Американские фантастические рассказы

Рэй Брэдбери

Силач

(«Heavy-Set» из сборника «I sing the body electric»)

Она шагнула к окну маленькой кухни, выглянула во двор.

На фоне темнеющего неба четко вырисовывалась мускулистая фигура мужчины, одетого в спортивный костюм и теннисные туфли. У ног его разбросаны штанги, гантели, прыгалки, пружинные эспандеры, эластичные шнуры, чернеют чугунные гири всевозможных размеров. Он не сознает, что за ним сейчас наблюдают.

Это ее сын. Все зовут его просто «Силач».

В могучих руках мелькают маленькие пружины, свернутые спиралью. Словно иллюзионист в цирке, он заставлял их исчезать и появляться снова. Сжал пальцы — пропали, ослабил хватку — сверкают по-прежнему, сдавил еще раз, и их опять нет…

Силач проделывал этот фокус минут десять, стоя неподвижно как статуя. Потом нагнулся, поднял стофунтовую штангу. Ровно, без натуги дыша, поработал с ней, отбросил прочь и отправился в гараж, заставленный досками для серфинга, которые он сам вырезал, склеил, отполировал, покрасил и навощил. Здесь висела боксерская груша. Силач наносил легкие, быстрые, выверенные удары по упругой коже, пока его кудрявящиеся золотистые волосы не намокли. Тут он остановился, набрал побольше воздуха в легкие, так что мощная грудь стала просто богатырской, и застыл, закрыв глаза, любуясь собой в каком-то воображаемом зеркале: двести двадцать фунтов напряженных мускулов, загорелых, просоленных морским ветром и собственным потом.

Он медленно выдохнул. Открыл глаза. Направился в дом и прошел на кухню, даже не взглянув на пожилую женщину, копошащуюся рядом — его мать. Открыл холодильник, подставил арктическому холоду распаренное тело и, запрокинув голову, стал поглощать молоко прямо из бумажного пакета. Наконец, влив в себя целую кварту, сел за стол и принялся разглядывать тыквы, приготовленные ко Дню Всех Святых.

Он ощупывал, поглаживал их, словно любимых зверьков. Силач купил тыквы днем и успел вырезать уже почти все. Вышло просто отлично: настоящие красотки! Он так гордился своей работой! Сейчас он с увлеченностью ребенка принялся колдовать над теми, что оставались нетронутыми.

В любом движении, — будь то могучее усилие мускулов, выталкивающее доску навстречу набегающей волне, или неуловимо плавный взмах ножа, дарующий зрение безжизненному плоду, — сквозила такая мальчишеская непринужденность, легкость и быстрота, что Силачу никто не дал бы тридцати, хотя именно столько ему уже стукнуло.

Яркий свет лампочки еще больше взъерошил растрепанные летним ветром волосы, выделил каждую черточку лица, на котором не читалось ничего, кроме всепоглощающей сосредоточенности: Силач вырезал на тыкве глаз. Казалось, в его теле нет ни грамма жира — тугое сплетение мускулов, готовых в любой момент использовать дремлющую энергию.

Мать занималась домашними делами, тихонько переходя из комнаты в комнату. Потом встала в дверях, глядя на сына и разбросанные на столе тыквы. Она улыбалась. Все в нем так знакомо! Каждый вечер слышать глухие удары по груше, доносящиеся со двора, видеть, как он сжимает в руках стальные пружины или, кряхтя, одну за другой поднимает гири и удерживает на странно неподвижных, словно отлитых из стали плечах… Она привыкла ко всему этому, как свыклась с неумолчным гулом океана, что накатывал на берег за домом и закрывал песок ровным блестящим покрывалом. Теперь приметой их жизни стали и разговоры сына по телефону, сводившиеся к двум стандартным ответам: девушкам — «сегодня не могу, устал», подвыпившим восемнадцатилетним приятелям — «нет-нет, ребята, нужно полировать машину или тренироваться…»

Мать кашлянула. Силач словно не услышал.

— Понравился обед?

— Ага.

— Пришлось долго выбирать вырезку. Я купила свежей спаржи.

— Все было вкусно, мам.

— Я так рада, что ты остался доволен. Мне всегда приятно, когда обед тебе по вкусу.

— Ага, — отозвался он, не прерывая работы.

— Когда вечеринка?

— В полвосьмого. — Силач закончил вырезать смеющийся рот на последней тыкве и выпрямился. — На случай, если заявятся все, — может, кто и не придет, — я купил два кувшина сидра.

Он поднялся, выходя из кухни, на мгновение загородил широкими плечами дверной проем. Массивная фигура излучала спокойствие и уверенность. В полутьме спальни проделал потешную пантомиму: казалось, он не натягивает карнавальный костюм, а беззвучно борется с невидимым противником.

Через минуту Силач появился у входа в гостиную с гигантским леденцом в бело-зеленую полоску. Он был облачен в короткие черные штаны, рубашку с рюшами по вороту, наподобие тех, которые носят маленькие дети, и смешную шапочку. Лизнул леденец и деланно плаксивым голосом объявил:

— Я гадкий непослушный мальчишка!

