совершенно невзначай. Кстати, поступали они так, по всей вероятности, не столько от злокозненного лицемерия, сколько от легкомысленной игры, которую вели с партийностью. И иные, более невинные интриги оба тоже старательно проворачивали. Отправляясь на открытое собрание, на заседание какого-нибудь общества или просто в трактир, они непременно устраивали так, чтобы время от времени им приносили из канцелярий срочные деловые письма и телеграммы, а не то и вызывали лично. Бывалые мелкие карьеристы посмеивались, но с уважением и симпатией. Считали это весьма толковым, прямо-таки под стать государственным деятелям, и никоим образом не выдавали широким кругам сей известный им секрет.

Братья замечательно процветали и ежедневно, каждый на своем месте, завоевывали в народе все больше почета и популярности. Уверенные надежды на должности начальников, однако, не сбылись. Тот, что собирался уйти на покой, вдруг взревновал и передумал; тот, что по истечении срока должен был расстаться со своим постом, предпринял отчаянные усилия, лично посещал избирателей на дому и снова утвердился в должности, хоть и с минимальным перевесом. Его заместитель Юлиан, непринужденно выставивший свою кандидатуру, получил такое количество голосов, что благодаря этому оказался в списках самых первых кандидатов.

В означенных обстоятельствах оба молодых человека, не теряя времени даром, осматривались за пределами городских нотариальных кругов и использовали вновь приобретенные дружеские связи, так что довольно скоро каждый из них был избран нотариусом в плодородном, зажиточном районе кантона — старолиберал Исидор к северу, а демократ Юлиан к востоку от Мюнстербурга.

В Цайзиге царила радость. Г-жа Амалия Вайделих восклицала: «Оба сына — нотариусы!», а папаша Якоб твердил:

— Да, достигла ты своего, что касается почета! Только вот с доходами у нотариусов, по слухам, обстоит сейчас не очень-то блестяще! Придется нам и впредь раскошеливаться!

— Ах, насчет этого не тревожься! — горячилась мать. — Такие парни долго на месте не застрянут!

— Во всяком случае, — упорно продолжал Якоб Вайделих, — вскорости каждому понадобится дом, солидное жилье; ведь нотариусам негоже нанимать комнаты у крестьян! Стало быть, сызнова денежки выкладывай!

Сыновья успокоили отца. Чтобы приобрести приличный дом, а то и небольшую усадьбу, сама чиновная жизнь предлагает наивыгоднейшие возможности в виде конкурсных аукционов, распродаж наследства и прочих случаев перемены собственника, а ловкий нотариус, коли откроет глаза пошире и не побоится рискнуть, стоит как-никак ближе всех к кормушке.

Папаша Вайделих толком не разумел подобных гешефтов, не слыхал он на своем веку, чтобы давние нотариусы прибегали к такой практике, но сам отнюдь не пренебрегал выгодой и счел, что, коли тут действует библейская истина: «Не заграждай рта волу, когда он молотит»,[10] — так ему же и лучше.

Добрая мама не могла более сказать ни слова, так она была растрогана и даже ошеломлена тем, что сыновья поселятся в собственных особняках, в сельской местности, далече друг от друга.

Покамест молодые нотариусы вступили в должности и исправляли свои обязанности в помещениях предшественников, но при случае каждый искал себе в окрестных городках подходящее жилище. Это давало возможность представиться местным старожилам и обменяться с ними любезностями. Дабы на теперешней стезе их не путали, они постарались сделаться внешне как можно более непохожими: Юлиан коротко постриг свои густые волосы и отпустил усики; Исидор помадил шевелюру и причесывал на пробор, к тому же Юлиан носил черную фетровую шляпу, большую, как тележное колесо, а Исидор — маленькую, размером с суповую тарелку.

Счастью было угодно, чтобы в скором времени обоим подвернулся случай недорого приобрести хороший земельный участок и вместо прежних владельцев записать в кадастр на свое имя. Позднее им удалось продать столько этой земли, что жили оба почти не платя налогов. Юлиан поселился к востоку от Мюнстербурга, в большой деревне Линденберг; дома, стоящие поодаль друг от друга, рассыпались вокруг подножия горы, а новая канцелярия сверкала белизной по-над всею местностью. Исидор избрал резиденцией церковный приход Унтерлауб, и его небольшой, но красивый сельский особняк опять-таки стоял на прелестном взгорке, окруженном зелеными зарослями буков, и назывался Лаутеншпиль, сиречь Звуки Лютни. Когда Якоб и Амалия Вайделих в определенную пору года погожим вечером поднималась на гребни, что повыше их цайзигской усадьбы, они видели вдали, как в лучах закатного солнца сверкают-искрятся белые стены и окна обоих домов.

Но не только небесный свет, благожелательность людей тоже как будто бы осеняла безмятежные жилища и их владельцев; ведь по прошествии опять-таки короткого времени там, где проживал Исидор, скончался старый депутат Большого совета, а там, где проживал Юлиан, другой депутат Большого совета волею обстоятельств вынужден был уйти в отставку. Старолибералы, огорченные утратой старого товарища, решили попытать удачи с молодою порослью и подняли на щит молодого нотариуса из Лаутеншпиля; демократы на востоке уже из-за большой шляпы обратили взоры на Юлиана из Линденберга, ведь оная шляпа как явный символ мировоззрения составляла яркую противоположность прическе на пробор и гладкому лицу Исидора и как бы бросала вызов всем инакомыслящим вообще.

Их призвали на очередное заседание Совета, насчитывающего две сотни членов, и, после того как выборы были признаны состоявшимися, ввели в зал для принесения клятвы; еще до заседания они под водительством рассыльного отыскали места своих предшественников и после краткой церемонии заняли оные.

Сидя один там, другой здесь, оба одинаково притихли и все же были рассеянны, так что толком не знали, что сейчас обсуждается. Мало-помалу они смекнули, что в руках у них конверты с печатными документами, раздали и новые бумаги, оба углубились в чтение и подхватили нить обсуждения законопроекта. Однако уже при первом голосовании, состоявшемся до полудня, их в зале не оказалось, они последовали за своими добрыми знакомцами, которые знаками позвали их в трактир, и вместе с ними поспешили на завтрак. Кворума недосчитались, голосования вообще не получилось, поэтому тотчас отрядили рассыльных с поручением созвать отсутствующих из ближних трактиров, меж тем как более серьезная и привычно выдержанная часть сенаторов, оставшаяся в ратуше, заслушивала какой-то отчет. В хорошо знакомых темных, шумных трактирных залах рассыльные стали у порога, громогласно призывая почтенных господ явиться на голосование. С некоторой сумятицей ретивые едоки, в том числе близнецы, поднялись и плотной толпой заторопились через старинную дверь на улицу.

Исидор и Юлиан сочли инцидент веселым и вошли в зал смеясь, а сидевший на возвышении недовольный председатель сказал соседу, первому вице-председателю:

— Скоро тут будет прямо как в школе, где мальчишек загоняют в классы!

Обсуждение проекта продолжилось, но как — то не заладилось, поэтому председатель предложил сделать перерыв и возобновить работу после обеда. Собрание обрадовалось и доставило двум младшим членам новое удовольствие, когда они, каждый в окружении единомышленников, отправились в ресторан обедать. Там оба окончательно оттаяли, пройдя за картами и черным кофе посвящение равенства.

Два часа спустя, когда заседание Совета возобновилось, близнецы уже чувствовали себя как дома. В этот первый день они начали подражать внешним привычкам завсегдатаев постарше, занятых людей; Юлиан, покинув свое место, сел за один из столов посередине зала, заваленных канцелярскими принадлежностями. Не обращая внимания на запас уже нарезанных небольших листов, он вытащил из тетради превосходнейшей бумаги большой лист, расправил и вручную, без помощи фальцбейна, одним движением разорвал надвое, демонстрируя канцелярский навык, разорвал, кстати, совершенно ровно.

— Ишь ты! — сказал соседу г-н председатель, которому треск бумаги резанул по ушам. — Этого расточителя я никогда не назначу министром финансов! Как он обращается с прекрасной бумагой, благо ему она ни гроша не стоит!

Юлиан же продолжал рвать бумагу пополам, пока наконец не счел, что один из листков годится для письма, обмакнул перо в чернила, задумчиво поглядел в потолок и принялся писать, порой слегка прислушиваясь, чтобы не потерять нить обсуждения. Под конец он повернулся на стуле к оратору, откинулся назад, положил ногу на ногу и с пером за ухом, казалось, внимательно, даже напряженно слушал. Затем продолжил писать, наконец посыпал написанное песком, перечитал, сложил бумагу и вернулся на свое место.

Вскоре по примеру брата к столу отправился Исидор, взял листочек почтовой бумаги и быстро набросал письмо. А вот подпись изобразил медленно и солидно, затем вдруг привел кулак в круговое движение и через несколько времени опустил его на бумагу, начертив вокруг имени целую тучу закорючек. Ловко поставил среди них три точки, к благоговейному восторгу людей, наблюдавших за ним с галереи. Сложил письмо, спрятал в конверт и надписал адрес, потом взмахом руки с пером подозвал рассыльного, который внимательно стоял на своем посту. Тот на цыпочках услужливо подбежал — на груди у него на трех цепочках висел серебряный щиток, — принял письмо и вместе с облаткой поместил под приделанный к столу пресс, оттиснув малый государственный герб, после чего вынес из зала, точнее, через оконце в тяжелой дубовой двери передал одному из дежуривших снаружи курьеров. Исидор между тем отдыхал в кресле у стола, скрестив руки на груди и оглядывая публику на галерее.

— Бьюсь об заклад, — сказал соседу председатель, — он наверное заказал полдюжины франкфуртских сосисок, которые вечером хочет захватить домой!

— Или выписал миллион франков для своей ипотечной клиентуры, — смеясь отозвался вице-председатель. — Между прочим, вы как будто не слишком расположены к молодым новичкам в нашем Совете?

— Смотря по обстоятельствам! Если они начнут выступать попарно и вести себя как в карнавальном балагане или на иных мальчишечьих развлечениях, то должен признаться — Будьте добры, представьте мне ваше дополнительное предложение в письменном виде! — перебил сам себя председатель, когда оратор закончил выступление и сел на место. — Кто еще просит слова?

Послеобеденное заседание так затянулось, что по его окончании господа народные депутаты немедля отправились на вокзалы, чтобы доехать до родных мест. Ведь с тех пор как весь кантон был изрезан железнодорожными путями, уже не считалось благоприличным ночевать в столице, коль скоро можно за полчаса или за час добраться домой, а наутро столь же быстро вернуться.

Дабы не выставлять себя в невыгодном свете, братья Вайделих тоже почли необходимым поехать в свои округа, за компанию с коллегами по Совету. Вдобавок сложился обычай по дороге домой участвовать в разговорах, пусть даже только слушая, и, так сказать, до конца оставаться на посту.

Тем же вечером в Цайзиге родители молодых советников сидели за столом в огорчении, чуть ли не в скорби. Гордые сегодняшним событием, которое увенчало триумфом все их жертвы и надежды, они целый день ждали минуты, когда сыновья придут навестить и приветствовать отца и мать. Еще в обеденное время они держали наготове сытную еду и добрую выпивку и долго понапрасну медлили, но в конце концов сели за трапезу. Позднее они то и знай бросали дела и выбегали на улицу в надежде увидеть, как по дороге из города идут новоиспеченные важные персоны. Да только те не появились.

— Видно, не нашли времени, — сказал Якоб Вайделих, — они теперь по горло в делах!

Когда поздно вечером еще раз вышли на улицу и в тишине услыхали гудки и перестук колес последних поездов, добрые супруги уже понимали, что не увидят сыновей. Жена утерла глаза, что с незапамятных времен случалось, только когда она чистила лук; ей мнилось, будто сыновья исчезли навсегда, укатили в неведомые края.

— Завтра опять приедут, — сказал Якоб, — и послезавтра, поди, тоже.

— Кто знает, подумают ли они о нас! Сдается мне, будто им уже нет до нас дела!

Жена тихонько воротилась в дом, чтобы никто не заметил ее огорчения и не догадался о его причинах, а через несколько минут ее примеру последовал и муж. Вместе они отведали хорошего вина, приготовленного для сыновей.

— И на что им, ровно бездельникам каким, каждый день мотаться туда-сюда? — сердито вскричала мать, — Ведь как удобно заночевать у нас и деньги попусту не тратить.

— Ничего ты не понимаешь! Им же надо проверить, что делается у них в конторах, а завтра с утречка, перед отъездом, назначить конторщикам работу. Оно и лучше, чем если б они три-четыре дня кряду там не появлялись! Для чего иначе нужны железные дороги, ради которых общины и государство по уши в долги влезли? Им это теперь на пользу, могут себе спокойненько целый день сидеть в ратуше, а вечером и утром все ж таки часок-другой поработать дома! Ответственность-то на них немалая!

В доме Мартина Заландера этот день тоже оставил примечательный след. Когда все семейство сидело за обедом, он достал из кармана газету, вышедшую в одиннадцать утра. Бросил взгляд на новейшие сообщения, в том числе об открытии заседаний Большого совета, а также о двух-трех первых решениях; вступление в должность двух молодых депутатов — нотариусов также было упомянуто.

Заландер знал о выборах, но как-то не подумал о том, что сессия открылась нынче и братья Вайделих в ней участвуют. А потому известие застало его врасплох. Нежеланные возлюбленные дочерей не только выступили как его покровители и едва не помогли ему войти в Большой совет, но теперь сами в нем заседали, тогда как он, испытанный и опытный демократ, отец, должен читать в газетах, что там происходит. На глазах у женской части семейства в его душу совершенно по-человечески закралась неприятная ревность.

— Что там в газете? Отчего у тебя такое обеспокоенное лицо? — спросила г-жа Мария, посмотрев на него, потому что заметила, как дочери исподтишка за ним наблюдают.

— У меня? — сказал он, не отрывая взгляда от газеты. — Да нет там ничего особенного! Просто читаю, что молодые Вайделихи нынче водворились в Совете!

Лишь теперь он поднял голову, так как жена шевельнулась, точно в испуге. И оба они увидели, что глаза девушек странно поблескивают, а губы подрагивают, словно говоря: ну теперь-то они достаточно взрослые?

— Суп пересолен, Магдалена, заберите у меня тарелку! — приказала мать вошедшей кухарке. Та взяла тарелку и ложку, попробовала суп.

— Не понимаю, — сказала она, — я точно солила не больше обычного!

— Тем не менее суп пересолен! У меня вообще пропал аппетит! — С этими словами г-жа Заландер отложила салфетку и встала.

— Мария, не глупи, поешь! Или тебе нездоровится? — воскликнул Мартин, заметив, что жена побледнела. Встревоженный, он встал, дочери тоже изменились в лице и отодвинули стулья, собираясь помочь матери. Но та неожиданно справилась с собою.

— Сидите и ешьте, — сказала она, — я тоже постараюсь, насколько могу.

Все опять расселись по местам, взволнованная мать немного успокоилась и продолжала:

— Вижу, не отказываетесь вы от своего намерения, и все идет своим чередом. Коли имеете что сказать, говорите открыто, я более не вмешиваюсь, предоставляю вашему отцу слово и дело, коли надобно что-то делать!

— Не говори так! — сказал Мартин. — Не будем ссориться на глазах у детей! Ну так как же, — обратился он к дочерям, — что происходит с молодыми людьми, с близнецами?

Секунду-другую царила тишина. Потом барышня Зетти собралась с духом.

— Дорогие родители! — сказала она, потупив взор, а Нетти с сильно бьющимся сердцем сидела рядом. — Время настало. В следующее воскресенье они придут просить нашей руки. Пожалуйста, не противьтесь!

Вновь короткое молчание. Потом Заландер проговорил:

— Ну что ж, пусть приходят! Но до тех пор вашим родителям, полагаю, позволено еще немного подумать да и после испросить обычное время на размышление, коль скоро это представится желательным.

— О, мы отнюдь не хотим торопить события! — воскликнула Неттхен.

— Вот и хорошо, кушай, а то остынет! — заключил Заландер и в одиночку продолжил трапезу, поскольку дочери ликовали, а мать снова встала и молча занялась чем-то в комнате.

С этой минуты дочери выказывали отцу с матерью покорность и любовь. При том что твердо решили отстаивать свое личное право, они все же правильно понимали разницу между мирным уходом из родительского дома и резким разрывом. Вдобавок совесть у обеих вновь была чиста, с возлюбленными они не встречались, а переписку ограничили необходимым минимумом. Как бы для компенсации они в погожие утра или вечера поднимались иной раз на горный гребень, откуда могли видеть дом нотариуса в Линденберге и дом в Лаутеншпиле. У каждой через плечо на тонком ремешке висел бинокль, и, очутившись наверху, обе с увлечением вглядывались в голубую даль, и голубизна эта делала отдаленные предметы их любви еще тысячекрат прекраснее. Нетти умудрялась в бинокль сосчитать окна Юлианова дома; сестре сосчитать Исидоровы окна не удавалось, потому что об эту пору его дом находился в тени. Зато она видела в Лаутеншпиле белый дымок и отчетливо различала солнечный луч, игравший на пруду и среди деревьев.

«Как будет замечательно, — восклицала она, — когда я смогу датировать письмо: "Лаутеншпиль, первого мая"!»

«"В Линденберге, первого июня" тоже недурно! — вставляла Неттхен, по-прежнему глядя в бинокль. — Когда вы приедете в гости, мы будем обедать в верхней угловой комнате, видишь, крайнее окно слева, оттуда открывается чудесный вид! Он писал, что комната поистине прелестный маленький зал».

Теперь же обе с еще большим томлением, чем на ландшафт, смотрели навстречу грядущему воскресенью, которое не было для них столь неожиданным сюрпризом, как для родителей.

Г-жа Заландер между тем, переговоривши с Мартином, к сожалению, убедилась, что нет ни одной благовидной причины для продолжительного сопротивления, каковое, если дочери попросту сбегут, сделает предстоящие бракосочетания в глазах всего света лишь еще более вызывающими. Но присутствовать в роли жертвенного агнца при этой катастрофе, сиречь триумфе коварных дочерей, она была не в силах, а потому решила в воскресенье отправиться за город с давно обещанным визитом и одновременно своим отсутствием наказать преднамеренно заблудших, по ее мнению, дочерей. Однако, согласившись с мужем, что в любом случае нельзя не пригласить женихов к столу, сама позаботилась о благоприличном, но достаточно скромном обеде, и никто так не радовался, помогая хозяйке, как Магдалена, которая полагала, что счастливый исход полностью отпустит ей грехи. Она с удовольствием служила в этом доме и вовсе не хотела его покидать.

Воскресным утром, когда наемный экипаж уже стоял перед домом, мать еще раз выразила мужу и дочерям надежду, что, как бы то ни было, праздновать помолвку они не станут, нет смысла, ведь, будучи совершеннолетними, давно обручились без ведома родителей.

На радостях барышни охотно отказались от праздника, который матушка объявила излишним; они даже обрадовались, что нынче она уезжает, знали ведь, как близнецы робеют перед нею, а стало быть, без нее все пройдет куда легче.

Мартин Заландер, напротив, почти с печалью проводил взглядом отъезжающую жену, пораженный ее упорной неколебимостью в этом деле; он знал, как она честна и свободна от всякой неприязненности, и оттого угадывал в ее поведении тяжкое предчувствие беды, которое был не в силах разделить и все же не мог не уважать.

Г-жа Заландер уехала, а вскоре явились братья Юлиан и Исидор, оба празднично одетые. С ними в комнату вошло яркое солнце. Заландера прямо-таки ослепили лица девушек, которые даже не смеялись, но так сияли счастьем, что он невольно подумал: «Ах, если б и Мария видела это дивное зрелище!»

Барышни чинно сидели на диване в гостиной, отец и женихи — на стульях, юноши в таком смущении, что оно казалось доброй врожденной скромностью. Вышло так главным образом по причине отсутствия хозяйки дома. Трости свои братья оставили за дверью, по примеру приходивших в контору сельских жителей, шляпы держали в руках и в начале разговора сконфуженно озирались по сторонам.

В конце концов Заландер подвел их к цели визита; ему понравилось, что столь дерзкие молодые политики в серьезную минуту все же оказались очень скромными и даже робкими. Разумеется, после всего происшедшего им было не до длинных речей, так что произнесли они лишь несколько слов, коротко и непринужденно; г-н председатель Большого совета не нашел бы к чему придраться. Оба снова глянули по сторонам, Заландер меж тем спешно обдумывал ответ; благоустроенная комната усиливала непривычную почтительность братьев, а эта последняя — доброе впечатление Заландера; отбросив все сомнения, все возражения по тому или иному пункту, все вопросы об их жизненных планах и перспективах, он, правда с серьезной миной, объявил, что они с матерью не станут противиться намерению дочерей и лишь надеются, что эти союзы и т. д. и т. п., и, закончив на этом свою краткую речь, пригласил нотариусов, коли они не против, на обед.

Те все еще были настолько сконфужены, что даже не смели по обычаю женихов приблизиться к девушкам, хотя прекрасно их знали, а у невест торжественное достоинство сменилось смущением, которое их чуть ли не рассердило, ведь они и не догадывались, сколь возвышенными вдруг показались близнецам. Отец, с новым благоволением отметив эту чуткость и намереваясь оставить женихов и невест одних, ненадолго попрощался с ними, чтобы наведаться в контору и просмотреть поступившую почту.

За обедом нотариусы слегка приободрились, хоть и недостаточно, чтобы вести остроумный разговор. Заландер хотел потолковать о политике и заседаниях Совета, они же, казалось, были к этому не расположены и большей частью предоставляли говорить ему одному, что он в конечном счете опять-таки объяснил себе скромностью. Затем он подумал, что не мешает порадовать и старших Вайделихов, живущих неподалеку, и лучше всего прямо сейчас предложить дочерям прогуляться с женихами в Цайзиг и представиться будущим свекру и свекрови. Таким образом г-жа Мария Заландер избавится от необходимости делать первый шаг; сам он намеревался преподнести жене сюрприз и, заранее выйдя навстречу наемному экипажу, встретить ее на дороге.

Все весьма одобрили его предложение — дочери потому, что рассчитывали на плодотворную прогулку, а близнецы потому, что совесть у них была нечиста и они надеялись помириться с родителями. Ведь за три дня заседаний в начале минувшей недели они ни единого разу не нашли времени навестить истомившихся ожиданием родителей, которые уже не знали, что и думать: то утешали себя тем, что сыновья стали важными особами и заняты важными делами, то отчаивались в сыновних сердцах и любви, вероятно заблуждаясь и в том и в другом. Вдобавок они знать не знали, что происходит в этот прекрасный воскресный день. Близнецы умолчали о своем намерении, дабы, к примеру, на рынке не случилась из-за материной болтовни какая-нибудь сцена, могущая им навредить.

Поэтому Якоб Вайделих и его жена Амалия, сидя на лавочке перед домом, предавались невеселым раздумьям, как вдруг заметили, что к ним направляются два одетых в черное молодых господина в высоких шляпах, каждый об руку с красивой, цветущей и нарядной молодой дамой. Ведь барышни Заландер рассчитывали доставить удовольствие и выказать толику почтения чужим родителям, а равно их сыновьям, коль скоро собственные родители не проявляли особо бурного ликования и восторга. Вот и пытались теперь ублажить родителей в Цайзиге, а заодно и себя потешить.

Муж и жена Вайделих первым долгом подумали, уж не помер ли кто в околотке, и родных сыновей признали, только когда те подошли совсем близко.

Но теперь уж наконец разглядели своих отпрысков, как никогда разрумянившихся от доброго вина и замечательного события, а когда вдобавок барышни Заландер были названы поименно и представлены как невесты, оба родителя, в особенности мать, вмиг забыли про все горести — ровно кто свечу задул. По крайней мере, у г-жи Амалии чуть ли не потемнело в глазах: барышни Заландер, из которых каждая, по слухам, стоит полмиллиона франков! То бишь коли отец их сызнова не наделает глупостей! Ведь кто нынче может твердо рассчитывать на миллион? Ну да ладно, сыновья теперь при невестах и крепко стоят на ногах, с полумиллионом или без оного.

Такие вот мысли бушевали в груди доброй женщины, однако вслух она их не высказала, сию же минуту поспешила в дом — принарядиться на скорую руку. Тем временем честный молочник и овощевод провел почетных гостей в сельскую горницу, усадил за стол, а сам, чтобы не пришлось тотчас заводить разговор, поторопился с чистым винным кувшином в погреб.

Пока он был там, прибежала жена, вскричала:

— Вот и хорошо, отдохните покамест! — и немедля скрылась за другой дверью, чтобы, как она выразилась, пригнать служанку, пускай пособит скоренько напечь оладий, немножко, одну мисочку, к кофею, который тоже надобно приготовить. Напрасно молодые люди, устремившись следом, кричали ей, что ни к чему это, не хотят они ни есть, ни пить. Ее это не касается, до вечера еще далеко, а ничего не готово, отвечала она и засеменила прочь, столкнувшись в дверях с мужем, который размеренной походкою аккурат вошел в комнату, с полным оловянным кувшином и большим куском сыра на разрисованной тарелке, поставил все это на стол, подал стаканы, но не сел, а опять вышел вон и немного погодя воротился с громадным блюдом нарезанной ветчины. Затем достал из шкафа тарелки поменьше, тоже расписанные пестрыми гвоздичками, ножи и вилки, а напоследок принес и порезал большой каравай крестьянского хлеба. Из кухни меж тем уже слышалось потрескивание огня и скворчание масла на сковороде.

_ — Ох, ты что ж это делаешь, отец? — воскликнула г-жа Вайделих, явившись на пороге, в белом кухонном переднике, с раскрасневшимся лицом. — Этакое угощение в самый раз после кофею! Куда мне теперь со всем этим, а?

— Как управишься, неси на стол все, что есть! — спокойно сказал Якоб Вайделих. — Пущай все тут стоит, тем богаче покажется наше убожество! Вдобавок и я, и мальчики предпочитаем кофею стаканчик винца.

— Конечно, мальчики! А вам известно, горе-советники, что мы еще на прошлой неделе сварили для вас эту отменную ветчину? Но вы ни на минуточку не заглянули, мы ждали понапрасну.

— Не сердись, мама! — оправдывались сыновья. — При наших должностях мы сами себе не хозяева; дела и обстоятельства в этот первый раз так нами завладели, что мы до самого отъезда никак не могли освободиться. Надо надеяться, впредь такого больше не будет.

— Дай-то Бог! — сказала мать. — Но от оладий мне ужас как пить хочется! Налей-ка полстаканчика, отец, да и молодым господам тоже, коли уж вино на столе!

Вайделих разлил по стаканам прозрачное розовое вино.

— Доброго здоровьица, барышни! Будь здоров, отец! И вы, Исидор и Юлиан, тоже! — Г-жа Амалия единым духом ополовинила стакан, утерла передником рот и, явно освеженная, продолжила: — Как поживают ваши уважаемые родители, барышни? Мама здорова? И папа тоже?

— Спасибо, отец и матушка в добром здравии! — отвечала Зетти. — Передают вам и господину Вайделиху сердечный привет и надеются в скором времени иметь случай лично приветствовать почтенных родителей наших женихов!

Пора и тебе, отец, молвить словечко. — Радостная г-жа Амалия подтолкнула мужа, который, зная историю помолвки лишь наполовину, все же сумел в целом оценить положение; он слегка откашлялся и произнес:

— Мне, то бишь нам, большая честь выпала, вот и весь мой сказ! Я простой фермер (сыновья заставили его выучить это слово, так как давнее название, крестьянин, всегда предполагавшее существование господина, среди суверенного народа, дескать, уже не в ходу), я простой фермер и не мастер говорить складно да по-ученому! Могу только приветствовать милых барышень, которые мне весьма по душе, никогда бы не подумал, что заполучу этаких благородных невесток! Господь вас благослови!

— Я давным-давно их благословила! — воскликнула мама Вайделих. — Так тому и быть! Давайте-ка выпьем за это!

Она до дна осушила свой стакан, но на сей раз растроганно утерла передником глаза, а не рот, ведь изрядная доля всех ее помыслов и надежд, казалось, вот сейчас претворяется в жизнь. Первым долгом она снова поспешила на кухню, чтобы продолжить свои труды над счастием; было слышно, как она мелет кофе, колет сахар и заодно громко разговаривает со служанкой, которая, держа на длинной вилке оладью, пребывала в полном изумлении по поводу происшедшего.

Из прогулки, на которую рассчитывали молодые люди, ничего не вышло; хозяйка не желала прерывать нежданный праздник помолвки, не желала укорачивать себе триумф, и ее радостное настроение передалось остальным, в том числе и невестам, которые здесь снискали стойкостью своих чувств куда большее одобрение, нежели в отчем доме, и откровенно этим наслаждались. Все даже спели хором несколько песенок; возле дома толпилась любопытная ребятня, у старинного источника с трубкой из обрезанного ружейного ствола стояли соседки, привлеченные разлетевшимся слухом, надеялись увидеть женихов и невест.

И надежды их оправдались. Господа нотариусы, невзирая на уговоры матери, не могли остаться на ночь, поскольку обоих утром ждали срочные дела, а невесты в конце концов с радостью отправились восвояси, чтобы попасть домой до возвращения матери.

Зрители у источника, женщины и ребятишки, поэтому сподобились увидеть, как маленькая праздничная процессия неожиданно вышла из дома и направилась через площадь, парами, впереди женихи и невесты, позади родители. Мама Вайделих желала себя показать и настояла, что они с отцом проводят сыновей и их невест.

— Глядите! — шептался народ. — Вон они идут! Нотариусы, оба, черт побери! А это, стало быть, барышни, у которых денег, сказывают, куры не клюют! Чистенькие да приветливые! А старуха-то, гляньте, расцвела ровно роза! Добрый вечер, госпожа Вайделих, добрый вечер, господин Вайделих!

Амалия благодарно кивала женщинам, ведь они так мило толпились у дороги.

XI

После того как двойной союз стал делом решенным, другая мать, Мария Заландер, со всею тщательностью и щедростью принялась готовить дочерям приданое. Не только все постельное да столовое белье, но почитай что всю домашнюю утварь привезут они с собою в унтерлаубский Лаутеншпиль и в Линденберг.

Муж ее, Мартин, полагал, что и цайзигским родителям не мешало бы принять в этом положенное участие; однако Мария сказала, для нее главное, чтобы дочери, как говорится, сидели и стояли, спали и бодрствовали в собственном приданом; заранее не угадаешь, на что оно сгодится. Второе преимущество заключено в уравновешенной простоте вкуса, каковой тут проявляется; коли живешь не в издавна привычном родительском доме, надобно новый сделать привычно приятным для глаза.

— Перестань, милая! — рассмеялся Заландер. — Откуда этакие причуды? Ты никак становишься ученой дамой, вырабатываешь мебельную психологию?

— Оставь, — сказала она, — мне не до шуток!

Зетти и Нетти охотно предоставили матери свободу действий, чтобы не охладить добрых ее намерений; ведь своими поступками она напоминала молоденькую девушку, которая, вдруг наткнувшись на своих давних кукол, мечтательно начала в них играть. И выглядела г-жа Мария при этом так, будто мешать ей ни в коем случае нельзя, дабы не разбудить всем известный секрет ее огорчения.

У дочерей хватало других забот, они ломали голову над вопросом, кого пригласить на свадьбу. Что оба свадебных торжества должно соединить в одно, как бы вытекало из самого характера незаурядной истории этих бракосочетаний и справедливо венчало любовную повесть, возмещая выстраданные невзгоды. Однако ж семейство Заландер не имело широких дружеских и общественных связей — во-первых, по причине своих переменчивых судеб, а во-вторых, по причине политической деятельности Заландера. Состоятельные дельцы и подобные им персоны, которые выходят из благоразумно-осмотрительных рядов прежних сподвижников и вместе с всколыхнувшимися массами устремляются вперед, слывут у означенных былых сподвижников по меньшей мере подозрительными и ненадежными чудаками, для коих устоявшийся государственный строй — этакий мяч в игре страстей и честолюбий; отсюда неизменно проистекает ослабление близких контактов, тогда как общее уважение уже в силу деловой полезности сохраняется. Во всяком случае, именно так Мартин Заландер оправдательно объяснял своей семье затруднительность, обнаружившуюся при выборе свадебных гостей. У дочерей между тем не осталось вовсе никаких «задушевных» подруг. И в означенных обстоятельствах отец несколько времени подумывал сделать эту свадьбу праздником свободомыслящих масс и пригласить побольше демократов с женами, каковые вкупе с ожидаемой родней семейства Вайделих явят собою живописное зрелище, этакую квинтэссенцию народа. Но жена сумела отговорить его от этой затеи, и он согласился, что, пожалуй, не очень-то хорошо превращать свадьбу в партийно-политический праздник, который может обернуться неизвестно чем. Дочерям тоже не хотелось устраивать из своего завоеванного счастья публичный спектакль.

Тем больше невестам хотелось заручить на свадьбу братца Арнольда. Вместе с родителями они написали ему в Англию письмо, после того как он откликнулся на первое сообщение о помолвке коротким поздравлением, лишенным какой бы то ни было шутливости.

В ответ на приглашение, посланное от всех четверых, от Арнольда наконец-то пришло письмо. «Дорогой отец! — писал он. — Ваше настоятельное общее приглашение приехать на свадьбу, разумеется, порадовало мое сыновнее и братское истинно заландеровское сердце, и мне вправду огорчительно, что я вынужден отклонить удовольствие, какое мог бы получить. Возможно, и милые сестры сочтут неучтивым мое самовольное решение о том, что мне должно; однако ж я не могу из-за свадьбы внезапно прервать свое пребывание здесь, ведь велика вероятность, что, очутившись дома, я, как нередко бывает, более сюда не вернусь. Милая матушка, которая — я говорю это, никоим образом не желая возбуждать ревность, — занимает в моем сердце особенное положение, определенно меня поймет!

Дорогой отец! Должен тебе признаться, что занимаюсь здесь не юриспруденцией, как было условлено, а английской историей, где «при желании», как говорят в Мюнстербурге, всегда можно сыскать толику юриспруденции. Конечно же я знаю, вовсе не обязательно ехать в те страны, чью историю намерен изучать; но, коль скоро довелось там оказаться, можно на месте, среди людей, пройти наглядное обучение, пренебрегать коим отнюдь не стоит.

Перейду теперь непосредственно к тому, что со всем этим связано и что я должен тебе изложить. До сих пор ты желал, чтобы по возвращении домой я немедля приступил к юридической практике и одновременно начал участвовать в политической жизни. С твоего согласия, я бы хотел действовать несколько иначе. Занятия юриспруденцией я по мере сил продолжу, но более чем когда-либо ощущаю живейшую тягу посвятить себя историческим штудиям и представляю себе это следующим образом. Наши средства позволят мне несколько времени жить на родине свободным и независимым ученым, а чтобы я не совсем даром ел свой хлеб, можно бы, верно, соединить это с выполнением тех или иных функций в твоей коммерческой фирме. Я ведь и раньше делал для тебя кой-какую конторскую работу. Коли из меня мало-помалу выйдет сносный коммерсант, то некоторая ученость оному отнюдь не повредит, и на крайний случай вопрос о будущем твоей фирмы опять-таки будет до поры до времени решен. Другими словами: молодой юрист работает, согласно потребности и обстоятельствам, в торговом доме своего отца, а попутно занимается для себя историей, дабы лучше разобраться в происходящих ныне исторических событиях, сравнить их масштабы и выявить ценности, их определяющие».

— Что это, черт побери? — воскликнул Мартин Заландер, прервав чтение и безуспешно размышляя о смысле последней фразы; затем стал читать дальше:

«Куда я клоню? — спросишь ты. Сию минуту дам тебе ключ. В Г. я общался с несколькими соотечественниками, которые весьма любили обсудить политические обстоятельства на родине и обменяться полученными новостями, снабжая оные учеными комментариями. Одного из них, уроженца кантона X., навестил отец, направлявшийся на морской курорт. Старый господин провел с сыном и с нами целый вечер, слушал наши разговоры и вскоре оказался в них вовлечен. Услыхав иные нетерпеливые и скороспелые суждения, а следом вывод, что устранить означенный недостаток, по-видимому, сумеет лишь новое поколение законодателей, то бишь свежие силы, старик усмехнулся и заметил, что, как ему известно по собственному опыту, дело тут не в нехватке свежих сил, которые ввиду общечеловеческих судеб и без того непрерывно добавляются, а, напротив, в более осмотрительном, более настойчивом развитии уже созданного. И для наглядного примера рассказал, что трижды был свидетелем тому, как после энергичного переворота сыновья людей, совершивших его и находящихся в расцвете лет, учинили комплот, словно школяры, и сговорились в свой черед устроить совсем другое. Сами не зная, каким, собственно, должно быть это неслыханное другое, они впоследствии действительно сдержали слово, будто дали друг другу клятву на Рютли,[11] и весь свой срок вносили путаницу и хаос в священное законодательство, а затем собственные их отпрыски, сиречь новое поколение, принесли такую же клятву и поспособствовали их уходу с должности или, во всяком случае, с большим шумом попытались это осуществить. В таком свете, сказал он, прогресс есть лишь слепая гонка навстречу гибели — так жужелица бежит по круглой столешнице и, очутившись на краю, падает на пол либо в лучшем случае бежит вдоль края, описывая круги, а не то поворачивает и бежит вспять, где опять же натыкается на противоположный край. Закон природы гласит: всякая жизнь, чем неугомоннее она проживается, тем скорее истощается и погибает; вот почему, юмористически заключил старый господин, коли народ до срока заезживает последнюю логику, крупица коей в нем сохранилась, а тем самым и себя, то лично он никак не может полагать это разумным средством продления жизни.

Наставительная речь старого господина немало нас озадачила, однако отнеслись мы к ней с уважением, ведь не могли не признать правдивость сказанного, поскольку сами в юности наблюдали подобные вещи, и посмеялись ее остроумию.

Позднее я неоднократно обсуждал с одним из довольно близких друзей эту беседу, и политические события на родине мы стали оценивать скорее с позиций старого господина. Словом, в конечном счете решили в противоположность молодым мятежным школярам не объявлять себя новым поколением, а без шума приносить пользу всегда, как скоро возникнет необходимость, служить родине и помогать ей. Думать об общем деле надобно постоянно, а вот болтать — нет.

Дорогой отец! Вот, стало быть, таково умонастроение, на основе коего я составил вышеизложенные планы и рассчитываю осуществить оные, коль скоро ты благоволишь терпеть в доме сына в подобном облике. Ту дань, какую всякое семейство обязано отдать общественной жизни, ты платишь своею персоной столь безупречно, что я еще долго могу спокойно продолжать образование в тени твоего примера!»

Мартин отложил пространное письмо на свою конторку, затем снова взял в руки, повертел так и этак и сказал:

— Что это значит? Он шутит или пишет всерьез? История! И что еще за старый господин с жужелицей на столе, которую он уподобляет прогрессу? Погодите, я догадываюсь: я не иначе как родил на свет молодого доктринера! Он знает, что я человек прогрессивный, и подсовывает мне эту жужелицу! Сплошь доктринерская критика, и байка про старикана в конце концов явная выдумка! Впрочем, едва ли, для этого он слишком честен и серьезен. В сущности, если он хочет помочь в делах, то я конечно же только рад, доктор права фирме не повредит. Историческое доктринерство в политике у него пройдет, как только он втянется в дело. Масштабы происходящих исторических событий и ценности, их определяющие! Какова проницательность! Он что, решил запекать разбитые яйца с термометром в сковородке? Ладно, пусть, лишь бы знал что-нибудь путное, тогда можно в конце концов отучить его от каких-то вещей, коли он сам об этом не думает! Насчет независимого ученого и коммерсанта, который действует, сообразуясь с необходимостью в его помощи, мысль все ж таки недурная и выглядит неплохо, тем более что легко осуществима. В самом деле, она все больше мне нравится! А что он там еще пишет? Хочет еще годик попутешествовать, коли возможно! Почему бы нет? В молодости я бы тоже не отказался попутешествовать ради образования, если б мог! Позднее-то мне, конечно, пришлось поездить, и далеко, только вот из-за бесконечных хлопот я ничего почти не видел, надо было думать о жене — и детях.

Он рассказал о письме жене и дочерям, и все они огорчились, хотя и по разным причинам: дочери оттого, что брат не приедет на свадьбу, мать оттого, что еще долго не увидит сына, как раз теперь, когда и дочерей потеряет. А ведь до сих пор он никогда ее не огорчал. Однако его жизненные планы или как там назвать рассуждения о намерениях, на которые Мартин обратил ее внимание, наполнили ее горделивой радостью, таким достойным и серьезным казалось ей все, о чем он писал, и в итоге она одобрила все, даже путешествие. Позднее, оставшись с мужем наедине, она не удержалась и с некоторым высокомерием противопоставила себя будущей сватье и с похвалою отозвалась о своем сыне, сравнив его с близнецами.

Заландер прямо-таки почувствовал к нему ревность.

— Ты немножко аристократка, — сказал он, — никак не пойму, отчего эти люди так тебе не по нраву. Погоди, чем еще дело кончится, хорошо смеется тот, кто смеется последним! Близнецы, возможно, станут крепкими мужами и поднимутся наверх, тогда как наш Арнольд со своими причудами, глядишь, заделается незначительным домоседом!

Он забрал письмо с собою в контору и там перечитал. И снова прогрессивная жужелица старого господина задела его, вызвала досаду; одна мысль потянула за собой другую, Заландеру тоже хотелось видеть Арнольда на свадьбе, и, дойдя до этого пункта, он вдруг снова изменил свое представление о предстоящем торжестве и, в насмешку над доктринерствующим отпрыском, решил-таки устроить политическую народную свадьбу, чтобы сын в своем далеке услыхал, о чем звонит колокол!

Не посвящая жену, он связался с будущими зятьями и вместе с ними составил план. Согласно духу времени, от выезда множеством экипажей отказались, выбрали средством передвижения железную дорогу. Гости, приглашенные из города и его окрестностей, приедут на вокзал, где их будут ожидать женихи с невестами и их родители. Одеться должно как для воскресной прогулки, но никаких бальных туалетов, никаких фраков. В зале вокзальной ресторации будет сервирован предсвадебный завтрак, прямо средь суеты путешествующей публики — символ неуемной жизни. По достигнутой договоренности, самое лучшее подадут в затишье, после отправления поездов, когда залы ожидания опустеют. Затем специальный поезд доставит свадебное общество туда, где состоится венчание, — в солидную деревню с хорошим трактиром, расположенную примерно на полпути между городом, Линденбергом и Унтерлаубом. Два небольших хора, составленные из друзей и приверженцев обеих пар, встретят праздничное общество и, во главе с бодрым оркестром ландвера, проводят в церковь, где священник-демократ прочитает проповедь и совершит бракосочетание. Далее последует свадебный пир, для которого при хорошей погоде будут накрыты столы в трактирном саду, то бишь на воздухе, туда же подойдут остальные гости из окрестностей, в том числе неплохие ораторы.

Небольшое торжественное представление прервет пир и песни. С намеком на разную партийную принадлежность двух молодых членов Большого совета аллегорические фигуры посовещаются и объявят перемирие между демократами и старолибералами, не без ссылки на двойные тесные родственные узы новобрачных, каковые будут провозглашены превосходнейшим образцом для соперничающих партий и т. д. Если, как можно ожидать, из местных зрителей, каковых надобно радушно угостить, и из гостей составится небольшое народное собрание, то найдутся и ораторы, каковые воспользуются подобающими случаю тостами, дабы вплести в них тезисы, которые назначены для поднятия национального самосознания и благороднейшее свое выражение находят в высочайших нравственных принципах свободного государства, укорененного в свободной семье.

От танцев общество до поры до времени воздержится, музыка предусмотрена в первую очередь как зачин и сопровождение тех или иных национальных песен и песен о свободе, которые к ночи, при свете факелов, будут исполняться всеми присутствующими и разноситься далеко окрест. Когда Заландер, к первоначальному удивлению, а затем полному удовольствию братьев Вайделих, на месте торжества договорился с ними об означенной программе, заметив в заключение, что как ее автор, разумеется, возьмет на себя все расходы, он вернулся в Мюнстербург в прекрасном расположении духа.

«Так-так, проницательный мастер Арнольд, — усмехнулся он про себя, — коли бы ты приехал на свадьбу сестер, то кое-что увидел бы, точнее, услышал или, пожалуй, увидел и услышал! Уразумел бы, что эта страна покамест не круглый стол, где шастают всякие жуки! Твой старый господин, вероятно, имел в виду раков, которые прокладывают свои прогрессивные пути, но глаз на хвосте, увы, не имеют!»

В радостном настроении он ознакомил с планом торжеств жену и дочерей. К его удивлению, жена восприняла новость совершенно спокойно и даже как будто бы с некоторым удовлетворением.

— Я рад, — сказал он, — что у тебя более нет возражений, вот увидишь, свадьба будет на славу, такие празднества случаются не каждый день.

Г-жа Мария со снисходительной улыбкою отвечала за дочерей:

— Да, пока ты рассказывал, мне пришло в голову кое-что другое: я теперь думаю, что благодаря этой особенной свадьбе необычная ее история отойдет на задний план, а может быть, и полностью успокоится.

— Правда? Какая же ты умница! Сам я даже не думал об этом!

Кстати, я вообще теперь смотрю на все это с несколько большим расположением. Нынче я побывала в Цайзиге, по поводу приданого, и застала госпожу Вайделих в разгар будничных трудов, пришлось немного подождать и поглядеть заодно. Мне понравилось, что она не стала рассыпаться в извинениях. К тому же я получила изрядное удовольствие от бодрого рвения, с каким она действовала и распоряжалась работами, вправду без устали и при том осмотрительно; никому спуску не давала, повсюду прилагала руку и одновременно хлопотала о прачках и гладильщицах. С мужем ее я тоже поговорила, и в своей честной скромности и спокойствии он понравился мне еще больше, чем его жена. Он тоже словно бы никогда не сидит сложа руки, хоть и не суетится. Что ж, подумала я, коли яблоки от яблонь недалеко падают, так и здесь вряд ли выйдет намного иначе!

— Слышите, девочки? Вы не рады? — обратился Заландер к дочерям.

— Чему? — переспросили те, очнувшись от печальной задумчивости, в коей вовсе не следили за разговором родителей. В глазах у обеих даже стояли слезы.

Как мало-помалу выяснилось, огорчение было вызвано тем, что завтрак в торжественный для них день состоится не в первоклассной ресторации, а в вокзальном трактире, среди коммивояжеров да глазеющих англичанок; и что экипажей — персонально для них — не предусмотрено, хотя самая бедная служанка и та едет в церковь на извозчике, тоже их опечалило; а уж совсем они разобиделись оттого, что придется идти на вокзал пешком, либо в подвенечных платьях и фате, с миртовым венком на волосах, а вдобавок, чего доброго, с зонтиком от дождя в руке, либо, как предписано гостям, переодетыми в дорожные платья, на манер путешествующих на Риги.[12]

— Странно! Ваши женихи именно эту идею приняли с восторгом, им кажется, это особое отличие! Они даже подумывают заказать себе белые льняные летние костюмы и надеть к ним соломенные шляпы, сообщил отец.

— Ах, вот как? Тогда мы просто никуда не пойдем! — воскликнула Зетти. — Не затем мы так долго терпели и ждали, чтобы превращать собственную свадьбу в маскарад!

— Да, мы так не согласны! — поддержала сестру Нетти. — Мы тоже вправе сказать свое слово!

Мать поспешила уладить спор:

— По правде говоря, что касается здешней части праздника, они правы. Вокзал — место не слишком уютное, да и кухня хорошего отеля больше под стать случаю. Идти пешком тоже не очень-то годится, в городе для этого чересчур людно; детвора ордами побежит впереди и следом. И в подвенечных платьях, которые надевают один раз в жизни, мы опять — таки не можем девочкам отказать, а значит, без экипажей не обойтись, и заказывать их надобно для всех гостей! Деревенскую же программу можно оставить по-вашему, ведь эта часть самая главная.

— Ладно, подчиняюсь! — решил Заландер. — Тогда завтракать будем в большом зале «Четырех ветров», едем туда и оттуда на вокзал в экипажах, пусть хоть сотней, а то и больше! Я предпочитаю «Четыре ветра», поскольку это ресторация с политическим оттенком.

Г-жа Мария Заландер взглянула на мужа, губы ее чуть заметно подрагивали, пожалуй впервые вместе с сомнением и вопросом в глазах.

Наконец, после всех приготовлений, настал знаменательный день, середина июня, на небе ни облачка. Два экипажа с женихами, невестами и их родителями направились от заландеровского дома к «Четырем ветрам», множество других экипажей доставило туда же около сорока персон обоего пола. Кроме женихов, их отца и отца невест, почти все мужчины явились в удобной одежде разных цветов и покроев. Только г-н Мёни Вигхарт, возможно единственный из гостей не демократ, был в черном. Он всегда поддерживал либеральную партию, но порой радовался, когда она, как он предсказывал, получала оплеуху, да и вообще принимал политику не слишком близко к сердцу. Сегодня он с огромным интересом ожидал свадебного торжества, о котором заранее шло много разговоров, и с благодарностью принял приглашение старого друга.

Женщины все как одна разоделись в пух и прах, с прическами, цветами и прочими украшениями, соответственно возрасту, вкусу и средствам. Причем не сговариваясь; каждая действовала согласно собственному желанию, а желали они одного и того же, невзирая на увещевания мужей, которые руководствовались предписанием Заландера. Теперь дамы с удвоенной радостью и усердным любопытством столпились вокруг невест, восхищаясь их романтическими уборами и обликом, по их словам волшебным, а ведь им всем старались внушить, что и невесты будут в обыкновенных воскресных платьях.

Зетти и Нетти, однако, пребывали в большом смущении, ведь никогда еще в Мюнстербурге не случалось свадьбы, где невеста видела среди гостей так мало знакомых лиц.

Между тем хороший завтрак в соединении с солнечной погодой скоро создал более уютное настроение, и специальный поезд под вокзальным дебаркадером принял общество, вполне готовое повеселиться. До места добрались через час. На станционной площади восемь опытных отставных военных музыкантов играли красивый марш, меж тем как поезд остановился и пассажиры высыпали из вагонов; в зале ожидания вновь прибывших встречали собравшиеся гости из местных, затем все общество, составив процессию, приготовилось идти в храм. Когда все вышли на площадь, музыканты повернулись кругом и, не переставая играть, возглавили шествие. Часть народа, еще не обосновавшаяся в церкви, особенно молодежь, шагала рядом, особенно густою толпой подле важных близнецов и нарядных, столь же примечательных невест.

В переполненной церкви на хорах в самом деле помещались две группы певцов, каждая под водительством наставника с желтым язычковым камертоном, каковым он, словно дирижерскою палочкой, задавал такт. Однако тактом в широком смысле они обладали недостаточно, потому что не объединились в один хор, а стали так, будто намерены соперничать друг с другом, исполняя известный канон — «Песнь пинчгауских паломников». Тем не менее под взмахи двух камертонов они сообща вполне складно завели церковное песнопение, в котором их силою превзошли голоса прихожан.

После этого священник прочитал самолично сочиненную молитву, в коей равно отразил церковный дух и права свободомыслия, а затем прекрасную проповедь, или религиозную речь, о нынешнем событии, всесторонне оное комментируя и преобразуя в притчу, которая всем понравилась и была названа поистине возвышенной.

В заключение певцы исполнили отличную композицию на «Свадебную песнь»[13] Уланда, и пришлось им потруднее, чем с предыдущим хоралом, ведь пели они без прихожан, а желтые камертоны летали вверх-вниз не вполне согласно. Да и в текст ввиду особого случая было внесено небольшое изменение. Вместо зачина:

Благословен будь этот дом,

Приветивший красу невесту,

Пусть воцарится счастье в нем, —

шли такие слова:

Благословен будь этот дом,

Приветивший невест двух милых, и т. д.,

а вместо: «Из невестиных покоев выходит солнце золотое» — «Из невестиных покоев выходит солнце двойное».

Впрочем, никто не заметил ненужного ухудшения, да и мелкие сбои в такте и гармонии собравшиеся выслушали терпеливо. Довольный добрым намерением, народ, находясь в своем кругу, полагает прилежное занятие искусствами делом, скорее, аристократичным и во всех своих слоях рьяно стремится демократизировать означенную сферу. Примерно так выразился, обращаясь к супруге, Мартин Заландер, когда позднее она сидела рядом с ним за столом и обронила, что, как ей показалось, хористы изрядно фальшивили.

— И народ прав! — заключил он.

— Отчего же прав? Раньше, хотя довольно — таки давно, ты думал иначе, помнишь? Когда Вольвенд фальшиво пел и декламировал!

— Хм! Да, но это совсем другое! Он поступал так в просвещенном кругу, в обществе искушенных людей, которым был помехою. Здесь же он никому бы веселья не испортил.

Однако Мария Заландер покамест не закончила тихий разговор с мужем:

— Тем не менее, на мой взгляд, не вполне справедливо не просветить добрый народ и в этой области. Какая необходимость браться за столь сложные произведения, коли не умеешь их исполнить? По моему разумению, позволяя себе небрежничать в чем-то одном, человек привыкает небрежничать и во всем прочем, а в итоге совершенно невозможно сказать ему правду, ибо он ее попросту не терпит!

— С минуту Мартин молчал, задумчиво глядя в бокал, который держал в руке. Потом легонько чокнулся с ее бокалом и сказал:

— Выпей за свое доброе здравие, Мария! Тебе принадлежит на этой свадьбе первый тост, тайный! А теперь пусть все идет своим чередом!

Она немедля отпила из бокала глоток, больший, нежели обычно, и вместе с ним изведала одно из тех кратких солнечно-серебряных мгновений, что утрачиваются в ходе времен, когда люди потихоньку меняются от бурь и невзгод, так что умные становятся менее умными, менее умные — дураками, а дураки, прежде чем умрут, зачастую спешат еще и в негодяев превратиться, будто иначе Бог весть что прозевают.

Сидевшая напротив мама Вайделих заметила, как супруги Заландер украдкой чокнулись друг с другом, потянулась к ним со своим бокалом и весело вскричала:

— Черт возьми, нельзя ли присоединиться?

Они чокнулись с нею, папаша Вайделих тоже присоединился, и звон бокалов вмиг распространился над всем столом, над всеми столами, словно набат, и никто не знал, как он возник и что означает; поскольку же повод установить не удалось, все рассмеялись над ложной тревогой, которая от этого не стала менее веселой.

Обед только-только начался, и Заландер, опасаясь преждевременных речей, которые помешают застольному обществу откушать, нарушат порядок подачи на стол и выстудят блюда, велел музыкантам прилежно играть. Пожилые военные трубачи так и сделали, наилучшим образом. Вместо популярных солдатских маршей заиграли один из концертных номеров, какие исполняли по торжественным случаям, а именно аранжированную для небольшого духового оркестра увертюру к опере «Вильгельм Телль». С достойным старанием, в самом что ни на есть неспешном темпе они осторожно, уповая на Господа, одолевали море сложностей, так что трапезничающий народ мог без смущения пировать и тихонько беседовать меж собою, а в конце, каковой настал и этому действу, наградил восьмерку честных музыкантов громовым «браво». В благодарность они после короткой паузы грянули лихой бравурный марш, а немного погодя — широко известную народную песню, вслед за чем быстро вытряхнули из инструментов влагу, один за другим чинно спустились с подмостков и поспешили в угол, где для них тоже был накрыт стол.

Поскольку в ожидании новых блюд как раз меняли тарелки, г-н пастор, пользуясь удобным случаем, решил провозгласить первую здравицу в честь новобрачных и их родителей. Он громко постучал по бокалу тыльной стороною ножа, властно оглядел собравшихся, пока не утих звон тарелок, да еще и призвал к тишине, а засим звучным голосом начал речь. Здравица его явилась как бы дополнением к проповеди. Сначала он живописал семейство новобрачных близнецов, поведал о простом крестьянине, который сообща с хлопотуньей — женой достиг скромного благосостояния, но зачем?

— А затем только, чтобы обеспечить двоим цветущим сыновьям, коих Вседержитель Господь по щедрости своей даровал им в христианском супружестве, возможность приобщиться благодати школьного просвещения, — обеспечить с тем же неустанным самопожертвованием, с каким наш народ учреждал школы и сохраняет их во всех бурях. И каковы же плоды означенной благодати? Знаменательный пример на все времена! Едва эти юноши — да — да, юноши! — вошли в возраст, народ призвал их на важные посты, тщательное исполнение коих бесконечно много значит для сельского хозяйства. И это еще не все; народ послал обоих сразу в наш высший орган власти, который имеет над собою лишь всю нацию и Бога, а более не страшится никого, — подобная честь вряд ли когда-либо выпадала столь скромному семейству. Смотрите, вот они, родители и сыновья, во всем достоинстве, словно это ничуть их не касается!

Они неотрывно смотрели на оратора, когда все присутствующие устремили на них взоры и закричали «ура». Тут только отец отвернулся и смущенно потупил глаза; мать смахнула набежавшие слезы и сплела ладони; сыновья подле своих невест слегка поклонились восклицающему народу и оратору, а тот продолжал:

— Обратимся теперь к семье невест, что мы видим там? Опять же мужа, вышедшего из народа, поднявшегося благодаря усердию и уму и, наперекор всем ударам судьбы, поднимавшегося вновь, и выше прежнего. Он боролся за существование в далеких краях, но снова и снова с праведным трофеем возвращался к своим близким, к детям, которых добросовестно воспитывала ему супруга, образец благородной женственности. Почтенный коммерсант, ныне он богач, сильный среди сильных. Что же он делает? Строит себе дворцы и виллы? Разъезжает в каретах, держит лошадей, как другие ему подобные? Нет, он знает радости прекраснее! Стремится к идеалам своей юности, неуклонно, теперь, как и прежде, дорожит ими, думает о них денно и нощно, ради них трудится и живет! Что же это за идеалы, в чем они заключаются? Они связаны с тобою, о народ! Твое благо, твое просвещение, твои права, твоя свобода — вот чему он целиком посвящает свое время и труды, отвоеванные у коммерческих забот. А чего он просит взамен? Похвал? Почетных должностей? Титулов и званий? Нет, друзья мои, насколько мне известно! Вот он сидит среди нас вместе с почтенною супругой, такой же скромный, как самый малый из людей, и предлагает народу лучшее свое достояние, предлагает юным сынам и представителям народа — любимых своих дочерей! Знаменательная свадьба! Пожелал ли он отпраздновать ее в разубранных цветами и коврами кафедральных соборах, в роскошных залах столицы? Нет, его влекло в наши сельские края; старая деревенская церквушка, эта вот зеленая лужайка, тенистая сень этих фруктовых деревьев — вот какое место он выбрал, чтобы отпраздновать сей торжественный день среди народа, возле его сердца; здесь ему хорошо, и здесь вовеки будет хорошо и новым семьям; над их крышами не могут сиять звезды более яркие, чем идеалы нашего друга Мартина Заландера! Посмотрите же на прелестных невест под фатою, в миртовых венках, посмотрите на благородных родителей и пожеланиями счастья, здоровья и благополучия поддержите мою горячую здравицу в честь четверых породнившихся радушных хозяев!

Пока затихали восторженные возгласы и звон бокалов, хористы заняли места на подмостках и исполнили патриотическую песню, общепринятую при политических и иных официальных актах. Священник, спустившись в залу, со своим импровизированным бокалом в руках — стрелковым кубком трактирщика, — протиснулся к торцу стола, где сидели виновники торжества и он сам тоже.

Заландер как раз говорил жене, которая покраснела ровно вишня и не поднимала глаз, что г-н пастор сделал совершенно невозможной речь, какую он намеревался произнести; из-за этакой неприкрытой лести все пункты ее сместились… Но тут его перебил пастор, подошедший со своим кубком. Заландер замолчал и чокнулся с ним.

— Сердечно вас благодарю за доброе намерение! — сказал он, пожимая священнику руку.

— За доброе намерение? Разве же я покривил душой? — возразил пастор воинственным тоном, к какому подобные натуры прибегают в такого рода непредвиденных случаях.

Сделав еще один шаг и чокаясь с г-жой Марией Заландер, он сказал:

— А как вы, сударыня? Тоже недовольны моим тостом?

— Напротив, более чем довольна, господин пастор, — отвечала она, — хотя благодарю вас лишь за то, что действительно мне подобает!

— Я не могу определить это в точности, как вы понимаете, а потому буду считать, что вы благодарите меня за все сказанное. Народный оратор должен непременно предлагать нечто целостное, так сказать художественно завершенное. Подвергая себя опасности, погибнешь, не забывайте!

— Не будем спорить, господин пастор! Ваше здоровье!

Тем самым она как бы отпустила его, и он, обогнув верхний конец стола, важно прошагал к родителям женихов.

Якоб Вайделих, чокнувшись с ним, только поблагодарил за честь, после чего духовная особа обратилась к г-же Амалии:

— Довольны ли вы моею здравицей, госпожа Вайделих? Согласны ли с нею?

— Превосходная речь, господин пастор. Вот кабы я умела этак говорить! Разрази меня гром, наверняка ведь приятно доставить людям столько радости! Я, изволите видеть, не про себя говорю, я-то женщина неученая; но с мыслью о сыновьях мне все же радостно узнать подобные вещи! Доброго вам здоровьечка, господин пастор! И тыщу раз спасибо!

Священник смотрел на нее с благосклонной улыбкой. От удовольствия и от вина, к которому прикладывалась сегодня чаще обычного, она рдела, словно роза, пронизанная солнцем, и выглядела при этом как этакая губернаторша. По совету заландеровских дочек, она пригласила парикмахершу, и та красиво уложила ее по-прежнему каштановые волосы и приколола к прическе немного кружев. На новехоньком шелковом платье красовались часы и цепочка, а вдобавок брошь с переведенными на фарфор фотографическими портретами близнецов в детстве.

Она встала, а так как пастор со своим стрелковым кубком направился к самим новобрачным, живо пошла следом, тоже с бокалом в руке, чтобы чокнуться с ними и спросить, хорошо ли они себя чувствуют и довольны ли.

— Все хорошо! — взявшись за руки, отвечали обе пары со странной смесью счастья и смущения.

Юноши приняли речь пастора за чистую монету, хоть и угадывали, что не все там вполне правильно; раздумывая, не стоит ли им тоже сказать несколько слов, в этот миг они не придумали ничего достойного и решили, что нынче будет лучше помалкивать. Однако смазливые их лица сияли мальчишески опрометчивым тщеславием и самодовольством, отчего оба казались слегка незрелыми подле расцветших полной зрелостью невест, а те и на ярком дневном свете праздника испытывали странное ощущение, вроде того, что владеет богатой красавицей, которая совершенно сознательно отдала свою любовь бедному, невзрачному человеку и все ж таки хочет, чтобы свадебное торжество поскорее осталось позади.

Как раз подавали новую перемену блюд, и родительская пара Заландер, откушавшая покамест достаточно, решила пройтись меж столами и вокруг садовой лужайки. Вайделихи — старшие намеревались позднее последовать их примеру.

Когда Мария шла об руку с Заландером, у нее задним числом возникло желание высказаться касательно священника.

— Все-таки весьма забавный господин! — сказала она. — Сперва топорная лесть, а затем, когда он подходит за благодарностью и слышит в ответ лишь необходимую учтивость, сразу колкие слова, до смысла которых еще надобно докопаться. А с какой резкой грубостью он мгновенно тебе возразил! И мне с такою же любезностью дал понять, что дело идет не обо мне, а о художественно завершенной демократичной речи!

— Не стоит воспринимать это столь серьезно, — отозвался Мартин Заландер, — он постоянно воюет с собственной софистикой, которая упорно вторгается в его речь, хоть он ничего особенного в виду не имеет. Он нуждается в ней бессознательно, как в естественном защитном средстве, даже когда никто и не думает на него нападать. Как-то раз я говорил с ним об одном товарище по партии и посетовал, что тот очень уж много лжет. А он мне ответил, что этот человек — образцовый отец семейства и превосходно воспитывает своих детей. Дал мне отпор, потому что считал эту тему неудобной и не знал, в какой мере она может обернуться против него.

— Боже милостивый! — в простоте душевной воскликнула г-жа Мария. — Бедняга!

— Вовсе нет! Это просто манера! У каждого, кто много говорит, особенно в политике, своя манера, и есть такие, чьей манере свойственна лживость, при том что они могут и не иметь дурного умысла; вечно они норовят расставлять другим мелкие ловушки, ставить их в затруднительное положение, задавать щекотливые вопросы, а для них самих все это скорее защитный барьер, система отпугивания, чем средство нападения. Но что за разговоры мы ведем на свадьбе!

Они приостанавливались тут и там, приветствуя тех из гостей, кого не слишком отвлекали от трапезы. Затем вдоль ограды обошли весь сад, где под сенью развесистых деревьев уже начали собираться разношерстные зрители, надеясь что-нибудь да услышать. Заранее было договорено, что попозже и эту публику, смыкавшуюся все более плотным кольцом, обнесут прохладительными напитками и сдобной выпечкой в корзинах.

К легкой жердяной ограде уже придвинули несколько столов для напитков и корзин.

Маленький мальчонка в белой рубашечке, по примеру старших засунув большие пальцы в проймы воскресной жилетки, стоял впереди с открытым ртом и во все глаза наблюдал за приготовлениями. Г-жа Мария не смогла отказать себе в удовольствии взять с ближайшего стола кусочек пирога и поднести ко рту ребенка, который немедля вонзил в него зубки. Малыш явно намеревался так и продолжать и не вынимал пальчики из пройм; только когда второй мальчуган, постарше, тоже нацелился откусить, первый схватил сладкий пирог и мгновенно исчез.

Для родителей невест тоже настало время вернуться на свои места; им сообщили, что сейчас начнется небольшое праздничное представление, и они поспешили к столу. Неподалеку, на деревянном балконе примыкающего дома, с помощью нескольких десятков локтей белой и красной бумажной ткани устроили сцену. Пьеса, которая будет сыграна, представляла собою написанный рифмованным стихом диалог, примерно в соответствии с идеей, подсказанной Заландером. Ни содержания, ни текста он сам не знал, поскольку после договоренности, достигнутой с молодыми гениями, более не нашел времени этим заниматься.

Когда фанфары подали сигнал к началу и все свадебное общество устремило взгляды на театрик, из матерчатой кулисы вышла ражая молодая крестьянка не то с черпаком, не то с кухонной ложкой за поясом и отрекомендовалась чистой Демократией, сиречь властью народа, которая привыкла сама варить себе кашу, заправлять и есть с пылу с жару и т. д. Из другой кулисы появился затем пожилой господин из разночинцев, но с претензией на благородные манеры, в костюме начала тридцатых годов, в цилиндре, в стоячем воротничке, синем фраке и при маленьких сережках. Выглядел он куда комичнее, чем рассчитывал Заландер и приличествовало случаю. На вопрос, кто он и куда собрался, господин отрекомендовался старым Либерализмом. Дескать, до него дошла весть, что здесь играют большую демократическую свадьбу, и, хотя вообще-то он предпочитает смотреть на Демократию издалека, а не с близкого расстояния, ему все же охота украдкой, одним глазком взглянуть, какова она в семейной жизни. Ну что ж, отвечала ражая особа, он пришел куда надо, она и есть Демократия, пусть держится подле нее, она все ему покажет. Но едва он шагнул поближе и с любопытством вознамерился слегка приподнять косынку у нее на груди, она выхватила из-за пояса черпак и с такой силой угостила его по цилиндру, что тот загудел, ровно барабан.

В сопровождении подобных шуток оба продолжали поучать друг друга, причем Либерализм, примерно как и в жизни, сам того не замечая, присваивал себе один тезис Демократии за другим и защищал их от нее же, а она тем временем, выдвигая новые тезисы, опять далеко опережала его и знай барабанила по цилиндру.

Когда оба наконец уразумели, что таким манером сойдутся нескоро, они заключили перемирие, чтобы повеселиться на свадьбе, а глядишь, и пожениться. Тут музыка внезапно грянула гопсер, то бишь вальс, Демократия и Либерализм подхватили друг друга за бока и исполнили потешный танец. При этом ражая особа с такою силой кружила доброго господина, что фалды фрака разлетались, ноги спотыкались, а стоячий воротничок вывернулся кончиками назад. Словом, двое исполнителей не обошлись без обычных в таких случаях шутовских выходок. Наконец они удалились, причем бабенка отстучала черпаком по цилиндру кавалера вечернюю зорю и просвистела всем знакомый мотив.

Веселый смех в саду и за его пределами вылился в бурю восторженных возгласов. Лишь кучка старолибералов, избирателей Исидора Вайделиха, приглашенных на торжество ему в угоду, ворчала с раздосадованным видом, что знай они об этом, то нипочем бы не пришли. Эти честные люди долгие годы при всех бедах оставались верны своим убеждениям и даже не понимали справедливых, по сути, намеков на нерешительность, или уступчивость, которая сама же и способствует тому, чего опасается.

Мартина Заландера тоже смутил вид, какой приобрела его идея, и как устроитель праздника он чувствовал себя обиженным. А потому воспользовался наступившей тишиной, чтобы произнести свою речь и должным образом возместить ущерб, восстановить первоначальную добрую идею.

Это ему более-менее удалось, и тот же народишко, что восторженно рукоплескал глумливому обращению с Либерализмом, принялся аплодировать ему, когда он провозгласил здравицу в том числе и за присутствующих почтенных представителей Старолиберальной партии как гарантов истинности слов, что в горе и в радости должно плечом к плечу идти навстречу светлому грядущему, когда будет лишь одна партия — партия объединившихся и примиренных патриотов!

Вот тут-то, как говорится, и открылись шлюзы. Целых два часа почти без перерыва и со всех сторон слышались тосты. К вящему удовольствию и утешению сотрапезников, однако ж, пир возобновился, с новыми блюдами и более изысканными винами. Обе новобрачные пары должны были с наступлением темноты покинуть праздник и на проходящих поездах добраться до Линденберга и соответственно в окрестности Лаутеншпиля. Удобные эти поезда останавливались здесь одновременно. От свадебных путешествий отказались, потому что нотариусы еще не имели заместителей, а невесты никуда не стремились, наоборот, ничего не желали так горячо, как уединиться в идиллии нового домашнего очага, вдали от мирского шума. Все для этого было приготовлено, и в каждом доме ждала прилежная служанка.

Обе пары завершили обход гостей, поблагодарив всех за оказанную честь и должным образом попрощавшись, меж тем как на столы уже выставили множество свечей, а по краю сада зажгли чаши со смолою. У подножия маленькой сцены они на мгновение остановились, поскольку у братьев разом возникла мысль, что после происшедшего им, членам Большого совета, не мешает все-таки сказать несколько слов. Они полагали, что лучше всего будет, если они, представители двух партий, проиллюстрируют, как говорится, провозглашенное тестем примирение партий, быстро поднимутся на сцену и там, произнеся соответствующие краткие речи, на глазах у всего свадебного общества обменяются рукопожатием. Пока братья обсуждали, кому — старолибералу Исидору или демократу Юлиану — первым взять слово, на сцене у них над головой послышался громкий топот, привлекший всеобщее внимание.

Двое оболтусов, не то оборванных бродяг, с суковатыми палками и котомками за спиной, под ручку вылезли на балкон, топая и горланя. Оба в лохматых париках из пакли, с такими же бородами, с огромными фальшивыми носами — понять невозможно, кто бы это мог быть. Вроде как не зная, куда податься, они наконец отпустили друг друга и стали лицом к лицу. Не иначе как два шутника, вырядившись таким манером, надумали повеселить компанию, и все, посмеиваясь, ждали, что они представят. Некоторое время оба бранили судьбу, Бога и весь свет, потом начали советоваться, что бы такое предпринять, дабы обеспечить себе благополучное житье-бытье. Они перечислили великое множество несуразных вещей, какие уже перепробовали или могут испробовать, и тут вдруг один придумал: не использовать ли убеждения, которые определенно где-то завалялись, поскольку надобности в них никогда не возникало.

— Убеждения? — вскричал второй. — Ведь и у меня они наверняка где-то есть, свеженькие, как новорожденный младенец!

Оба мигом скинули с плеч котомки, развязали и принялись рыться в жалком барахлишке, но долго ничего не находили.

— Погоди! — воскликнул один. — Вот тут, кажись, что-то есть! — С этими словами он достал маленькую деревянную игольницу. Осторожно приоткрыл и заглянул внутрь. — Ага, тут они! — Он быстро закрыл крышку.

Второй оболтус отыскал крохотную коробочку для пилюль, с такой же осторожностью, как первый игольницу, открыл ее, тотчас закрыл и вскричал, что его убеждения там, в целости и сохранности!

Каждый теперь удостоверился, что означенное достояние не пропало, — так как же с ним поступить? И вдруг один из оболтусов вспомнил, что вскорости в этих краях состоится пышная свадьба чистой девы Демократии и старика Либерализма и по этому случаю потребуется большой запас убеждений, причем обоего рода, и либеральных, и демократических. Всякого, кто располагает оными, пусть даже в малых количествах, ожидает превосходное угощение, а коли он основательно выпьет-закусит, ему обеспечена хорошо оплачиваемая должность с непрерывным отпуском и т. д. Оба единодушно решили отправиться на эту свадьбу и предложить свои убеждения. Но чтобы не быть друг другу помехою, разделиться: один явится к невесте, а другой — к жениху. Тут они еще раз осмотрели свои малюсенькие достояния в игольнице и в пилюльнице — не найдется ли указания, кому куда податься. Но подсказок не обнаружили, а потому измыслили другой выход: определить по жребию, у кого из них убеждения будут либеральные, а у кого демократические.

Усевшись на пол, они достали старый и грязный кожаный стакан с костями и разыграли между собой партии, разумеется опять со всякими шутками-прибаутками.

— Паршивая игра, — воскликнул один, — коли она без пивка!

— А давай представим себе полные кружки! — отозвался второй. — Видишь, какое отличное свежее пиво! Пей!

В конце концов они закончили жеребьевку, которую изрядно растянули веселыми жульническими выходками. Каждый затвердил название своей партии и для вящей надежности завязал узелок на старом носовом платке, который нашелся у одного из них и теперь украсился двумя памятными узелками. Выкрикивая «эгей!» и «ура!», оба исчезли за кулисами, как их и не было.

Все это время нотариусы с молодыми женами стояли перед сценой и молча смотрели на происходящее. Теперь они, красные как раки, переглянулись, однако заговорить не рискнули. К счастью, пора было поспешить на станцию, о чем им уже напоминали. В сопровождении родителей, предварительно переодевшись, они незаметно покинули торжество. Поезда уже стояли готовые к отправлению. Тут братья улучили-таки минутку и спросили друг у друга, кто из них выболтал про жребий; каждый уверял, что словечком не обмолвился. Значит, кто-то из знакомых подсмотрел! — единодушно заключили они, вынеся от прекрасной свадьбы неприятное сознание, что вступили в семейную жизнь отягощенные сплетней. Когда пришло время садиться в первый поезд, а сестрам Зетти и Нетти — впервые в жизни разлучиться, их обеих тоже охватило печальное, словно бы полное предчувствий настроение; они пали друг дружке на шею и безудержно разрыдались.

А в свадебном саду даже и не догадывались, что шутка двух оболтусов была понята и смысл ее принят к сведению; остальная публика восприняла ее как безобидный сатирический свадебный розыгрыш и весело посмеялась. Только недоумевала, кто же такие эти парни.

Ввиду присутствия множества молодых женщин в зале трактира все же устроили танцы, и, когда в полночь заландеровский спецпоезд прибыл забрать мюнстербургских гостей обратно в город, дом и сад остались ярко освещены, и дивная июньская ночь полнилась песнями и музыкой.

XII

К народно-политическому свадебному торжеству, которое вскоре было у всех на устах, Мартина Заландера дополнительно подтолкнуло Арнольдово письмо; ему хотелось прогрессивным делом лаконично ответить на, как он выразился, чванливое всезнайство сына, хотя фактически получилось весьма многословно.

Теперь нежданно-негаданно возникло последствие, о котором он вовсе не думал. В тех местах, где состоялся праздник, один из членов Большого совета по причине домашних неурядиц подал в отставку прямо посреди срока своих полномочий, и, чтобы обеспечить ему замену, требовались новые выборы. Подыскивая подходящего кандидата, вспомнили про демократа Заландера, а поскольку он однажды взял самоотвод, отрядили к нему ходатаев, чтобы те уговорили его согласиться. Застигнутый врасплох, Мартин попросил немного времени на размышление, очень уж они наседали; он действительно искренне намеревался еще раз серьезно взвесить, стоит ли делать такой шаг, а в особенности разобраться, какое значение все это возымеет для него лично.

Мартин не принадлежал к числу поборников освобождения и равноправия женщин в общественной жизни и, сколь ни высоко ценил собственную жену, никогда прямо не спрашивал ее совета и мнения касательно социальных проблем. Тем самым он оставался верен своей позиции. Однако весьма охотно допускал влияние, какое она оказывала как бы ненароком, когда он говорил практически обо всем, что его волновало, большей частью размышляя вслух в ее присутствии — за утренним кофе, за обедом, перед сном и на прогулках. Тогда она могла по собственному выбору высказаться о любом предмете, выразить свои эмоциональные оценки или возражения, а не то и промолчать. В последнем случае он делал вывод, что вопрос ей неинтересен, и потихоньку прекращал свои раздумья вслух. Если же она высказывалась одобрительно или, наоборот, критически, в особенности о тех или иных персонах, он в свою очередь мог воспользоваться тем, что полагал умным и правильным, и оставить без внимания то, что вытекало, к примеру, из логической ошибки либо из недопонимания. Действуя так, он не лишал себя вспомогательных источников, струящихся в душе здравомыслящей домохозяйки, и отдавал ей заслуженную дань.

Вот и теперь, взявши время на размышление, он отправился к супруге, для начала сообщил ей о полученном предложении и добавил какие-то незначительные фразы. Потом ушел, но при первом удобном случае вернулся и принялся большими шагами расхаживать по комнате, на сей раз излагая целый ряд соображений.

— До сих пор, — с расстановкою говорил он, — я кое в чем участвовал и кое-что делал, держа ответ исключительно перед моею совестью и действуя соответственно от случая к случаю. Теперь, однако, все стало бы по-другому. Коль скоро я намерен приносить пользу, в Совет я войду не затем, чтобы молчком сидеть на стуле, а при голосованиях вставать или оставаться сидеть. Опять-таки, пожелав выступить, я не могу просто болтать почем зря, я должен изучить документы и выстроить речь на их основе; это единственно честное ораторство, создающее влиятельность! Знание — сила! Ладно, допустим, я соглашусь! Тогда я войду в комитеты и комиссии, а коли и там стану так работать, на меня взвалят еще и отчеты, стало быть, придется просиживать чуть не ночи напролет, кропать бумаги, ровно конторщик какой.

Тут г-жа Мария перебила его, вернее, воспользовалась одной из многих коротких пауз:

— И ты настолько разберешься во всех документах, точнее, в их содержании, что сможешь об этом писать и говорить?

— Потому-то я и сказал, — отозвался Мартин, безостановочно расхаживая по комнате, — что должен их изучать.

Еще через несколько шагов он все-таки остановился перед женой, которая сидела за столом и чистила для кухни последние прошлогодние яблоки, ведь, по ее словам, служанка обходилась с ценными плодами так бесцеремонно, что от них ничего почти не оставалось.

— Впрочем, — продолжал он, — ты, верно, имела в виду не изучение документов, а то, что вообще понимают под ученостью. Тут, конечно, в точности не проверишь, да и Большой совет не академия. Напротив, дело идет о том, чтобы не рваться выступать по вопросам, которых досконально не знаешь, а присмотреться к экспертам и ориентироваться на них, коли они представляются достойными.

Таким образом, в подобных случаях, — он опять принялся мерить шагами комнату, надобно изучать не документы, а скорее людей, когда, к примеру, два одинаково почтенных специалиста высказывают противоположные точки зрения на дорогостоящее спрямление речного русла, на строительство и оборудование кантональной психиатрической лечебницы, на закон об эпизоотиях. В таких случаях я бы не стал занимать место в экспертной комиссии, а, как любой другой, ограничился голосованием, смотря по впечатлению, какое себе составил… и ведь мог бы проголосовать неверно! — со вздохом добавил он. — Спрашивается только, вправду ли позитивный результат, какого полагаешь возможным достигнуть, перевешивает бездействие столь значительно, что оправдывает усилия, и что же я должен возразить?

Он перечислил способности, каковые, как полагал, может использовать или приобрести, прежде всего в воспитании, в экономике и государственном бюджете, образовании и соблюдении демократических прав, дабы все это функционировало надлежащим образом, а также во многом другом. Но поскольку жена ничего более не спрашивала и не говорила, в конце концов оборвал свои не слишком связные размышления и, взглянув на часы, поспешно ушел.

Еще через день он написал в тот избирательный округ, что согласен стать их кандидатом.

С наилучшими намерениями Мартин Заландер предвкушал новый этап своей жизни. После выборов, где за него проголосовало подавляющее большинство, он немедля прочитал и запомнил устав Совета и все связанное с этим в Конституции и других законах. Потом заказал переплетчику карманную записную книжицу, на первой странице которой тщательно, по порядку записал выдержки из годовых доходных и расходных разделов бюджета, государственных финансовых отчетов и т. д., чтобы таким образом наглядно иметь при себе главные статьи всех отраслей государственного управления и в любую минуту располагать возможностью справиться касательно экономического баланса в кантоне.

Сделавши это, он изучил печатные отчеты за последний период и постарался составить себе представление о положении дел в Большом совете — о нерассмотренных запросах, требованиях и предложениях, о приостановленных законопроектах, задолженностях по отчетам и запросам правительства и проч., а для этой цели отвел другой раздел записной книжки, занеся туда лаконичные пометки и оставив достаточно места для продолжения.

Как он пояснил жене, надобно это не затем, чтобы выставить себя этаким придирой, всюду сующим свой нос, а как раз чтобы избежать лишних запросов и самостоятельно разобраться в положении вещей.

Поднабравшись таким манером кой-каких знаний, дабы, как он думал, в свои годы и при своей политической репутации выглядеть не совсем уж новичком, он вошел в зал, без долгих поисков занял первое попавшееся свободное место и уже не покидал его до конца заседания. Все время внимательно следил за дебатами и почти не заглядывал в газеты, которые передавали ему соседи. Так тому надлежало быть и согласно принесенной им депутатской присяге, и согласно содержанию пространной молитвы, которая открывала каждую сессию и неотъемлемой частью входила в установленный регламент; правда, лишь немногие — верующие ли, нет ли — строго буквально воспринимали сей божественный свод обязанностей. Мартин Заландер, напротив, хоть и не отличался религиозностью, считал себя тем не менее связанным этими установлениями, ибо предписания, содержавшиеся в присяге и молитве, были правильны и необходимы и литургическая форма не могла упразднить их законную силу.

Только по окончании заседания Мартин нашел время поздороваться с зятьями, частых приходов и уходов которых даже не заметил, тем более что и появились оба на добрых полчаса позже его. Приглашение пойти к нему домой на обед тот и другой, поблагодарив, отклонили, одному по причине неких переговоров надобно было встретиться за обедом с товарищами по округу, второму предстояли какие-то дела. Затем они намеревались зайти в оружейную лавку, купить новые спортивные ружья, ибо с некоторых пор оба состояли членами стрелковых обществ.

Словом, домой Мартин Заландер отправился в одиночестве. Погруженный в задумчивость, исполненный удовлетворения как человек, с пользою поработавший все долгое утро, он шагал по улице, хотя руки на заседании не поднимал и ни слова не говорил. Лишь постоянное внимание, отданное пятичасовым утренним дебатам, внушало ему сознание сделанного дела. Ему в голову не приходило, что даже присутствовать можно совершенно по — разному, и, размышляя о том, что вскоре тоже сумеет к месту что-нибудь сказать, он почувствовал, что с большим аппетитом съест запоздалый обед.

Г-жа Мария, узнавшая мужа по манере звонить в дверной колокольчик, встретила его в передней и сообщила о странном посетителе, предшественнике в Большом совете, чье место он занял сегодня. Судя по всему, этот господин находится в прескверных обстоятельствах и, очевидно, не отказался бы от приглашения к обеду, но она не стала его приглашать, решив, что сперва Мартину должно его увидеть.

— Что ему нужно? — спросил Мартин. — Раньше мне довелось встречать его раз-другой; помнится, человек он неглупый и внешне весьма представительный. Ума не приложу, что ему нужно.

— Говорит, что много слышал о тебе и о знаменитой свадьбе, очень рад с облегчением уступить место такому преемнику, а пришел сказать тебе это и поздравить с успехом на выборах.

Бедняга! Поставь ему прибор, зятья-то все равно не придут!

Войдя в гостиную, Заландер едва узнал этого человека, который скромно сидел на стуле у окна, но тотчас поднялся, с неуверенной уже словоохотливостью поздоровался и произнес свои поздравления. Он, мол, рассчитывал получить из казны небольшую сумму суточных, но, увы, не получил ничего, да еще и уплатил пени за пропущенные заседания. Вот тогда-то и подумал: чтобы поездка не оказалась совсем уж зряшной, не худо хотя бы нанести визит достойному преемнику.