Следившая за каждым движением сына, мать звонко рассмеялась. Под этот аккомпанемент он прошелся по комнате, старательно подражая походке малыша, держа во рту леденец и притворяясь, будто ведет на поводке большую собаку.

— Ты сегодня будешь лучше всех! — объявила раскрасневшаяся от хохота мать. Он тоже стал смеяться.

Зазвонил телефон.

Изображая только начинающего ходить ребенка, Силач проковылял в спальню. Разговор получился долгим; несколько раз доносилось: «Вот дела-то», а когда все такой же невозмутимый на первый взгляд Силач вернулся, лицо его выражало упрямую непреклонность.

— Что случилось? — забеспокоилась она.

— А, половина ребят не придет. Они договорились с другими. Это Томми звонил. У него свидание с какой-то девчонкой. Черт, надо же!

— И без них народу хватит, — отозвалась мать.

— Ну не знаю…

— Все пройдет нормально. Поезжай, сынок.

— Лучше бы я выкинул тыквы на помойку, — хмуро проговорил Силач.

— Ничего, отправляйся туда и повеселись как следует. Ты уже которую неделю никуда не выходишь.

Молчание.

Он застыл в дверях, вертя в широкой ладони гигантский, с голову, леденец. Кажется, Силач готов забыть о вечеринке и приступить к обычным вечерним занятиям. Иногда он, не щадя себя, отжимался, иногда играл сам с собой на заднем дворе в баскетбол и даже вел счет: белые против черных, поединок равных команд… Бывало, замрет на месте, вот как сейчас, а потом глядишь — нет его, исчез, и через несколько мгновений замечаешь, что он уже далеко от берега, плывет бесшумно как тюлень, рассекая воду сильными взмахами рук, освещенный сиянием полной луны. Если же только звезды нависают над землей, разглядеть его невозможно, лишь время от времени раздается тихий всплеск, когда он ныряет и долго остается под водой. Часто Силач уносился далеко в океан на своей доске для серфинга, отчищенной наждачной бумагой так, что была она гладкой и шелковистой, точно девичья кожа. А когда возвращался, оседлав распахнувшую белую пасть волну, несущую его к берегу, огромный, одинокий, как песчинка в бескрайних просторах, когда соскакивал с зарывшейся в песок доски, то походил на пришельца из другого мира. Он обычно долго стоял потом, озаренный луной, держа отполированный до блеска кусок дерева, почему-то напоминавший надгробье без надписи.

За всю свою жизнь Силач пожертвовал лишь тремя такими вечерами ради девушки. Все началось и закончилось за неделю. Она любила поесть и при встрече всегда говорила одно и то же: «Пойдем заморим червячка», так что во время последнего свидания он подвез ее к закусочной, открыл дверцу машины, помог выйти, произнес: «Вот здесь можно заморить червячка. Пока!» — и уехал. Вернулся к привычной жизни, дальним ночным заплывам и одиночеству. Много лет спустя другая его знакомая опоздала на полчаса, потому что слишком долго собиралась, и с тех пор он с ней не разговаривал.

Перебирая все это в памяти, мать смотрела на сына.

— Не стой здесь, — вдруг нервно произнесла она. — Ты мне действуешь на нервы.

— Вот еще… — пробурчал он обиженно.

— Слышишь, что я сказала! — Но даже ей самой стало ясно, что сердитого окрика не вышло. То ли голос у нее от природы такой слабый, то ли в глубине души она просто не желала разговаривать с сыном в повышенном тоне. Так можно сетовать на ранний приход зимы; от каждого слова веет холодом одиночества. И вновь беспомощно, бессильно: — Слышишь, что я сказала…

Он отправился на кухню.

— Я так думаю, многие ребята все-таки придут.

— Конечно, придут, — с готовностью откликнулась мать, и на лицо мгновенно вернулась улыбка.

Да, улыбка никогда не покидает ее надолго. Часто после бесконечных разговоров с сыном по вечерам мать словно поднимала вместе с ним тяжеленные гири. Когда он расхаживал по комнатам, ноги ныли у нее. А если Силач сидел, погруженный в раздумья, а это бывало нередко, она искала способ отвлечься от мрачных мыслей и частенько сжигала тосты или портила бифштекс…

Она коротко, негромко рассмеялась и сразу оборвала себя — так фальшиво получилось.

— Езжай, сынок, повеселись.

Но звуки эхом разнеслись по дому, словно здесь уже стало пусто, холодно, и надо ждать, когда он войдет и тепло вернется.

Губы шевелились, будто сами по себе.

— Ну, лети! Лети…

Он подхватил сидр и тыквы, быстро отнес в машину. Та оставалась такой же новенькой и блестящей, что и год назад, ведь ей совсем не пользовались. Силач постоянно полировал ее, копался в моторе, целыми часами лежал под автомобилем, подкручивал разные железки, или, развалясь в салоне, листал статьи о здоровом образе жизни и развитии мускулатуры, но ездил редко. Гордо укладывая плоды своего труда на переднее сиденье, он уже предвкушал возможность как следует повеселиться, и, поддавшись настроению, изобразил неуклюжего, нелепо семенящего мальчугана, который вот-вот все уронит. Мать привычно засмеялась.