— Но, господин Кляйнпетер, — с улыбкой воскликнул Мартин Заландер, — сдается мне, поздравлять здесь особо не с чем, коли еще и деньги теряешь! Вы уже отобедали или, может быть, разделите с нами скромную нашу трапезу?

Посетитель смущенно поблагодарил, однако же выдал себя взглядом, украдкой брошенным на накрытый стол, поэтому Заландер решительнее повторил свое приглашение, забрал у него из рук шляпу и отложил ее в сторону.

Некогда этот мужчина определенно был хорош собою, но теперь весь его облик говорил об упадке. От прежней дородности не осталось и следа, одежда стала непомерно просторна и висела мешком, а вдобавок так истрепалась, что пошита была, очевидно, давным-давно. Сорочка мятая, а изношенный галстух повязан так скверно, что, казалось, воочию видишь равнодушные, ленивые руки, выпустившие этого человека из дома в таком виде. Собственные его руки привычно цеплялись за лацканы сюртука, прикрывая не то потертость, не то грязное пятно, не то порванную петлю застежки. Оттого и держался он неловко, скованно, под стать всему этому было и землистое, одутловатое лицо, в чертах которого запечатлелись уныние и горе, а также многочисленные попытки найти забвение в пьянстве.

Супруги Заландер радушно угощали заметно усталого Кляйнпетера всем, что стояло на столе; г-жа Мария собственноручно накладывала ему на тарелку; однако он вскоре насытился или, во всяком случае, был неспособен съесть много. Зато, сам того не сознавая, прилежно налегал на вино, которое Мартин регулярно ему подливал, и даже вроде как взбодрился и стал доверительнее. Заметив это, Мартин лично спустился в погреб за парочкой бутылок получше; ему захотелось отпраздновать день своего водворения в мюнстербургской ратуше благотворительным поступком по отношению к этому обнищавшему человеку. Жена тем временем поставила новые бокалы, занимая гостя дружеской беседой, потому что и она испытывала к нему необычайное сочувствие, быть может думала, что если отнесется по-человечески к его беде, то отведет от своего Мартина этакую судьбу или иное несчастье.

Заландер рассказал уже несколько более разговорчивому г-ну Кляйнпетеру о делах в Совете и собирался расспросить его о тех или иных проблемах и его взгляде на них, но, хотя предшественник не участвовал в заседаниях не более полугода, казалось, будто все для него осталось позади, как сон. Он почти ничего не помнил, на вопросы отвечал безучастно и неточно и лицом вновь помрачнел.

Одну из бутылок Заландер откупорил сразу, жена взяла ее и наполнила два бокала, которые распространяли приятный аромат, вернувший осеннее солнышко на бледное лицо. Спокойная участливость хозяев, глубокая умиротворенность, как будто бы царившая между ними, и бодрящее нервы вино заставили его забыть о злом роке, развеселили сердце, так что он с затуманенным взглядом и зарумянившимися щеками начал по собственной воле рассказывать смешные байки и истории из сельской чиновной жизни, меж тем как первая бутылка доброго вина опустела. Пока Заландер открывал вторую, а гость с радостным вниманием наблюдал за ним, г-жа Мария воспользовалась паузой и спросила, большая ли у него семья и в добром ли она здравии.

Словно пробудившись от сладостного сна, гость удивленно посмотрел на нее, блаженный винный румянец поднялся к глазам, которые и без того уже блестели, потом он опустил голову, подпер ее руками и расплакался как дитя. В удивлении и испуге Мартин и Мария Заландер наблюдали за этой переменой, смотрели на сотрясаемую рыданиями поседевшую голову. Но затем оба встали, чтобы постараться успокоить и утешить рыдающего гостя. В конце концов им это удалось, но он не знал, куда деваться от стыда, извинился за сей, как он выразился, болезненный приступ и хотел уйти.

Заландер, однако, видел, что беспомощный старый депутат плакал вообще-то не от «хмельной жалости», как в здешних местах называют пьяные слезы, а оттого, что вдруг вспомнил свое горемычное житье-бытье. Вот почему он дружески убедил его сесть и отдохнуть.

— Приготовь-ка нам хорошего черного кофейку, — сказал он жене, — тем вкуснее будет вторая бутылка, ведь господин Кляйнпетер непременно поможет нам ее допить!

Г-жа Заландер сварила отличного кофейку, не забыла подать и по рюмочке старой вишневки.

Немного погодя уныние гостя вновь развеялось, уступив место более веселому настрою, каковой не пожелал своим отсутствием испортить минуты нежданного благополучия. Кляйнпетер вновь сделался так разговорчив и откровенен, что, успокоившись, сам повел речь о причине судорожного приступа слез; слово за слово он, быть может впервые встретив участливое внимание, непринужденно и искренне поведал свои обстоятельства. Через час Мартин и Мария Заландер примерно знали его историю, в меру своего разумения.

Бывший член Большого совета Кляйнпетер владел маленькой фабричкой хлопчатобумажных тканей, вел это доставшееся по наследству от отца дело осмотрительно и спокойно, не торопясь чересчур вперед, но и не отставая. Как человек обходительный и всеми любимый он ставил требования светского и гражданского общения куда выше, чем приобретение богатств. Тщеславная и легкомысленная женщина, на которой он женился, еще и подталкивала его к этому; безобидное уважение, каким он пользовался, она относила исключительно на свой счет и чванилась, как павлин. Все, что он делал, было ее добродетелью, все в нем, что вызывало симпатию, — ее личным достоинством, все, что с ним происходило, — ее заслугой. Это о ее муже говорили, своим мужем она хвасталась, вот и все; она хотела присутствовать всюду, где он бывал, да и в одиночку разъезжала по округе, сколько могла, — надо ведь себя показать и побахвалиться. Однако ж дома она отравляла ему жизнь нарочито презрительной манерою, с какой относилась ко всем его делам и к нему самому, чтобы он и не помышлял восставать против нее. И вообще, дома ему жилось плохо, так как она полагала излишним все, что хотя бы отдаленно походило на заботливость. Двое подрастающих сыновей пошли в нее.

Когда Кляйнпетер, у которого не нашлось достойного соперника, был избран в Большой совет, а вскоре и окружным начальником, спесь жены выросла беспредельно. Эти звания, казалось, существовали лишь для нее, и Боже упаси обратиться к ней без того или другою титулования. Горемыку-мужа она третировала и прямо-таки ненавидела — звания-то принадлежали именно ему, — однако ж пользовалась ими и связанным с ними почетом, чтобы наделать долгов и пуститься в иные злоупотребления.

В этом она скоро получила изрядную поддержку, когда отец предоставил управление скромной фабрикой сыновьям, рассчитывая целиком посвятить себя своей должности и найти покой. Тут он жестоко заблуждался.

По окончании школы сыновья не пожелали сдвинуться с места, чтобы немного посмотреть мир и поучиться, виноват отчасти был и отец, который не заставил их это сделать, позволил болтаться дома, где перед глазами у них был лишь пример душевной черствости да беспардонных манер матери и приятелей такого же пошиба. Вместо того чтобы вести дело должным порядком, они его запустили и угодили в операции с дутыми векселями, причем и прибыли никакой не извлекли. Мало того, исподволь втягивали в свои махинации отца, которому приходилось давать поручительства и даже ставить на бумагах свою подпись; да и госпожа начальница и советница не стеснялась подсовывать ему на подпись долговые обязательства. Векселя, на которых стояла и его подпись тоже, долгое время всегда удавалось разместить, но после продолжительных хождений они возвращались именно к нему, и он с хмурою миной и большим трудом поневоле их выкупал.

Все это происходило при вечной ругани и сварах, поскольку мать и сыновья держались с ним все более грубо и беспардонно, будто он прескверный отец семейства. Чтобы скрыть эту беду и предотвратить шум, грозивший разразиться в любую минуту, он ради своего статуса волей-неволей всегда уступал. Перенес свой кабинет со спаленкой в небольшой флигель, чтобы найти хоть немного покоя. Но жена и тут не унялась. Являлась в кабинет, когда он принимал посетителей или проводил допросы, и если не могла вставить слово, то уходила, громко хлопая дверьми. Даже писаря, полицейских и служебного курьера окружного начальника она примитивным лицемерием и ложью пыталась втайне восстановить против своего мужа, который при всей своей слабости вплоть до краха оставался опорою семьи.

И никто не слыхал от него жалоб. Ах, он прекрасно знал, почему молчит; разве же кто поверит, что человек, которого в собственном доме ни в грош не ставят, способен радеть о благе округа и властвовать другими людьми?

Но всему человеческому приходит конец, вот и здесь дело шло к прекращению многих несправедливостей и страданий. Поскольку рабочим на фабрике платить перестали, они нашли себе других хозяев. Тем не менее сыновья закупили значительное количество пряжи, но тотчас же ее перепродали, а когда настала пора платить, не имели ни пряжи, ни ткани, ни денег и рисковали попасть под подозрение в мошенническом банкротстве. Сим замечательным известием они и огорошили отца, с утра пораньше явившись к нему с подлежащими оплате векселями, притом говорили, конечно, с упреком: дескать, это он спихнул на них этакую паршивую фабричонку. Когда же он, стоя перед ними в полной беспомощности, спросил, где ему, Господи помилуй, взять деньги, ведь все заложено и в долгах как в шелках, они нахально указали на собранные им налоги, каковые-де без дела лежат в несгораемом сундуке и без всякой опасности могут быть использованы для уплаты.

Отец побледнел.

«Я имею точные предписания, сколько денег дозволено оставлять в конторе и когда должно сдавать их в казну, не говоря уже о том, что иным образом я никогда туда руку не запускаю!»

«В таком случае завтра будет объявлено о неплатежеспособности, — отвечали они. — А фирма, кстати, называется "Кляйнпетер и сыновья"!»

Они огляделись в кабинете: куда это подевался старый денежный сундук? Недавно отец перетащил его в другой угол и привинтил к полу, под которым там проходила крепкая балка. Сундук как раз стоял открытый, железная крышка была откинута, в одном отделении лежали свертки с пересчитанными монетами и пакет банкнот, а сверху — записка с указанием сумм. Старший сын незамедлительно подошел к сундуку и взял записку, воскликнув:

«Да тут куда больше, чем сейчас надобно. Четвертой части этих денег хватит, а после что-нибудь придумается!»

Одновременно он уже и руку протянул к сундуку. Но советник ринулся к нему и перехватил его руку; второй сын подбежал брату на подмогу, и теперь до смерти перепуганный пожилой человек боролся с обоими сыновьями, а те, не стесняясь, награждали его крепкими тычками.

В конце концов ему удалось захлопнуть тяжелую крышку, после чего вороватые сыновья слегка отпрянули, не собираясь, однако, отказываться от своего намерения. Отец же воспользовался секундным промедлением и выдернул один ключ из замка.

«Если вы сей же час не уйдете и заявитесь сюда сегодня еще раз, — сказал отец дрожащим, но приглушенным голосом, — мой жандарм возьмет вас под стражу и в железах доставит в Мюнстербург! Он будет здесь с минуты на минуту!»

Неожиданная сила, с какою этот слабый человек боролся за последнее свое достояние, за честное свое имя, отпугнула непутевых сыновей, и они удалились, бледные, как отец.

Дрожа и с трудом переводя дух, окружной начальник сидел на сундуке и утирал потный лоб. Мысли путались, он искоса смотрел на оковку старинного наследственного сундука и не видел ее. Наконец, немного оправившись, он устало поднялся, снова открыл кассу и вынул налоговые деньги, чтобы их запаковать. Достал нужную бумагу, шпагат и сургуч, поспешно завернул, дважды и трижды обвязал шпагатом, крепко, хоть и неуклюже, ведь обыкновенно этим занимался курьер, потом зажег свечу и запечатал пакет сургучом в трех-четырех местах, каждый раз шумно вздыхая, прежде чем оттиснуть печать на сургуче.

Потом написал короткое сопроводительное письмо, вложил его в отдельный конверт, адресовал и, вручив то и другое вошедшему курьеру, послал его на почту, со строжайшим наказом нигде не останавливаться и проследить, чтобы деньги и письмо были без промедления отправлены по назначению, а кроме того, напомнил непременно взять на почте квитанцию. В окно он увидел, как его жена остановила курьера во дворе и хотела посмотреть, что он несет, но курьер задержать себя не позволил.

Засим он написал еще два письма — председателю Большого совета и правительству, — в коих слагал с себя полномочия члена Совета и окружного начальника. Знал, что с этим кончено, хотя и не знал, что станется с ним самим.

Пустой несгораемый сундук он оставил открытым. Пришаркала жена и немедля туда заглянула, однако ей помстилось, будто из пустого пространства тянет ужасным холодом, она тотчас отпрянула и спросила у мужа, что это значит. Но тот ей не ответил, заговорил с вошедшим жандармом. Накануне вечером начальник предупредил, что отряжает его в столицу с заданиями по полицейским делам, и приготовил соответствующие документы. Сейчас он вручил их жандарму вкупе с письмами об отставке, каковые приказал срочно доставить по назначению.

Итак, он привел в порядок свои дела и не имел ничего, кроме депонированной должностной гарантии, состоящей из нескольких ценных бумаг, каковые с его отставкою высвободились, а с тех пор, вероятно, вовсе исчезли.

Когда Кляйнпетер мало-помалу излил душу до конца, несколько минут царила тишина — Мартин и Мария Заландер еще оставались под властью гнетущих впечатлений, а сам рассказчик, не сожалея о своем доверии, тоже молча вкушал явное сочувствие и потягивал душистое вино.

Мартин с ужасом думал, сколь темные обстоятельства таятся порой в жизни персон, облеченных доверием общества, а не то и являют собою секрет полишинеля. Он, конечно, знал, что отдельные инциденты подобного рода имели место во все времена и воспринимались в таком случае как большие несчастья. Теперь же у него забрезжила догадка, уж не идет ли речь о симптомах, но, к счастью, сию догадку утешительно уравновесило встречное соображение. Скорая решимость, с какою окружной начальник почел себя более не пригодным к службе и сложил свои полномочия потому лишь, что сыновья полагали его способным изменить долгу и сами были готовы пойти на такую измену, вызвала у него искреннее уважение, и оно отнюдь не уменьшилось, когда ему пришло на ум, что этот, казалось бы, слабый человек хотел не только искупить низость сыновей, но и уберечь себя от опасности угодить в силки растущей беды. Нет, сказал себе Заландер, покуда уступчивый, опираясь на подлинно гражданские помыслы, еще способен выпрямиться и спасти самоуважение, общество не в упадке.

Г-жа Мария думала о другом; ее мысли занимала странная женщина, о которой рассказчик поведал с горькой неприязнью и без малейшего следа симпатии; она ни секунды не сомневалась, что именно эта особа и была источником его несчастия, но характер демоницы толком не понимала.

— Для меня непостижимо, господин Кляйнпетер, возобновила она беседу, — как женщина может так чваниться репутацией мужа и всячески оную использовать, хотя на самом деле завидует ей и потому ненавидит мужа, форменным образом изо всех сил стараясь не выказывать ему должного уважения!

— Да, госпожа Заландер, — отвечал бывший окружной начальник, — я такому не учился! Тот, кто изведывает подобные вещи на себе, понимает их, как говорится, чутьем, не умея четко объяснить. Учитывая все прочее, я полагаю, наряду с чванством здесь играют роль связанный с духовной ограниченностью чрезвычайный эгоизм, а вдобавок происхождение. В тех местах, откуда родом моя супруга, женщины, не в обиду будь сказано, славятся особой заносчивостью, гонором и непомерным злоязычием. Соседская зависть и сплетни — сущее бедствие в тамошних деревнях, ведущее к расколу как среди солидных, больших семейств, так и среди нищих обитателей лачуг. Каждая девица, что выходит замуж, непременно ставит себе целью показать, откуда она, и утвердить свою власть. Мужчины там работящие, однако нравом грубые и в низших слоях бранятся ровно морские разбойники — и дома, и вне его. А женщины с младых ногтей упражняют свои языки, и, коли какая-нибудь вдобавок не вышла умом, можно себе представить, что из этого получается!

— Да как же вы угодили в сей обетованный край? — спросила г-жа Мария.

— Добрый друг сказал мне, что знает девушку, на которой мне стоит жениться. «Где же она?» — спросил я в обычной тогда холодно — пренебрежительной манере молодых светских львов. Тот назвал место и имя, расхвалил все достоинства. Я увидел хорошенькую, нарядную девицу, которая сумела выказать такую приветливость и мягкость, что я немедля попался на крючок, хотя неизвестное лицо подсунуло мне записку с сообщением, что ходатая подослала она сама. Однако ж меня это не отпугнуло, напротив, я был скорее польщен и вконец размяк. Разоблачила она себя довольно быстро и ужасно. Сказать по правде, и среди женщин своего родного края она составляет исключение и хуже других, этакая квинтэссенция!

Посредине своей тирады он невольно рассмеялся, вспомнив недавнюю ее выходку. Долгую свару по поводу его обнищания она закончила угрозой судебного развода, на что он лишь заметил, что тогда ей, по крайней мере, представится случай наконец-то расстаться с титулами начальницы и советницы, каковые уже сейчас совершенно не к месту. Тут она, побагровев от ярости, налетела на него и закричала, что даже не подумает отказываться от этих титулов, она-де от Бога имеет право носить их пожизненно и будет стоять на этом!

На вопрос, что она делала с деньгами, полученными под долговые расписки, Кляйнпетер отвечал:

— Тратила на наряды, шляпки и тому подобное! Поскольку я исправлял в округе главную должность, она почитала своею обязанностью наряжаться лучше всех, а это и вправду недешево, тем более что есть у нас несколько крупных промышленников, чьи дамы куда как горазды франтить. Еще год назад мне пришлось оплатить вексель на сто двадцать франков, выставленный на мое имя, а за что? За маленький зонтик от солнца, с ручкой из слоновой кости, обтянутый дорогушей тканью. Она увидела его в витрине здешнего магазина, где ее знали, и таким вот манером сразу же приобрела. С этим зонтиком она разгуливала по всему городишку и окрестностям, где намеревалась позлить женщин и барышень из тех, что побогаче. Потом, опять же исключительно ради зонтика, на несколько недель уехала на воды и там вновь выставила вексель на меня. Вдобавок она неоднократно брала деньги у своих состоятельных родителей, которые до сих пор живы-здоровы, причем брала под тем предлогом, что они якобы нужны мне. Когда в конце концов ложь вышла наружу, этот источник для нее иссяк.

Кляйнпетер продолжал бы разговор еще долго, если б не пришла пора ехать домой, ибо стесненные обстоятельства не позволяли ему пожертвовать обратным железнодорожным билетом. К тому же он радостно предвкушал возможность еще некоторое время спокойно ночевать в своем старом доме: г-жа окружная начальница со всем своим гардеробом и с зонтиком отбыла вчера к родителям, а сыновья еще две недели назад укатили в Америку, рассчитывая найти там место фабричных управляющих, благо швейцарцев нанимают охотно. Разумеется, но не таких! Эх, что бы им уехать раньше! Фабрика-то его вкупе со всем старым земельным владением находится сейчас под конкурсным управлением; со дня на день он ожидает принудительной распродажи. К счастью, эта история его уже не касается.

— А вы бы не могли, — спросил Заландер, — коль скоро сыщется помощь, вернуть себе эту собственность и снова запустить производство?

— Пожалуй, я остерегусь, господин советник! — отвечал Кляйнпетер, не раздумывая. — Кабы это удалось, вся троица в один прекрасный день сызнова заявилась бы снимать сливки! Лучше уж займусь где-нибудь тихим скромным делом, каким угодно; ежели вам подвернется что-нибудь для меня подходящее, не откажите в любезности дать мне знак!

— Конечно же я об этом подумаю, будьте уверены! — обещал Мартин Заландер, пожимая ему руку. — Вы покуда человек вполне бодрый и нестарый, коли слегка соберетесь с силами! Всего вам наилучшего, счастливо добраться!

Премного благодарен, и вам тоже, госпожа Заландер, за прекрасный обед и за все ваше гостеприимство!

— Ну что вы, какие пустяки, не стоит благодарности, — сказала г-жа Мария, в свою очередь пожимая ему руку. — Доброго пути! И пусть все у вас наладится!

Неожиданно быстрым шагом воспрянувший Кляйнпетер поспешил прочь. Супруги задумчиво провожали его взглядом, когда он шел по улице.

— Он ничуть не пошатывается! — заметила Мария. — Я-то опасалась, что он захмелел.

Все же он, наверно, сумеет выкарабкаться, коли отделается от этой ужасной особы!

— И получит спокойное местечко в затишье, чтобы прийти в себя, я так думаю. Однако никакой власти он определенно более не пожелает.

По пути в контору, куда направился по делам, новый советник размышлял о странном событии своего первого дня на запоздалом чиновном поприще и о том, как бы ему поддержать и утешить попавшего в беду предшественника, и почел себя счастливым, что в его благонравном доме подобных опасностей не существует. Тем не менее он сохранил меланхолическое чувство от столь непосредственного столкновения с непрочностью людских обстоятельств даже в самых высоких кругах.

XIII

Со временем Мартин Заландер оказался весьма загружен работой как в Совете, так и за пределами оного, и средь переменчивых событий партийной жизни, средь множества перекрестных требований угодил в сущую круговерть, ибо все норовили перетянуть его к себе.

Борьба шла преимущественно вокруг вопроса, стоит ли новейшей швейцарской демократии уступать свою почву напору социального переворота, сиречь можно ли утверждать перед народом, что таковы были его цель и его воля. Из-за этого вопроса возникли небольшие передвижки и изменения в партийном составе, тогда как народ в целом молчал, словно темная посторонняя масса.

Заландер придерживался среднего пути, то бишь отвергал контакт с общественным переворотом, но полагал необходимым облегчить и улучшить положение посредством национализации всевозможных вещей в их нынешних формах и, стало быть, занял позицию, которую еще несколько лет назад оспаривал, а тогдашние приверженцы уже готовы были оставить как устаревшую.

Между тем и они покамест мало-помалу шли на уступки и принимали все предложенное к практическому исполнению; в общинах и в Конфедерации царил один и тот же настрой, повсюду выделяли средства на вспомоществование и культуру; Мартин Заландер без устали содействовал этому, продвигая в жизнь новые изобретения.

Зятья порой выступали как его адъютанты: повсюду, где бы ни очутились, они подбрасывали народу в общинах собственные его идеи или такие, какие он поддерживал, и поступали означенным манером даже там, где никто думать не думал о новой безвозмездности, сиречь общественном благодеянии, каковое вдруг оказывалось безотлагательно важным.

Мария искренне восхищалась добросердечием Мартина, который с удовольствием занимался этой деятельностью. Однажды она нашла в старом его сюртуке записную книжицу с выдержками из бюджета и государственных финансовых отчетов.

— Ты не искал эту книжицу? — спросила она, показывая ее ему. — Она лежала в кармане старого черного сюртука, который ты уж год как не надевал.

Заландер глянул на книжку:

— Хм, в самом деле, я ее не искал! Теперь в ней уже нет особой надобности; во-первых, я довольно неплохо в этом разобрался, а во — вторых, вскоре там должна произойти передвижка. Передвижка — вообще-то скверное слово, к которому прибегают тайные социалисты, когда мирно и стыдливо намекают, куда целятся. Тогда они говорят: та или иная передвижка, без сомнения, состоится, это лишь вопрос времени!

— Но ты-то что под этим подразумеваешь?

— Я? Я, видишь ли, подразумеваю приблизительно вот что: в силу властного поступательного движения эпохи расходы по всем статьям так растут, что доходы уже их не покрывают; если, к примеру, общины желают надлежащим образом разрешить поставленные перед ними задачи, то нагрузка окажется для них неподъемной, и государство, то бишь кантон, должно их выручить, уступить толику своих доходов. Поскольку же кантонам самим приходится справляться с повышенными задачами, а налоги до бесконечности увеличивать нельзя, они вынуждены обращаться к Конфедерации, которой должно дать согласие на значительные расходы, коль скоро она намерена исполнить свои высокие обязанности. Доходы Конфедерации в свою очередь не неисчерпаемы, вдобавок одновременно растут и ее собственные рутинные расходы. Стало быть, нам надобно искать новые источники и обеспечивать средства, необходимые ей для всего этого.

— Это же сущий хоровод! — рассмеялась Мария. — Веселый и одновременно хитрый, как я понимаю! Или иначе: мы вроде как тот человек, что целый день перекладывает кошелек из одного кармана в другой, а в итоге воображает, будто у него целая сотня кошельков, и покупает все, что хочет. Разве не так?

Не вполне так, милая! Но подробнее объяснить сейчас не могу, это ведь национальная экономика! Народное хозяйство, как говорится!

Однако любимой его сферой было народное воспитание; тут он чувствовал себя поистине в родной стихии, почитая своим долгом загладить ранний уход из школьного ведомства. В своем священном рвении он бессознательно подражал еврейским лавочникам, которые при торге заламывают до того высокую цену, что уж в умеренной-то совершенно уверены. Но идеал, над каким он трудился, был для него столь непоколебим, что он всерьез верил в достижимость намеченных высот! Каждой из постоянно возникающих закавык он уделял внимание, помогал скруглить ее, облечь в приемлемую форму, а затем со всем своим влиянием отстаивал в надзорных ведомствах, где заседал, в обществах и при всяком удобном случае в Большом совете.

— Я все же надеюсь увидеть, — однажды сказал он жене, — что ни один из наших юношей в городах и селах не покинет государственные школы прежде, чем ему сравняется двадцать лет.

— Чем же они будут так долго заниматься?

— Учиться и еще раз учиться! Упражняться снова и снова! Сама подумай, сколько накапливается материала! Как только мы добьемся для детей до пятнадцати лет ежедневного посещения школы и введем всеобщее школьное обучение второй ступени, то начнем совершенствовать обучение в математических дисциплинах, в письменной стилистике, в знании анатомии и в гигиене, в краеведении и истории. Постоянные занятия гимнастикой и военными экзерцисами уже включены в обязательную программу, но нуждаются в улучшении, особенно стрелковые упражнения должно начинать раньше и проводить в большем количестве. Разумеется, наряду со всем этим — уроки пения и музыки, последнее, коль скоро в общине достаточно мальчиков, одаренных к игре на духовых инструментах, сиречь носителях нынешней народной музыки…

— Слава Богу, все это мне более всего по душе! — перебила Мария рассуждения мужа и его расхаживания по комнате.

Он замер:

— Почему?

— Ах, коли вы знаниями человеческого тела и регулярной заботой о здоровье превратите добрый народ в сущих ипохондриков, то с помощью народной музыки он вновь отлично повеселеет. Да и демократизация искусства, о которой ты — помнишь? — говорил на свадьбе наших дочерей, станет все больше оказывать свое благотворное воздействие! Впрочем, продолжай, будь добр!

— Я уже почти закончил. Ближе к двадцатому году жизни, скажем лет в восемнадцать, молодые мужчины получат гражданскую подготовку. Конституцию они еще детьми быстро пройдут в обычной школе, и в иных легкомысленных головах она наверняка изрядно поблекнет. Стало быть, надобно хорошенько ее освежить, а в заключение открыть их пониманию весь круг законодательства, аккурат перед тем как они начнут пользоваться демократическими правами и исполнять гражданские обязанности. Думаю, дел достаточно, чтобы заполнить это время! Поначалу, верно, будет непросто действовать равномерно и упорно, однако все непременно наладится, коли сами права не обернутся насмешкою! Кстати, чуть не забыл: попутно каждый юноша должен овладеть умением смастерить себе простенький стол или лавку, и опять-таки надо подумать, как это устроить!

— Хорошее дело, оно слегка поубавит спеси у нашего избалованного ремесленного сословия! С топором в дому обойдешься без плотника! — заметила г-жа Мария.

Мартин состроил столь же загадочную мину, что и жена, поскольку не знал, что она имела в виду, ведь означенное сословие аккурат находилось в скверном положении.

— Кажется, мой доклад не снискал полного твоего одобрения, — сказал Мартин, снова остановившись перед женою. — Слишком много всего, да?

Но Мария, с серьезным видом испытующе глядя на него, отвечала:

— Нет, дорогой мой! Напротив, мне в этой программе недостает кой-чего весьма важного, хотя, возможно, это сюда не относится и подлежит особому решению. Однако ж забывать об этом и не видеть этого нельзя!

— О чем ты? Может, об обязательной кулинарной школе за государственный и общинный счет? Но таковая предусмотрена программой воспитания девочек, которую тоже планируется рассмотреть. Без сомнения, тебе предложат войти в соответствующую женскую комиссию, и как моя супруга ты не сможешь отказаться.

— Нет-нет, я не о том! Я имею в виду ужасный военный поход в Азию или в Африку, который швейцарцам придется предпринять, дабы завоевать себе армию тружеников-рабов или лучше целую страну, которая будет их поставлять. Ведь, если не ввести рабство, кто поможет бедным крестьянам в полевых работах, кто прокормит юношей? Или вы намерены держать их на жалованье, покамест им стукнет двадцать и они будут сведущи во всем, кроме труда, не считая смастеренных стола и лавки?

— Мария, ну что ты такое говоришь? — сказал Мартин, у которого даже лоб покраснел, Нынче ты отвечаешь на мое почтительное доверие сплошными сарказмами, да какими язвительными!

— Прости, Мартин! Я вовсе не язвительна, знаю ведь, как ты ко всему этому относишься! Мне просто немножко грустно, ибо я опять — таки знаю, что тебя ждет большое разочарование, а пережить его в наши годы уже не так легко, как раньше.

— В наши годы? С чего бы нам стареть, коли мы этого не желаем? Что же до иллюзий, то они ранят не больше, чем разноцветные мыльные пузыри, лопающиеся перед носом!

Так он сказал больше в шутку, чтобы развеять серьезный настрой жены, от которого ему стало не по себе. Ведь из многочисленных противников столь долгосрочной школьной программы ни один еще не отваживался высказаться подобным образом.

— Давай-ка оставим истории, которые тебе не в радость, — продолжал он, и поговорим о детях, чью свадьбу ты только что вспомнила. Я давно хочу тебя спросить, отчего совершенно не видно молодых жен. Или та либо другая заезжали в мое отсутствие? Раньше, на первых порах, они часто и с удовольствием встречались у нас, когда сопровождали мужей в город, но и этого давненько уже не случалось.

Мария Заландер посерьезнела пуще прежнего, однако сказала только:

— Не знаю, в чем там дело, но я тоже заметила. Из их коротких писем и вовсе ничего понять невозможно. Я думала, тебе известно побольше, ты ведь общаешься с зятьями, которые здесь бывают еще реже.

— Да и у меня встречи прекратились. Я доверительно прибегал к услугам обоих в их округах, но, едва только заметил, что они поднимают при этом непомерную шумиху, а именно используют любой пустяк как повод для разъездов и увеселений, то как тесть почел своим долгом прекратить такого рода общение. Кстати, я не имею в виду ничего дурного, люди-то они еще молодые!

Тут г-жа Заландер легонько вздохнула и сказала, что все-таки знает чуть больше, нежели муж, хотя и ничего особенного, но молчать дальше не станет. И продолжала:

— Вот уж полгода ни Зетти, ни Нетти сюда не заезжали; из надежного источника я, однако, узнала, что и друг с дружкою они почитай больше года не видаются, вроде бы даже избегают одна другую, как могут, а ведь первое время навещали друг дружку каждую неделю, то встречались в Лаутеншпиле, то в Линденберге. Что же это такое? Что стряслось? Я не знаю, и никто, кажется, не знает.

— Возможно, это ребячество, — заметил Заландер, с некоторым удивлением. — А возможно, и нечто большее! — добавил он после минутного раздумья. — Возможно, обуревавшая их одержимость близнецами в конце концов преобразилась в другую идею или породила детеныша, коль скоро у них самих детей нету!

— Может статься, — возразила жена, — в конечном счете как раз бы и хорошо, если у них вообще не будет детей. У меня предчувствие, что там не все в порядке, а дочери не смеют довериться нам, то бишь мне, ведь поставили-то на своем.

— В таком случае надобно постараться все разузнать и помочь им!

— Я тоже об этом думала, но как это сделать — с пользою, а не во вред?

— По-моему, проще всего в один прекрасный день нагрянуть к ним с визитом, тем более что мы давно им таковой задолжали, ведь только по разу навестили ту и другую! Коли мы в погожий денек доедем утренним поездом до Унтерлауба, прогуляемся пешочком к Зетти и побудем там часок-другой, то хотя бы приблизительно увидим, как там обстоит и можно ли что-нибудь разузнать. Затем сядем на другой поезд и отправимся к Нетти, а Зетти пригласим составить нам компанию. Вот и поглядим, согласится ли она, и что скажет, и что будет дальше. Ну а вечером вернемся домой.

Г-же Заландер это предложение пришлось куда больше по душе, чем она показывала, как и тревога ее была куда глубже. Вот почему они отнюдь не стали откладывать поездку в долгий ящик; в один из ближайших дней сошли в Унтерлаубе с поезда и пешком направились в так называемый Лаутеншпиль. И когда перед ними открылся прелестный вид: дом средь сквозистой буковой рощи, что полукругом опоясывала его и звенела щебетом зябликов, — Мартин Заландер сказал:

— Впрямь было бы странно, если бы в такой мирной идиллии могла угнездиться серьезная беда! Как аккуратно расчищен граблями весь гравий во дворе, и деревья в парке превосходно ухожены, а вверх по склону за ними пышно зеленеет большой, настоящий лес!

— Да, красивое место! — отозвалась г-жа Мария. — Может быть, даже чересчур красивое для праздных сердец!

Они обошли вокруг дома, у задней двери которого, как и у парадной, была устроена маленькая оранжерея в старинных горшках. Возле одного из деревьиц стояла г-жа Зетти Вайделих в нарядном платье, обрывала увядшие листья. В профиль ее лицо казалось осунувшимся, бледным, а главное — безрадостным.

— Смотри! — шепнула Мария Заландер, тронув мужа за плечо.

На миг Мартин приостановился, глядя на дочь, а затем еще проворнее направился к ней, так что Зетти услышала легкий хруст гравия и обернулась. При виде отца с матерью лицо ее просияло необычайной радостью, разорвавшей пелену печали, которая едва не затянула его. Она неуверенно пошла им навстречу и, только заметив, что родители ускорили шаги, со всех ног устремилась в их объятия.

— Выходит, надобно приехать сюда, чтобы тебя повидать? — сказали они. — И Нетти тоже? Как вы себя ведете?

Зетти густо покраснела и потупилась. Потом смущенно отвечала:

— Не знаю, я не отлучаюсь из дома, а вы разве и с Нетти тоже не видались?

— Как и с тобою! Что стряслось? — спросила мать.

— Почему стряслось? Ведь и случайные причины могут быть сходны и иметь повсюду одинаковые последствия! Однако ж не хотите ли войти в дом и отдохнуть, милые родители? Как я рада! Наверно, оттого мне минувшей ночью и приснился такой чудесный сон!

— Сон? О чем же? — поинтересовался отец.

— Мне снилось, будто я, совсем маленькая девочка, иду по проселочной дороге сама не знаю куда. На плече у меня мешочек, а в нем яблоко и кусок хлеба. Я проголодалась и присела на камень, да только мешочек был так туго затянут и завязан таким хитроумным узлом, что я не сумела добраться до хлеба и заплакала от огорчения. И тут вдруг увидала напротив, через дорогу, дом, окруженный роскошным цветником, оттуда долетали музыка, громкое дребезжание тарелок да звон бокалов, и — представьте себе! — к одному из окон подошли мужчина и женщина с цветами в руках, а были это не кто иные, как господа Заландер, игравшие свадьбу; вы были такие молодые, такие красивые и, увидев, что я не могу развязать мешочек и плачу, подозвали меня к себе. Я сразу подошла, и отец сказал: «Ну-ка, давай сюда мешочек, сейчас мы его развяжем». Ты распутал узел и протянул матушке открытый мешочек, а она достала оттуда радужную тарелочку, которую некогда показала нам, детям, когда нам привелось ложиться спать не евши. Настоящую золотую мисочку, вернее тарелочку. «Батюшки! — вскричали вы. — Как тебя зовут, девочка?» Я ответила, и тогда вы сказали: «Это имя нам знакомо! Мы возьмем тебя вместо дочери, ради этой красивой тарелочки!» Тут вы усадили меня с собою за стол, в золотую тарелочку налили ракового супа, так что лишь кончик носа императора Генриха чуть просвечивал на дне. Раковый суп, который мне приснился, связан, очевидно, с рачьими панцирями, какие вместо лат надевали земляные человечки из матушкиной сказки. Сидя в кресле, я, ребенок, странным образом была ничуть не меньше других людей.

Так весело и довольно болтала Зетти, пока они поднимались на крыльцо.

— Сны суть всего лишь призраки, — сказал отец, но твой означает, что мы в любое время снова примем тебя к себе! Верно, Мария?

Мать лишь кивнула, а поскольку они как раз вошли в гостиную, спросила:

— Где же твой муж? Надобно идти в контору, чтобы с ним поздороваться?

Дочка тотчас посерьезнела и, опять густо покраснев, ответила, что Исидор пошел в деревню, по делам, а может, пропустить кружечку пива, особенно если дело касается политики. Наверно, он скоро придет, да она, кстати, сей же час пошлет писаря с сообщением, кто к ним приехал.

— Ни в коем случае! Не стоит ему мешать! — в один голос сказали родители.

— Тогда, прошу вас, приказывайте, чего желаете: рюмочку сладкого вина, чашку чая или бульон? В доме и шоколад найдется.

— Коли мясной бульон достаточно крепок, мы не откажемся съесть ложку-другую, отец — то, как ты знаешь, большой любитель бульона, — решила мать. — И вообще, не хлопочи вокруг нас, мы вовсе не намерены пировать. И по поводу обеда более не беспокойся, слышишь? Нам довольно.

— Матушка, милая, я все же должна кое — что подать, кусочек мяса, рыбу из нашего пруда, хотя бы ради мужа, иначе он будет сконфужен. Пожалуйста, позвольте мне распорядиться!

— Ну что ж, распоряжайся, тебе видней! — сказала г-жа Мария. — Однако послушай, ты дома одета как принцесса! Повернись-ка, наряд прямо-таки щегольской! Бог ты мой, какая отделка! И ведь никого в гости не ждала!

Зетти опять отвела глаза, отвечая, что таково желание мужа и ради мира в семье она не перечит. Да и привыкла уже, вовсе и не замечает, что одета нарядно.

Мартин Заландер полюбопытствовал, точно ли так поступает ее зять Юлиан, и Зетти сказала:

— Конечно! Они во всем поступают одинаково, причем, как я полагаю, не сговариваясь.

— Ишь, гордецы, из молодых да ранние! — вставила мать. — При таком образе жизни у вас, поди, все проценты от скромного приданого уходят на наряды?

— Мне кажется, мы обе не знаем, куда и сколько уходит, ведь наши мужья хранят все у себя в конторах, в несгораемых кассовых шкафах, и все, что надобно выплатить, берут оттуда.

Супруга нотариуса вышла из гостиной отдать нужные распоряжения, и Мария Заландер сказала мужу:

— Вот тебе и по-матерински любящие жены, благотворно влияющие на юных мужей!

— У меня нет слов! — отвечал он. — Ну и парни — сущие тираны! В этом пункте девочки, судя по всему, оказались совершенно правы: они скоро стали мужчинами! По крайней мере, со своими женами оба на равных.

Когда Зетти вернулась, мать сообщила:

— После обеда мы собираемся съездить в Линденберг, повидать твою сестру Нетти. И рассчитывали взять тебя с собой, чтобы побыть с вами обеими. Ты ведь можешь отлучиться? А вечером вернешься домой.

Услышав это предложение, дочь заметно испугалась и побледнела.

— Не знаю, — сказала она, — смогу ли я нынче отлучиться. Исидор говорил, у него какие-то дела после обеда. Если тут никого не будет, то и писарь потихоньку уйдет.

— А тогда тебе придется и за конторой смотреть?

— По крайней мере, за домом; он стоит так уединенно, что я никак не могу оставить служанку одну; да и людям, что приходят спросить о том о сем, я скорее дам ответ. Иной раз я даже немного работаю со скуки, когда в конторе никого нет, скопировала уже описания кой-каких усадеб!

Слышать это было приятно, только вот в голосе Зетти сквозила явная опаска, поневоле заметишь: она робеет поехать с ними в Линденберг. К тому же последние ее слова внушили родителям подозрение, что дочку заставляют заниматься переписыванием, сколь бы невероятным они в иной ситуации ни сочли, что она это терпит. Довольно, мать более не могла терять время и, решив ближе подойти к цели их поездки, взяла молодую женщину за руку и мягко, но настойчиво произнесла:

— Назови нам истинную причину, почему ты не хочешь поехать с нами! Мы приехали из-за этого и хотим узнать, что между вами произошло, отчего вы больше не общаетесь и не бываете у нас! Отчего ты так подавлена, так печальна, то краснеешь, то бледнеешь, может быть, мы и сестру твою найдем в таком же состоянии?

— Говори, дитя мое, ты должна сказать, мы не уедем, пока не дознаемся до причин! — добавил отец.

Дочь стояла, не говоря ни слова. Родители сами пришли в замешательство и не знали, стоит ли нажимать на дочь, нет ли. В конце концов Заландер наугад сказал:

— Может быть, счастье, на которое вы надеялись, не пришло или уже исчезло?

— Да, так оно и есть! — упавшим голосом отвечала Зетти. Она отняла у матери свою руку, нашла носовой платок и прижала его к лицу, пытаясь подавить судорожные рыдания. Прежде чем продолжить расспросы, родители дали бедняжке время немного оправиться. Чуть погодя она заговорила сама:

— Они пустышки! У них нет души! О Господи, кто бы мог подумать!

— Кто? Вы сами! — сказала мать, утирая слезы гневного сочувствия.

— Мы знаем, и нам стыдно перед отцом и матерью, а уж о младшем брате и говорить нечего. Но нам стыдно и перед самими собой, потому-то мы и смотреть друг на дружку не можем. Как только вполне осознали ужасное разочарование, поневоле стали избегать одна другую, как люди, сообща совершившие злодейство. И все же я тоскую по сестре, а она наверное тоскует по мне. Но когда мы вместе, каждая словно бы вдвойне испытывает угрызения совести.

Мартин и Мария Заландер взволнованно расхаживали по комнате.

— Пока что мы с этим закончим! Ты должна поехать с нами, Зетти; вам надобно поговорить начистоту, так-то будет лучше. Иди умой глазки, твой муж явится с минуты на минуту, а он не должен ничего заметить, пока мы все не обдумаем и не решим, что делать!

— Да ведь тут ничего сделать нельзя! — возразила Зетти, уже сдержаннее. — Чтобы расстаться по заведенному в мире порядку, нужны основания, а их нет!

Она вышла, чтобы по совету отца остудить лицо; а вскоре в дом ворвался Исидор, который по дороге узнал, что за гости у него дома. Он был очень взбудоражен и приветствовал жениных родителей как весьма лестный для себя сюрприз, но тотчас же извинился, что должен срочно наведаться в контору, побежал, однако, на кухню и в столовую посмотреть, что подают на стол, достойный ли обед приготовлен и удовлетворит ли его аппетит, несмотря на прирост сотрапезников.

За обедом не было заметно ни малейшего следа предшествующих событий. Г-жа Зетти казалась воплощением спокойствия, достичь коего и умножить ей удалось благодаря присутствию родителей и сделанному признанию. Мать женским своим чутьем поняла по этому совершенному спокойствию и самообладанию, сколь ничтожное место сей молодой мужчина занимает теперь в сердце супруги. Она терпела его, как терпят злую долю, в которой виноваты сами.

Отцу пришлось сосредоточить внимание в первую очередь на нотариусе, и он дивился, отчего пелена не спала с его глаз гораздо раньше. Ведь с губ этого человека не слетело ни единого достойного или, как принято говорить, разумного слова. Пронырливый молодой карьерист обзавелся должностью, ломом и женой; на это он целиком истратил всю свою индивидуальность и теперь мог проявить себя лишь в шумихе множества себе подобных. В тишине дома, где внятно каждое слово, он был пустышкою.

— Мы, — сказал нотариусу Заландер, — думаем нанести нынче визит и в Линденберг и хотим взять с собою нашу дочь. Вы ведь не возражаете, любезный зять? Она, конечно, говорит, что у вас какие-то дела вне дома, но одно другому, пожалуй, не мешает?

— Почему бы и нет, дорогой отец? Я бы и сам с удовольствием поехал, но вынужден извиниться!

Исидор обрадовался, что, не нарушая приличий, может заниматься своими делами, ибо под испытующим взглядом молчаливой тещи чувствовал себя не в своей тарелке. Тем не менее он немного проводил жену и ее родителей, когда они отправились в путь.

Во дворе Заландер снова залюбовался буковой рощей и возвышающимися за нею пышными кронами большого леса — такую красоту никакими деньгами не окупишь.

— О да, зрелище приятное! — сказал зять. — Только стоять этому лесу осталось недолго.

Он принадлежит унтерлаубской общине и через несколько лет будет вырублен, торговцы древесиною уже на него нацелились. Тогда я заодно и наши буки продам и выручу хорошие деньги.

— Вы с ума сошли! — вскричал Заландер. — Только ваши буки и защищают дом и сад с лужайкою от селей и камнепадов, которые грянут с безлесной горы!

— А мне все равно! ответил молодой нотариус небрежным тоном. — Съедем отсюда и всю лавочку продадим! Скучно же вечно торчать на одном месте!

Заландер думал по-своему и промолчал. Г-жа Зетти, услышав речи Исидора, обронила несколько удивленных слов и выдала тем самым, что до сих пор знать не знала о предстоящей вырубке — опять же новое свидетельство мужнина образа жизни. Поэтому она тоже замолчала, только вздохнула:

— Прощай, прекрасный Лаутеншпиль!

— А кстати, почему это место называется Лаутеншпиль, сиречь Звуки Лютни? — полюбопытствовала подошедшая теща.

— Шут его знает, понятия не имею! В кадастровых книгах, равно как и в заемном письме на покупку просто написано: «Дом и усадьба под названием Лаутеншпиль», — заявил Исидор.

— Разве ты не слышал, что рассказывают в округе? — спросила г-жа Зетти.

— Нет, да никогда и не интересовался! Откуда вообще берутся названия? Почему у нас говорят «в Цайзиге» и «у Рыжего Парня»? Чепуха все это!

— По преданию, — начала Зетти, — лет двести назад жил здесь скупой барин, прятал от мира шесть красавиц дочерей, чтобы не выдавать их замуж и не обеспечивать приданым. Все шесть девушек чудесно играли на лютне и пели, но лютней у них было на всех только три, и в погожие дни половина барышень выходила в прекрасную буковую рощу, всласть играла там и пела, а затем их сменяли три остальные, играли со свежими силами. Поэтому роща постоянно полнилась звуками лютней и песнями, в том числе птичьими. Эти звуки в конце концов привлекли мимоезжих кавалеров, охотников и всадников, они проникли в рощу и познакомились с барышнями-музыкантшами, мало-помалу те одна за другой стали выходить замуж, и старику пришлось-таки дать за ними приданое. Когда же остались всего три дочери и три лютни, он запер их на верхнем этаже дома, а ключ всегда носил с собой. И светлыми лунными ночами три пленницы пели под звездами у открытых настежь, но зарешеченных окон еще более трогательно и звучно, так что кавалеры все равно приезжали издалёка и влюблялись. Они прямо-таки осаждали дом, и окрестные жители всячески им пособляли, трем дочерям было из кого выбирать, и старому барину пришлось раскошелиться и на их приданое. По этой причине состояние его изрядно убыло, хотя на жизнь ему вполне хватало, но от отчаяния он наложил на себя руки. Отсюда пошла и поговорка, которую поныне можно услышать от здешних стариков: пускай повесится как барин из Лаутеншпиля! Ты и этого не слыхал?

— Никогда! А может, не обращал внимания. Да и невелика потеря!

Отец, мать и старшая дочка сели в поезд и отправились в Линденберг. Зетти, с одной стороны, повеселела, с другой же — побаивалась, ведь увидит она не только сестру, но и ее мужа, и поговорка, что товарищи по несчастью для горемыки отрада и утешение, тут не годится. Сплошная двойственность удваивала и раскаяние, вместо того чтобы уменьшать его, ведь каждая из сестер не только видела в другой себя самое, но и в супруге другой — собственную беду.

Прибывши на место, все трое неторопливо зашагали вверх по отлогому склону горы и добрались до так называемой нотариальной конторы. И здесь тоже все дышало покоем и прелестью природы, только вместо лиственного леса этот покой дарили сердцу просторные дали, коль скоро сердце было им открыто. Когда маленькое общество остановилось перевести дух, с ухоженного огорода вышла служанка — посмотреть, кто пожаловал, а из окна нижнего этажа выглянул юнец-писарь с сигарным окурком в зубах, видимо подобранным после г-на нотариуса. Служанка, которой вновь прибывшие были незнакомы, провела их за угол дома, в беседку, где хозяйка, мол, занята глажкою.

На столе лежали свежевыстиранные воротнички, манжеты и прочие тонкие вещицы, на полу помещалась раскаленная жаровенка с углями. А г-жа Нетти стояла у напоминающего окно проема в листве и, приложив руку козырьком к глазам, смотрела вдаль, на синий горный кряж возле Мюнстербурга. По другую его сторону располагалась Кройцхальде, а на вполовину повернутой сюда вершине легким зеленоватым мазком угадывалась в лучах предзакатного солнца та лесная лужайка, где отец некогда застал дочек, танцующих с близнецами. Тихая печаль обвевала неподвижную фигуру, полуоткрытые губы, насколько можно было видеть, складывались в чуть ли не плаксивую гримасу.

Чтобы вывести дочь из тяжкого транса, мать, входя в беседку, окликнула ее по имени. Как Зетти нынче утром, Нетти в радостном испуге воззрилась на родителей и устремилась им навстречу даже решительнее, чем сестра. Однако, заметив у них за спиною и сестру, замерла, побледнела и уронила руки, только сказала:

— Ах, Зетти!

В эту минуту новой встречи первая из кающихся тоже смешалась и в ответ лишь тихонько прошептала:

— Ах, Нетти! — Но, поскольку уже помирилась с родителями, она скорее справилась с собой и протянула бедной сестре руку, которую Нетти схватила так боязливо, словно это была рука призрака.

— Они уже все знают и по-прежнему желают нам добра! — сказала Зетти.

Общее прошлое и его заблуждения так глубоко проникли в их души, что обе и теперь не смели обнять одна другую. Мартин и Мария Заландер сами обняли своих заблудших дочерей и пошли с ними в дом.

Мать пристально смотрела на младшую дочь, одетую так же нарядно, как и старшая, только вдобавок на запястье у нее блестел массивный золотой браслет, некогда подаренный родителями.

— А ты сделалась тщеславна, раз носишь браслет, когда гладишь! — сказала она на пробу, чтобы узнать, не виной ли тому и здесь мужнина воля.

Нетти пробормотала что-то неразборчивое, Зетти пришла на помощь и подтвердила предположение матери, что демократ Юлиан желает видеть браслет, когда находится дома.

— Что же он не появляется? Отлучился никак? — спросил отец.

— Он с раннего утра ушел в верхний лес, — отвечала Нетти, — птиц ловит, иной раз проводит там полдня, а то и целый день. Ловит во множестве и мелких пташек, любит зажарить их и съесть.

— Твой тоже птиц ловит? — спросил Мартин у старшей дочери.

— Нет, рыбу!

— Слава Богу, это меня слегка ободряет! — проворчал Мартин. — Я уж было решил, что им недостанет ума на этакие искусства, хотя вовсе не хочу этим сказать, что всякий птицелов или рыбак непременно должен быть гением!

Дочери чуть вздрогнули от резких слов, и мать, заметив это, сказала младшей:

— Ты могла бы немного погодя угостить нас хорошим кофейком, чтобы мы посидели без спешки; нам хочется вдоволь потолковать!

Разговор за кофе превратился в коллективное совещание, в котором супруги нотариусов участвовали вполне разумно и спокойно, мало-помалу привыкнув к обществу друг дружки, коего так страшились. На глазах у родителей, движимых лишь тревогою за них обеих, это оказалось легче, чем они думали.

Для Мартина и Марии Заландер речь шла первым долгом о том, не забрать ли дочерей к себе прямо сейчас или подождать, что покажет время. Собственно говоря, молодым женщинам жилось неплохо, в домах мужей никто их не терзал; сотни женщин были бы рады хоть недельку поносить такие наряды, как у них. Беда в другом — они утратили любовь к близнецам-нотариусам, а те даже не почувствовали или не обратили внимания. И в этом еще ярче обнаруживалось их внутреннее убожество, от растаявших мечтаний жен остались лишь пустые призраки.

Напрашивалось подозрение, что призраки эти обращались бы с женами грубо и скверно, не будь те дочерьми богатого человека; точнее говоря, ожили давние сомнения, уж не были ли они изначально предметом расчета для бессердечных, а вдобавок незрелых юнцов, жертвою коего пали по причине слепого своенравия. Теперь же обе соглашались принять свою судьбу и радоваться, коли об этом не станут говорить, пока не добавится что-нибудь похуже; а коль скоро они возобновили связи с родителями и между собою, то надеялись, что могущество времени научит их нести свою долю, которая у многих женщин ничуть не лучше.

На это родители пока что ничего возразить не могли. О каком-либо воздействии на молодых мужей и речи нет, ведь неоткуда им взять то, чего они не имеют, и ухватиться тут не за что. Вот и ограничились отец с матерью тем, что укрепят дочерей, чьи идиллические грезы так жестоко разбились, в похвальном стремлении проявить терпеливость и обещают им на всякий случай защиту и поддержку. Но прежде всего потребовали, чтобы дочери отныне как можно чаще навещали своих родителей, поодиночке или вместе, как получится, не позволяя себя удерживать. Дочери охотно дали такое обещание и решили, что и друг дружку будут вновь навещать, сколько пожелают.

Тут совещание закончилось, потому что пришел Юлиан. Он с удивлением поздоровался, заставши столь многочисленное общество, и весьма сожалел, что именно в этот день отправился в лес. Затем забрал вещи у крестьянского мальчишки, который нес его сумку с провизией и ягдташ.

— На счастье, — воскликнул Юлиан, — я по крайней мере принес кое-что к ужину! Глоточек кофе для меня найдется, госпожа советница? Н-да, вас здесь целых три, вы с легкостью одержите верх над нами, двоими мужчинами! Вот, я хотел сказать, здесь кое-что для жарки, что вскорости и будет сделано, надобно только ощипать! Этим я займусь сам!

Он вытряхнул на стол содержимое ягдташа: больше трех десятков бедных пташек со свернутыми шейками и потухшими бусинками — глазками; серые дрозды, дрозды-рябинники, жаворонки, зяблики и многие другие лежали, словно мертвые человечки, вытянув окоченевшие лапки и скрючив коготки.

— Вы увидите, мама, на вкус они сущий марципан, коли хорошо приготовлены, мягонькие! Я сам прослежу. Сало на кухне найдется, жена?

— Пожалуйста, дорогой зять, не спешите! — сказала г-жа Заландер. — Мы с мужем ужинать не будем, мы совершенно сыты и намереваемся успеть на последний поезд.

— Но сударь мой Юлиан, — вмешался Мартин, — разве вы не знаете, что охота на певчих птиц под запретом? Вы же член Большого совета!

— Да ведь я, любезный отец, не охотился, я ставил силки, а несколько зябликов вообще попались случайно. И между прочим, ни один лесной охранник не посмеет ко мне подойти!

— Равенство перед законом, не так ли? — отвечал Заландер на речи Юлиана, который явно намекал, что защищен своей чиновной репутацией, правда, намекал весьма неуклюже.

— Ну что ж, кто захочет, тот и поест, я велю их зажарить, потому что проголодался! — сказал Юлиан, допивая налитую женой чашку кофе. Потом собрал птичек за ножки, по пять-шесть штук меж двумя пальцами, и с этими висячими птичьими букетами ушел на кухню.

Когда несколько времени спустя тесть с тещей и Зетти собрались уходить и шли через переднюю, он выбежал из кухни попрощаться, в белом переднике, с ножом в одной руке и ощипанной и разделанной пичужкою в другой. Кивнув на окровавленные пальцы, он извинился за невозможность попрощаться как подобает — остается, мол, предложить правое запястье либо локоть.

Уходящим пришлось вместо рукопожатия коснуться согнутого локтя и слегка его встряхнуть.

Жена его, Неттхен, очень смутилась и, сделав вид, будто не замечает неотесанности прожорливого молодого супруга, быстро прошла вперед; г-жа Мария подивилась, как быстро оба близнеца огрубели, и подумала, что со временем они превратятся в весьма бестактных и бесчувственных филистеров.

Мартин Заландер истолковал полученные впечатления в иную сторону. Дочери Нетти, которая решила проводить родителей и сестру на станцию, он сказал:

— У твоего мужа так много свободного времени, что он целые дни может посвящать подобным развлечениям?

— С наплывом дел, — отвечала Нетти, — обстоит по-разному, но я бы не стала с полной уверенностью утверждать, будто он в чем-то небрежничает. Насколько я вижу, работает он легко, особо не задумываясь, и ему ничего не стоит иной раз поработать больше обычного, просидеть в конторе полночи и писать без передышки. Вот намедни он целый день провел в отлучке, в Мюнстербурге, а когда вечером в половине десятого воротился домой, спать не лег, поспешил в контору, хотя определенно устал. Когда пробило три, а он все еще не ложился, я подумала, он уснул там внизу, и встала посмотреть, прежде всего из-за лампы, как бы не случилось беды. Однако ж он сидел за работой. Сам подготовил целый ряд ипотек, закладных, выписок из кадастровых книг и прочая, то бишь потрудился за помощников, все аккуратно написал, даже заглавия вывел красивой фрактурою. И как раз складывал документы и проставлял на обороте канцелярские сведения, все по порядку, чин чином. А делал он все это потому, что писарь и ученик не поспевали и ему хотелось подготовить задел, чтобы не вышло задержек. Он даже выказал недовольство, что я пришла и увидела его за работой, которую он вообще-то оплачивает помощникам.

— Что ж, в этом видна известная доброта, — заметил Заландер. — А твой Исидор тоже этак трудится по ночам, Зетти?

— Да, он тоже порой долго засиживается в конторе, — отвечала г-жа Исидор Вайделих, — не знаю, правда, пособляет ли он своей работой сотрудникам. Я видела только, что он проверяет книги и делает какие-то выписки.

На станции Линденберг они распрощались. Родители сразу же сели на мюнстербургский поезд, а Зетти и Нетти остались покуда в зале ожидания, вели, печально роняя слова, беседу, пока не пришел поезд, направлявшийся в Унтерлауб.

Дома, перед сном, Мария и Мартин Заландер тоже сидели друг против друга отнюдь не в радужном настроении. Теперь они убедились, что жизнь их цветущих дочерей приходит в упадок, тем более беспросветный и бесконечный, коли нынешнее состояние сохранится и припустит вечным моросящим дождем.

Мария подперла голову рукой и задумчиво смотрела в пространство перед собою.

— Вся наша надежда теперь в Арнольде, — сказала она без всякого выражения, — и с какою легкостью она тоже может пойти прахом!

— Сын у нас не затем, чтоб мы думали о такой возможности, — отозвался Мартин, — мальчик жив, он с нами, и дочери живы-здоровы, а жизнь их, глядишь, снова наладится! Кстати, Арнольд, наверное, вскоре сможет вернуться домой, коли пожелает; к счастью, он здоров и, надеюсь, впредь тоже не захворает!

— По мне, так лучше бы он уже был здесь! Завтра напишу ему письмо.

Воротившись из своих затянувшихся учебных путешествий, сын перво-наперво вошел в отцовское дело, чтобы поосновательнее осмотреться и вникнуть. В скором времени он настолько разобрался во всем и сумел составить себе суждение, что счел необходимым или, по крайней мере, полезным лично наведаться в те регионы, с какими в особенности была связана фирма. Это его намерение полностью совпало с желаниями отца, которому давно хотелось иметь надежного заместителя, так как сам он отказался от дальних разъездов. И вот уже год, а то и чуть дольше Арнольд находился в Бразилии и в самом деле успел сослужить не одну добрую службу благодаря острому глазу и расторопной руке.

— Задачу расширить наше тамошнее землевладение подходящими посевными участками, — сказал Заландер, — он, учитывая тамошние обстоятельства, сумел выполнить наилучшим образом, так что при любом изменении конъюнктуры мы еще долго будем иметь там надежную опору. Для руководства и надзора он подыскал энергичного и преданного молодого соотечественника, которого при случае можно взять в долю, и в посторонних арендаторах мы более не нуждаемся. Что касается прочих дел, то, судя по полученным мною письмам, Арнольд повсюду вел себя с коммерческими партнерами умно и благоприлично и произвел благоприятное впечатление. Ему, конечно, полегче, нежели мне, когда я со своим свечным огарком занимался в колониях торговлей вразнос. Но меня очень радует, что у нас есть сын и товарищ, который старательно учился и повидал мир с его разными странами и народами. А когда он вдобавок станет или уже стал независимым, ему достанется поле деятельности в лучшем смысле слова, почетное и для нас!

— Пусть живет так, как ему дано, — сказала г-жа Мария, — а не иначе, тогда останется доволен! Ох, поскорее бы только воротился!

После душевной радости по поводу сына тревоги из-за дочерей вновь вернулись, и надолго воцарилось молчание. Наконец Мартин стряхнул печальные раздумья и сказал:

— Одно я все же совершенно не могу уразуметь! Вспоминаю, как в ночном саду, где я впервые подслушал наших дочек и этих двух приятелей, девушки держали парней в узде, так что те исполняли их желания, и как затем они отказали им в свиданиях и те подчинились, — а теперь вот вижу, что они не имеют более ни малейшего влияния и эти шалопаи делают все, что заблагорассудится, предписывают женам, ровно восточным рабыням, какие им носить платья и украшения, а те подчиняются, хотя более не любят мужей и не уважают, и я поневоле задаю себе вопрос: как все это взаимосвязано и как возможно?

— Сколько ни ломай голову, толку чуть! — отвечала г-жа Заландер. — Можно бы сказать, с обеих сторон теперь, когда грезы своеволия развеялись, совсем другие люди. Обвеянные мечтаниями юноши стали молодыми мужчинами, которые проявляют свою неотесанную сторону, а вдобавок принадлежат к числу тех, у кого один мальчишеский возраст сменяется другим, девушки же стали замужними женщинами; счастье, грезившееся в фантазиях, улетучилось, осталась лишь добропорядочность, запрещающая прибавлять к этой беде еще и каждодневные ссоры да скандалы; ведь они прекрасно понимают, что единственный результат любых попыток вернуть себе влияние будет именно таков. Прежняя-то власть над парнями тоже была лишь частью воображаемой жизни. Впрочем, это уже преувеличение! Мы столкнулись с загадочной нерегулярностью, с феноменом, как ты говоришь!

— Пожалуй, что так, — меланхолично заметил муж, — подобные вещи встречаются как в этическом мире, так и в физическом! Да будут небеса к нам по-прежнему милостивы!

XIV

Наутро Мартин Заландер спозаранку отправился в свою контору, чтобы привести в порядок оставшееся со вчерашнего дня. Покончив с этим, он прочитал новую корреспонденцию и как раз собирался просмотреть утреннюю газету, когда к нему в кабинет провели незнакомца, который хотел с ним переговорить.

Это был холеный господин довольно странной наружности. На лице его красовалась татарского вида растительность — длинные, вислые, крепко навощенные усы и соответствующая бородка. Голова изрядно облысела, а вот глаза окружены множеством морщинок, причиною коих могли быть как привычка к прищуру и подмигиванью, так и возраст; в руке он держал небольшую фетровую шляпу с загнутыми кверху полями, обут в высокие, до колен, блестящие сапоги, сюртук застегнут на все пуговицы, из одной петли свисала толстая золотая цепочка, исчезавшая в следующей по счету петле.

Заландер спросил, чем может быть полезен.

— Старина! Неужто не узнаешь меня? Луи Вольвенда?

Голос Заландер в целом узнал, хотя интонация была непривычная, а с его помощью и в стареющем лице проступили знакомые черты. В этот миг Мартин скорей уж подумал бы о смерти, чем о Вольвенде, и волей-неволей вынужден был поразмыслить, как, собственно, относится к этому человеку. И оттого покамест просто смотрел на него, не говоря ни слова и не пожимая протянутой руки. Вольвенд же придвинул себе стул, уселся и жестом предложил старому другу и хозяину кабинета вновь занять место за конторкой, а засим продолжал:

— Я понимаю, мне следовало заранее предупредить о моем визите и цели оного, чтобы не споткнуться о корягу давней обиды, которая, по всей видимости, до сих пор лежит меж нами. Из-за чека лопнувшего Банка атлантического побережья ты в свое время несправедливо вчинил мне иск, но конечно же ничего не добился, ведь я не мог выплатить то, что задолжал, а уж тем паче то, чего не задолжал. Мне подвернулась тогда возможность отправиться в Венгрию с поручением некого торговца — доставить туда дубовую бочковую древесину, а после я так и разъезжал по мадьярской земле; как инициатор и посредник во всевозможных торговых отраслях более-менее сводил концы с концами, не имея барышей, занимался древесиной, вином, овечьей шерстью и даже свиной щетиной. Через эту щетину я и очутился в окрестностях Эшшека-на-Драве у очень крупного свиновода, которому пришелся по душе. Он торговал и другими продуктами и хотел оставить меня бухгалтером либо фактотумом, а я возражать не стал. Как тебе известно, я был еще не женат и тут нашел случай обзавестись женою. У принципала моего было две дочери, причем от двух жен. Дочка первой стала моею супругой, а чтобы имущественное положение обеих не запуталось и каждая получила что положено, отец еще при жизни уладил дела с наследством и надежно обеспечил их доли. Сейчас-то его уже нет в живых. На доходы жены мы с нею можем вполне прилично жить и при хорошо спланированном семейном бюджете ежегодно кое-что откладывать. Если с выгодой продать унаследованную земельную собственность, положение, возможно, еще улучшится. Прежде всего я, разумеется, подумал о постепенном возмещении убытков, понесенных из-за меня и не компенсированных, скажем, по договорам; на первом месте здесь вся сумма поручительства, которое ты, дружище Заландер, внес за меня перед тем, как первый раз уехал в Бразилию. Я намерен задержаться тут на длительное время. Конечно, воспользоваться я могу лишь сэкономленными средствами от годового дохода моей жены, а потому вынужден делать выплаты в рассрочку. Словом, я пришел положить начало.

Он достал бумажник и выложил на конторку Мартина Заландера несколько купюр, а затем продолжал:

— Здесь пять тысяч франков. Окажи мне любезность, запиши их в книги как первоначальный платеж и составь справедливый расчет процентов за весь истекший период с целью столь же постепенной амортизации. Ведь у меня двое сынишек, их тоже надобно воспитывать, и они потребуют расходов.

Теперь Мартин Заландер пришел в замешательство. Если Вольвенд действительно всерьез желает расплатиться, то он, Заландер, должен отнестись к нему приветливее, и все же он не знал, принимать ли деньги, не посоветовавшись со стряпчим. Однако коль скоро Вольвенд невиновен в более поздней истории с Банком атлантического побережья, что вполне возможно, а стало быть, честно стоит сейчас перед ним со своими добрыми намерениями и первоначальною суммой погашения, то Заландеру не следует бессердечно его отталкивать.

Поэтому он взял пять купюр в руки, разгладил и после короткого раздумья проговорил:

— Коли ты можешь возместить мне тогдашнее поручительство, я это только приветствую, деньги, которые считал потерянными, всегда можно употребить с двойною пользою! Для простоты расчета процентов по четыре от ста предлагаю засчитать десять лет, то бишь срок, по истечении коего претензия утрачивает силу, так что мы получим за капитал и десятилетние проценты кругленькую сумму, которая уже не изменится, в случае, конечно, если платежи не прекратятся. Эти пять тысяч, таким образом, первый взнос от означенной суммы.

— Узнаю старого славного друга! — воскликнул Луи Вольвенд искренним тоном. — Процентная ставка и расчет процентов совершенно дружеские, и я с благодарностью принимаю твои условия.

— В таком случае я напишу тебе предварительную расписку, ведь тебе, наверное, приятнее самому подготовить затем подробный документ, чтобы я не занимал своего бухгалтера этой писаниной.

— Как тебе будет угодно! Еще раз благодарю! — отвечал Вольвенд, прочувствованно протягивая руку. — Что ж, теперь я могу с радостью считать себя вернувшимся домой, поскольку помирился с самым старинным другом юности!

За мирными переговорами, которые нежданно-негаданно вернули ему давно заработанные деньги, Заландер забыл обо всем, что вытерпел по милости Вольвенда и что сам говорил о нем. Он дружелюбно пожал ему руку, как добродушный человек, у которого словно гора падает с плеч, когда он может отбросить даже справедливую давнюю обиду. Предоставил Луи с его полуазиатской наружностью и благоприобретенным звучным немецким выговором свободу действий, и тот проболтал с ним до полудня, расспрашивал обо всем, наблюдал за приходящими и уходящими посетителями и то и дело восхвалял Заландерову удачу. Когда же Заландер поднялся, собираясь отправиться домой на обед, он не стал отвергать общество Вольвенда, который решил немного его проводить.

Дорога привела их к гостинице, где проживал г-н Луи Вольвенд. Он остановился у входа и задержал Заландера:

— Сделай одолжение, зайди со мной на минуточку! Я бы очень хотел представить тебе мою семью: жену, мальчиков и свояченицу.

— Это легко можно отложить до другого раза! Меня ведь ждут к обеду! — извинился Заландер.

— Пойми, — настаивал Вольвенд, — завтра я с утра пораньше собираюсь с ними на Риги, пусть полюбуются нашими красотами! А потом опять, глядишь, что-нибудь помешает. Ну, на минуточку, а?

Приняв неизбежное и не затягивая время, Заландер позволил оттеснить себя к лестнице и вскоре очутился в салоне перед двумя статными дамами, красивыми разной, однако ж одинаково чуждой красотою, столь же необычными были их осанка и дорожные наряды.

— Вот это мой старинный друг Мартин Заландер! — провозгласил Вольвенд, после чего повернулся к Заландеру: — А это моя жена Александра Вольвенд, урожденная Главиц! Ее сестра, барышня Мирра Главиц, и мои сыновья — Георг и Луи!

Заландер пожал всем руку, а они приветствовали его с несколько неловким почтением, попутно он немного расспросил о путешествии и проч. Луи Вольвенд меж тем куда-то вышел, но тотчас вернулся.

— Ну-с, дружище! Окажи нам честь отобедать с нами. Я отрядил посыльного к тебе домой, с сообщением, что ты у нас, в целости и сохранности!

— Однако ж это не слишком удобно, друг мой! — запротестовал Заландер. Но тщетно, пришлось согласиться.

Минуло четверть часа, прежде чем позвонили к обеду, и разговор не очень-то клеился, особенно если Вольвенд не болтал. Но Заландер не скучал, непринужденно рассматривая чужестранцев.

Когда наконец направились в столовую залу, ему выпало быть кавалером сестры г-жи Вольвенд и сесть тоже пришлось с нею рядом.

— Ты поберегись! — пошутил Луи Вольвенд. — В ее жилах, вероятно, течет эллинская кровь. Мой покойный тесть привез ее покойную маменьку с Черного моря, а предки ее, говорят, перебрались туда из Фессалии!

Мартин искоса взглянул на свою молчаливую соседку. Увидел блестящие глаза, смотревшие на него словно бы в безучастной печали, темный узел волос, безупречную линию лба и носа, а под пухлым ртом — прелестный округлый подбородок, все точь-в-точь по образцу древнегреческих статуй.

Сидя рядом со столь необычной дамой, Заландер испытывал щекочущее удовольствие, а когда Вольвенд распорядился подать шампанское и он осушил бокальчик-другой, ему почудилось, будто он открыл новую часть света или новый принцип, словом, обнаружил этакое Колумбово яйцо.

Прочие постояльцы, сидевшие за табльдотом, уже покинули столовую, причем большинство из них мимоходом непременно бросали взгляд на красавицу обок Мартина. Подошедший официант предложил господам, которые еще пили шампанское, перейти в соседнюю залу, поскольку здесь через два часа состоится новая трапеза и надобно сызнова накрыть стол. Попутно он вынул бутылку из ведерка со льдом и осмотрел — она уже опустела.

Из-за этой оскорбительной наглости — как с бутылкой, так и с речами официанта — Мартин Заландер стряхнул с себя мечтательность. Встал и уже решительно отклонил настойчивую просьбу Вольвенда последовать предложению официанта.

— Что же, старина, — сказал Луи Вольвенд, — тогда до следующего раза! Надеюсь, мы снова научимся понимать друг друга. Дружба не худший идеал, особенно если она стара, как доброе вино!

Заландер, который вновь обрел полную ясность мысли, нашел сравнение неудачным, поскольку очень старые вина нынче ценятся не так высоко, как раньше. Однако он оставил это замечание при себе и поспешил распрощаться с вольвендовским семейством. Последней оказалась барышня Мирра Главиц с греческой кровью, стоявшая позади него; он высматривал ее не там, где надобно, и, в некотором замешательстве повернувшись кругом, едва не поскользнулся, перед тем как подать руку молчаливой даме и наконец уйти.

«Аккурат словно молчание синих небес в древней Элладе!» — сказал он себе, порывисто шагая по улице.

«Все-таки, клянусь Богом, замечательная штука — красота, классическая красота!» При этом он бессознательно прищелкнул пальцами, и один-двое прохожих проводили его удивленным взглядом.

— Что же это за визитер, с коим ты обедал в гостинице? — спросила Мария, к которой он ненадолго заглянул.

— А разве тебе не сказали? — изумился Мартин.

— Будто ты не знаешь! Ты ведь сообщил только, что не придешь домой, пообедаешь там!

— Да я вообще сообщений не посылал, это он, без моего ведома!

— Кто «он»?

— Ага! Отгадай — Луи Вольвенд!

— Он здесь? И ты с ним обедал?

Г-жа Заландер оцепенела от удивления, причем отнюдь не радостного.

— Не стоит этак пугаться! Представь себе, он хочет выплатить с процентами наше поручительство и для начала принес пять тысяч франков.

— По мне, так лучше бы он вместе с деньгами сквозь землю провалился! Не будь эти деньги забытой утратою, он бы их не принес! И ты немедля заключил с ним дружбу?

— Нет, конечно! Однако ж не будь такой чудачкою, милая Мария. Я вижу здесь только одно: он желает возместить убыток, коль скоро имеет возможность.

— Ох, Мартин, по-моему, он явился, чтобы в третий раз тебя разорить!

— Да ему это теперь без надобности! Уж таким-то жуликом он никогда не был, чтобы, обзаведясь через женитьбу капиталом, просто развлечения ради выплатить старый долг, а затем использовать оный как приманку для нового улова. Вдобавок он бы тогда не приехал сюда с женой и детьми.

— Господи помилуй! С женой и детьми? Вот, поди, красавцы как на подбор!

— Красавцы? А ты погляди — удивишься! Жена у него, на мой взгляд, ничего особенного, хотя я не слишком к ней приглядывался, все больше смотрел на младшую ее сестру, барышню Мирру! Сущая Антигона, скажу я тебе, Навсикая, да что там — сама прекрасная Елена, если б не выглядела чересчур благочестиво.

Только сейчас г-жа Мария пристальнее взглянула на воодушевленного мужа и заметила слегка раскрасневшееся лицо и блеск в глазах. В этом непривычном порыве запоздалого преклонения перед красотою он показался ей столь трогательно-забавным, что она от души рассмеялась, глядя на него все более весело.

— Это чистая правда! — простодушно вскричал он, приписывая ее веселость недоверчивости и даже не догадываясь, насколько благороднее было охватившее ее чувство. Когда же она продолжала смотреть на него с еще более веселой благосклонностью, он нетерпеливо ушел, со словами:

— Ах, с тобой совершенно невозможно разговаривать!

«Добряк Мартин! — думала она, откинувшись в кресле и на миг праздно сложив руки, Ничуть он не меняется, покуда не сломается! Всегда изловит нового пасхального зайца, когда все думают, ему конец! Теперь, видите ли, опять встретил греческую красавицу, как говаривал в добрые старые времена; глядишь, сызнова достанет «Одиссею», которую мы когда-то прочли. Что ж, его дух всегда в движении, всегда чем-то занят, ему играть в кегли недосуг!»

Столь благожелательно описанный муж шагал меж тем в контору, успевши по пути прийти в другое настроение. Только на улице он подпал под воздействие милого поведения жены, чья душевная молодость весьма приятно проступила сквозь патину лет, тем более что это оказалось в новинку.

Легкая досада, вызванная ее смехом, незаметно растаяла.

— Кто бы мог подумать, — сказал он, — что добрая Мария, которую я знаю столько лет, способна в подобном случае на столь прелестный каприз! Никогда не видел ее такою. Поистине здесь не скажешь, что человек меняется, покуда не сломается! Всегда, когда меньше всего ожидаешь, она открывается по-новому! Впрочем, поскольку она и тут всегда остается тою же, никак не скажешь, что она меняется!

Однако никто из них словечком не обмолвился о разговоре, что состоялся у них накануне вечером, перед сном, по поводу дочерей, и о том, что они говорили о нерегулярных и загадочных явлениях человеческой жизни.

XV

Несколько недель Мартин Заландер ничего более не слышал о Луи Вольвенде и его семействе, и, хотя порой его охватывало любопытство, что же сей странный приятель в конце концов учинит, думал он о нем все меньше и безразличнее.

Однажды вечером г-жа Мария сообщила, что намерена навестить дочерей и провести у каждой целый день. Зятья укатили в Западную Швейцарию на стрелковый праздник и не вернутся, пока не добудут один-другой серебряный кубок — дело для них привычное, на которое они не жалели денег и бесконечных упражнений в стрельбе. Пользуясь их отлучкой, жены решили устроить тщательную ревизию всего домашнего обзаведения, в частности постелей и постельного белья, а при этом добрый совет матушки пришелся бы очень кстати. Разумеется, они рассчитывали таким образом без помех провести в обществе матери весь летний день и вдобавок сделать так, чтобы каждая участвовала в ревизии и совете в доме у другой сестры, причем обе надеялись не только произвести поучительную проверку и сравнение наличного ущерба, но и весьма уютно и спокойно побыть втроем целых трое суток. Ведь хотя бы на одну ночь каждая из сестер желала задержать дорогих гостей у себя.

Мартин счел все вполне правильным, кроме дорогостоящей стрельбы зятьев, у каждого из которых стоял в доме стеклянный шкафчик с блестящими кубками, хотя метко стрелять ни тот ни другой не умели. Однако ж в сложившейся ситуации предоставил всем трем женщинам два-три свободных денька и наказал жене оставаться с дочерьми, пока ей это в радость и во благо. Ведь в обеих местностях воздух как нельзя более чистый и здоровый.

В назначенный срок он сопроводил свою прекрасную половину на вокзал, куда служанка уже доставила корзину с разными вкусностями, чтобы добавить праздничности житью — бытью одиноких соломенных вдовушек.

С вокзала Заландер не спеша прогулялся пешком через новые или расширенные кварталы, развлечения ради высматривая дома, на которые ссудил ликвидные средства. Поскольку же по городу он бродил нечасто, домов этих отыскать не сумел. Попутно он размышлял о сомнительном ажиотаже с возведением домов, каковому и сам содействовал, и о разговорах, которые уже пошли насчет неминуемого краха в строительстве. Что ж, думал он, крах так крах, у меня на руках только первичные ипотеки, а к тому же: грех пополам и беду пополам! Идти надобно в ногу со временем, оно опять все уладит; чем бы занялись наши ремесленники, не будь хоть небольшого строительства?

Он как раз присматривался к красивому дому, видимо уже заселенному, так как в нижнем этаже как раз оборудовали то ли магазин, то ли товарный склад, а в окнах остальных этажей виднелись шторы, когда из этого дома вышел Вольвенд и тотчас заметил Мартина Заландера.

— Ба! — вскричал он. — Дружище, как кстати! Я аккурат собирался зайти к тебе в контору. С удовольствием пригласил бы тебя наверх, ведь мы покамест и живем в этом доме, но мои дамы покуда еще не навели красоту и будут шипеть, как кошки, ежели я приведу визитера!

— Вот как? — сказал Заландер, когда наконец мог вставить словечко. — Ты поселился в этом доме и, стало быть, намерен остаться здесь?

— Весьма возможно, что мы останемся здесь, во всяком случае пока мальчики не поступят в школу. Я, видишь ли, думаю послать их в здешние школы, ведь им должно остаться швейцарцами. Несколько недель мы ездили по стране, на Женевском озере побывали; и в Лозанне я нашел частное заведение, которое мне весьма по душе. Помещу их туда на годик, а может, и больше, как получится, а затем пусть поучатся в хорошей средней школе, в гимназии или в реальном училище здесь либо где-нибудь еще в немецкой Швейцарии.

— Кем же они станут? — полюбопытствовал Заландер.

— По мне, так только не коммерсантами! Этим я сыт по горло, ведь не каждому выпадает этакая удача, как Мартину Заландеру!

Тот не обиделся на поговорку, которую уже не раз слыхал от других невезучих, и с добродушной улыбкой сказал:

— Значит, ты рассчитываешь и в университет мальчиков послать?

— В университет? Хм. И да, и нет! Боюсь, парнишки не большие умники. Однако ж, сдается мне, богословие одолеть смогут.

— Богословие? В нынешние времена это, пожалуй, как раз самое трудное, требующее разнообразнейших способностей.

— Не до такой степени, как ты полагаешь, — отвечал Луи Вольвенд, надменно прищурясь.

Но поскольку тот и другой не знали, что именно имел в виду собеседник, они оставили эту тему.

— Куда направляешься? — спросил Вольвенд.

— В контору; проводил жену на поезд, она уехала на несколько дней, а потом прогулялся немного. Ну а теперь пора и к делам вернуться.

— Я пройдусь с тобой чуток! Кстати! Как ты относишься к тому, что я живу в твоем доме?

— В моем доме? Что ты! Я домами не владею.

— А как же тот, откуда я вышел? Я говорил с владельцем о нынешних обстоятельствах в строительстве и при этом, разумеется, узнал, где он взял деньги. Этот дом настолько же его, насколько и твой!

— Не понимаю. Даже если этому человеку придется отказаться от этого дома, есть другие, к кому он может отойти. Я совершенно уверен.

— Кто знает? Если покупная стоимость снизится на треть или на четверть, дом перейдет к тебе и тогда только станет цениться.

— Но в самом ли деле этот дом из тех, в какие я вкладывал деньги? Как зовут владельца?

— Что? Ты не знаешь своих домов? Мартин, ей-Богу, ты меня удивляешь! — С этими словами Вольвенд бросил на старого друга колючий взгляд, но тот, случайно опередив его на полшага, не почувствовал злого укола.

Вольвенд, вероятно, и сам не знал, что возбудило секундную вспышку злости — коммерческая удачливость Заландера или свойственное ему безмятежное спокойствие. Вольвенд успел разузнать больше, чем сказал, а Заландер понятия не имел, где расположены дома, под какие он давал ссуды, отчего Вольвенд испытывал прямо-таки личную обиду. Ведь он даже не потрудился повторить вопрос об имени домовладельца, оставшийся перед тем без ответа.

Но едва он поравнялся с приятелем, нагнав те самые полшага, злое выражение исчезло из его взгляда и он продолжил:

— Старина! Я что хотел сказать: не знаю я, как ко мне относится твоя благоверная. Но в теперешних обстоятельствах мне бы хотелось приветствовать ее, тем более что я при дамах, коим требуется подходящая компания. По причине безвременной смерти своих матерей они не получили достаточно тонкого воспитания, так уж вышло, что волею случая учителями их были то заезжие молодые священники, то светские наставники; однако ж сей факт не имел бы большого значения и не заслуживал бы упоминания, если б взамен они приобрели побольше лоска в светском общении, нежели сумели усвоить на родине… но аккурат этого и недостает, как ты, наверно, успел заметить, вот почему мне надобно представить их в домах, где они смогут чему-нибудь научиться, хоть самому необходимому…

— Тут ты обращаешься не по адресу, — перебил Заландер, — моя жена ведет довольно уединенную жизнь, даже горничной не держит. Много лет мы довольствуемся одной пожилою служанкой, так что, как ты можешь себе представить, в нашем доме дамам учиться нечему.

— Да ладно! Твоя любезная супруга не благоволит мне, я знаю; однако я очень ее уважаю и ценю уже потому, что она сама по себе представляет солидный торговый дом… пойми же меня! Я не ищу для бедняжек блеска и шумихи, им надобен образец спокойно-благородной женственности во всех делах…

— Этакими речами ты у Марии ничего хорошего не добьешься! — снова перебил Заландер назойливого собеседника. — Она терпеть не может это слово и по сей день не простила оратора, который на свадьбе наших дочерей при всем честном народе назвал ее образцом благородной женственности!

— А-а, знаменитая свадьба! — вскричал Вольвенд. — Я прочел о ней в газете, на щетинном рынке в Будапеште. Аккурат завтракал свиными ножками с кружечкой эгерского винца, взял в руки газету и прочел наугад: «К прославленным свадьбам в Кане[14] и в Камачо[15] (мне таковая неизвестна) и прочая нельзя не добавить устроенную господином Мартином Заландером в свободной Швейцарии по случаю вступления в брак двух его дочерей, когда не только угощали множество народа, но и представляли политические спектакли и аллегории, причем все это под открытым небом!» Об этом ты непременно должен мне рассказать! Вообрази, как меня наэлектризовало и как, невзирая на жареные свиные ножки, у меня потекли слюнки.

— Да-да, в другой раз! — Покраснев и смутившись, Заландер взглянул на часы: — Мне пора в контору, уж скоро девять!

Вольвенд, однако, придержал его за пуговицу сюртука:

— Только одно словечко, дружище! Ты, стало быть, один дома? А мы с тобой покамест ни разу еще как следует не потолковали, не откажи в любезности, пообедай нынче у нас, коли не имеешь других планов! Мы, правда, еще не вполне устроились, и кухня у нас тоже без всякой роскоши… но я ведь знаю, тебя это не смутит. Надобно находиться в собственных четырех стенах, там никто нас не побеспокоит. Ты ведь обещаешь прийти, не так ли?

Новая навязчивость Вольвенда вызвала у Мартина неприятное чувство, вспомнилась ему и неприязнь г-жи Марии. Однако же то обстоятельство, что обедать он все равно собирался не дома, и известное любопытство — ведь ему предоставлялся шанс еще раз увидеть писаную красавицу, дифирамбы в честь которой так развеселили его жену, — внезапно переменили его настрой, а может быть, заволокли сознание туманной мглою, и он дал согласие, после чего Вольвенд поспешил удалиться, а Заландер наконец-то пошел в контору. Несколько часов он без передышки работал, даже и после того, как его люди ушли, ясным взглядом всесторонне оценил положение дел. Где бы ни возникла сложность, проистекала она не от самообмана и не от опрометчивых поступков, а оттого можно встретить ее со спокойной душою. В полуденной тиши он внимательно заглянул в бухгалтерские книги, а также в личные заметки касательно важных событий вообще и с удовлетворением подвел заранее известный итог, что дела его развивались без дерзких скачков, продвигаясь вперед равномерно и спокойно. В этом он с благодарностью усматривал сопутствующую ему удачу, которая после былых невзгод сводила его лишь с честными и надежными коммерческими партнерами, более того, даже притягивала таковых, как он мог бы похвастаться, если б страдал тщеславием.

Тут солидные часы над письменным столом закряхтели и громко пробили час, напомнив ему, что он обещал Луи Вольвенду прийти на обед, а одновременно — что этот старинный друг едва ли не единственный человек, который не раз приносил ему несчастье. Он форменным образом испугался, запер свои записки в стол и с сомнением подумал, не лучше ли последовать Мариину чутью, не ходить туда и вообще порвать с этим странным субъектом.

Однако, приняв во внимание, что Вольвенд выказывает доброе намерение по своей воле загладить прошлые грехи и уже подтвердил оное, все-таки решил, что негоже обойтись с ним этак жестоко, особенно теперь, когда он как будто бы спасся из передряг скорее безрассудной, нежели дурной жизни и остепенился.

Словом, Заландер встал с кресла, отыскал щетки для волос и для платья, которые его служащие хранили в углу, вымыл руки, навел красоту, насколько это позволительно в его годы, ведь как-никак ему предстоит сидеть за столом вместе с дамами. Затем позвонил в колокольчик, вызвал помощника, проживавшего здесь же в доме, и велел ему запереть контору, а также предупредить бухгалтера, что хозяин, вероятно, сегодня уже не вернется.

Добравшись до нужного дома, он поднялся аж на третий этаж, где и обнаружил на двери одной из квартир карточку с именем «Л. Вольвенд-Главиц». Если квартира в верхнем этаже говорила о скромности, то карточка возвещала, что ее владелец в конце концов присоединился к гильдии тех, кто вечно производит эксперименты над своим честным именем. Мартин покачал головой и, взявшись за звонок, напоследок опять помедлил. В сущности, вряд ли Вольвенд желает чего-то еще, кроме как слегка потешить свое тщеславие, коль скоро у него теперь есть на это время! — подумал он и дернул цепочку колокольчика.

Немного погодя один из мальчиков открыл, молча поклонился и впустил гостя. В распахнутую дверь другой комнаты был виден накрытый стол, возле которого стоял второй сынишка, пересчитывая миндальные орехи на тарелке. Оба мальчика были в сапожках, как их отец, и в длинных кафтанчиках желтоватого цвета, наподобие тех, что носят господские слуги, сходным же манером волосы у обоих были напомажены и плотно приклеены к вискам. При взгляде на этих детей невольно возникала мысль, что родители не умеют одеть их должным образом. Больше никто не появлялся, и Мартин, запамятовав имя мальчика, который ему открыл, спросил, как его зовут.

— Георг! — сказал мальчик, снова поклонившись. — А это Луи!

— Верно! А где же ваш папа?

— В той комнате! — отвечал Георг, кивнув на другую дверь.

Мартин постучал, послышалось «войдите».

— А-а, друг Заландер! — вскричал Вольвенд, который что-то писал за столиком у окна, а теперь встал и, протягивая руку, шагнул навстречу. — Добро пожаловать!

— Прошу прощения, я несколько опоздал, — сказал Заландер, — заработался в конторе, пока не пробило час!

— Ничего страшного! Как видишь, я тоже был занят; сам-то беден как Ир, но постоянно слежу за финансовыми делами жены, а в тамошних краях это не самая простая задача. У свояченицы моей есть собственный управляющий, однако ж и за ним нужен глаз да глаз, аккурат сейчас проверяю его последний отчет. Ну да ладно, давай-ка посмотрим, где наши дамы!

Он собрал лежавшие на столике бумаги и запер их в ящик комода.

— Ты посмотри на этот комод, как превосходно он окрашен! Натуральная ель, а с виду словно орех! У нас все сплошь взято напрокат, утварь, постели и прочее, покуда не решено, временно мы здесь или нет. И обед мы нынче заказали из ресторации, хоть и привезли с собой кухарку, но она покамест не освоилась со здешним кухонным обзаведением.

Отворилась дверь, вошла г-жа Александра Вольвенд-Главиц. Одетая в шуршащие шелка, ростом она почти не уступала мужу, но в глаза ему смотрела робко, будто опасалась сделать что-нибудь не так. Черты лица правильные, однако в целом лицо невыразительное, с более глубокими складками, чем пристало бы в ее, вероятно, без малого сорок лет.

— Вот видишь, — обратился к ней Вольвенд, — здесь мужчины не говорят «целую ручки, сударыня»! Здесь руку пожимают, и точка!

Заландер облегчил милой даме сей маневр, исполнив его согласно только что оглашенному предписанию, сиречь протянув ей руку.

— Добрый день, господин статский советник фон Заландер! — произнесла она несколько хрипловатым голосом. — Буду рада, если вы не откажете кушать с нами скромный обед!

При этом она, не в пример Мартину, отвесила поклон, как прежде ее сын Георг.

— Нет-нет! — рассмеялся Вольвенд. — Коли тебе не целуют руку, кланяться из-за этого вовсе незачем!

Она густо покраснела, потому что муж, хоть и смеялся, бросил на нее колючий взгляд. Рассердился по поводу определенно заученной, но не вполне правильно воспроизведенной приветственной фразы. К счастью для перепуганной бедняжки, дверь снова отворилась, и вошла ее сводная сестра, которая тотчас приковала к себе взгляд Заландера. Поистине прекрасное зрелище — такая же статная, как и сестра, она была лет на двадцать моложе и в белом своем платье выглядела безупречно. Платье было простого покроя, без всяких рюшей, главное его украшение составлял белый же кружевной воротник-пелерина, под которым чуть просвечивали прекрасные плечи и руки и который лежал на них красивыми складками. Изысканный блеск придавала всему облику девушки мягкая застенчивость, просветлявшая скромное ее существо точно лунный свет. Здороваясь с Заландером, она слегка улыбнулась, скорее, пожалуй, просто набрала в грудь воздуху, а не улыбнулась ему или кому-то другому, и он невольно поклонился, невзирая на свои демократические принципы, и даже вынул руки из-за спины.

Тут прибежали мальчуганы с сообщением, что суп на столе.

— Идемте, пока не остыло! — пригласил Вольвенд. — Это единственное, что нынче приготовила кухарка, хороший австро-венгерский суп, ну и не забыть кое-что на сладкое. Господин советник, позволь просить тебя предложить руку моей жене и пройти вперед, налево.

Мартин сделал над собою усилие, чтобы побыстрее последовать приглашению. «Откуда у него эти треклятые церемонии? — подумалось ему. — Здесь он о них понятия не имел, как и я сам!»

Нынче Мартина, разумеется, усадили за столом подле хозяйки дома, зато великолепная Мирра эллинского происхождения оказалась его визави.

К его удивлению, Луи Вольвенд незамедлительно вооружился разливною ложкой и погрузил ее в супницу, с которой кухарка — тоже весьма примечательная обличьем — сняла крышку.

— Это моя обязанность! — сказал он Заландеру, который за ним наблюдал. — Прошу тарелки, будем просто их передавать, нас ведь немного.

Жена явно несколько смущалась, что ею этак командуют; Вольвенд же наполнял тарелки одну за другою, зачерпывая со дна супницы самое вкусное, по справедливости, но заботясь и о том, чтобы при передаче суп не расплескался.

Во всех жизненных ситуациях, когда появлялся суп, Мартин Заландер следовал привычке немедля приступать к еде, как только получал свою тарелку. Вот и на сей раз, едва с разливом было покончено, он без промедления погрузил ложку в суп и понес ее ко рту. Однако донести не успел, потому что хозяин, который словно бы дожидался именно этой минуты, вдруг сухо проговорил:

— Георг, молитву!

Опешивший Заландер замер с ложкою в руке и глянул по сторонам. Все сидели благоговейно сплетя ладони, меж тем как мальчик читал застольную молитву. Хочешь не хочешь, Мартин тоже опустил ложку в тарелку и по крайней мере положил руки перед собою на стол. Для лицемерно-молитвенного жеста ему недостало наглости. Но он вполне непринужденно наблюдал за Луи Вольвендом, который серьезно потупил взор и сжал губы под своими татарскими усами, будто держал во рту глоток вина.

После молитвы беспрепятственно приступили к супу, а поскольку при этом обыкновенно говорят мало, у Заландера было время обдумать сей инцидент. То, что в семье с детьми по-прежнему читают застольную молитву и что Вольвенд тоже поступал так, видимо переняв этот обычай в семье тестя, привлекло его внимание куда меньше, нежели очевидный умысел, с каким он позволил ничего не подозревающему гостю взять ложку, а уж потом отдал приказ. Отсюда Мартин заключил, что это определенно был камешек в его огород и, меж тем как, втайне забавляясь, узнал в этом давние штучки, только удивлялся, зачем они понадобились сейчас и отчего Вольвенд сам не почувствовал обидной их формы. Как ни хорошо он знал или думал, что знает старого приятеля, ему все же в голову не приходило, что Вольвенд успел преисполниться и некой злости, каковая без его ведома просачивается наружу там, где он меньше всего желает, просто оттого, что прочность оболочки ослабевала.

Кстати, Вольвенд заметил, что гость воспринял маленькую каверзу его новейшего изобретения не вполне равнодушно, и начал застольную беседу следующим образом:

— Наверно, тебя удивил этот наш обычай, дружище! Ты ведь знаешь, я никогда не был ни нытиком, ни святошей, да и не собираюсь становиться! Но в нынешние времена и при той жизни, какую мне выпало вести, в постоянной и самой унизительной погоне за барышом, обычно бесплодной и утомительной, учишься все больше обращать взор на старинные идеалы человечества, дабы если и не для себя, то хотя бы для детей спасти опору и поддержку. Ты ведь понимаешь!

От Заландера не укрылось, что и женщины, и мальчики пристально смотрели на говорившего и, судя по выражению лиц, полагали его слова, новые для них и непонятные, все же чем-то великим и мудрым. Вот почему он не хотел молчанием оставить главу семейства без поддержки.

— Ты совершенно в своем праве! — отвечал он. — Отвлекаясь от вопросов домашнего богослужения, я всегда считал, что вообще ввиду положения, которое христианская религия занимает в мировой истории и в современной жизни, никак нельзя утаивать от детей ее значение, каким бы оно ни представало на тот или иной момент. Наш долг — обеспечить им возможность развить к совершеннолетию свободное мировоззрение; а для этого они должны узнать, что существовало вплоть до их времени, должны услышать, что религия говорит сама о себе, а не что говорят о ней другие.

Кухарка, пышная, смуглая от природы особа в наряде словацкой крестьянки, подала два — три сытных блюда, последовательность коих свидетельствовала о скромных и разумных помыслах, далеких от всякого хвастовства. И седмиградское вино, которым угощал Вольвенд, было вкусное, но отнюдь не дорогое, причем цедили его прямо из бочонка; бутылок поизысканней наготове не стояло.

— Это вино мне привезли из дома, — сказал Вольвенд, — пей вволю, оно только вкусней делается, когда распробуешь, и вреда от него не будет!

Заландер чуть ли не удивился бюргерски солидному распорядку, которому предшествовала молитва, при том что присутствие служанки в чужестранном национальном костюме в свою очередь придавало этому распорядку прямо-таки благородный оттенок.

Вольвенд между тем продолжал:

— Ты превосходно все сформулировал, совершенно в твоем духе, я имею в виду религиозное воспитание детей! Но хочу пойти немного дальше и сказать, коль скоро мы достигнем такой позиции, то и нам, старшим, надобно сохранить или вновь принять более идеальное мировоззрение, ведь нас это не обременит!

«Знать бы, к чему он клонит!» — подумал Заландер и пропустил мимо ушей несколько Вольвендовых слов, но примерно сориентировался, когда тот продолжил:

— Да, друг мой! Я убежден, что вы, устанавливая непосредственное народоправство, в чем достославно преуспели, упустили из виду кое-что очень важное, так сказать начисто забыли! Религией вы пренебрегли и церковь от себя оттолкнули, вместо того чтобы привлечь духовенство к своим делам! И поплатитесь за это!

— Кто же чем-то обидел религию или тем паче духовенство? — спросил Заландер. — Во всяком случае, при мне такого никогда не бывало!

— Довольно и того, что делают вид, будто их вовсе не существует, и очень жаль упущенной возможности создать Божие государство Нового времени!

Заландер рассмеялся:

— Божие государство Нового времени? Эк тебя занесло! Ладно, давай продолжим в том же духе! Ты помнишь, как заканчивается Шиллеров «Дон Карлос»? Нет? «Кардинал, свое я дело сделал. Очередь за вами!»[16] Так пьеса будет заканчиваться снова и снова!

— А я не успокоюсь и постараюсь донести до людей мою идею! — заявил Вольвенд, для которого заландеровская цитата была непригодна, ибо до конца он «Дон Карлоса» никогда не читал. — Я мог бы наверстать многое из упущенного и на склоне лет, пожалуй, еще с пользою послужить отечеству!

«Странности все прибавляется! — думал Заландер. — Он намерен привить к нашей демократии теократическое движение, только этого нам недоставало, для этого мы ее расширяли! Однако ж чудачество, коим он козыряет теперь, несравненно грандиознее прежних шуток; надеюсь, конкурс, от которого он бежит на сей раз, не такого же масштаба! Впрочем, вряд ли дело обстоит так, иначе бы он не стал выплачивать старые долги! В конце концов это чистая заносчивость, ведь теперь он обеспечен; ему тоже хочется сыграть свою роль, а поскольку ничего другого под рукой нет, примкнул к какой-то миссионерской секте и изображает апостола!»

Вольвенд между тем впрямь затеял нечто вроде проповеди, но Заландер в рассеянности не слушал. Пустой, кстати говоря, словесный шум лишь еще больше усыплял его внимание, и мысли его тоже теряли друг дружку из виду, словно окутанные туманом. Чтобы сообразить, где, собственно, находится, он поднял глаза и увидел напротив лицо барышни Мирры, чьи элегически опушенные ресницами глаза наблюдали за ним, а губы приоткрылись в прелестной улыбке, так как его удивленные черты переменили выражение. Бокал его был пуст, и она, взявши бутылку, наполнила оный, после чего бутылку взял Заландер и налил ей тоже. При этом он скромно чокнулся с нею и выпил ее здоровье, меж тем как отблеск юного ощущения счастья скользнул по его лицу, морщинки которого, словно змейки, принялись извиваться, растягиваться, загибаться, создавая едва ли не впечатление добродушного сумасбродства. Вольвенд заметил это и прервал свою речь.

— Погодите, — сказал он, — чокнуться надобно винцом получше!

Он вышел и принес бутылку токайского, золотистая влага пронизала все существо воздержанного Мартина Заландера приятным теплом, а на губах обернулась веселыми словами, хотя и не словами мудрости, ведь говорил он для прелестных ушек Мирры Главиц, не зная, что они воспримут и что может им понравиться, а поскольку собственный его огонь трепетал будто на ветру, то связность и смысл его речей были не слишком отчетливы.

Но это осталось без внимания, потому что благодаря нежданному окончанию вольвендовской проповеди и благодаря веселости Заландера установился оживленный настрой, и даже мальчики зашумели. В этой легкой неразберихе Мартину вдруг взбрело на ум ради прекрасной дамы оказать семейству любезность, пригласив покататься в экипаже. Он достал из записной книжки карточку и написал на ней заказ хорошего экипажа, адресовав карточку хозяину извозного двора, к услугам которого при необходимости прибегал. Луи Вольвенд, приятно тронутый, торжественно объявил, что принимает приглашение, и послал мальчиков с карточкой на улицу, наказав передать ее одному из посыльных, что стояли на ближайшем углу.

Через полчаса подъехал извозчик с превосходным открытым экипажем; а еще через полчаса женщины были готовы и вся компания с большою помпою спустилась вниз, и обстоятельства сложились так удачно, что домовладелец, действительно должник Заландера, как раз стоял у входа и поздоровался с Заландером, так что Вольвенд, нынче глядящий совершенно венгерским судьей из тайного судилища, мог почваниться как друг капиталиста и коммерсанта и доброжелательно приподнял шляпу.

Дамы надели широкополые шляпы с перьями и яркие накидки. У Мирры поверх белого наряда была накидка алого шелка. Мужчины заняли заднее сиденье и устроили меж собою юного Луи; Георг восседал на козлах рядом с кучером. Для наемного выезда лошади оказались вполне резвые, в красивой сбруе, и вообще весь экипаж привлекал внимание, и Мартин Заландер простодушно проехал в нем чуть не через полгорода, и каждый, кто его узнавал, провожал его взглядом, хотя он этого не замечал.

Не заметил он и г-на Мёни Вигхарта, который с давнишней тростью под мышкой стоял на одной из площадей; постаревший почти так же мало, как и его трость, он аккурат выдул из пенкового мундштука остаток сгоревшей сигары и собирался раскурить новую. Рядом, беседуя с ним, стоял старый Мартинов поверенный, волосы его изрядно поредели, что в такой жаркий день было ему весьма кстати, ибо он снял шляпу, дабы проветрить голову. Оба посмотрели вслед экипажу.

— Гляньте, Мартин Заландер проехал! И даже не взглянул на нас! — сказал Вигхарт. — Что это за люди с ним?

Стряпчий направил лорнет на господ на заднем сиденье и отвечал:

— Это может быть только один человек… угадайте кто!

Понятия не имею! Целый месяц провел на водах и вернулся лишь вчера вечером.

— Ну, это не кто иной, как тогдашний «Шаденмюллер и компания», сиречь Луи Вольвенд!

— Да что вы! Как такое возможно? Я думал, это ряженый китаец с семейством! И давно ли сей субъект снова здесь?

— Уже некоторое время назад господин Заландер побывал у меня и рассказал, как Вольвенд явился к нему, внес платеж в счет первого ущерба, вы помните, юношеское поручительство, и намерен ежегодно продолжать выплаты; так вот, господин Заландер спросил у меня, стоит ли ему соглашаться, не чревато ли это риском. Я сказал, чтобы он брал все, что может получить. Более позднюю и более крупную историю он Вольвенду фактически простил. Я не мог посоветовать ему никаких мер, этот Вольвенд — старая продувная бестия под видом недоумка. Он поселился здесь, а когда ему прислали налоговый формуляр, принес в общинный дом все свои бумаги и чин чином доказал, что все, что он имеет, есть состояние жены, приобретенное им через брак, и заявил, что беспрекословно уплатит налог со всего, что не находится в Венгрии и не облагается налогом там!

— И теперь Заландер возит его на прогулку в экипаже?

— Или Вольвенд Заландера, не знаю! Однако ж в экипаже сидела замечательная красотка, насколько я успел заметить! — добавил стряпчий. — Может, этот злой демон ловит теперь мышей таким манером?

— Тут опасаться нечего. Кабы мастер Мартин хотел спотыкаться об этакие камешки, так давно бы начал! Однако ж эта новость, возвращение Шаденмюллера, для меня хуже горькой редьки. Вот ведь окаянный тип со своими калмыцкими усами! Заландеров истукан, как он его когда-то называл, сызнова тут как тут! Вообще, еще один небольшой урок ему бы не помешал; хотя бы по причине вечной своей неугомонности он заслуживает щелчка по носу! И все же я ему такого не желаю, он порядочный человек!

— Безусловно! — сказал стряпчий, на прощание пожимая руку г-на Вигхарта.

Удостоившийся этакой похвалы Мартин отправился с семейством Вольвенд — Главиц в уютное курортное местечко, расположенное примерно в двух часах езды и славящееся добрым угощением, красивыми видами и тенистыми садами, а потому весьма популярное. Там они провели вторую половину дня — пили кофе, гуляли по чистым укромным дорожкам ближнего елового леса. Время от времени Заландер вел под руку Мирру, сияющую белизной в зеленом полумраке, а когда она шла одна, в лучах солнца, проникавших сквозь кроны деревьев, он видел, что стоит ей забыть о заученной манерности провинциального воспитания, как движения ее обретают врожденную грациозность.

Знакомый художник, которого Заландер повстречал как раз в такое мгновение, молча постоял рядом, глядя вслед красавице, потом полюбопытствовал, что это за музу он подцепил.

— Прелестная женщина, правда? — отвечал Мартин с напускным безразличием.

— Еще бы! Не каждый день такую увидишь! Черт побери, вы посмотрите, какой простой ритм, без всякого напряжения, не понять, где он коренится, форма и движенье сливаются в одно. И сколь благородно струится движение, от затылка по плечам и рукам к спине и от бедер вниз. Откуда она, эта дама?

— Она здесь с некой семьей из Венгрии, но маменька ее откуда-то с древней греческой земли, кажется из Фессалии.

— Охотно верю! Но и в этом случае — редкость! Желаю хорошо провести время, господин Заландер!

Слова художника и ценителя странным образом взволновали Мартина и внешне, и внутренне: сердце у него забилось чаще, глаза заблестели, однако шаги замедлились, ноги ослабели, пришлось сесть на лавочку в зарослях.

Какое подтверждение его эстетического чувства! Как оживилось смутное побуждение побыть еще немного в лучах подлинной красоты, и ведь он даже не предполагал, до какой степени по-учительски поступает, подкрепляя собственные ощущения высказываниями другого, ценителя.

Однако Мартин взял себя в руки, голоса приближающихся людей отвлекли его от размышлений; это было семейство Вольвенда, искавшее его. Чувствуя себя другим человеком, словно ему вот только что довелось увидеть призрака, в душе исполненный удивления перед изобильностыо жизни и одновременно охваченный серьезной сдержанностью, он воротился вместе с ними в сад, где был заказан незатейливый ужин. Там он, не говоря почти ни слова, остался подле Мирры (так вышло само собою) и предоставил говорить ее зятю, который всячески просвещал женщин и мальчуганов, временами вдруг обращаясь к Заландеру с коротким «не так ли?» и внимательно за ним наблюдая.

Между тем собрались и другие посетители, приехавшие кто верхом, кто в экипаже и желавшие еще немного насладиться дивным вечером, кое-кто из них г-ну Вольвенду не понравился, вероятно, то были его давние кредиторы. Впрочем, они его не узнали, а если б и узнали, это не имело бы значения, ведь кругом хватало дельцов, которые один раз, а то и несколько попадали в сходную ситуацию, и никто им тем не менее не докучал. Но сейчас ему это было неприятно, тем паче что он заметил, как господа принялись исправно поглядывать на барышню Мирру Главиц, и по этой причине Мартин Заландер тоже почел за благо отправиться восвояси. Они приказали запрягать, и в опускающихся сумерках лошади помчали их в обратный путь.

До города добрались уже ночью. Мартин отвез семейство Вольвенд по их адресу, а затем пешком пошел домой, не торопясь, то глядя под ноги, то поднимая взор к звездам, что поодиночке и парами плыли в вышине над улицами, столь же неспешные, как и человек внизу. Старая верная Магдалена, поджидавшая его, отворила дверь, радуясь, что хозяин наконец-то воротился, ведь она целый день провела в одиночестве.

— Хорошо ли прошел день? — спросил он. — Бьюсь об заклад, вам пришлось слишком тяжко!

— Мне? Плохо же вы меня знаете, господин советник! Я занималась чем хотела! В обед испекла себе толстую оладью и приготовила салат, что твой воз сена, с горячими шкварками, господин советник! А вечером сварила молочный суп, какой в незапамятные времена варила моя покойная матушка. С хлебцем да с перцем! Вдобавок начистила всю латунь на кухне да еще принесла себе из погреба кружечку винца!

— Ба, этого еще недоставало!

— Прошлогоднего, конечно, летом оно хорошо утоляет жажду, хоть вы и зовете его кислятиной! А сами-то вы ужинали, господин советник? Может, чайку подать с холодными закусками?

— Нет-нет, мне ничего не надобно.

— Просто из симпатии! Хозяйка-то в Лayтеншпиле наверняка еще сидит с дочками, беседуют они в свое удовольствие! Бедные детки! Не больно хорошо им живется! Однако ж с молодежи — какой спрос, а я, ослица худая, еще им и помогала! Счастлив, кто преодолевает своенравие и в чьем сердце нет больше тревоги!

Мартин Заландер более не слушал, отослал служанку спать. Только когда она вышла из комнаты, он как бы задним числом услыхал ее слова: «Счастлив, в чьем сердце нет больше тревоги», так нередко в рассеянности вдруг вновь внемлешь речи, уже отзвучавшей, как зов в полях.

Но он не обратил внимания, взял свечу и прошел в спальню, где было тихо как в склепе. Женино зеркало отразило ему навстречу трепетный огонек свечи, которая то ли от его энергичных шагов, то ли от легкого сквозняка горела неровно. Заландер стал перед зеркалом и, подняв свечу, принялся испытующе себя рассматривать; однако ж его одолела робость, ему почудилось, будто серьезные глаза Марии Заландер выглянули из-за его плеча, потом лицо ее поблекло и исчезло. Проклиная свое возбуждение, он прошел в приемную, где висело большое, прекрасно отшлифованное зеркало, и стал перед ним.

Мартин Заландер никогда не любил свое лицо и разглядывал его в зеркале столь же мало, сколь и на фотографических снимках, каких требовал от него обычай эпохи. Ему шел пятьдесят пятый год; выглядел он не старше большинства своих сверстников, которые худо-бедно сохранились, но все же отнюдь не так молодо, как один из тех счастливцев, которые всегда остаются сорокадвухлетними; еще густые и даже пышные волосы, изначально белокурые, припорошило сединой, словно пшеничное поле поздним инеем, как и курчавую бороду, скрывавшую к тому же не одну жилистую борозду на шее и нижней челюсти, судя по менее глубоким складкам на верхней части лица. Молодость духа и кроткую бодрость, каковые тем не менее оживляли и лицо, и глаза, он сам уразуметь и принять в расчет не мог, а потому ночное отражение не обрадовало его и не взбодрило.

— Пусть так! — сказал он, быстро отставив подсвечник и бросаясь в кресло. — Мог бы и знать, что уже стар, ведь как раз этот вопрос меня и занимает! Покамест мне еще должно жить и работать, покамест надобен еще глоток вешнего воздуха, который обновляет сердце!.. Ах, добрая Мария, о неверности в банальном смысле и речи нет! Превосходные люди, не чета мне, скрашивали и продлевали свои годы дружеством с женщинами, благорасположением к ним, можно сказать любовью; и разве же она заранее не посмеялась, да как прелестно, когда я впервые поведал о красавице Мирре? О эта Мирра!.. Способна ли она терпеть меня? Способна ли и захочет ли почувствовать, чем может стать для меня? Здесь замешана судьба, которая так или иначе минует! Разумно направить ее — мое дело, и скоро все вправду минует, коли это не то, чего я желаю… а коли то самое, пусть стезя останется ровной и солнечной, и никто на ней не оступится!

Он погрузился в сладостные грезы об упоении юной симпатией редкостного существа и об общении, которое явит людям отрадный спектакль, никоим образом не возбуждающий злоречия; а в неопределенном будущем он видел жизнь Мирры, избавленную от зловещих уз, которые сейчас держали ее в плену, спокойно текущей подле достойного мужа.

Ни на миг ему не вспомнились собственные несчастные дочери, о чьих любовных фантазиях он умел судить так ясно, хотя и по — человечески, как не вспомнилась и разница в возрасте между ним и ими, а тем паче разница в их и его тогдашнем положении. Еще меньше он догадывался, сколь отчетливо сейчас проявилось, что падкость до подобных «навязчивых идей» дочери унаследовали именно от него, от отца, и сколь же трагикомически выглядел он, бедняга, задним числом подтверждая сей факт!

Кроме того, он совершенно не брал в соображение, что идеальная любовь мудрого пожилого мужчины предполагает прежде всего женское существо, наделенное необычайными духовными качествами, тогда как он покуда понятия не имел о внутреннем мире Мирры и создал оный в своей фантазии. А это тем более вызывало сомнения, поскольку в итоге и здесь преобладал самообман и прекрасное благорасположение основывалось лишь на чувственном стимуле.

Всего этого добрый Мартин Заландер в нынешнем своем душевном состоянии не сознавал, но тем не менее все это существовало в нем и вне его и теснило душу, словно он думал об этом; ведь душа-то всегда была при нем, как хорошая домашняя хозяйка. Вот почему, в полночь наконец-то улегшись в постель, он забылся неутешительным сном, в котором душа, ровно полтергейст, неловко металась туда-сюда.

Утром он проснулся с тяжелым сердцем и, ощутив эту тяжесть, с глубоким вздохом произнес:

— Ага, вот тебе и на! Страсть! Страсть! Господи Боже мой! Эк меня угораздило!

И он посчитал ропот старой совести началом поздней любовной весны и терзался любовной болью как юноша, но с огорчением не молодого отца, который ложится спать в заботах о семействе и со вздохом встречает новый день.

Вдобавок вскоре он с удивлением заметил, как молодо чувствовал себя до этого злополучного приключения и как теперь ежедневно волей-неволей думает о своих годах, хотя именно теперь ему, как никогда, необходимо забыть о них, причем не только по причине неудобной страсти, но и по причине общего хода вещей.

Лето час от часу становилось все более шумным, так сказать все более буйным, благодаря огромному числу больших и малых празднеств, вечеринок, групповых поездок, общественных экскурсий и всевозможных прочих событий, происходивших до самой осени буквально повсюду; казалось, весь народ снялся с места, отправился в путь, под разными предлогами, деревни и компании городских соседей, кучки стариков — пятидесяти-, шестидесяти-, семидесятилетних, — и дети из сотен школ, с развевающимися флажками, порой этакая школа устраивала на солнышке привал, дожидаясь, пока наставники выйдут из знаменитой пивной, куда заскочили на минутку. Несведущий чужак мог бы спросить, кто, собственно, в этих краях летом работает, кроме разве что трактирщиков, — понятно, он же не принимал в соображение, что и дома оставалось вполне достаточно людей, которые чем-то занимались, и что иные из путников тоже до и после делали достаточно, чтобы позволить себе этакую радость, ведь на дорогах встречались и вскоре опять исчезали все новые шествия.

Однако если вспомнить сетования на скверные времена и постоянно растущую в народе нужду, то и соотечественник толком не понимал, откуда все они брали деньги на мотовство. Толпы католических паломников, шагавшие средь светских любителей увеселений, могли, впрочем, просветить его, что прежде народ еще больше гулял-пировал, причем аккурат в бедственные времена.

Обычно Мартин Заландер исправно вносил свою лепту в означенную празднично — походную радость повсюду, где можно было привнести некую патриотическую, народно — воспитательную и прогрессивную идею; затем растущий поток начал его озадачивать, и он призвал к умеренности. Теперь, когда в стране шумело излишество, настрой его вновь переменился. Он не желал держать сторону ворчливой старости и, подзадоренный влюбленной потребностью в юности, сам отправился в гущу толп и мелькал тут и там за реющими флагами, с праздничным значком в петлице, с шелковой повязкой на рукаве или хоть с альпийской розою на шляпе. Таким манером он полагал в новой своей юности насладиться цветением отчизны и за праздничными столами мысленно отводил дарительнице юности почетное место подле себя, не в ущерб ежедневному вздоху, с каким отходил ко сну.

«Сколь же верна крылатая фраза, — сказал он однажды самому себе, — по крайней мере верна для идеальной любви: l'amour est le vrai recommenceur![17] Даже старушка-республика у меня снова скачет козленком!»

Вечернее солнце, аккурат заглянувшее в праздничную залу, отразилось в золоченой внутренности большого почетного кубка, который стоял перед ним, только что наполненный красным вином, и блеск золота неописуемым волшебством осиял прозрачную пурпурную влагу.

Мартин вперил свой взор в искристое красочное зрелище, которое, внезапно явившись с ясного неба, словно запечатало его помыслы пламенным сургучом. Красноватый отблеск из кубка пробежал даже по его восхищенному лицу, что заметила сидевшая напротив милая дама и сказала ему об этом, попросив не шевелиться, потому что это очень его красит. Польщенный, он на секунду-другую замер, покуда отблеск не заиграл на лице, как и вино в бокале. Ведь по длинному узкому столу пробежало легкое сотрясение, и содержимое бокала тоже встрепенулось.

Сотрясение возникло оттого, что двое полицейских в цивильном платье неожиданно предложили одному из участников застолья встать и пройти с ними, а тот отказался, и шаткий стол получил толчок, когда полицейские, взявши мужчину под руки, принудили его встать. Он побледнел и покорно последовал за ними, потупив взор и украдкою снимая с черного костюма всяческие отличия — розетки, банты и серебряные либо позолоченные эмблемы, одну за другой. Ведь он украсил себя не только общим значком нынешнего праздника, но, поскольку завел сегодня не одно доброе знакомство, еще и полученными взамен особыми эмблемами разных союзов.

Лишь немногие обратили внимание на сей инцидент, в том числе Заландер, так как человеку с полицейским сопровождением пришлось пройти мимо него, и он ужаснулся, увидев, как несчастный снимает знаки радости и пытается незаметно спрятать их в карман. Мартину это показалось не менее ужасным, чем когда у старшего офицера перед полковым строем отбирают шпагу и знаки отличия.

Только когда задержанного увели, за столами распространился слух о причине ареста. Хорошо известный и популярный участник празднеств, человек этот пользовался большим доверием как управляющий одного из успешных предприятий; куда бы ни пришел, он всегда был весел и радостен, лишь иногда, в последнее время, маскировал нечаянный вздох, напевая песню или барабаня пальцами по столу, а не то с громким стуком отставляя стакан, скрывал рассеянные мысли. Вот такими наблюдениями обменивался теперь народ, услышав, что в его отсутствие на предприятии обнаружили множество растрат, в коих он был замешан, и одновременно установили, что через эмиграционных агентов он наводил справки насчет пароходного сообщения. По легкомыслию он не удержался и перед бегством зашел на праздник, чтобы напоследок было что вспомнить, ведь порядочный бюргер даже и неприятное всегда старается воплотить в достойном стишке для памятного альбома.

В расстроенных чувствах Заландер покинул праздник и воротился прямиком в Мюнстербург. Разделив с женою ужин, он взял в руки газету, и первым, что он прочитал, оказалось сообщение о выявленных растратах некоего чиновника на востоке Швейцарии; та же газета в конце, среди последних новостей, коротко написала о бегстве некоего кассира на западе страны.

— Что за несчастный день! — качая головой, воскликнул Мартин и рассказал, чему был свидетелем на празднике. — Пусть это противоречит духу Конфедерации, но я рад, что столь печальные события случились не в нашем кантоне!

— Ты читай дальше, — заметила Мария, — на вкладном листе найдется еще кое-что примечательное!

И, правда, Мартин прочитал, что протоколист по фамилии Шиммель арестован сегодня в Мюнстербурге по подозрению в злоупотреблениях и мздоимстве.

— Ей-Богу, положение становится угрожающим! — сказал Заландер, отшвыривая газету. — Ведь за этого-то я замолвил словечко, помог ему получить должность. Правда, пожалел, потому что он сразу же повел себя хвастливо и нагло и всюду бахвалился своим патриотизмом; однако бесчестным я его все-таки не считал. Сейчас вот мне вспоминается, что я слыхал, как бросается в глаза, что он всегда обедает по ресторациям, за табльдотом, а не дома с женой и детьми, там ему-де слишком плохо! Вот и получил, прохвост!

После этого резкого шквала до конца недели обошлось без столь досадных событий; молодой парень, сбежавший с семьюстами франками и мелькнувший в субботу на страницах вечерних газет, не привлек внимания. Тем сильнее грянула буря в следующий же понедельник, когда из-за нечестности и злоупотреблений руководства пошатнулись сразу несколько денежных учреждений, увлекая за собой множество других фирм. Если здесь причина была в слепой алчности богачей, которые сделали свое изобилие игрушкою в мнимо удачливых руках таких вот нравственных остолопов, то во вторник лопнул консорциум «мертвых душ», организаторы коего, неимущие конторские ученики, регулярно вели биржевую игру на деньги из кассы своих начальников. В среду гром грянул над старым управляющим публичной кассою, который ежегодно подсовывал инспекторам для подсчета одно и то же — множество распиленных на кругляшки черенков от метел, запакованных как столбики монет. В четверг полетел некий господин, которому группа держателей акций доверила управлять своими ценными бумагами и который раз в неделю клал на свой канцелярский стол небольшую папку и прижимал ее кулаком, со словами: «Господа, здесь моя честь и любое желаемое подтверждение!» Акционеры, точно утки-подранки, полетели за ним следом, потому что ни один ни разу не рискнул вытащить папочку из-под кулака или хотя бы сказать «позвольте-ка!», ведь они были суеверны, а он высовывал из кулака два широко растопыренных пальца, едва лишь кто-нибудь пытался открыть рот, — думали, он умеет колдовать. Когда же он бесследно исчез, папочка осталась на столе, а лежал в ней всего-навсего листок с длинной колонкою цифр, которые поочередно были зачеркнуты — черными, синими, красными чернилами, карандашом и серебряным штифтом, в зависимости от часа дня и места пропажи. В пятницу настал черед общинного фактотума, который выручку за превосходный лиственичный лес потратил на лотереи всех кантонов, за исключением небольшой суммы, каковую пропил. В субботу утопился опекун семи богатых сирот, теперь совершенно нищих. В воскресенье все снова затихло.

Но в понедельник свистопляска возобновилась, и так продолжалось много недель кряду, служанки на улицах, ходившие за газетами и читавшие их, и мужчины за утренним бокальчиком вина то и знай восклицали: «Еще один! Еще один!»

Вызванные проснувшимся и растущим недоверием расследования множились и вывели на чистую воду поистине целую небольшую армию средних и мелких чиновников, которые не умели держать доверенное им добро в сохранности, не запуская туда лапу. Дурное поветрие охватило всю страну, невзирая на вероисповедания и языковые границы. Только разве что в горах, где нравы оставались проще, а наличные деньги и иные ценности не имели широкого распространения, об этом слыхали мало.

Мартин Заландер непрерывно удивлялся и снова и снова размышлял, как же стал возможен столь плачевный факт, что недуги эпохи не остановились у границ республики, духовному и нравственному развитию которой он споспешествовал со всею искренностью. Но это все же было кое-что другое, а не те сугубо материальные деловые вопросы, по поводу которых он некогда говорил этим людям правду.

Сердце его поистине пребывало в печали, что оказалось кстати, потому что теперь, ложась спать и под гнетом этих огорчений тяжело вздыхая, он мог назвать жене причину, коли она спрашивала. Впрочем, «прекрасная страсть» втайне тоже угнетала его, но покуда не смела выбраться наружу.

XVI

Воскресным утром, когда умолк звон колоколов и неожиданно наступила приятная тишина, Мария Заландер взяла в руки книгу. Она была дома одна и в такие минуты, предоставленная самой себе, погружалась в спокойные размышления. Словно дышала свежим воздухом, пахнувшим в открытое окно.

Сейчас, правда, она сидела одна недолго. С недавних пор муж запретил запирать входную дверь, это-де аристократическая манера, антидемократичная и оскорбляющая народ недоверием, хотя отмечалось все больше случаев, когда многочисленные бродяги прокрадывались в дома и уносили из чердачных каморок отложенные по грошам деньги служанок. Однако по выходным дням воры этим обычно не занимались, лишь в самом начале у г-на Заландера в такую пору стащили из передней новенький зонтик. Сегодня воскресный покой его супруги нарушил неловкий стук в дверь комнаты. Она пошла открыть — на пороге стояла г-жа Амалия Вайделих. В руках она держала сборник псалмов и белый носовой платок, по обычаю сельских женщин аккуратно сложенный.

— С вашего позволения, — сказала она, — и доброго вам дня, госпожа сватья!

— Ах, госпожа сватья! — удивленно воскликнула г-жа Мария. — Давненько не виделись! Вы наверное запоздали в церковь?

— Да нет, в церкву я бы вовремя поспела, но потому как на буднях отлучиться не могу, тем более что и возраст себя оказывает, а отдыхать недосуг, вот и сказала себе по дороге: обойди-ка нынче церкву стороной и навести почтенных сватов! Обычно я хожу в одну из городских церквей, где завсегда полно народу, и очень интересно, и люди цепляют к скамьям свои визитные карточки. Но сегодня, подумала я, можешь пропустить, один-то раз не в счет, проповеди никто не остановит, они ведь ровно источники, по воскресеньям живая водица льется по-прежнему! Хотя вообще она, конечно, пользительна, любезная сватьюшка! Пускай я не всегда толком разумею, что к чему, потому как я женщина неученая, но поступаю этак ради сыновей, они-то господа образованные! Негоже, чтоб люди говорили, мол, их маму не увидишь на ученом богослужении! Они такого никак не заслуживают! Но мать все ж таки есть мать! И когда с кафедр толкуют про Бога, у которого нету ног и который нас лично не знает, а нам все ж таки должно гордиться, что мы дети Божии, то я в это не шибко вникаю и с еще большим благоговением читаю со всеми вместе «Отче наш». Тут уж я лучше смекаю, любезная госпожа Заландер! Ведь я, не в пример Господу, начинаю чувствовать усталость в ногах.

— Посему садитесь же наконец, голубушка, вот удобное мягкое кресло! Не хотите ли снять вашу роскошную шляпу? Кто ее смастерил?

Этими словами Мария Заландер пыталась оттеснить горькое чувство, вызванное нежданным появлением матери близнецов: по выражению лица и по речам Амалии Вайделих она заключила, что та не в столь хорошем расположении духа, как раньше. Амалия села, бережно расправив платье.

— Шляпу? — переспросила она. — Модистка ее сделала, Меркль, но шляпа вышла чересчур красивая и чересчур дорогая, для меня теперь уже не подходит! А снимать я ее не стану, больно муторно сызнова на место прилаживать! — С минуту она в свою очередь смотрела на сватью, потом похвалила: — С вами-то все хорошо, вы ничуть не меняетесь! А муженек ваш как поживает? Он дома?

— Муж с утра пораньше отправился на прогулку, а сейчас, верно, в конторе, пробудет там час-другой. А что поделывает ваш супруг, господин Вайделих? Надеюсь, он здоров?

— Слава Богу, здоровьишко сносное, работа не дает ему спуску, на ногах держит, только вот не щадит он себя и жалуется иной раз, что ничегошеньки ему неохота. Что ж, всяк в свою долю! Мы, к примеру, не знаем, что с нашими сыновьями творится; по правде говоря, я и пришла узнать, может, вам больше известно про детей и про то, что происходит.

— Что значит «происходит»? — спросила г-жа Мария, не просто с удивлением, но почти с испугом.

— Да ведь что-то не иначе как происходит или уже произошло. Сыновья наши, которые, увы, мало нуждаются в наших советах, заглядывают к нам очень редко. Прежде, бывало, заходили вдвоем, а теперь вроде как избегают один другого, а ежели ненароком встренутся у нас, то говорят не больно много, и один либо другой спешит поскорей уйти. Когда же приходит один из них — а этак продолжается уж полгода с лишком и спросишь про его брата, ответ завсегда одинаков: «Не знаю, не видал я его! Мы вообще в последнее время редко встречаемся!» И Исидор этак твердит, и Юлиан тоже! Но ведь оба здесь, в городе, делами занимаются, каждую неделю раза два-три поневоле слышим, что их видели там-то и там — то, а стало быть, они наверняка встречаются и незачем им твердить, будто они ничего друг про друга не знают. Вот мы с мужем и подумали, что господин Заландер с женою, поди, скорее знают от дочерей, что происходит, в конце-то концов навряд ли что-то опасное, не то бы нас все же известили! Ну, потому я нынче и не пошла в церкву, а направилась прямехонько к вам.

С минуту г-жа Заландер удивленно молчала, одновременно обдумывая, стоит ли поведать сватье об отчасти сходном поведении дочерей. Пожалуй, лучше просветить обеспокоенных родителей на сей счет, пусть они узнают о том, что им определенно вовсе неведомо.

— Наши дочери, — сказала она, — об этих вещах ничего нам не говорили, вероятно, потому, что сами о них не знают; в последнее время мы лишь порой слыхали от обеих, что мужья часто бывают в отлучках.

— Конечно, оно и неудивительно! — вставила Амалия Вайделих. — Это не секрет, при их-то работе! А больше жёны ничего не знают?

— На сей раз нет, то бишь по крайней мере об этом обстоятельстве не знают.

— Как это «на сей раз» и «об этом обстоятельстве»? А в другой раз знали, так, что ли?

Мария сразу ответить не смогла, и сватья уже более возбужденным тоном продолжала:

— Скажите начистоту, без утайки! Видите ли, мы говорили и о том, нет ли там семейной ссоры, супружеской размолвки или другого чего, может, молодые жены тоже подчиняются обстоятельствам или чем недовольны и портят мужьям жизнь дома? Вы не обижайтесь, сватьюшка, есть примеры тому, как две сестры, вышедши за братьев, держатся заодно, охотно вступают в сговор, коли дома нет мира, и способны все поставить с ног на голову! Я вовсе не утверждаю, будто и здесь обстоит так, просто хочу разобраться!

После очередного краткого раздумья Мария Заландер решила, что пришла пора говорить не обинуясь и помочь ей разобраться.

— Видите ли, любезная сватья, — сказала она со спокойной серьезностью, насколько это было возможно при душевном ее волнении, — там безусловно не все в порядке, вы совершенно правы. Сейчас я хочу лишь рассказать, что совсем недавно у нас с дочерьми обстояло примерно так же, как у вас с сыновьями. Они перестали появляться у нас, будто умышленно избегая родительского дома, а когда мы наконец это заметили и не могли взять в толк, то услышали от третьих и четвертых лиц, что они и между собой не общаются и робеют встреч. Тогда мы с мужем поехали к дочерям и немедля призвали обеих к ответу.

— И что же? В чем было дело?

— Мы застали обеих дома одних, в большой печали; каждая тосковала по родителям и по сестре, но не смела их повидать, при всем желании. В тот же день мы снова свели их вместе и помогли справиться со странной ситуацией, насколько сумели.

— Но в чем же было дело? Это касалось моих сыновей? — спросила нетерпеливая прачка.

— Раз уж вам хочется знать, скажу; может быть, это кое-как уладит заблуждения или недоразумения и поможет всем разобраться в себе самих. Мои дочери пожалели о своем замужестве и стыдились одна другой, оттого что сообща долго и упорно совершали означенную ошибку, и стыдились нас, оттого что мы не слишком одобряли их замужество!

— Вот как? — с расстановкою повторила бедная г-жа Вайделих, чрезвычайно уязвленная и побледневшая лицом; ведь, несмотря на ее давешние язвительные речи, это известие поразило ее как гром среди ясного неба. Она чувствовала, как зашаталось прекрасное здание жизни, которое она с такою заботой и искусством выстроила для своих сыновей. Первая ее мысль была о крупном наследстве, о больших деньгах, а вторая — что даже детей у них нет.

Когда немного опамятовалась от испуга, она спросила, скорее покорно, нежели вызывающе, в чем именно жены видят главную причину сожалеть о замужестве, да еще и обставлять все это подобными церемониями. Не раздумывая, г-жа Мария отвечала:

— Да, то-то и удивительно и со временем может забыться, ведь надобно с этим жить; они говорят о молодых господах, что те пустышки, у них нет души.

Покраснев лицом и качая головою так, что шляпа со всеми цветами и лентами затряслась, забывши об усталых ногах, г-жа Вайделих вскочила с кресла и смертельно обиженная вскричала:

— Нет души? У моих мальчиков, которых я носила под сердцем? Это гнусная клевета! Пухленькими и хорошенькими я родила их на свет, ровно двух рыбок, без единого изъяна с головы до ножек, и каждого наделила частицею моей собственной бессмертной души, аккурат такою, какой хватит места в маленьких сердечках, и она росла вместе с ними! Куда же она могла подеваться? Разве бы они иначе стали нотариусами? Нет души! Дурищи окаянные! Это им даром не пройдет! О-ох!

Она так разозлилась, что даже говорить больше не могла и поневоле опять села в кресло. Мария Заландер пожалела о своем поступке и искала теперь нюхательные соли, так как сватья побледнела. Но та отказалась от нюхательных солей и попросила глоток вина, коли найдется, — ведь и впрямь чувствовала себя прескверно.

Г-жа Заландер молча отошла к шкафу, где на всякий случай держала наготове подобные вещи. В наступившей тишине на лестнице и в передней стали слышны тяжелые шаги, а затем в дверь резко постучали сильные мужские пальцы. Мария Заландер поспешила прочь от шкафа — глянуть, кто там; ведь, как и в первый раз при неловком стуке сватьи, она опять предположила, что стучит кто-то не желающий входить в комнату.

Однако ж за дверью оказался папаша Якоб Вайделих, с расстроенным лицом он неуверенно шагнул через порог, когда Мария Заландер широко отворила дверь. В рассеянности шляпу он снял уже после того, как молча сел на стул, будто вконец обессилел.

— Просите великодушно, — наконец проговорил он, собравшись с силами, — я хотел потолковать с господином Заландером. Его нет дома? Но зато здесь моя жена! Я думал, ты в церкви!

— А ты, Якоб? Как ты здесь очутился? — вскричала его жена, которая при виде мужа забыла о собственной горести.

Он был в обычном воскресном платье, надетом, правда, в отчаянной спешке. Жилет застегнут неправильно, галстуха нет, в руке потрепанная будничная шляпа, вместо потерянной ленты украшенная полосою трудового пота, насквозь пропитавшего фетр. Г-жа Заландер заметила все это, а вдобавок увидела, что руки у него дрожат. Со страхом ожидая, что будет, она, однако, молча посторонилась, предоставив говорить сватам. Г-жа Вайделих встала, подошла к мужу, рассматривая его небрежный костюм.

— Что такое? — вскричала она. — Как ты можешь выйти из дому без галстуха? Даже воротничок не застегнул! И в воскресный день шастаешь по городу в старой шляпе! Фу, какой стыд!

Но, присмотревшись к его растерянным чертам, она вдруг перепугалась. Знала, что из — за пустяков он не впадет в этакое состояние, в каком она никогда его не видела.

— Что случилось, Якоб? спросила она, похолодев от ужаса, так как неведомое, выгнавшее из дому ее обычно спокойного мужа, показалось ей вдвое страшнее.

Он хотел было утереть потный лоб, но платка в кармане не нашел. Жена его огляделась и увидела на столе свою книгу с псалмами и платок. Развернув его, она собственноручно утерла ему лоб и виски. Вайделих забрал у нее платок и уже чуть спокойнее произнес:

— Наш сын Исидор в городе… видит Бог, я должен сказать: он под арестом, под серьезнейшим следствием… вчера вечером его доставили сюда.

Мария Заландер ахнула и, ища опоры, схватилась за подоконник; она видела только свою бедную дочку Зетти, которая наверняка одна — одинешенька сидит перепуганная в Лаугеншпиде, а может, и ее арестовали или держат под охраной.

Исидорова мать с открытым ртом смотрела на мужа. Не осознавала, что он говорит, потом, запинаясь, пролепетала:

— Что он мог натворить? Нелепость какая, им бы надо остерегаться!

— Дело нешуточное, бедная моя жена! — сказал Якоб Вайделих; он встал, пытаясь облегчить душу ходьбою и речами. — Только ты ушла, явился какой-то человек от властей и сообщил мне о приключившейся беде. Ведь я вместе с нашим двоюродным братом и кумом Ульрихом отвечаю за обоих сыновей как должностной гарант. Вот почему этот господин пытал меня о моей платежеспособности и велел на всякий случай держать средства наготове, и это еще не все: он спросил, в состоянии ли я предпринять что-нибудь помимо того, хотя маловероятно, чтобы дело решилось по-хорошему; ведь у нашего Исидора обнаружился в делах большой и прескверный непорядок. С перепугу я не нашел что сказать, кроме как что сделаю все возможное, коли сумею этим помочь, и побежал сюда, спросить у свата совета, чем защитить сына. Не верится мне, никак не верится, что он… как бы это сказать… этак забылся! В замешательстве я даже подробностей не выспросил.

Вот уж не думал не гадал, что на меня свалится этакая напасть!

Жена его вдруг пронзительно хохотнула, вытянула руки перед собою, словно находилась в темной комнате, и как бы ощупью доплелась до недавно оставленного кресла. Там она перевела дух, опять судорожно хохотнула и с горечью крикнула мужу:

— А на меня, значит, может свалиться! Мне не повредит, в конце-то концов я заслужила, верно? Всю жизнь ты только о себе и думаешь! Ах, как все замечательно, воскресенье хоть куда! Сперва мне говорят, что у мальчиков нету души, потом их сажают в застенок и объявляют мошенниками! Ах-ах-ах, какое горе!

Речь Амалии завершилась сокрушенно-жалобным вздохом, после чего ей вновь стало дурно, меж тем как Вайделих опять сел и, сложив руки на коленях, уставился в пол.

Г-жа Мария Заландер схватила уже извлеченную из шкафа бутылку старого хереса и налила по рюмке каждому из заслабевших супругов, хотя и сама чувствовала себя не лучшим образом. И подобно тому, как мать Исидора видела в нем обоих своих сыновей и была способна думать только о них, так Мария Заландер думала об обеих дочерях, не говоря о них ни слова, ведь павшие духом сваты никак не могли обратить сейчас свое внимание на невесток.

Амалия Вайделих отхлебнула изрядный глоток вина и отставила рюмку, но мимо стола, уронила на пол.

— Стало быть, Исидор под арестом и не может идти, куда хочет! Принесет ли ему кто поесть-попить, коли он захочет и придет время трапезы, вот как сейчас? Найдется ли там у них что-нибудь подходящее для нотариуса, для советника? Для бедняги, который не ведает, что такое голод и жажда?

— Насколько я помню, — заметила г-жа Заландер, — такие арестанты, пока продолжается следствие и не вынесен приговор, могут за свой счет получить все, что пожелают, примерно как привыкли.

— Приговор? Этакое слово я ни от кого слышать не желаю! Коли всякие скверные прощелыги, с которыми он имеет дело, подсуворили ему худое, ведь он иной раз сам не знает, на каком он свете, то все конечно же разъяснится и для его гонителей кончится плохо! Но теперь надобно позаботиться, чтоб он ни в чем не испытывал недостатка! Почему жена-то его с ним не поехала, чтоб смотреть за ним да быть поблизости?

— Ей надобно смотреть за домом, ведь там никого больше нет! — сухо сказала Мария Заландер, сдерживая недовольство.

— Тогда нам должно позаботиться, слышишь, муженек! Давай сходим туда, или ты один сходи, отнеси ему немного денег, на случай, коли они все у него отобрали! А я сбегаю домой, соберу харчей и питья, слышишь?

Но папаша Вайделих ничего не слышал. Он непрестанно терзался мыслью, что бесчестность и преступление нагрянули к нему в образе родного сына, а вдобавок весь его скромный достаток, добытый за многие годы тяжкого труда, пойдет прахом, и он окажется беднее, чем был в самом начале; ведь усадебку в Цайзиге он в свое время приобрел на небольшое отцовское наследство. И ежели впрямь так случится, сумеет ли он в его-то годы начать все сначала? Коли Бог милостив, Он до разорения не допустит, не может такого быть!

Поскольку же Якоб, углубившись в свои думы, не отвечал, жена его забыла о своем намерении и в полном расстройстве чувств поникла головой.

Мария Заландер воспользовалась наступившей тишиною, сходила за стаканом свежей воды, а потом тихонько села в уголке, рассчитывая не только улучить для себя минуту сосредоточенности, но и завлечь убитых горем супругов кратким покоем. Ей это удалось, почти на полчасика — тишину нарушали только стоны да вздохи.

Более скорым шагом, нежели обычно, подошел ее муж. Услышав его, она возблагодарила небеса, однако была поражена его видом, свидетельствующим о тревоге и сильном гневе.

— Стало быть, мы все в сборе? — сказал он, остановившись посреди комнаты. — Очевидно, вы уже знаете новость?

— Увы, да! — отозвался папаша Вайделих, который при появлении Заландера очнулся от задумчивости и встал. — Я и пришел сюда, господин Заландер, просить у вас совета, как быть. Надеюсь, все не так скверно, как выглядит с перепугу!

— Достаточно скверно! — ответил Заландер, заметивший дурное самочувствие Вайделиха и его жены. Та словно бы безучастно сидела в кресле, отвернувшись в сторону, и г-жа Мария, которая вышла из своего угла, жестом указала мужу на нее. Поэтому Мартин постарался говорить помягче, нежели намеревался.

— Младший чиновник, который приходил к вам, — продолжил он, обращаясь к Вайделиху, — побывал и у меня в конторе. Однако ж он кажется мне торопыгой и чересчур ревностным в службе; я обратил внимание, что он не мог дать точных разъяснений и вообще в воскресный день бегал по таким делам. И от меня он тоже хотел доведаться, что именно я при необходимости готов предпринять ради зятя, дабы не дошло до уголовного преследования. Намерение доброе, но покамест недостаточное для решения. Я оставил контору, чтобы разузнать все поточнее в соответствующем месте. Речь идет не о головотяпстве и подобных вещах, последствия коих возможно замять. Злоупотребляя своим положением, Исидор пускался в невероятно дерзкие аферы и постоянно был на волосок от разоблачения, каковое в итоге и произошло на минувшей неделе. Три дня продолжалась проверка книг в его конторе. Вчера растрата перевалила за сто пятьдесят тысяч, а конца пока не видать. Поэтому процесс в Унтерлаубе прервали и перенесли в Мюнстербург.

— Господи Иисусе! — донесся жалобный возглас из скорбного кресла мамаши Вайделих. Папаша Якоб поневоле опять сел. Услышанная цифра, словно факел, ярко высветила ему обстоятельства. Мартин Заландер тоже чувствовал усталость, как и его супруга Мария, и все четверо немолодых людей молча сидели там, где оказались волею случая.

После довольно долгого молчания г-жа Вайделих запричитала:

— Лучше б я пошла в церкву, хоть лишний часок ни о чем бы знать не знала! Хороший был бы часок, я бы в добром настроении воротилась домой, ничего этого не видавши! — Еще через несколько минут она вскричала: — Нет, надобно идти! Пойдем, Якоб, домой пора!

Поскольку она одновременно кое-как собралась с силами и встала, муж ее овладел собою и, совершенно подавленный, подошел к Заландеру, который тоже поднялся.

— Мне очень жаль, — с трудом проговорил Якоб Вайделих, — что мы доставили вам так много неудобств.

Голос изменил ему, и он умолк. Мартин подал ему руку; он видел, как этот человек страдает, и, забыв о собственных тяготах, произнес слова утешения, правда несколько сомнительные:

— Кто нынче может утверждать, что застрахован от всеобщего зла? Это как филлоксера или холера! Ежели кто косо на вас посмотрит, скажите ему только, чтоб шел домой да проверил, не явилась ли туда беда!

Между тем Амалия Вайделих возилась со своей шляпою, которая от треволнений сбилась на сторону и не желала сидеть как положено. Она пыталась приладить ее перед зеркалом на место и закрепить, и Мария Заландер пришла ей на помощь. Однако Амалия вдруг сорвала шляпу с головы и заявила, что не станет ее надевать, пойдет простоволосая.

Так Вайделихи отправились в путь. Едва они вышли на улицу, женщина так ослабела, что папаше Якобу пришлось взять ее под руку; в левой руке он нес красивую яркую шляпу, за ленты, как корзинку. Собственная его потертая, пропотевшая шляпа довершала диковинный вид супругов, которые брели, грустно пошатываясь из-за неуверенной походки женщины, а ведь обычно она даже после нескольких бокалов вина никогда не шаталась.

Их провожали взглядами, иные прохожие даже останавливались, и кто-то внятно обронил:

— Ишь, как хорошо эта парочка позавтракала!

Они поймали эти слова острым ухом новорожденного позора, но не смотрели ни направо, ни налево. На просторном мосту идти стало еще труднее; с обеих сторон толпами шагали богомольцы из церквей, и почти все глядели на шляпу, висевшую у Якоба на левой руке, а затем на слегка растрепанную прическу его жены.

— Дай-ка мне шляпу, Якоб! — сказала она. — Негоже тебе нести ее!

Он без возражений повиновался, отдал ей сей импозантный модный убор, а так как в этот миг их оттеснили к перилам моста, Амалия Вайделих бросила шляпу в реку и даже не посмотрела ей вослед.

— Что ты делаешь? С ума сошла? — ахнул муж.

— Шагай вперед! Не задерживайся! — сказала она. — Хватит с меня этой роскоши!

Они пошли дальше, и даже довольно свободно. Ведь ближайшие прохожие на мосту, заметившие брошенную шляпу, поспешили перебежать на другую сторону и перегнулись через перила, чтобы увидеть, как шляпа выплывает из-под моста, а остальные, когда углядели эту беготню, устремились туда же, весь народ на мосту, словно одержимый, столпился на той стороне и уставился на воду. Бегучие речные волны уже несли бедную шляпу вниз по течению, словно украшенный шелковыми вымпелами и цветами кораблик или плавучий садик. Немного погодя двое парней на спасательной лодке оттолкнулись от берега и принялись поспешно грести вдогонку легонькому суденышку, чтобы добыть его для себя или же хоть заработать хорошие чаевые, меж тем как по обоим берегам собиралось все больше зевак.

Тем временем огорченные родители близнецов, никем не узнанные, выбрались из толпы и поднялись к старому Цайзигу.

— Что ты больше не желаешь надевать эту шляпу, — начал Вайделих, когда они на минуту остановились перевести дух, — мне вполне понятно, но ведь ее можно бы продать. Боюсь, недалече то время, когда нам придется считать каждый франк!

— Сделанного не воротишь, — вздохнула Амалия, — сама не знаю, как оно вышло! Кстати, продать можно еще много чего — юбки, часы с цепочкою, все это уже ни к чему, только людские взгляды ко мне притягивать станет, вот и брошку больше не надену, ту, что с портретами мальчиков… нет, продавать я ее не стану, хоть они теперь не в чести и для нас потеряны… ах, все ж таки счастливое было времечко! Нет, я сохраню портрет и оправу золотую оставлю, покуда у нас хоть корочка хлеба найдется!

Так она говорила, сквозь слезы и всхлипы. Якоб испуганно и встревоженно попросил ее взять себя в руки.

— Как можно этак говорить да подгонять обоих сыновей под один колер? Пусть бы даже того, кто сейчас под арестом, не спасти, у нас есть еще Юлиан, и он, Бог даст, не предстанет в таком вот виде!

— Ты не знаешь их, как знаю я, родившая их на свет! Они завсегда думали, желали и действовали одинаково, и каждый знал, чего хочет другой. Ах, Господи Боже мой, теперь-то я понимаю, отчего они избегали один другого да твердили: «не знаю» да «я его не видал»! Они в точности знали, что идут одною дорожкой и делают одно и то же, а потому как дело это было дурное и опасное, чурались друг друга! Ты подумай, Заландерша, к которой я нынче утром зашла спросить, не знает ли она, что там стряслось, сообщила мне совершенно сухо, будто дочери ее поступали совершенно так же, избегали и родителей, и друг дружку, а знаешь почему? Стыдно им, вишь, было перед родителями и перед друг дружкою, да-да, стыдно!

— Отчего? Что они сделали?

— Стыдились, что вышли за наших сыновей! Как же я теперь понимаю наших мальчиков, бедные кровиночки-близнецы опасались в беде один другого, и ни один не хотел, чтобы брат завел про это разговор! Мне кажется, я прямиком в сердца им заглядываю!

— Худое счастье постигло нас с сыновьями, чем дальше, тем все печальнее и непонятнее! Лучше б мне не знать собственной жизни!

— За все надобно расплачиваться, как я погляжу, — сказала жена, — только смерть дается даром! Вот и наш старый дом, слава Богу, мы в заносчивости своей не построили заместо него новый. Хотя оба завсегда прилежно и тщательно его обихаживали и не стыдились этой работы. Нынче же хорошенько там схоронимся, будем сидеть тишком и делать вид, будто все навеки останется тихо-мирно. Рассыльные вряд ли покамест что проведали! Но завтра понедельник, они пойдут по всему городу забирать белье в стирку, вот тогда и услышат, а во вторник прачки мои явятся, вчетвером… тяжкая неделя, первая-то… идем-ка, Якоб, в дом, схоронимся тихонечко! По крайней мере, Господь не заметит, Он ведь, как говорит с кафедры важный проповедник, нас лично не знает! Счастье, что Он, стало быть, не может спросить про наших детей, ведь слыхом про них не слыхал, как говаривали наши веселые сынки, когда кто-нибудь чего-то не знал. Входи!

Бедная женщина, словно бы чувствуя, что так надобно, разговором взбодрила себя, чтобы не потерять лицо перед домочадцами. Даже восстановила некоторое присутствие духа, потому что в сенях вдруг схватилась за голову и украдкою сперва шмыгнула в заднюю комнату, будто намереваясь снять там красивую воскресную шляпу.

Мартин Заландер с женою тоже в этот день более не выходили из дома. Когда сват со сватьей удалились и супруги остались вдвоем, Мартин сказал:

— Странный нынче выдался день! Утром я зашел постричь волосы, рядом брили какого — то человека, и он все время пытался смотреть в окно на улицу, хотя цирюльник поворачивал ему голову то в одну сторону, то в другую, так что иной раз он глядел в небо или в потолок. Когда бритье закончилось, он встал, утер полотенцем лицо и сказал, что, пока ему приводили в порядок бороду, успел приметить на тротуаре аж четверых добрых знакомцев, у каждого из которых сейчас один из родичей сидит в тюрьме. Многовато для одного — единственного бритья! А ведь видел он далеко не всех прохожих, поскольку цирюльник то и дело хватал его за кончик носа или за подбородок и поворачивал лицом в сторону. А иных он, возможно, проглядел или не узнал, так как частая голубая сетка возле окна несколько затемняет фигуры. История невеселая, но я невольно рассмеялся; быстро же меня настигла расплата!

— Не будь происходящее столь постыдно, — отвечала Мария, — я бы порадовалась, что мы можем снова забрать дочерей к себе; ведь едва ли возникнет вопрос, станут ли они теперь свободны или нет!

— Разумеется! То бишь коли они не впадут в новое сумасбродство, а именно не вздумают держать перед всем миром сторону законных мужей в беде, как бы она ни называлась, и взыскивать награду в сознании стойкого милосердия. Примеров-то в избытке!

— Ты забываешь, что для этого потребна искорка любви, а она давным-давно угасла!

— Пожалуй, ты права! Тем лучше! Однако мы рассуждаем уже об обоих близнецах, хотя покамест неизвестно, пойдет ли мастер Юлиан, птицелов, тою же дорожкой, что и брат! Может статься, он был если и не честнее, то осторожнее, хитрее или попросту удачливее!

— Я уверена, он догонит брата раньше, чем кое-кто думает. С какой стати он должен отличаться именно в этом пункте?

— Тем хуже для меня! — в печальной задумчивости произнес Заландер. — Вернее, для всех нас. Если только один кончит так скверно, это еще полбеды, а вот если оба — тогда-то уж непременно попомнят шумную двойную свадьбу, устроенную мною, ведь благодаря ей я попал в Совет, что всем известно, и до конца наших дней свадьба эта будет притчею во языцех; а значит, я принесу своей политической партии, и вообще демократии не пользу, а урон! Дочери же станут живыми памятниками досадной истории. Вдобавок Арнольд! Еще в ту пору только и говорили что о заландеровской свадьбе; а теперь, когда он вернется домой и пожелает заняться общественной деятельностью, окажется, что я изрядно подпортил ему имя!

— Подобные страхи меня не донимают, — задумчиво отозвалась Мария, — ты пока вполне твердо стоишь на ногах, а что до Арнольда, он всегда найдет доброе имя, которое ему потребно. Признаюсь только, что как ни желаю его возвращения, я бы теперь испугалась, коли бы он явился домой в разгар скандального процесса! Ох эти нечестивые прощелыги!

Не надо забывать за всем этим бедняжку Зетти, она ведь, поди, в этот час сидит в своем печальном Лаутеншпиле! — сказал Заландер, потому что последнее восклицание жены обратило его мысли к судьбе дочери. — Я бы сей же час поехал в Унтерлауб, если б не думал, что сейчас этим не поможешь. Несколько дней она будет предоставлена самой себе и, вероятно, только порадуется, если никто не приедет! Юридической поддержки ей покуда не требуется, ситуация совершенно простая. Наличные деньги, полученные от нас, разумеется, пропали; отобрать у нее остальное приданое невозможно. Вот я и думаю, что прежде мы телеграфируем ей и попросим ответить. Пусть сообщит, надо ли приехать за нею и когда; вряд ли она задержится там надолго, ведь в любом случае без конкурса не обойдется, и первым делом будет продана недвижимость, с аукциона.

— Стало быть, мы можем лишь позаботиться о помещениях, — заметила г-жа Мария, — коли намерены разместить на хранение два приданых, каждое из которых займет примерно целую комнату. Я столько труда положила на весь этот скарб, что мне жаль бросать его на произвол судьбы. Ну что же, пиши телеграмму, Магдалена быстренько отнесет ее на почту. Скоро обед, Зетти, наверно, все же захочет перекусить, коли есть чем. Может, опять про нас думает!

— Я сам отнесу депешу, незачем мешать Магдалене, пусть ее стряпает, — сказал Заландер. — Что-то я проголодался от этих подлых проявлений судьбы!

— Останься! — вскричала Мария. — То немногое, что еще надобно сделать, я в случае чего и сама устрою. Но если ты сейчас пойдешь на почту, то наверное встретишь кучу добрых друзей и прочих благожелателей, которые примутся участливо тебя расспрашивать и у тебя на глазах телеграфировать дальше твои слова!

Заландер тотчас остановился.

— Видит Бог, ты права! Они все уже с утречка побывали в распивочной, в том числе и те, кто в курсе происходящего! А коли речь идет о местонахождении нескольких сотен тысяч франков, иные люди и на телеграмму раскошелиться готовы!

Итак, он взял бланк, написал несколько лаконичных слов и отдал жене.

Она прочитала молнию, несколько времени внимательно ее изучала, потом заполнила новый бланк. Мартин Заландер с удивлением прочел написанное ею. Она снабдила существительные и глаголы, прежде походившие на каменные глыбы, мелкими связующими словечками, а больше не изменила ничего.

— Ты же просто добавила местоимения, союзы да несколько предлогов и тому подобное. От этого телеграмма лишь обойдется втрое дороже! — сказал он, по-прежнему с удивлением.

— Я понимаю, вероятно, это глупо, — скромно пояснила она, — однако мне кажется, эти мелкие добавки смягчают послание, как бы чуток окутывают его ватой, так что Зетти как бы вправду услышит нас, а потому мне не жаль заплатить более высокую цену. Но если хочешь, я подпишу телеграмму сама!

— Поразительно, до какой степени ты права! — сказал Заландер, перечитав эти две-три строчки. — В самом деле, текст сразу стал куда лучше и сердечнее. Откуда, черт побери, ты берешь такие чудесные и простые стилистические кунштюки? Да, подпиши сама, мне, старому школьному медведю, такое бы в голову не пришло!

Через час, сидя за обедом, они получили от Зетти ответ, она сообщала, что через считанные дни собирается покинуть дом, но прежде еще пришлет письмо. Письмо доставили уже следующим утром. В нем она коротко описала пережитой ужас, продолжающиеся круглые сутки следственные действия прибывших чиновников и экспертов, причем Исидор был обязан постоянно в этом участвовать и отвечать на все вопросы. Поначалу он держался вспыльчиво, надменно и вообще вел себя неправильно, но когда следователи — в том числе коллеги-чиновники, с которыми он был на «ты», — вдруг начали обращаться к нему сухим тоном, на «вы» и приказывали стоять то тут, то там или сесть в углу и ждать, когда позовут, а в конце концов явился полицейский, который более не отлучался от двери конторы, тогда-то Исидор сообразил, что пропал, и со слезами признался во всем, что ему предъявили, однако все время норовил приплести небылицы, в коих его каждый раз уличали. Когда же его увозили вместе со всеми книгами и документами, он лишь коротко крикнул жене «прощай!», добавив, что он, увы, государственный преступник (будто измыслил нечто весьма высокое и тонкое) и надеется вскоре вернуться, так что пусть она содержит дом в порядке. Уже несколько времени она не получала денег ни на ежемесячные, ни на еженедельные расходы, приходилось всякий раз идти в контору и просить сумму, необходимую на ту или иную покупку. Теперь все, за исключением ее платяных шкафов и кухни, опечатано. От ее наличного капитала не обнаружилось ни следа, однако ей обещали, что, как только назначат конкурсного судью, будет отдано распоряжение о возврате всего ее движимого имущества. До тех пор она в доме оставаться не хочет и, будь у нее небольшие деньги на дорогу, с позволения родителей, сей же час воротилась бы туда, откуда ей вообще не стоило уезжать.

— Завтра у нас вторник, — сказал Заландер, — завтра я за нею съезжу! Мы немедля телеграфируем, пусть соберет самое необходимое и будет готова! У нее есть там чемоданы или сундуки? Бьюсь об заклад, этот человек все проездил-поизносил!

— Я, помнится, видела чемоданы и корзины, взятые отсюда, — отвечала Мария. — Господа разъезжали всегда с небольшой ручной кладью.

— Твоя правда! Точь-в-точь как великий потребитель суточных из Гаухлингена, который из года в год мотается по стране со старым кожаным портфелем, где у него одна только ночная рубаха!

— Кстати, я хочу поехать с тобой, — опять заговорила Мария, — и, по-моему, лучше взять экипаж, хоть там и проходит железная дорога, тогда не придется пешком шагать вместе с Зетти на станцию, да и вещи можно сразу погрузить. Ничего страшного, если тамошние увидят, что у нее есть семья и дом. А сюда доберемся уже в сумерках, так что глазеть на нас будет некому. Захватим с собой на всякий случай холодной снеди, кто знает, найдется ли у нее съестное. Тогда и остановки по дороге не понадобятся.

— Я во всем полностью с тобою согласен! Ты, противница этих злополучных браков, думаешь сейчас обо всем, что нашему брату в голову бы не пришло.

Они привели свой план в исполнение, тревожась, в каком состоянии застанут дочь. Зетти встретила родителей осунувшаяся, бледная, усталая, но более спокойная и решительная, нежели они думали. Чувство избавления от недостойных уз, в коих она очутилась по собственной вине, видимо, бессознательно уравновешивало все прочие обрушившиеся на нее впечатления.

В Лаутеншпиле она была не одна, хотя служанки и конторщика след простыл. Как в доме, чью опору унесла внезапная смерть, собираются соседки, утешая вдову и помогая ей, так и в Унтерлаубе нашлись две-три уважаемые женщины, ежедневно заходившие помочь покинутой супруге нотариуса или хоть развлечь ее. Вот и сейчас две из них сидели с вязанием на чемоданах, которые помогли упаковать и закрыть, Зетти же готовила последнюю трапезу из остатков съестных припасов — чай, бутербродики, омлет. Привезенная матерью снедь тоже оказалась весьма кстати. Так как надо было накормить лошадей, Мартин послал кучера в унтерлаубский трактир и наказал ему вдобавок направить сюда тамошнего общинного старосту, чтобы тот запер дом и взял его под охрану властей.

Деревенские женщины приняли скромное участие в приготовленной на скорую руку трапезе, из-за необычности оной, а затем, не слушая возражений, перемыли посуду и расставили все на кухне по местам. После чего выплеснули грязную воду, вычистили раковину, а камышовый веничек аккуратно прислонили в уголке, веник-то был почти что совсем новый. Остатками воды они тщательно затушили уголья в печи.

Тут и староста подоспел. У него было распоряжение опечатать оставшиеся помещения и шкафы, для чего он принес с собою все необходимое: сургуч, ленты, печати и даже восковую свечу, ведь по опыту знал, что иной раз подходящей свечи для означенной цели в доме не сыскать. В здешней комнате, правда, стояли красивые подсвечники, купленные некогда самой г-жою Заландер. Она полагала, что можно бы взять один из них или оба и после отнести в экипаж, они ведь принадлежали жене, а тогда можно и опечатывать. Однако общинный староста заявил, что подсвечники должно оставить здесь до инвентаризации, в округе и без того царит смятение, вся недвижимость дрожмя дрожит, ровно от землетрясения; многие опасаются остаться без дома и усадьбы, правда сами не зная как. Население совершенно взбудоражено и болтает всякую чепуху про пропавшие миллионы.

— Зажигайте свою свечу! — сказал Заландер, подавая старосте спичку. Тот принялся за дело и таким манером шаг за шагом добрался вместе с немногочисленным обществом до входной двери. Мартин Заландер повернул ключ и вручил его старосте. Засим они попрощались с двумя местными женщинами, поблагодарили их за участие и доброту, а те растроганно утерли глаза. Зетти даже плакать не могла; почти парализованная словами старосты, она с трудом села вместе с родителями в экипаж, который быстро покатил прочь.

Оставшиеся трое проводили их взглядом и не спеша направились обратно в деревню.

— Состоятельные люди, — сказала одна из женщин, — господин-то, кабы захотел, наверно мог бы помочь беде; однако ж им и здравомыслия не занимать.

— Он был бы дураком, коли выложил бы хоть один франк! — заметил староста. — Вообще-то, по мне, ущерб должны возместить те, кто выбирает этаких типов нотариусами и заграбастал себе право выбора! Теперь расплачиваться будет государственная казна и выборное веселье ей дорого обойдется!

В экипаже трое пассажиров довольно долго молчали, пока Заландер не заговорил, меланхолическим тоном:

— Вот и распрощались мы с Лаутеншпилем! Бедное дитя! Я-то думал, когда зятек балаболил про вырубку деревьев и продажу именьица, я-то думал откупить его и сделать нам тихим приютом на старости лет! Теперь мне его и даром не надобно, потому что жить там для нас вовсе невозможно.

— Зетти уснула, — тихонько сказала г-жа Мария, — не будем ей мешать, пусть отдохнет!

В самом деле, дочь, сидевшая рядом с матерью, уснула, ведь последние пять-шесть ночей, вероятно, почти не смыкала глаз. Поэтому отец и мать замолчали, откинулись на сиденьях закрытого экипажа, чтобы после всех этих печальных событий углубиться в себя и за оным занятием тоже немного вздремнуть.

Уже в глубоких сумерках экипаж добрался до Мюнстербурга и покатил по уличным мостовым, отчего родители сразу взбодрились. Но Зетти проснулась, только когда лошади резко остановились возле дома. И была она до того заспанная и усталая, что отцу пришлось вести ее под руку; лишь когда верная Магдалена выбежала навстречу, чтобы посветить им на крыльце, дочка оживилась и с улыбкой воскликнула:

— Вот и я! Добрый вечер, Магдалена, представляешь, как я рада! А ты, как я погляжу, в добром здравии!

— Слава Богу, покамест сил в достатке, милая Зеттли! Скоро все детки опять соберутся вместе, и мы, как бывало, станем весело жарить каштаны!

Сказала она это, впрочем, слегка подавленно, будто совесть у нее была не вполне чиста, и, отворивши господам дверь гостиной, поспешила уйти.

За столом, подперев голову руками, сидела линденбергская сестра, Нетти. Тоже вроде как спала, и не без причины, ведь и она провела последние ночи не смыкая глаз, а к вечеру пешком добралась до отчего дома и, разумеется, смертельно устала; муж ее, Юлиан, уже четыре дня дома не появлялся, а говорить об этом она стыдилась; конторщик, который ее на сей счет не расспрашивал, уходил и приходил, когда заблагорассудится, а служанка делала вид, что знать ничего не знает. Нынче же она прочитала в газете о бедах зятя, Исидора, с добавлением, что уже ходят слухи о втором угодившем под следствие нотариусе. Речь покамест шла не о Юлиане, а о каком-то другом товарище по несчастью, который, как говорилось в заметке, маленько поживился за счет проходящего через его руки доверенного имущества. Но она, разумеется, могла думать только о муже да о публичной беде, какою обернулась беда домашняя, увлекая за собой всю семью. В страхе своем она только и решилась немедля поспешить в Мюнстербург; поезда в ближайшие несколько часов не ожидалось, да она и опасалась уже людей — попутчиков, служащих и толпы на станционных площадях. И, недолго думая, проделала трехчасовой путь пешком. Как позднее выяснилось, предчувствия и страхи были вполне обоснованны. Юлиан не угодил под арест, как Исидор, но при первых же известиях о происходящем в Лаутеншпиле бежал за границу, а переполох, вспыхнувший в Исидоровом служебном округе среди понесших ущерб или находившихся под угрозою, изрядно аукнулся и в линденбергском краю.

Вот так и вышло, что Заландеры в один и тот же вечер вновь приняли под свой кров обеих дочерей. Когда они вошли, Нетти очнулась от своего забытья и печально заковыляла им навстречу, так как до крови стерла ноги. Отец с матерью обняли ее и расцеловали; дочери же, стоя друг против друга и глядя в пол, только подали друг дружке руки, хотя и не отдернули их тотчас. Роковое бремя, которое они взвалили на себя давным-давно, когда теребили юных близнецов за мочки ушей, разом удвоилось, и они опять стыдились одна другую.

Линденбергской дочке пришлось рассказать, почему она здесь.

— Сбежал он, — сказал отец, — вряд ли остался здесь, в городе. Натворили они дел, ничего не скажешь, мерзавцы белокурые!

Мать предложила на сегодня разговоры закончить и отдохнуть — кто знает, что уготовят грядущие дни.

— Завтра, — сказал Заландер, — Нетти надобно первым делом пораньше воротиться в Линденберг и передать дом и контору под опеку властей; я поеду с нею и позабочусь, чтобы все было сделано чин чином, бросать имущество на произвол судьбы никак нельзя!

С утра пораньше он поехал с Нетти в Линденберг и, добравшись до вершины холма и глядя по сторонам, вновь с изрядной досадою подивился, как можно под этим безмятежным небесным сводом так одержимо предаться нечистому духу и постыдно разрушить свой мир и жизнь.

В доме, однако, их опять же ожидали новости, Нетти приехала не зря, и хорошо, что в сопровождении отца. В конторе вовсю трудились дознаватели, общинный староста, окружной начальник, представитель суда и приглашенный нотариус, и было уже установлено, что и жена исчезнувшего нотариуса тайком уехала из дома неведомо куда. Поэтому воротилась она аккурат вовремя, чтобы по всем правилам подвергнуться допросу, после чего ей предложили указать, что из находящегося в доме имущества является ее собственностью, разрешили взять самое необходимое и честь честью удалиться. Она так и сделала, прежде с помощью отца рассчитав и отослав служанку и предоставив властям самим разбираться с местонахождением конторщика.

В тот же день Мартин Заландер перевез к себе и эту дочку с ее чемоданами и картонками. Предсказание обеих сестер, что добрые юноши вскорости станут мужами и будут у всех на устах, странным образом сбылось.

XVII

День за днем газеты публиковали сообщения о ходе расследований, результаты коих были отнюдь не так схожи, как некогда сами братья Вайделих. Благодаря этому каждый достиг известной оригинальности, что все и всегда считали невозможным.

Деятельность Исидора распространялась на ряд крестьянских общин, которые аккурат в это время занимались реформой своих кредитных отношений. Они создали товарищества по ипотечному взаимообеспечению и проч., затем денонсировали сразу все наиболее обременительные и невыгодные закладные листы и предложили кредиторам новые, под более низкие процентные ставки. Поскольку же в это время многие капиталисты весьма опасались за свои деньги, вложенные в акционерные предприятия, взоры их снова обратились на земельную собственность. Посредником и руководителем всего этого движения как раз и был нотариус.

Он составлял заемные документы, принимал платежи, заменял денонсированные бумаги, производя расчет со старыми кредиторами, а для новых составляя новые закладные листы и бойко протоколируя их в книгах: поскольку оперировал он миллионами, то, пожалуй, действовал скромно, коль скоро от огромных сумм, проходивших через его руки, урвал себе лишь несколько сотен тысяч, дабы попытать счастья в биржевой игре. А так как он, говоря по правде, сдуру играл наобум и постоянно проигрывал, то в скором времени оказался вынужден заменять одну растраченную позицию другой и все усерднее продолжать в таком духе, проворно составляя заемные письма и сперва с некоторым разбором, а затем без разбору присваивая полученный за них капитал. Речь и без того шла об объемной и сложной работе, и довольно долгое время ему удавалось водить народ за нос всякими скучными отговорками, а в крайнем случае выкручиваться с помощью нового подлога, в надежде, что в конце концов придет огромная удача и все уладится. В дерзости своей он дошел до того, что не возвращал должникам многие из погашенных старых закладных, а без отметки размещал оные в зарубежных банках, хотя, согласно протоколам, они числились аннулированными. Таким манером он не раз клал в карман сумму, вдвое превышавшую стоимость означенного закладного листа.

При этом он долго вел довольно тщательную тайную бухгалтерию, покуда она, как и вся афера, не вышла из-под контроля и он не потерял обзор.

Юлиановы делишки были не столь сложны и дерзки. Он довольствовался тем, что, составляя долговые обязательства, изготовлял дубликат и трипликат каждого, делал это по ночам, собственноручно, и хранил означенные произведения искусства в особом сундучке. Как только ему требовались неправедные деньги, он доставал одну или несколько таких бумаг и для начала проверял только, находятся ли оригиналы, судя по владельцу, в надежных руках. Если же в запасе обнаруживалось маловато таких документов, он по всей форме изготовлял совершенно вымышленные закладные, не записанные ни в каких протоколах, следил только, чтобы в них фигурировали лица, которые жили в полном достатке и не совались на кредитный рынок. Он обременял усадьбы зажиточных крестьян долгами в пользу пенсионеров, которые знать ничего не знали и даже не подозревали о своем незримом обогащении. Поскольку же эти совершенно иллюзорные закладные выглядели очень солидно и банковские служащие, взглянув на обозначенные там имена, оценивали их положительно и предоставляли ссуды, то Юлиан в итоге обосновался исключительно на этой удобной ветке и увешал ее многочисленными плодами; в случае надобности он их срывал, дабы в последний день месяца покрыть изрядные биржевые убытки.

Он тоже вел учет побочных гешефтов, уже затем, чтобы не пропустить банковские выплаты процентов, ведь это нежелательно, а кроме того, с целью упорядоченного и последовательного возврата заемных денег. Тут обнаруживалась толика сохранившегося у обоих братьев человеческого идеализма: творить беззаконие лишь с оговоркою, что с помощью Фортуны все будет вовремя исправлено, а не загублено вконец. Это поддерживало в них легкий настрой и после падения и внушало обоим сознание, что они не из числа презренных грешников.

Примерно через неделю после бегства Юлиана Нетти получила от него письмо, отправленное где-то по пути к португальской морской гавани, адрес был написан измененным почерком.

Письмо гласило: «Моя горячо любимая и глубокоуважаемая супруга! Горькая судьба оторвала меня от тебя (ты наверное уже слышала подробности!) и принудила покинуть паршивую крошечную страну, где я родился и по юношеской неопытности предался всеобщей испорченности. Гонимый беглец, я спешу теперь в края получше, где свободный дух может полностью раскрыться на просторе и где я надеюсь в скором времени исправить ошибку, к которой меня подтолкнул филистерский и алчный до денег торгашеский мир. Могу тебе поклясться, дражайшая супруга, что ошибка эта была долгою мукой, борьбой за существование, коей я временно поддался, торжественно повторяю: временно! И теперь, любимая, как некогда обещал тебе вечную верность, в том числе на случай, если родители лишат тебя наследства, — теперь я уповаю на твою верность, надеюсь, ты останешься мне верна, хоть наше отечество и лишило меня наследства! О краях, по которым я успел промчаться как ураган, не могу сообщить тебе ничего интересного, так как, разумеется, не мог особо предаваться наблюдениям. Но из-за океана надеюсь подробно описать тебе Новый Свет, который откроется передо мною, как только я прочно стану там на ноги. До тех пор не могу указать и адреса. Передай от меня сердечный привет твоим почтенным родителям и будь добра, передай привет и моим тоже, а также попроси у них за меня прощения! Я сейчас никак не могу им написать. Тысячу приветов шлю я и моей милой свояченице Зетти! И очень сочувствую бедному брату, которого они арестовали. Думаю, я догадывался о дурном примере, какой он, сам того не сознавая, мне подавал. Item,[18] солнце снова взойдет и для нас! Засим прощай, любимая! До счастливой встречи, когда я все для тебя приготовлю! Твой преданный супруг Ю. В.».

Когда все собрались за вечерним чаем, Нетти дала остальным прочитать письмо. Оно их чуть ли не развеселило, тем более что покинутая жена держалась совершенно спокойно. А спокойна она была оттого, что теперь окончательно подвела итог, без надежды, что муж может перемениться. Г-жа Мария испытывала едва ли не удовлетворение, Зетти же была совсем подавлена, так как ее беда сидела в безопасности неподалеку, хоть и не по своей воле.

Позднее зашел г-н Мёни Вигхарт, на чашку чая с хорошим ромом, которым умел разжиться Заландер. В последнее время Мартин редко бывал на людях и радовался, что участливый и все же по-прежнему скромный приятель нет-нет да и заглядывал на часок.

Г-жа Мария давно простила ему «злодейство», в каком он много лет назад провинился перед нею, когда при первом возвращении из Бразилии сманил ее долгожданного Мартина, так сказать, от домашнего порога в трактир.

Она тотчас принесла пепельницу.

Когда же Мартин Заландер до краев долил ему в чашку рому, г-н Вигхарт лицемерно вскричал:

— Хо-хо! Меня не иначе как считают большим любителем крепких напитков, ну да ладно, не беда!.. Причина моего столь позднего визита в том, что я непременно должен рассказать вам кое-что забавное! Вас это немножко развлечет! Сбежавший нотариус Юлиан (пардон, госпожа Нетти!) что ни день являет себя отменным юмористом!

— Юмористом? — вздохнула Нетти. — О Господи!

— Вы послушайте! Я сейчас из «Четырех ветров», где сидят несколько господ, которые целый день занимались делами означенной персоны. Перед самым отъездом он депонировал во Всеобщем чрезвычайном и вспомогательном банке превосходную, новенькую первичную закладную на десять тысяч франков и получил под нее шесть тысяч. Должником в этом документе обозначен богатый, скупой старик крестьянин из окрестностей Линденберга, по фамилии Эгиди, а кредитором — брат должника, второй старый скряга, прозванный Хитрованом из Назенбаха, известный ростовщик. Эти братья уже не один десяток лет ведут тяжбы о наследстве, закончат одну, затевают другую. Живут как кошка с собакой, и каждый считает другого проклятием своей жизни, без всякой надобности, живут-то оба в достатке. Ну так вот, нынче обоих стариков вкупе с прочими вызвали к дознавателям. Когда подошел их черед, им предъявили упомянутую превосходную закладную и спросили, в порядке ли она. Сначала ее взял в руки мнимый должник, потому что первым успел нацепить очки; кстати, оба туги на ухо и поначалу ни слова не поняли. Но как только владелец усадьбы вычитал, что должен неприятелю-брату десять тысяч франков, он ужасно взволновался и порвал закладную надвое, причем от ярости так дрожал, что края половинок походили на зубья пилы.

Хитрован же, в твердой уверенности, что брат порвал нужную и полезную для него бумагу, набросился на него, оба вмиг вцепились друг другу в галстухи и принялись охаживать один другого по голове слабыми кулачками. Их с трудом растащили, а пока они отпыхивались, громко прокричали прямо в уши, каково положение вещей. Но как скоро братья услыхали, что под сей документ, который меж тем кое-как соединили и положили на стол, кто-то получил шесть тысяч франков, то сызнова, забывши обо всем, налетели друг на друга, однако на этот раз живенько изодрали друг другу подбородки и щеки да исцарапали носы. Под громкий хохот, в конце концов превозмогший официальную серьезность, их опять усмирили. Двое мужчин схватили мнимого кредитора за плечи, ткнули физиономией в бумагу и приказали коротко ответить «да» или «нет» на вопрос, передавал ли он сам или через иное лицо эти десять тысяч франков линденбергскому нотариусу для крестьянина Эгиди, каковой сейчас стоит рядом, и получал ли взамен данную закладную и владел ли оной вообще.

Напрягши в испуге память — меж тем как на злосчастную ипотеку капала кровь, — он наконец прохрипел: «Нет, ничего я про это не знаю! Пустите меня!»

«А вот я хочу знать, кто получил под мою усадьбу шесть тысяч франков!» — вскричал второй, который, видимо, все еще не смекнул, в чем дело. Обоих, однако, без дальнейших разъяснений вывели вон, в коридор, где дожидались остальные свидетели. Братьям вручили их шляпы и трости и отослали восвояси. Но едва только старики очутились на улице, окаянная страстишка улучила долгожданный момент и сызнова стравила обманутых скопидомов. Не ведая куда и не в силах остановиться, такая их обуяла ненависть, они спешили по разным сторонам улицы, осыпая друг друга ужасной бранью и угрозами; ей-Богу, отвратительный пример того, куда жалкая скаредность и зависть способны завести даже стариков братьев. Я аккурат тогда подоспел и вместе с праздною публикой бежал за ними вдогонку, пока оба вдруг опять не набросились друг на друга и не принялись махать длинными боярышниковыми тростями, правда не задевая один другого. Потом подошедший полицейский увел злосчастных драчунов в участок. Я же отправился в «Четыре ветра» и там узнал предысторию, какую вам и поведал.

Ну разве же не хитроумная проделка, даже восхитительная затея со стороны нотариуса — стравить ипотекою двух алчных братьев — стариков как должника и кредитора? Они и вцепились друг другу в волосья, коих, впрочем, было маловато, правда оставшиеся клочки вовсе один другому повыдергали!

— Это не смешная затея, — сказала Нетти, — я теперь припоминаю, он прежде как-то жаловался, что просил у этих богатых скряг денег для клиентов и оба грубо дали ему от ворот поворот. Вот он аккурат обоих и использовал, без спросу!

— Он, поди, еще тогда рассчитывал обвесть их вокруг пальца. А теперь ущерб конечно же несет Чрезвычайный и вспомогательный банк! — заметил Заландер. — В самом деле, феномен трагикомический!

— Да уж! — сказала г-жа Мария. — Так ночью при виде пожара говорят: до ужаса красиво! Боже нас упаси!

За разговорами минуло полдесятого, но тут кто-то громко зазвонил в дверной колокольчик. Немного погодя вошла Магдалена с письмом, которое доставил тюремный посыльный. Надзиратель, мол, передал ему это письмо еще после обеда, но из-за множества работы домой его отпустили только сейчас, и по просьбе арестованного Вайделиха он все-таки решил доставить послание.

Письмо действительно было написано рукою Исидора и адресовано его жене Зетти, которая аж вздрогнула.

— Посыльный ушел? — спросил Заландер и, когда служанка ответила утвердительно, заметил, что, раз уж есть у них письмо Юлиана, надобно принять к сведению и Исидорово, пусть Зетти прочтет сперва про себя, а затем и вслух. Надобно смотреть на ситуацию со стороны ее необычности, иначе с нею не совладать.

— С меня достаточно эпистолярного образца, полученного Неттли, — сказала Зетти, — и я не сомневаюсь, мое послание того же качества. Не стану я его читать, дарю вам. Читайте, а я пойду спать!

С этими словами она встала и собралась уходить. Но отец удержал ее.

— Погоди! — сказал он. — Ты тоже должна послушать, а равно и господин Вигхарт, будем считать, что оно в известной степени касается всех, сугубо рационально или фактически нейтрально! Пусть матушка прочтет; она сможет сразу остановиться, коли что-нибудь там покажется ей неловким.

— Ах ты, льстец! — улыбнулась Мария Заландер. — Давай сюда письмо! — Муж уже несколько лет при чтении пользовался очками, она же прочитала все без очков, даже не придвигая лампу поближе: — «Любимая! Бесценная супруга! Наконец-то я нашел минутку спокойствия, чтобы из темницы послать тебе весточку. Не стану сейчас распространяться о том, что мне пришлось до сих пор вытерпеть и как все случилось. Коли Бог милостив, придет день, когда мы встретимся вновь и сможем в задушевной беседе с улыбкою оглянуться на минувшие беды! Пусть так и будет! Сейчас я хотел бы только побеспокоить тебя несколькими мелкими просьбами, исполнение коих было бы мне в нынешних временных обстоятельствах весьма кстати. Поскольку напор допросов как будто немного ослабевает, у меня остается так много досуга, что безделье становится докучливым. И вот, чтобы отчитаться перед собою и, быть может, принести пользу обществу, мне пришло в голову написать социально-педагогическую штудию о нарушениях долга и их источниках в государственной и народной жизни и о засорении последней — с позиций самоанализа. К сожалению, у меня здесь нет хороших письменных принадлежностей, к коим я привык; то, что предоставляют здесь, никуда не годится. Поэтому пришли мне тетрадь белой, плотной, но хорошо лощеной бумаги сорта «империал», затем коробку моих стальных перьев, ты знаешь каких, одну бутылочку синих чернил и еще одну — красных и две ручки. Лучше всего приобрести означенное в магазине «И. Г. Шварц и К°». С питанием покамест обстоит не так плохо, стараниями моих родителей; тебе ведь известно, меня увели без гроша денег. Однако небольшое улучшение весьма желательно, оттого ниже прилагаю список. И наконец, мне недостает нужных книг.

Книги здесь, конечно, есть, но больше детские или подходящие для узников исправительных учреждений. Я бы хотел получить хорошее географическое и историческое описание северо — и южноамериканских государств, а также несколько томов Герштеккера[19] или вроде того. Еще мне недостает шлафрока, который я забыл. Возможно, тебе удастся через общинного старосту добыть его из нашего Тускула.[20] Наверное, он, как всегда, висит за дверью. Сделай мне одолжение и исполни следующий перечень моих просьб:

1. вышеозначенные письменные принадлежности;

2. шлафрок;

3. эдамский сыр, 1 круг (среднего размера);

4. салями, 1/2 большого батона, маленький батон целиком;

5. банка сливового варенья;

6. бутылка коньяка;

7. книги вышеозначенного характера;

8. несколько дюжин сигар на пробу; средней крепости;

9. мои головные щетки, забытые дома. Может быть, получишь их вкупе со шлафроком;

10. один или два галстуха.

Неизменно преданный тебе Исидор.

P.S. О моей отставке из Большого совета я благоприличия ради почел необходимым заявить уже сейчас. Тем не менее я ощущаю потребность быть в курсе дел, насколько это возможно. Может быть, твой отец не откажет в любезности время от времени снабжать меня повестками дня и отчетами о заседаниях?»

— Благодарю за доверие! — буркнул Мартин Заландер. — Ты закончила, Мария?

— Да, слава Богу! — отвечала она, отложив письмо. — Как тебе это послание, Зетти? Ты намерена отправиться по магазинам за перечисленными вещами?

Супруга автора письма, у которой кончик носа заметно побелел, сказала:

— Меня знобит, пойду лягу! Доброй вам всем ночи!

— Ну, друг Мёни, сказал Заландер, когда дочь удалилась, — этот тоже юморист, верно?

Вигхарт уже спрятал свой сигарный мундштук.

— Нет, тут не до шуток! смущенно проговорил он. — Банка сливового варенья меня доконала!

— Эдамский сыр и бумага для штудии тоже недурственны, как и повестки дня Совета! — вздохнул Заландер. — Ни малейшего следа стыда и раскаяния, сплошное чванство! Мне кажется, под нами пустота в земной коре!

— Ну, зачем же сразу так отчаиваться! — сказала Мария. — Коли в головах пусто, то уж земля-то еще несколько времени продержится! Завтра я все же наведаюсь в Цайзиг, посмотрю, как там сваты. Может быть, вовсе не грех молвить им доброе слово или немножко утешить.

— Хорошо сказано, почтеннейшая! — воскликнул Мёни Вигхарт. — Я вчера опять заходил к мировому судье в «Рыжего парня», отведал превосходного вина нового урожая; он, конечно, тоже поседел, но бодр по-прежнему. Там я слыхал, что госпожа Вайделих слегла, узнавши о бегстве второго сына, а старый Вайделих бродит как тень! Но все время в трудах, встает еще на час раньше, ложится на час позже, молчит и занят всевозможными делами, будто этак прогонит или отменит беду. А при этом еще и жену обихаживает! Ну что ж, не стану более вас обременять, господа, доброго вам здоровья! Покойной ночи! Как там было в письме? Дайте взглянуть!

Он взял в руки письмо и прочел:

— Верно, вот. Салями, половина большого батона, маленький целиком! Забавно звучит все ж таки! Доброй ночи еще раз!

XVIII

Во второй половине следующего дня Мария Заландер действительно отправилась в Цайзиг, давними дорогами, какими ходила в ту пору, когда ее поджидал маленький Арнольд. Старика Вайделиха она застала в огородах, где он исправлял осенние работы, с лопатою в руках убирал прочь ненужное и увядшее и отдавал распоряжения двум-трем работникам. За короткое время он словно бы постарел лет на десять.

Завидев г-жу Заландер, которая медленно шла к нему между грядок, он воткнул лопату в землю, снял свою старую шляпу и зашагал ей навстречу.

— Не беспокойтесь! Я просто хотела посмотреть, как вы живете и как здоровье вашей жены. Мы слыхали, она хворает.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны! — сказал Якоб Вайделих. — К сожалению, жена слегла и весьма плоха. Удар с нею приключился, как узнали мы, что Юлиан сбежал, что далёко он, как и второй. Может быть, на минутку зайдете в дом… прямо произнесть боязно… госпожа сватья!

— Говорить-то она может?

— Может, только медленно, ее наполовину парализовало, не знаю, как уж там дальше будет!

— Бедняжка! Хочу все же с нею поздороваться, коли позволите.

Сокрушенный Вайделих провел Марию Заландер в дом и в боковую комнату, где лежала мать злополучных сыновей.

— Амалия, это госпожа Заландер, по доброте сердечной она пришла тебя проведать!

Больная глубоко утопала в клетчатой бело — голубой постели; Якоб поправил подушки, чтобы ей удобнее было смотреть по сторонам, а Мария села на стул подле кровати. Взяла руку, которая была способна к движению и слабо ответила на пожатие, и, сказав несколько утешительных слов, спросила о самочувствии страстотерпицы. Та скосила на нее удивленные глаза.

— Пропали оба! — только и сказала она. Это у нее получалось.

Потом она умолкла, тяжело дыша, и наконец проговорила еще несколько слов:

— Не могу собраться с мыслями, ведь мальчики так далёко друг от друга. Один здесь, не знаю где, второй в море, ах, я их больше не увижу, никогда!

— Не надо так говорить, все пройдет и уладится! — попыталась утешить г-жа Заландер, вопреки своему убеждению; она не могла иначе, ибо глубоко чувствовала и понимала страдания беспомощной матери и скорее сокрушалась, что доброе ее намерение не находило слов получше.

Однако больная в меру своих возможностей отрицательно покачала головой:

— Нет, я слыхала, кажись, будто они, шельмы, не желают воротиться, потому как не шибко порядочные, большие, ох большие жулики, сыночки мои! О Господи Иисусе, такие они были милые… нет, а теперь…

Голова поникла набок, она закрыла глаза.

— Вовсе из сил выбилась, пущай поспит! — сказал Якоб Вайделих, заметив, что г-жа Заландер испугалась.

Та бесшумно поднялась и вместе с ним вышла за дверь. В другой, большей комнате хозяин, тоже усталый, опять предложил ей стул; она поняла, что ему хочется еще кое-что сказать, и села рядом с ним на старую лавку.

На ее вопрос, сильно ли он, помимо жениной болезни, пострадал от беды, Вайделих отвечал, что потерял большую часть, почти все нажитое. Как должностному поручителю ему уже пришлось запастись залоговыми суммами за обоих сыновей. Как только процесс или процессы достигнут определенной стадии, деньги взыщут. Есть, конечно, и сопоручители, но они обязаны выплатить лишь то, что он окажется выплатить не в состоянии. Вдобавок это родственники, чьих упреков и презрения ему не вынести.

— Из усадьбы меня не прогонят, но на ней будут долги, и, чтобы погашать проценты, я должен работать те несколько лет, что мне еще остались, коли я вообще переживу нынешние времена! Жену я, скорей всего, потеряю, а с нею и хороший доход. Но самое тяжкое — я не знаю, как помочь мальчикам снова стать на ноги, когда они отбудут свое наказание! Буду ли я жив, нет ли, средства так и так взять неоткуда, а ведь речь как-никак о родных детях!

— Не стоит этак убиваться, — сказала Мария Заландер, — они будут еще вполне молоды для честной работы; и коли жизнь встретит их сурою, им это не во вред! Каждый из них написал своей жене; случайно письма пришли в один день. Мне не хотелось бы показывать их вам, дорогой господин Вайделих, потому что следует из них лишь одно: тот и другой совершенно не чувствуют и не сознают, каково их истинное положение! Я не стала бы говорить это вам, отцу, но подумала, это хоть немного поможет вам взглянуть на ситуацию под правильным углом зрения.

Лицо бедного старика, кажется, осунулось еще больше, когда он сказал, глядя в сторону, на грани слез:

— Так оно и есть, я начинаю понимать!

Он замер в печальной задумчивости, как человек, который пытается распрощаться с необходимым ему словом или представлением, а немного погодя сказал:

— В начале этой истории мы с женой всё думали-гадали, откуда мальчики унаследовали эту скверность. Мы, конечно, люди простые и дальше дедов и их времени ничего не помним; про то, что отстоит дальше, нам известно так же мало, как про язычников, от коих мы все происходим. Однако ежели во времена моего прадеда, к примеру, что случилось или кого наказали, то отец мой про это знал и говорил, потому как часто рассказывал про своих деда и бабку. И с женою моей так же. Только про одного из дедовых братьев она смутно помнила, будто он украл бочонок яблочного сидра, причем из милосердия: безалаберный возчик оставил его на солнцепеке, а сам сидел себе в холодке трактира. За это его, в смысле двоюродного деда, упрятали в башню.

— Да уж, это совершенно не в счет, — улыбнулась г-жа Мария, хотя старик рассказывал вполне серьезно. Она встала, собираясь уходить. Папаша Якоб чуть помедлил, потом робко сказал, что сердце ему гнетет кое-что еще. И на ее просьбу рассказать продолжил:

— Я вот думаю, семейным обстоятельствам наших сыновей теперь тоже конец. Жена моя знать об этом не желала, еще когда могла и любила поговорить, до бегства второго сынка. Но я могу и должен одобрить, коли молодые женщины теперь подадут на развод. Не знаю, возможно ли что другое, особенно после того, что услыхал про письма, написанные сыновьями. В моей беде меня бы вдвойне угнетало, кабы привелось видеть, как моя кровь вдобавок обременяет нечестием порядочную семью. Нет, не думайте, госпожа Заландер, что я обижусь на этакий шаг и не почту его совершенно справедливым! Я не мог вам этого не сказать и прошу вас не держать обиду на нас с женой за все дурное, что вам довелось и еще доведется пережить из-за нас.

Мария Заландер протянула ему руку.

— В общем все так и есть, как вы предполагаете, — сказала она. — Наши дочери должны расстаться со злополучными мужьями; им пришлось вытерпеть много больше, нежели вам известно, притом обе молчали. И всю жизнь нести на своих плечах еще и то, что будет теперь, они не настроены, да и мы такого не допустим. Но от имени моих близких я благодарю вас за столь благородное отношение и уверяю вас, что мы, сознавая, сколь большую ошибку совершили и наши дочери, сохраним добрую память о вас и вашей достойной супруге и, коль скоро возникнет нужда, охотно окажем вам дружескую услугу. Нынче там, у постели, и здесь, в этой комнате, я во многом смогла разобраться глубже! Прощайте и да поможет вам Бог!

Со слезами на глазах она еще раз подала Якобу руку, которую тот пожал своею дрожащей рукой. Но ответить ничего не сумел, непривычная разговорчивость вдруг снова иссякла.

В задумчивости г-жа Заландер пошла прочь; размышляла она о том, сколь по-разному при всей печальности распределилась судьба меж двумя семьями, хотя с учетом своего в ту пору более зрелого возраста дочери все-таки больше виноваты в легкомысленных браках. И кто знает, уж не от женитьбы ли на богачках у опрометчивых нотариусов как раз и возникло желание разбогатеть самим. Потом ей вспомнились грустные рассуждения стариков и украденный кем-то из предков бочонок сидра.

«Бедолагам только и не хватало доискиваться, — думала она, — от кого достались по наследству беды — от отцовских предков или от материнских, — которые произрастают сейчас на их земле! Об этом я Мартину ничего не скажу, не то ведь тоже примется копать и добавит к своим педагогическим запросам еще один, о теории естественного отбора применительно к нравственному воспитанию народа или как уж он его назовет! И видит Бог, трогательный поступок потерявших надежду родителей будет со временем раздут до этакого гомункулуса!»

Тут Мария рассуждала не по науке; но ее это не заботило, и про бочонок сидра она умолчала.

Через два дня после получения письма от Юлиана газетная телеграмма сообщила о его аресте в Лиссабоне, где он спокойно разгуливал, имея при себе вполне достаточно денег.

Еще через восемь дней его доставили в Мюнстербург, самым суровым образом, с тисками на пальцах, потому что по дороге он пытался бежать. Вскоре его процесс догнал Исидоров, ведь махинации Исидора требовали более сложных и долгих разбирательств, нежели забавно-простенькие гешефты Юлиана.

Наконец обвинительные акты были написаны, а так как братья уже не отрицали ни одного из реально совершенных ими проступков, Верховный суд кантона мог бы вынести решение по обоим делам, если бы в каждом из оных не осталось кой-каких мошенничеств, каковых ни тот ни другой обвиняемый не признавал и каковые покамест прояснить не удалось. Лишь буквально в последнюю минуту напали на след пособника, к услугам которого, совершенно независимо друг от друга, временами прибегали оба Вайделиха, никак не думая, что этот человек догадается о рискованном характере поручений. Но ввиду странноватого поведения братьев и многочисленности означенных поручений тот вскоре смекнул, что к чему, или, по крайней мере, нагло утверждал, будто он их раскусил, и за их счет, но в свой карман совершил целый ряд умеренных добавлений или вычетов, смотря по обстоятельствам платежей или закупок. Этот второстепенный прихлебатель был в итоге заключен в тюрьму, допрошен, подвергнут очным ставкам и фактически уличен. Однако он все отрицал, и все три дела пришлось передать в суд присяжных и рассматривать в совокупности.

Таким образом, злополучные братья и их родственники не убереглись от самого скверного, сиречь от публичного спектакля, ведь в назначенный день перед зданием суда и в окрестных трактирах спозаранку собралось множество народу. Посреди беспокойно волнующейся толпы они сидели на скамье подсудимых как на островке посреди моря. Но на сей раз не могли, как в Большом совете, пойти к столу и написать письма, а вместо услужливого посыльного за спиною у каждого стоял полицейский.

На другом островке сидела кучка присяжных, простые люди, коим выпало по жребию приехать сюда с разных концов кантона, вместе со старшиною, каковым они сами в спешке назначили того, кого в силу общественного его положения считали самым ловким.

На возвышении, словно на скале, расположились судьи. Количество вызванных свидетелей оказалось столь велико, что в зал их приводили лишь небольшими группами, и каждый раз обвиняемые рассматривали их робким взглядом. Все это были хорошо знакомые им крестьяне, которых они бы совершенно разорили, не вмешайся государство и его налоговые органы. Явилась и большая компания финансистов, каковые рассчитывали стребовать изрядный кус совокупного ущерба, превышающего полмиллиона.

Заседание продолжалось почти до вечера, но состояло главным образом из зачитывания пространных обвинительных актов и установления всех отдельных пунктов, а не из длинных речей общественных обвинителей и защитников, ибо не оспоривалось более ничего, кроме частей, где нагнал туману прихлебатель. Однако сей побочный процесс завершился сам собою и даже послужил для проверки вычислений — теперь все сошлось, до последнего франка. Исидоров защитник даже использовал сей повод, чтобы выставить братьев Вайделих этакими поборниками порядка, которых обманщик, сиречь доверенное лицо, привел на грань погибели. Услышав это, один из обвинителей поинтересовался, уж не требует ли он для обвиняемых еще и гражданского венца. Хорошо хоть, государство не совсем в одиночку будет расхлебывать эту кашу, иначе, глядишь, колоссальное кровопускание представят как прикладную общественно-политическую штудию, пусть и несколько далеко идущую, однако подлежащую уважительному и мягкому рассмотрению, каковое приличествует жертвам коллективных проблем.

Сей иронический выпад защитник Юлиана тотчас вполне серьезно подхватил и, продолжая его, в поисках уважительных и даже оправдательных причин повел речь о прискорбном несовершенстве общественного просвещения, то бишь народного образования, каковое как раз и есть корень всех бед. В данном случае многообещающие молодые люди, конечно, посещали школу и даже учебные заведения более высокой ступени. Он не станет подробно останавливаться на состоянии этих школ, но вполне очевидно, что надлежащего воздействия они не оказали. А посему волей-неволей обращает свой взор к родителям, чье собственное воспитание, коим государство пренебрегало, не снабдило их средствами, позволяющими должным образом выразить свои добрые намерения и со знанием дела и пониманием важности задачи уберечь сыновей от кривых дорожек и т. д. и т. п.

Блудные сыновья внимательно смотрели на оратора, у них словно открылись глаза и одновременно взошла звезда надежды. Председатель суда, однако, закрыл процесс и выступил с итоговым обращением к присяжным, разъяснивши им, на какие вопросы и под каким углом зрения они должны ответить. В заключение он не отказал себе в удовольствии отмести нападки вздорного защитника на просвещение как на источник преступлений.

— Господа присяжные! — серьезно произнес он. — Вот уж сто лет как славный наш соотечественник написал для бедного и темного народа книгу, которая всем вам знакома: она называется «Лингард и Гертруда»![21] С той поры он прожил долгую жизнь, преисполненную тягот, непризнания и неустанных трудов, и своею работой заложил основы нашей народной школы, которая на этом и зиждется. На протяжении более чем полувека достаточно узкий круг нашей общественности, почтительно следуя по стопам славного мужа, обновлял и непрерывно расширял здание народного просвещения. За минувшие пятьдесят лет мы пожертвовали на это многие миллионы и уже не один десяток лет гордимся, что расходы на просвещение составляют верхнюю строку государственного бюджета; ныне их объем равен почти половине упомянутого годового бюджета, хотя и все прочие государственные нужды, как я полагаю, не остаются в недостойном пренебрежении! Бремя, какое общины берут на себя в связи со школами, конечно, сюда не входит. А к образованию народа ежедневно предъявляют все новые требования, и все они обсуждаются и по возможности учитываются, коль скоро достаточно разумны. И нам вдруг говорят такие вещи!

Господа присяжные! Славные родители обоих обвиняемых тоже учились в школе Нового времени, как, вероятно, и большинство пожилых людей среди нас; но даже если это и не так, предполагаемая неосведомленность родителей все равно не дает нам права считать их ответственными за прегрешения детей, то же касается и тогдашних учебных заведений! По моему мнению, дом неученого селянина и теперь, как во все времена, способен быть школою честности и верности долгу. Что до выпадов защиты, господа, я высказываю уверенность, что, обдумывая свое решение, вы не станете уделять им большого внимания, ибо в юридическом смысле они к делу не относятся. Думаю, вам это известно, однако, будучи лицом официальным, я не мог не сказать об этом, ибо у меня, в последнее время уже не первый раз, возникло впечатление, будто в наши края заявился дух старой истерички, как сатана из Книги Иова![22]

Председателем суда, кстати говоря, был старолиберал, причем тот самый, что председательствовал в Большом совете при первом появлении там близнецов. Поэтому несколько восторженных возгласов, неподобающе громко прозвучавших в глубинах зрительских масс, утонули в энергичном шиканье.

Присяжные удалились. Хотя, по сути, согласные касательно приговора, они все же нуждались в некотором времени, чтобы сделать все как положено, и народ, извещенный об этом, большей частью разбежался.

В цайзигской усадьбе в этот день было еще тише обычного. Якоб Вайделих пытался спрятаться в своих неутомимых трудах, то в хлеву, то в дальних углах огородов, то в кладовых. Временами он заглядывал к жене, которая настолько оправилась, что порой вставала с постели и устраивалась в инвалидном кресле. Муж сумел утаить от нее все сообщения о развитии печальной истории; она знать не знала ни о поимке бежавшего Юлиана, ни о сегодняшнем судебном заседании, и счастливое забвение этих вещей словно бы помогало ее крепкой натуре вновь подняться.

К вечеру стало еще тише. Не только почти всех соседей любопытство выгнало в город, вайделиховские работники тоже сбежали поглядеть на хозяйских сыновей — каково им в беде. Уже опускались ранние осенние сумерки, а вокруг по-прежнему царила тишина, только коровы в хлеву мычали, требуя пойла. Вайделих пошел выгнать их к источнику, но уже не к старому, где вода лилась из ружейного ствола. Тот не годился для разросшегося хозяйства, поэтому воды прикупили и построили каменный бассейн с двумя прочными трубами. Пятнистая скотина теснилась возле просторной поилки, жадно хлебая чистую горную влагу. Якоб не торопил животных, глядел на благотворные струи с тою печальной рассеянностью, которая на миг задерживает наступление горчайшей минуты. Солидный колодезь должен был предварить постройку нового дома, но теперь все на том и закончилось.

Когда коровы досыта напились, он погнал их обратно в хлев. Самая молодая заартачилась, убежала на лужайку. Якоб поискал скотницу, но та схоронилась за воротами соседкина сарая и тихонько с кем-то судачила.

Между тем больная в доме заскучала, так как никого не видела и не слышала. Она кое — как вышла из горницы, где стояло кресло, добрела в спальне до полуоткрытого окна и стала высматривать мужа. А у стены под окном аккурат стоял один из работников, наконец воротившийся и незаметно шмыгнувший за дом, словно все время там и трудился. И оживленно беседовал со скотницей, которая тоже прибежала от соседки.

Думая, что хозяйка сидит в передней горнице, они разговаривали если и не во весь голос, то настолько внятно, что больная улавливала каждое слово и с подлинной прозорливостью вмиг уразумела происходящее, будто постоянно была в курсе всех подробностей! Вцепившись дрожащими руками в оконную раму, она здоровым ухом прислушивалась к разговору.

— Давка была будь здоров, — сказал работник, — пошевелиться невозможно, и все ж таки, когда читали приговор, стояла мертвая тишина!

— Какой приговор-то? — нетерпеливо спросила скотница.

— Каждому по двенадцать лет каторжной тюрьмы, что линденбергскому, что унтерлаубскому. А третьему, мелкой сошке, вроде как пособнику ихнему, ему четыре года дали. Жалко мне стариков, что хошь со мной делай!

— Боже святый! — сказала скотница. — Двенадцать лет! А как они выглядели? Что делали?

— Я их не видал. Но мужик, что стоял впереди меня, сказывал, выглядели оба хуже некуда, вроде как обеспамятели. Но это, по-моему, навряд ли. Народ смеялся и бранился вперемежку.

Из-за угла вышел Якоб Вайделих и, ни о чем работника не расспрашивая, отослал его и скотницу по делам. Сам он еще некоторое время чем-то занимался в сенном сарае, а когда совсем стемнело, наконец-то пошел в дом зажечь свет и похлопотать о жене. Тут только защемило у него усталое сердце, ведь он знал, что нынче должно было произойти и что от бедной жены надолго не утаишь.

В кресле он ее не нашел, подушки валялись на полу. Испуганный, он прошел в другую комнату Амалия лежала возле окна и слабо хрипела.

— Ох, жена! Что с тобою, бедное дитя? — жалобно запричитал он и отнес ее на кровать. Посветил лампой в лицо. Взгляд Амалии напоследок с усилием обратился к нему и потух.

Врач, за которым Якоб немедля послал болтливого работника, пришел через десять минут и подтвердил смерть.

В этот час сыновья покойной вновь стали, как прежде, неотличимы друг от друга, что повергло тюремных служителей в замешательство, едва только братья предстали перед ними остриженные наголо, побритые и одетые в арестантские робы — живые свидетельства, что железный механизм правосудия исправно делает свое дело.

По прошествии трех дней Якоб Вайделих похоронил жену. Эти ночи он, как всегда, провел в своей постели, рядом с нею; долгие бессонные часы текли сносно, ибо Якоб думал, она слышит его горестные причитания и отдельные слова, с какими он порою со стоном обращался к ней.

В последнее утро он нетвердой рукою брил щетинистую бороду перед зеркальцем, служившим ему многие годы. Впалые щеки, подбородок, а особенно сохранение скромных бакенбардов потребовали огромных усилий, которых, как ему казалось, убогая его жизнь более не стоит.

На миг в голове мелькнуло, не лучше ли опустить бритвенное лезвие пониже да полоснуть по горлу, чтобы тоже отмучиться. Однако врожденное чувство долга не позволило ему более секунды задержаться на этой мысли, и он уже спокойнее довел бритье до конца.

Из немногочисленной родни в последний путь усопшую проводили очень немногие; остальные извинились, что прийти не могут. Мартин Заландер, которого вдовец известил, но специально не приглашал, появился в доме, одетый в черное, среди небольшой группы скромных Якобовых знакомцев, не отказавших вдовцу в сей услуге. Средь напряженной тишины, царившей в комнате, это явно приободрило беднягу. Перед домом, однако, собралось изрядное количество серьезных, опечаленных соседей, которые проводили укрытый черным покровом гроб, когда его понесли на кладбище.

Стояла поздняя осень, и день выдался бурный. То солнце озаряло луга и сады, то ветер мчал по небу летучие облака, а тени их — по дорогам, какими медленно двигалась погребальная процессия, впереди коей восемь мужчин несли гроб. Над гробом и над головами скорбящих ветер гнал сорванную с деревьев увядшую листву; желтые листья с таким проворством шуршали-плясали перед шествием, будто им хватало жизни поспешно возвестить о том, что еще одна душа воротилась в свой небесный дом.

Над кладбищем сияло солнце, несказанным блеском искрилось в сотнях стеклянных, мишурных и жестяных венков, которыми испорченный вкус увешал памятники усопших, из того же тщеславия, каковое неделями заполняет газеты сначала извещением о смерти, а затем — благодарностями за выказанное достохвальное участие. Все это пришлось бы очень по душе бедной Амалии Вайделих во дни ее благополучия; теперь, избавленная от сумасбродства, она совершала свой последний путь в лучшем, более возвышенном стиле.

Гроб понесли дальше, к открытой могиле, а траурное общество вошло в так называемую молельню, где ожидал священник, чтобы, как полагается, произнести речь и совершить молебен. Он побывал у папаши Вайделиха и понял, что большую надгробную проповедь, по обычаю приспособленную к обстоятельствам, тому не выдержать, а потому устоял перед соблазном представить образец оной.

По завершении обряда он прикрыл лицо баретом и так застыл на месте, в знак того, что все кончено. Один за другим собравшиеся вышли на улицу. Вайделих устало, а вдобавок робея сидел на скамье, пока молельня не опустела и священник тоже куда-то не исчез. Тогда и он подковылял к двери и с порога стал высматривать могилу. Никого из провожающих поблизости уже не было.

Тут к нему подошел Мартин Заландер, взял под руку и отвел к могиле, куда могильщики аккурат опустили простой гроб из белых еловых досок, какие по сей день сколачивают и для богатых, и для бедных, и начали засыпать землею.

Якоб Вайделих беспомощно заплакал, только и сумел выдавить из себя «бедное дитя!», второй раз с той минуты, как нашел жену умирающей. Очевидно, так он называл ее в ушедшей молодости, и сейчас, в конце пути, слова эти ожили вновь, ибо слов нежнее старик не знал.

Когда могилу засыпали и могильщик, с видом этакого художника, немного пригладил холмик лопатой и прибил землю, Заландер увел осиротевшего Вайделиха прочь и проводил до дома, зная, что тот остался теперь совсем один, если не считать ненадежных работников.

Некоторое время он молча сидел с вдовцом за столом. Вайделих отдыхал, думая о своем, потом выпрямился и сказал:

— Теперь жена моя может утром не вставать, а вот мне надобно спозаранку подняться и добыть денег на поручительство, каковые должно выплатить. Вечером буду сидеть уже не на свободной земле, нищий как здешние мыши, а вдобавок в долгах как в шелках. Тяжко! Столько трудов — и все напрасно!

Заландер достал бумажник, положил на стол.

— Я, — отвечал он старику, — позаботился об этом деле! Все мы, то бишь я, жена и дочери, сказали себе, что нельзя бросить вас в этаком состоянии, что узы свойства, хоть они никому не принесли благополучия, должно расторгнуть дружеским образом. Оттого-то я вчера сходил в государственное казначейство и, так сказать, от вашего имени исполнил поручительские обязательства. Здесь вы найдете расписки, общая сумма за обоих сыновей составляет семьдесят шесть тысяч франков. Живите и трудитесь в добром здравии и не тревожьтесь об этом деле, никто вас не побеспокоит. Со своей стороны я вполне могу пойти на это и не имею ничего против, если когда-нибудь вы сумеете тем самым помочь сыновьям. Они были мужьями наших дочерей, и я могу погасить их поручительский долг, коли облегчу таким образом старость их славному отцу. Возьмите же расписки и сохраните означенные обстоятельства в секрете, не то люди подумают, будто я одолжил вам денег под залог усадьбы.

Якоб Вайделих, до невозможности покраснев и не веря своим глазам, держал в руках две расписки. Невнятно и путано он выразил обуревающее его чувство благодарности, к коему примешивались сомнения в приемлемости такой жертвы. Однако расписки он из рук не выпустил, и Заландер, уходя, успел услышать, как окреп голос Якоба, когда он призвал к порядку одного из работников.

«Ну вот, и это улажено!» — сказал себе Мартин, а коммерсант в нем добавил, что еще вопрос, не будет ли справедливо назвать его глупцом, ведь, собственно говоря, он просто — напросто сделал подарок двум молодым арестованным преступникам, которые унаследуют отцу; выйдя из тюрьмы, они, возможно, уже не застанут отца в живых.

«Да нет же! — снова заговорил старый Мартин. — Это правильное и наилучшее завершение истории с юнцами, которые сумели затесаться в мою жизнь. Н-да, свадьба, треклятая свадьба! Завтра же дам стряпчему поручение начать бракоразводные процессы дочерей. Скоро мы с этим делом покончим».

XIX

Недуги времени, проникшие в конце концов тяжкими симптомами к домашнему очагу Мартина Заландера, терзали его досадою, заботами и сомнениями, и за всем этим он почти совершенно потерял из виду Луи Вольвенда и его семейство. Впрочем, так вышло еще и оттого, что Вольвенд часто находился в разъездах и, поместив мальчиков в закрытую школу на Женевском озере, в самом деле, как и говорил, вознамерился порадеть своей идее Божия государства. Он посещал духовных и светских вождей и участвовал в собраниях самого разного толка, дабы заявить о священном начинании и выступить в его поддержку, но заинтересовал разве что нескольких изобретателей вечного двигателя да им подобных, а больше, считай, никого. С немалым трудом он измыслил конституцию, согласно которой во всех законодательных, исполнительных и судебных органах председательское место отводилось Господу Богу, а для непосредственного руководства делами церковный синод избирал вице-председателей, сам же означенный синод совпадал с Большим советом и состоял из равного числа духовных лиц и мирян. Во всех светских и духовных ведомствах, а особенно в судах, при важных решениях и приговорах, если голоса распределялись поровну, решение предоставлялось божественному председателю — посредством жребия, каковой тянули с соблюдением соответствующих молитв и т. д. Господне решение выглядело тем более диковинно, что Вольвенд, отвечая на вопросы, заявил, его-де широкой терпимости совершенно безразлично, какое понятие о Боге будет заложено в основу — индивидуально — потустороннее или реально-посюстороннее, триединое или абсолютно простое; главное для него — лишь идеальность замысла.

Однако вредил ему даже не столько авантюризм, сколько полное отсутствие истинно религиозного чувства либо понимания и сознания того, какой смысл он вкладывает в слово «религия». Потому-то каждый замечал, что Вольвенд, изрекши свое слово о вечных идеалах, уже опорожнял до дна свой школьный ранец и что ранец этот куда меньше ранца только что конфирмованного ребенка. И давняя Вольвендова школярская метода сперва выспрашивать других о том, что ему выгодно сказать, теперь совершенно не действовала, ведь он постарел и только выставлял себя на посмешище.

Тем не менее он упорно продолжал витийствовать, делая вид, будто ничего не замечает, без смущения использовал любую оказию, дабы облачиться в плащ пророка, — верный знак, что Заландер был прав и Вольвенду просто требовался некий особенный конек, этакая шапка-невидимка, под прикрытием которой можно развлечься, как некогда обстояло с геральдикой и ловлей раков.

Теперь, когда теплое время года миновало и выпал первый снег, Вольвенд бывал дома чаще. Однажды утром он сидел вдвоем со своей женою Александрой и вел с нею примечательный диалог, который направил в приватное русло. Речь шла об отношениях с Мартином Заландером, каковые словно бы погрузились в сон, и Вольвенд намеревался их вновь расшевелить. Впрочем, покамест он не наведывался в дом давнего друга, поскольку приглашения не получал, прийти же незваным не осмеливался, оттого что пуще огня боялся тамошнюю хозяйку. А Заландер в минувшие месяцы тем паче не собрался с духом и не имел большой охоты рискнуть и пригласить Вольвендово семейство к себе в дом.

Вольвенд сидел за изящным, но хрупким дамским письменным столиком, который завел для себя, ведь писать ему приходилось лишь изредка. В средней части бюро, за зеркальной дверкой, лежал в специальном футляре рукописный проект его конституции. Полуобернувшись к сидящей на диване жене, он в ответ на какую-то ее реплику сказал:

— Неужели ты так никогда и не поймешь? Мирру я предназначил не для старика Заландера! Она ему нравится, возможно, он даже влюблен в нее, и этим я намерен привлечь его к нам; но у него есть сын, который возвращается домой и станет наследником значительного коммерческого предприятия. Он-то и женится на Мирре, если мои планы не пойдут насмарку; и тогда я надеюсь не только заручиться полезными связями, но и поквитаться с мадам, которая нас презирает, за ее наказуемое высокомерие. — Себе под нос он добавил: — Лицемерный умник Мартин, муж ее, получил покамест свое от знаменитых зятьков за ту свадьбу, толстосум окаянный!

Жена меж тем опять что-то сказала, и он вскричал:

— Что ты там говоришь?

— Я говорю, нельзя этак обращаться с моею сестрой! Из-за шутки со старым господином о ней уже пошли разговоры, а коли приедет сын, то у него, может, есть знакомая барышня, или Мирра ему не придется по нраву. Сам посуди, так вполне может быть!

Вольвенд непроизвольно качнул столик, на который опирался ладонями.

Но Александра еще громче продолжала:

— Она не больно умна, и на свете у нее, как видно, никого больше нет, кроме меня, чтоб позаботился, как бы она не…

Тут ее речь прервал грохот. Луи Вольвенд сердито вскочил, опершись на столик, и тонкие точеные ножки его не выдержали нажима, разъехались в разные стороны. Хрупкая мебель в жалких обломках лежала на полу вкупе со всем, что на ней стояло; из маленького фарфорового сосуда тоненьким ручейком вытекали чернила.

В эту минуту в комнату вошла Мирра и с испугом и сожалением остановилась возле обломков. Вольвенд разом опомнился, а г-жа Александра выбралась из угла, где схоронилась на всякий случай. На этом разговор покамест закончился.

То, о чем шла речь, перепорхнуло по воздуху в другое место. Заландеровы заботы утихли, яростная буря всеобщих напастей улеглась, скверные газетные сообщения мало-помалу иссякли, а его особая доля, история двух нотариусов, упокоилась в искупительной тюремной тишине, короткий бракоразводный процесс дочерей тоже отошел в прошлое, и староновая жизнь обеих в родительском доме благополучно вошла в колею.

Вместе с частью своего скарба они разместились на верхнем этаже и, привыкнув в бездетных браках к домашним делам, помогали матери. В остальном жили они уединенно и были в целом довольны, что не мешало матери в глубине души, как заметил отец, возлагать надежды на сына, Арнольда, благодаря которому в семейном кругу может появиться тот или иной дельный мужчина; ведь дочери, собственно говоря, только сейчас стали выглядеть очень недурно, словно у них прибавилось внутреннего содержания. Арнольд пока поживет в том доме, где располагалась контора Заландера. В конце концов он таки купил эту недвижимость, после смерти владельцев. Большой сад предполагалось расчистить и привести в порядок, а дом перестроить для всего семейства.

Когда настал умиротворенный штиль и грядущее словно бы просветлело и вновь сулило счастье, на сердце у Мартина Заландера тоже изрядно полегчало, осталось лишь смутное томление — помолодевшая потребность в любви или как уж там ее назвать. Чтобы с новыми силами заняться многообразной деятельностью на благо народа и государства, ему, как он непоколебимо верил, необходимо сердечное обновление посредством прекрасной, целомудренной любви, каковая в непогоду нахохлилась, ровно песенный совенок, а теперь снова расправила крылья и засверкала глазами средь темных ночей. Присутствие дочерей, правда, до поры до времени удерживало его от сомнительных шагов, и он лишь без устали строил неопределенные планы и надежды на новое свидание.

И однажды зимой под вечер, незадолго до Рождества, намереваясь прогуляться за город, он повстречал барышню Мирру Главиц, которая как будто бы искала на окраине потерянную дорогу и закутанная в бархат, меха и вуаль, осторожно и робко переставляла в снегу изящные ножки, словно красивая заплутавшая птичка из теплых краев.

Только когда она подошла совсем близко, он узнал фигурку, за которой с удовольствием наблюдал, и увидел, как она залилась ярким румянцем и с мольбою устремила на него большие свои глаза, будто просила о сочувствии, а он с радостным испугом приветствовал ее. Узнавши, куда ей надобно, он немного проводил ее, указал правильную дорогу, которая выведет куда надо, и попытался завести с нею разговор, однако желанного диалога опять не получилось. Ведь в скором времени он оказался не менее смущен, чем сама дама, которая, остановившись у некого дома, вдруг пролепетала очаровательное «спасибо» и, снова залившись краской, вошла внутрь.

Мартин гулял еще несколько часов, пока заснеженные луга и нивы не погрузились в розоватый сумрак, и решил сообщить жене, что намерен пригласить в дом Вольвендовых дам, и открыто признаться, как ему необходимо зрелище невинной Мирриной красоты, посредством коей он надеется излечиться от хворей времени и снова окрепнуть, и что все это никак не чревато сомнениями и опасностями. Словом, придумал длинную речь, чтобы представить свое безрассудство как мудрость; и даже родные дочери казались ему более не препятствием, а, напротив, молодыми посредницами в омолаживающем действе, ведь именно они сделают возможным блаженное общение. Тем не менее сердце его опасливо трепетало, когда он приближался к своему дому, однако ж страх обернулся удивлением, так как все окна снизу доверху были освещены.

В передней громоздились сундуки и прочий багаж; недавнее приобретение — красивая лампа, свисавшая с потолка, — освещала лестницу, где г-жа Мария со связкою ключей в руках встретила мужа. Она тотчас бросилась ему на шею и воскликнула:

— Мартин, где ты пропадаешь? У нас опять гость из Бразилии! Арнольд приехал!

— Уже? Я думал, он к Пасхе вернется? — смущенно сказал Заландер.

Просто он день ото дня набирается ума и приехал пораньше! Заходи, Зетти и Нетти совсем с ума посходили, то бишь он отнесся к ним очень мило, им совершенно не понадобилось стыдиться перед братом! Ты послушай, как они смеются!

И правда, они смеялись, хотя Арнольд стоял в гостиной с серьезным видом, когда вошел отец. Лицом похожий на молодого Мартина, юноша был на дюйм выше и строен, как сосенка. Отцовское сердце возрадовалось при виде сына; чуткое ухо, впрочем, уловило бы в этой радости слабый вскрик, будто задушенного кролика, ибо в этот миг сам собою отошел в вечность Мартинов школярский флирт. Хотя он толком не отдавал себе в этом отчета, цветущий сын стоял перед ним живым укором и мгновенно подействовал на его добрую натуру. Оба чин чином обменялись рукопожатием.

— Я думал, ты приедешь весною, — сказал Заландер.

— Да, я так и собирался. Но в марте мне опять надобно отправиться на армейскую службу, и они не намерены продлевать мою отсрочку. Коли я хочу сохранить нынешнее звание, то должен явиться на службу, пока еще молод, старые лейтенанты им в артиллерии не нужны. Но до тех пор хочу месяц-другой здесь освоиться!

— Ты прав! — меланхолично заметил Мартин. — В свое время я тоже думал послужить и, возможно, стал бы по крайней мере дельным офицером административно-хозяйственной службы, да история с Вольвендом помешала, пришлось очертя голову уехать! А теперь в случае чего сын повоюет!

— Кстати, о Вольвенде, — сказал Арнольд Заландер, — у меня есть новости! Не напрасно я взял с собой документы касательно твоих претензий к прогоревшему банку в Рио. Всего за три месяца до отъезда я через одного из добрых твоих знакомцев получил известие, что некий старый прожженный субъект из той компании, гонимый нуждою, украдкой воротился и лежит больной в лечебнице. Его там разыскали; разные люди, некогда понесшие убытки, настояли на его судебном допросе, и ослабевший патрон, которому более нечего терять, выкладывает все, что знает. Конечно, я подал и твои документы, снабдив их соответствующей выпиской и отчетом, и потребовал допроса. Так вот, он признался, что за спиною распрекрасного директората вел сообща с Шаденмюллером-Вольвендом особо секретный мошеннический счет, для пополнения коего они не упускали случая загнать в силок какого-нибудь зайчишку; вот и в тот раз он известил Вольвенда о твоем взносе и подученном на руки огромном переводном векселе, а также намекнул, как непременно следует поступить. Однако неожиданные события не позволили им закрыть сей чистенький счет, и Вольвенд присвоил то, что ухватил, сиречь не выплаченное здесь, в Мюнстербурге. Прага — кол, составленный чин чином по-португальски и надлежащим образом заверенный, находится при мне. Тот субъект в итоге умер, и что происходило дальше, мне неведомо.

Мартин с удивлением выслушал все это, а затем сказал только:

— Значит, все-таки!

Однако, не задерживаясь на этом деле, о котором давно догадывался и которое теперь подтвердилось, он поневоле мысленно возблагодарил благосклонную судьбу, которая в последнюю минуту уберегла его от расставленной ловушки, не дала обидеть жену и выставить себя перед сыном взбалмошным стариком. Вздохнув напоследок по поводу этой истории, он обещал себе исправиться, после чего во главе семейства проследовал в столовую, где г-жа Мария с дочерьми накрыла стол в честь воротившегося сына и брата, а Магдалена с подлинной гордостью внесла превосходное жаркое, которое долго переворачивала в духовке и поливала соком.

— Я так рад, что наконец вернулся, — сказал Арнольд Заландер, когда отец налил ему вина, — все ж таки на родине лучше всего!

— Приехал ты, правда, не в самое удачное время, — заметил Мартин, отец. — Разве ты не слышал, сколько всяких невзгод свалилось на нас в этом году?

— Я следил за событиями, по здешним газетам, — отвечал Арнольд, — картина была неутешительная! Однако в нашей стране случалось и кое-что похуже! После славных Бургундских войн[23] народ до того одичал, что приходилось казнить каждого, чья воровская добыча равнялась стоимости веревки. Об этом написано в наших школьных учебниках! Но с тех пор мы прожили еще четыре сотни лет!

— Такое и позднее иной раз бывало, — сказал отец, — но сказал ты хорошо! Давайте-ка все чокнемся с Арнольдом и порадуемся, что он считает положение более сносным, нежели мы смели надеяться!

Все как никогда радостно, со звоном сдвинули бокалы, Магдалена, стоя на пороге, смотрела на них и смахивала пальцами слезинки. Г-жа Мария подозвала ее и предложила ей свой бокал, Магдалена храбро осушила его и, сконфузившись, убежала. Арнольд еще раз взял слово:

— По-моему, многое стало бы более сносным, кабы у нас тут было поменьше самодовольства и любовь к родине не всегда путали с самолюбованием! Я хоть и молод еще, повидал изрядную часть мира и научился уважать поговорку «C'est partout comme chez nous».[24] Коли мы теперь оказались на плохом фарватере, надобно постараться выбраться из него, а покамест утешаться перевернутою поговоркой: у нас как повсюду!

Эти слова он точно прочел в сердце старика отца, они были совершенно в его духе, но Мартину показались новыми, потому что сам он, с тех пор как усердно помогал строить общественное благо, полагал кое-что более бесподобным и уникальным, нежели на самом деле.

Воссоединившаяся семья еще довольно долго сидела в гостиной, счастливая, совсем как в тот вечер, когда воротившийся Мартин Заландер повел голодных детей и жену в ресторацию. С легким сердцем и вправду помолодев он отправился в постель. Через некоторое время, заметив, что он не спит, а над чем-то удовлетворенно мудрствует, Мария воскликнула:

— Мартин! Арнольд впрямь тебя порадовал, ведь ты впервые позабыл вздохнуть на сон грядущий, а это полгода с лишним меня удручало!

— Угадала, но только наполовину! — осмотрительно, с расстановкою отвечал Мартин, но затем все ж таки решил признаться верной супруге в своем заблуждении, чтобы между ними не было никаких темных пятен.

И он поведал всю историю с Миррой Главиц, воображаемые любовные страдания при безобидных намерениях и высоких этических мотивах, а также о речи, которую заготавливал для г-жи Марии до той самой минуты, когда при одном только виде сына воздушный замок рассыпался.

— Ну, что ты на это скажешь? — жаждая прощения, спросил он, поскольку жена молчала. Несколько времени она беспокойно ворочалась в постели, потом вдруг звонко рассмеялась и опять умолкла. Немного погодя рассмеялась вновь и сказала:

— Я смеюсь просто от радости, что эта последняя опасность, грозившая нам, так благополучно развеялась! Возблагодари небеса, муж, что твой сын приехал в нужное время, и ни минутой позже! Дело-то не во мне, это важно для тебя, и для него, и для дочерей! Как бы мы выглядели в их глазах! Но знаешь, Мартин, коль скоро само нежданное появление нашего сына исцелило тебя, то безумство, которым ты намеревался меня обидеть, будет тебе прощено и забыто! Это добрый знак, золотой знак, и я сохраню его в душе до последнего вздоха! А теперь покойной тебе ночи, от твоей истории все-таки клонит в сон!

Так поздняя весна любви, каковая должна была омолодить политическую энергию Мартина Заландера, счастливо миновала, без дальнейших бурь.

XX

Тем не менее он словно бы помолодел, когда наутро вместе с сыном отправился в контору. Ноги легко несли его, бедра чуть покачивались, едва заметно, как в те времена, когда его наполняли свежая радость жизни и добрые помыслы.

В конторе они сначала поговорили с сотрудниками, которых Арнольд дружески приветствовал, обсудили в общих чертах кой — какие дела — текущие или выполненные в последнее время. Затем отец с сыном прошли в Мартинов личный кабинет, чтобы в подробной беседе рассмотреть нынешнее состояние и будущность фирмы доскональнее, нежели это возможно в письмах. Нового при этом обнаружилось немного, разве только заключительный вопрос: не стоит ли при столь удовлетворительном положении расширить дела и предприятия и рискнуть на определенный подъем?

Вопрос поставил Мартин, пристально и с полным доверием глядя на сына.

Арнольд задумался, вернее, помедлил с ответом, искать который ему не требовалось. Он сидел и вертел в руках образец новых весов для золота, стоявших на отцовском столе.

— Все зависит от тебя, дорогой отец! — наконец проговорил он. — Я с удовольствием поработаю под твоим началом.

— Нет, все зависит от тебя! — возразил Мартин. — Ты сын и наследник, будущее за тобой!

— Упор в вопросе сделан на слове «рискнуть», которое ты употребил: не рискнуть ли на расширение! — продолжал Арнольд, — Мы подошли вплотную к границе, где такие слова вполне уместны, сиречь чтобы достичь большего, надобно поставить на карту часть нажитого, а то и вообще всё. Что до меня лично, за океаном я, признаться, не раз в тихие минуты размышлял о том, в какой, собственно, мере мы рассчитываем развивать свое дело. Вправду ли хотим стать маленькими набобами, которым должно либо изменить свою жизнь, либо опасливо зарыть в землю мамону, далеко превосходящую их потребности, и которые в обоих случаях сами себе смешны? К тому же ты политик и демократ, а я — любитель истории и юрист; стало быть, нам обоим больше приличествует сохранить скромность обывательских условий и привычек, как ты образцово поступал до сих пор. Прости, таково мое ощущение! Я испытываю также некоторую тоску по моим книгам и при резком росте фирмы буду проводить со сводкой курсов в руке и на бирже больше времени, чем хотелось бы!

— Ты лишь высказываешь мысли, какие возникали и у меня! Но этот вопрос я задал в связи с будущим нашей страны. Боюсь, недалеко то время, когда законодательство более твердой рукой возьмется за капиталы, вот я и подумал, что, наверное, неплохо бы инвестировать поэнергичнее, но конечно же при том не обнищать.

Арнольд рассмеялся:

— Не моя это позиция, мне не хочется делать деньги для будущих предприятий, которые я не могу одобрить. Я скорее намерен, покуда возможно, бороться с произволом; коли он одержит верх, что ж, я спокойно подчинюсь, однако в таком случае мне совершенно безразлично, сколько у нас заберут — два миллиона или десять.

— Ах, да что ж сразу-то говорить «заберут», — слегка раздраженно воскликнул отец, — тут все по-честному! Но поверь, требования о необходимости посыплются градом, так что еще порадуешься, коли не останешься без крепких башмаков!

— Ну, град рано или поздно кончится! Вспомни, отец, начало нашего века, когда, добившись Гельветики,[25] наша родина была перевернута вверх тормашками и стонала под пятою Первого консула Франции.[26] В ту пору священники сообщали, что в их приходах многие люди устали от жизни и мечтали о смерти! Сейчас, восемьдесят лет спустя, мы, простые люди этой страны, свободны как птицы небесные, хотя, пожалуй, и не свободны от страстей: мы вот сидим здесь в одном из домов исчезнувшей аристократии и совещаемся, хотим ли разбогатеть еще больше или нет! Но мне не страшно ни с большими деньгами, ни без оных!

Старый Заландер блестящими глазами посмотрел на молодого и схватил его руку.

— Так давай же, — растроганно, тихим голосом произнес он, будто заговорщик, — давай в этот час обещаем, что никогда не оставим свою страну и народ, какие бы решения они ни принимали.

— Такое обещание я дать согласен! — отвечал сын, пожимая отцову руку. — Учитывая форс-мажор!

— Что ты имеешь в виду?

— В данном случае, например, полную дегенерацию!

— Ничего себе reservatio mentalis![27]

— Ну, тогда, стало быть, без оговорок! Ведь все так или иначе будет chez nous comme partout!

— Быть посему! — заключил Мартин Заландер, отпустив руку Арнольда, и добавил: — А что до фирмы, оставим все покамест по — старому!

После этого странного разговора, в ходе коего двое мужчин проявили себя коренным образом различно и все же коренным образом сходно, речь зашла о Луи Вольвенде, и они обсудили, как поступить с привезенным Арнольдом протоколом. Оба пришли к выводу, что уже за давностью лет не станут ожидать от него пользы для фирмы, однако решили по секрету навести справки, не найдется ли обязательств перед третьими лицами, которые позволят открыть уголовное дело. До поры до времени надобно подготовить немецкий перевод, дабы в случае чего посредством простого его предъявления всегда иметь возможность выдворить Вольвенда из страны. Между тем общение с ним надобно полностью прекратить. Арнольду очень хотелось выдворить его прямо сейчас; отец же полагал, что лучше выждать, он жалел женщин, коих считал невинными жертвами. В глубине души ему хотелось пощадить и самого Вольвенда, ведь хотя грешник был и недостижим для наказания, огласка упомянутого протокола окончательно отправит его в ряды явных преступников. А ведь он как-никак старейший спутник заландеровской юности и в прошлом близкий друг.

Едва отец с сыном закончили и эту тему и собрались каждый заняться своими делами, как в дверь постучали и вошел злосчастный Луи Вольвенд об руку с красавицей Миррой.

— Прости, старина, — воскликнул он, что мы вторгаемся к тебе без предупреждения! Я гулял со свояченицей по городу и вдруг услышал, что твой сын воротился. И когда мы оказались возле этого дома, я и скажи, давай-ка зайдем на минутку, тебе тоже не возбраняется приветствовать новоприбывшего! С приездом вас, господин Арнольд, ведь так вас зовут?

Отец и сын стояли как громом пораженные. Протянутой руки ни тот ни другой не пожали, однако не знали, что сказать, и ни тому ни другому не хватало духу резко и твердо выпроводить этого человека, который явился в обществе столь трогательно красивой женщины. В конце концов Мартин Заландер овладел собой, отвел старого приятеля в сторонку и тихо сказал:

— Извините, господин Вольвенд, но сейчас нам никак невозможно с вами говорить. Как вы понимаете, у нас очень срочные дела!

— «С вами»? — удивленно пробормотал Вольвенд, делая еще один шаг в сторону. — Что это означает?

— О, ничего особенного! — отозвался Мартин, смущенный и до странности раздосадованный, что сей злой дух представил взорам сына опасную особу. — Обстоятельства порой меняются; подходящее объяснение наверное найдется, однако сегодня, как я уже сказал, мы просим нас извинить — неотложные дела!

Более резких слов он сказать не сумел, потому что Мирра, на которую он разок скосил глаза, вновь пробудила в нем искреннее сочувствие. В замешательстве он, вместе с Вольвендом расхаживая туда-сюда вдоль стены, ронял свои неловкие слова, а Вольвенд упорно шагал рядом, молчаливый, с недобрым взглядом, посматривал на молодых людей и не осмеливался уйти, не зная, как распрощаться.

Мирра поначалу стояла одна, покинутая, растерянная, в конце концов дрожащая, меж тем как Арнольд, застигнутый врасплох, не сводил с нее глаз. Потом он любезно предложил ей стул и сам тоже сел.

— Вы из Венгрии, сударыня? — спросил он с невольным участием, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Она опять вздрогнула, посмотрела на него и, преисполнившись доверия, отвечала:

— Да, верно, из Венгрии, из королевства! Но зять Вольвенд-Главиц сказал неправду, не сейчас на улице, а еще вчера вечером он узнал, что вы приехали, сударь. Но вы извините, он просто забыл! — И как давно вы здесь живете?

— Я думаю, два года или один, прошу прощения, я точно не знаю!

— Как вам нравится в Швейцарии? — несколько озадаченно продолжал Арнольд, присматриваясь к ней.

Мирра это почувствовала, с ресниц закапали слезинки, и она прошептала:

— Мне нигде не нравится! Я только красивая, но не очень смышленая, так говорил покойный отец, а господин Вольвенд-Главиц говорит, я дурочка, но замужем поправлюсь! Я не понимаю и не верю, пока не увижу!

Все это она сказала, несмотря на смущение, доверительными словами, как сверстница сверстнику, будто запутанная и чрезвычайно затруднительная ситуация вывела ее куда надобно. Арнольд с все большим удивлением пристально смотрел на прелестное существо и только теперь углядел под влажной завесой слез безумный огонек.

В этот миг Вольвенд, который все еще неловко вышагивал обок Заландера, бросил взгляд в их сторону и заметил, как ему показалось, скорую доверительность молодых людей. Очевидно, он счел, что добыча крепко попалась на крючок, но решил, что лучше сейчас оборвать леску, чтобы успешно использовать удочку в более удобное время. Он внезапно оставил старшего Заландера, сделал два шага, остановился позади Миррина стула и положил ладонь ей на плечо.

— Не будем более мешать господам, — воскликнул он, — идем, свояченица Мирра, пора и честь знать!

С этими словами он подхватил под руку испуганно вскочившую барышню и, громко прощаясь и махая солидной меховой шапкою, исчез вместе с прекрасным видением за дверью, так же быстро, как появился.

Отец с сыном молча смотрели друг на друга.

Наконец Арнольд шумно вздохнул, как человек, опомнившийся от внезапного испуга.

— Как жаль красивую барышню! — воскликнул он.

— Отчего жаль? — спросил отец, который начал опасаться, что сын успел влюбиться.

— Ну как же! — отвечал Арнольд. — Бедняжка глупа, если не сказать безумна!

— Глупа?

— Разве этого никто не знает? Ты с нею ни разу не говорил?

— Почему? Говорил, хотя настоящего разговора никак не получалось.

— Во всяком случае, девушка чрезвычайно простодушна, что, в сущности, то же самое! Ты послушай, какой беседой бедняжка меня развлекала!

Арнольд пересказал содержание ее коротких речей и описал ее поведение и выражение лица.

Отец вспыхнул до корней посеребренных волос над лбом, в растерянности не зная, что сказать. И слишком горький отзвук происшедшего заставил его по дороге домой — а туда — то оба и направились — снова и снова качать головой. Арнольд не заметил этого душевного волнения. Он уже забыл о маленьком инциденте, только за столом вдруг опять о нем вспомнил и принялся рассказывать. Описав ход событий, он подчеркнул, как хорошо природное очарование уживается с глупостью. Однако ж зрелище жутковатое, ему лично оно ни к чему, спасибо большое!

Едва лишь сын упомянул о неожиданном визите, г-жа Мария тотчас слегка покраснела. Но когда она взглянула на мужа и прочитала на его лице явственную борьбу с охватившим его смущением и стыдом, румянец исчез словно тонкий розовый покров, а в глазах и вокруг рта беззвучно разыгралась тончайшая комедия, какую только способно изобразить женское лицо.

Один лишь Мартин Заландер, недоверчиво глядевший на жену, увидел и понял и эту игру; ему худо-бедно полегчало, он благодарно и несколько глуповато кивнул ей и попросил стакан воды. Однако ж мимическая игра на лице Марии уже обернулась серьезным удовлетворением, так как она услышала, с каким холодным спокойствием Арнольд закончил свои откровения.

Только теперь Заландер-старший рискнул сказать сыну:

— Насколько я мог видеть, ты тем не менее весьма близко к ней наклонялся.

— Не я, — возразил Арнольд, — она сама в невинности своей придвинулась ближе, мне это даже несколько мешало, потому что немногим раньше она ела колбасу, как я почуял по ее дыханию. Если б вдобавок с горчицей, я бы и горчицы отведал!

— Тебе палец в рот не клади! — воскликнула одна из сестер, которые до сих пор слушали смущенно и растерянно, поскольку инцидент им не нравился, а отец сказал:

— Да, он у нас критикан!

Мать не произнесла ни слова, но смотрела на сына с благосклонностью. Подлинный же секрет был и остался детям неведом.

XXI

Новая жизнь вновь воссоединившейся семьи текла прозрачным и спокойным потоком, который лишь изредка покрывался легкой рябью, взбудораженный ревностным духом Мартина.

В скором времени ему стало невмоготу смотреть, что помимо дел фирмы Арнольд увлечен лишь своими штудиями да светским общением с несколькими друзьями; Мартин твердил сыну, что не худо бы исподволь обратиться и к общественным делам, ведь он имеет для этого прекрасную возможность, коли станет посещать вместе с отцом политические союзы, выборные собрания, а не то и одну или другую из многочисленных лекций, разъясняющих какой-нибудь закон или иные референдумы[28] и актуальные общие проблемы. Так он быстро научится применять накопленные знания и умственные способности и сделается активным гражданином. А это необходимо, ведь без пытливых юношей и молодых мужчин даже самым мудрым старикам никак не обойтись.

Однако Арнольд скромно, но упорно отклонял настойчивые уговоры отца. Говорил, что намерен ограничиться исполнением всех гражданских обязанностей, куда, кстати сказать, относится и то, что он никогда не станет участвовать в выборах, если не знает ни кандидата, ни тех, кто его выдвинул. На так называемое активное участие он согласится лишь при особой необходимости, а до тех пор будет наблюдать за фактическими событиями и их плодами; по ним он узнает и людей, которые их взрастили, узнает куда лучше, нежели по речам, а партии в свою очередь — по этим людям, а равно по газетным статьям, какие они пишут. Он не желает поддаваться традиционным влияниям и потому не пойдет туда, где ими обмениваются; только таким образом он будет чувствовать себя свободным и когда — нибудь сможет сказать каждому, что полагает истинным. Так думают сейчас многие молодые люди.

Отец не стал более настаивать на своем, но чувствовал себя уязвленным, коль скоро это и есть все влияние, какое он имеет на родного сына, он, который столь бескорыстно усложнял себе жизнь, служа стране. Вот почему он вернулся к мысли, что сын в своих школах заделался доктринером, в котором, чего доброго, дремлет реакционер. Болезненное недоверие начало терзать его душу.

Впрочем, все опять наладилось, когда Арнольд в один прекрасный день попросил позволения пригласить в дом своих друзей, которым задолжал что-то в этом роде. Речь шла о восьми молодых людях, частью о не слишком обеспеченных, если вовсе не бедняках, а частью о сыновьях состоятельных семейств. Кроме того, Арнольду хотелось, чтобы отец почтил их компанию своим присутствием, и Мартин согласился, так как подумал, что это удобный случай получше узнать окружение сына и его взгляды. Матушка тоже не могла отказать сыну в удовольствии принять друзей, но сказала, что надобно нанять повара и официанта, ведь старая Магдалена справиться не сумеет, а сама она не знает, чем нынче принято угощать, да и суетиться на кухне более не в состоянии. Дочерей же утруждать не годится.

Арнольд с этими доводами не согласился. Он, мол, вовсе не намерен роскошествовать и вводить семью в расход, такое ему и в голову не приходило! Друзья его — люди разумные и веселые, и если старая Магдалена приготовит парочку сытных блюд, в чем ей мастерства не занимать, да подаст их с забавною шуткой, то лучше и быть не может. Ну а помощницу на кухню, конечно, нанять можно.

По этому поводу вспыхнула небольшая перепалка, в которой Арнольд одержал верх, но лишь по видимости. Когда в назначенный вечер он на час раньше пришел домой, у плиты трудился повар в белоснежном переднике, а в столовой официант во фраке хлопотал с сервировкою, расставляя приборы и бокалы, и уже успел сложить салфетки, которые в форме кроликов и курочек красовались на тарелках. Г-жа Мария сказала, что так надо, нельзя же, чтобы из-за неловкого ужина о семье пошли пересуды как о выскочках.

Гости явились минута в минуту, почти все разом, так что старший Заландер спокойно мог подойти последним, без долгого ожидания. Симпатичная наружность и добропорядочно-непринужденное поведение молодежи сразу же произвели на него приятное впечатление. А уж за столом он в глубине души дивился естественному хорошему тону, полному отсутствию в беседе дурной манеры снобских кругов с их тривиальными анекдотами и двусмысленностями. Чтобы лучше слышать, Мартин говорил мало и особенно остерегался коснуться политики, рассчитывая, что Арнольдовы друзья, а с ними и он сам тем свободнее затронут эту тему. И достаточно заботился о том, чтобы в бокалах были напитки, которые развязывают язык. Молодые люди лишь развеселились, в надлежащих границах, не нуждаясь в нарочитой осторожности. Разговор оживился, а поскольку участники были примерно одинаково образованны, сведущи и обладали живым умом, политические предметы всплывали не реже всех прочих; однако же не прозвучало ни единого реакционного слова, ни единого слова, даже косвенно намекающего на неуважение к народу, разве что изредка непринужденно-грубоватый эпитет по адресу того или иного низкого клеветника, который аккурат обретался в прессе или в советах; да и тогда, к примеру, говорили: «Чего вы хотите? Путь этого субъекта предопределен, он должен его пройти и не избежит расплаты!»

Пока Мартин дивился многоопытному тону, который как будто был привычен этим молодым людям, упомянутый предмет уже исчезал из разговора. Они, думал Мартин, неспособны задержаться на чем-то одном, все же нет у них, как видно, политической жилки! Но прежде чем он успевал точнее сформулировать сие подозрение, беседа продолжала двигаться по широким свободным орбитам; ни один не изображал из себя ментора или пророка, и фразы стали еще менее громкими; сторонний наблюдатель видел только, что мир для этих молодых мужчин по-прежнему открыт, а не упрятан в табачный кисет. Мартину стоило некоторого усилия следить за новыми и новейшими инициативами на стезе всеобщего образования, ведь кое в чем он изрядно поотстал и не раз поневоле просил разъяснений, каковые ему давали без снисходительности и без всякого бахвальства, столь же естественно, как сообщают, что за погода на улице. И во всем сквозила неиспорченная честность, от которой он воспрянул духом.

«Слава Богу! — думал он. — Не зря мы потратили деньги! Все это ведь тоже плоды воспитания!»

Но не стал уточнять чьего — семьи или государства.

Вскоре ему передалось веселое настроение застольной компании; он по-рыцарски полагал отплатить за свое явное удовольствие тем, что уже в десять часов покинет Арнольдову компанию, по-стариковски удалится к себе. Однако ж лишь в половине одиннадцатого ему удалось уйти и заглянуть к женщинам, которые покамест не ложились.

— Пришел наконец, гуляка! — сказала матушка. — Видно, очень тебе понравилось с молодежью! Ну, как же там было?

— Ей-Богу, никогда в жизни я этак хорошо не беседовал, как нынче вечером! — отвечал муж. — Наш Арнольд общается с превосходными молодыми людьми, умными и nota bene[29] благовоспитанными; можно сказать, когда они вместе, им ничто не грозит!

— Звучит весьма обнадеживающе! — весело отозвалась г-жа Мария. — Отрадно слышать! И какую же роль играет среди них Арнольд?

— Ролей никто из них не играет! Они не карьеристы, клянусь, и все же знают, что им нужно, хотя или потому что об этом не болтают! Поверь, коли таких много, то мне не страшно за наше будущее!

Со всем красноречием он старался описать удовлетворенно внимающим женщинам приблизительный ход вечера и набросать портреты некоторых друзей, особенно ему понравившихся, пока его не прервала громкая энергичная песня, грянувшая в скромной зале. Решительными бодрыми голосами молодые люди выводили жизнерадостный напев, в быстром темпе и соблюдая такт, четко и ясно, а затем наверху услыхали, как гости разошлись, без большого шума покинули дом.

— Ах, как мило! — воскликнули молодые женщины. — И как хорошо закончили, словно бы точку поставили!

— Так вы еще не спите, — сказал вошедший со свечою Арнольд, — вот и хорошо, а то я было подумал, наши крики вас всех перебудили. Мне не хотелось их останавливать, я даже и сам горланил, так само собой вышло!

— Могли бы еще спеть, — сказала матушка, — но все же то, что вы решительно умолкли, произвело приятное впечатление! Вы всегда так делаете?

— Да, когда поём; впрочем, не знаю, откуда взялся этот обычай! Радость просится наружу, а так как мы не виртуозы, то из-под палки петь не станем! Ну а теперь доброй вам всем ночи и большое спасибо за проявленное терпение! Хочу еще немножко почитать перед сном!

Когда Арнольд ушел, Мария с удивлением спросила Мартина:

— Мальчик что же, пил одну только воду? Еще немножко почитать! И спокоен, как воздух в безветрие!

— Черта с два он пил воду! — возмутился отец. — Вино пил, не меньше других! Просто он твой сын, ведьма ты этакая!

Все засмеялись над деланным приступом гнева и пошли спать.

Лодочка Мартина Заландера спокойно плыла себе меж настоящим и грядущим, готовая и к бурям, и к спокойствию, но всегда нагруженная добрыми надеждами. Кое-что иной раз приходилось как подделку выбрасывать за борт, однако сын умел незаметно так хорошо разместить пустоты, что никакого крена не возникало, суденышко оставалось устойчивым и не боялось коварных рифов, возникавших то тут, то там на горизонте.

Темная пиратская лодка Луи Вольвенда, которая на протяжении многих лет пересекала путь Мартина, не раз еще приближалась, но на абордаж пойти уже не могла. Сейчас фактически не оставалось сомнений, что, ограбив Мартина, он известным образом приобрел жену и тем сохранил как свою добычу, так и женино наследство. Стало быть, ему было вовсе незачем хапать еще больше; однако ж он считал «старого друга» своею личной собственностью, и зависть прирожденной ограниченности снова и снова побуждала его урывать свое и наносить другу ущерб, а простенькое вероучение служило ему маской и заодно удовлетворяло грубое тщеславие, рабом коего он был всю жизнь.

Из сочувствия к его мальчикам и, вероятно, невинным женщинам Заландеры так и не воспользовались документом, который мгновенно бы его уничтожил. Довольствовались тем, что давали ему от ворот поворот, под каким бы предлогом он к ним ни подъезжал, но не говорили, почему так поступают.

В конце концов, оказавшись в состоянии невыносимой неизвестности, он совершенно утратил глупое самодовольство. И покинул здешние края, чтобы найти в других местах уготованное ему ничто.

Однажды вечером верный Мёни Вигхарт пришел к Заландерам и сообщил, что видел Вольвенда на вокзале, где тот вместе с женщинами, сундуками, чемоданами, бросая вокруг злобные взгляды, сел в поезд-экспресс и был таков.

Примечания

1

Здесь и ниже перевод В. Левика. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Перефраз библейской цитаты (Лк 16:29).

3

Брактеат — золотая монета XII–XIV вв.

4

Винкельрид Арнольд фон — легендарный швейцарский национальный герой, бросившийся в гущу вражеских копейщиков и своей жертвенной смертью обеспечивший швейцарцам победу над австрийцами в сражении при Земпахе (9 июля 1386 г.).

5

Чисто швейцарская поговорка, означающая «искры из глаз».

6

Имеется в виду принятая в 1869 г. в кантоне Цюрих Конституция, согласно которой народ в определенных случаях мог непосредственно оказывать влияние на законодательство. Затем этому примеру последовали и другие кантоны.

7

Намек на «Науку поэзии» Горация: Quandoque bonus dormitat Homerus (когда задремать случится Гомеру. — лат., перевод. М. Гаспарова).

8

См. 3 Цар. 3:16 слл.

9

Имеются в виду Демократическая и Старолиберальная партии.

10

Вт. 25:4.

11

Рютли — горная лужайка в швейцарском кантоне Ури, по преданию, место, где в 1291 г. была основана Швейцарская Конфедерация.

12

Риги — вершина в Швейцарии, известная как «королева гор», хотя высота ее всего 1800 м, однако оттуда открывается поистине великолепная панорама Альп и живописных озер.

13

Это стихотворение немецкого поэта-романтика Людвига Уланда (1787–1862) положили на музыку, например, Роберт Шуман (1810–1856) и Конрадин Кройцер (1780–1849).

14

Имеется в виду библейская история о браке в Кане Галилейской; Ин. 2.

15

См. Сервантес. Дон Кихот, ч. 2, гл. 19–21.

16

Перевод И. Мандельштама.

17

Здесь: любовь снова делает молодым! (фр.).

18

Стало быть; таким образом (лат.).

19

Герштеккер Фридрих (1816–1872) — немецкий путешественник и романист.

20

Здесь: из нашей усадьбы; по названию знаменитого поместья Цицерона в Альбанских горах.

21

Педагогическое сочинение (1781–1787) швейцарского педагога Иоганна Генриха Песталоцци (1745–1827).

22

Ср.: Иов 1:6 слл., 2:1 слл.

23

Бургундские войны (1474–1477) — войны Швейцарской Конфедерации против Карла Смелого герцога Бургундского (1433–1477).

24

Повсюду как у нас (фр).

25

Гельветика — созданная по французскому образцу Конституция «единой, неделимой Гельветической республики», существовавшей в 1798–1803 гг.

26

Имеется в виду Наполеон Бонапарт.

27

Мысленная оговорка (лат.) — не высказываемое открыто условие, ограничивающее или вовсе уничтожающее значение даваемого обещания, обязательства и т. п.

28

Референдум — обращение непосредственно к избирателям для решения законодательного или иного государственного вопроса; впервые появился в Швейцарии в середине XV в.; различаются референдум обязательный (для изменения в основных законах) и факультативный (в прочих вопросах).

29

Заметьте (лат).

Content

Готфрид Келлер
Мартин Заландер

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Примечания