Силач лизнул нелепый леденец, заскочил в кабину. Дал задний ход, съехал с посыпанной гравием дорожки, развернулся и, не посмотрев на стоящую во дворе женщину, помчался вдоль берега.

Она замерла, провожая глазами удалявшуюся машину. Леонард. Леонард, сыночек.

На часах пятнадцать минут восьмого. Было уже совсем темно. Дети, нарядившись привидениями, с криками носились по тротуарам, облаченные в развевающиеся на ветру простыни и маски, звонили в двери; раздувшиеся бумажные пакеты били их по коленкам.

Леонард!

Никто никогда не называл его так. Силач или Сэмми (уменьшительное от Самсона), Крутой, Геркулес, Атлас, но Леонард — никогда… На пляже его вечно окружали старшеклассники: уважительно щупали бицепсы, испытывали силу, восхищались и любовались так, словно перед ними был не человек, а новый спортивный автомобиль. А он горделиво шагал в сопровождении своей свиты.

Так повторялось из года в год. Смотревшие на него снизу вверх восемнадцатилетки становились девятнадцатилетками и приходили уже не так часто, отпраздновав двадцатилетие, появлялись совсем редко, а потом пропадали навсегда. Но на смену им неизменно приходило следующее поколение восемнадцатилеток; да, всегда появлялись новые ребята, готовые так же толпиться вокруг своего кумира на солнечном пляже. Ну а их повзрослевшие предшественники с той же неизменностью уходили куда-то, увлеченные чем-то или кем-то другим…

Леонард, мой хороший, славный мальчик!.. По субботам мы ходим в кино. Он весь день работает без напарников на высоковольтных линиях, ночью спит один в своей комнате и никогда не читает книг или газет, не слушает радио, не ставит пластинки, а в нынешнем году ему исполнится тридцать один. Когда, в какой момент произошло то, что обрекло его на такую жизнь — одиночество на работе днем, тренировки в одиночестве по вечерам? Конечно, в его жизни были женщины. Они появлялись время от времени, от случая к случаю… Маленькие, тщедушные и на редкость невзрачные все до единой, к тому же наверняка глупые, но это все-таки женщины, вернее, девушки! Впрочем, если мальчику уже за тридцать…

Мать вздохнула. Ну вот, скажем, вчера зазвонил телефон. Подошел Силач, но она могла легко угадать содержание беседы, потому что за последние двадцать лет слышала тысячи подобных разговоров.

Женский голос:

— Сэмми, это Кристина. Чем занимаешься?

Он сразу насторожился: короткие золотистые ресницы затрепетали, лоб прорезали морщинки.

— А что?

— Мы с Томом и Лу идем в кино, хочешь с нами?

— Если б еще что-то стоящее…

Она назвала фильм.

— Да ну! — Он презрительно фыркнул.

— А что, хорошая картина!

— Ничего хорошего. К тому же я еще не брился…

— Ну, пяти минут тебе хватит.

— Надо принять ванну, а это долгое дело.

Да, действительно долгое, подумала мать. Например, сегодня он мылся два часа. Причесывался раз двадцать, ерошил волосы и снова терзал их расческой, постоянно разговаривая сам с собой.

Женский голос в трубке:

— Ладно, как хочешь. Собираешься на пляж на этой неделе?

— В субботу.

— Значит, увидимся на пляже?

Он, скороговоркой:

— Ох нет, извини, в воскресенье.

— Хорошо, перенесем на воскресенье.

Он, еще быстрее:

— Если получится. Понимаешь, что-то не в порядке с машиной…

Она, холодно:

— Ясно… Ну пока, Самсон.

Он еще долго стоял, сжимая трубку.

Ладно, что там вспоминать. Сейчас-то мальчику весело. Вечеринка в полном разгаре, он привез с собой сидр и яблоки, целую уйму обычных яблок и тех, что на веревочках, чтобы вылавливать из воды, а еще конфеты. Сладкие, кукурузные — съешь их, и вспомнишь осень. Он бегает там со своим леденцом, похожий на озорного малыша, и все кричат, дуют в рожки, смеются, танцуют…

В восемь, в полдевятого, и еще через полчаса она открывала затянутую сеткой дверь и выглядывала на улицу, почти убедив себя, что слышит шум вечеринки, бодряще-неистовые звуки буйного веселья, что подхватил свежий ветер и, промчавшись через все темное побережье, принес сюда. Ей захотелось самой перенестись в маленький домик на пирсе, нависший над волнами, где сейчас рябит в глазах от пестрых маскарадных нарядов, где повсюду сияют безжизненной улыбкой тыквы, такие же непохожие одна на другую, как и люди, где объедаются воздушной кукурузой, выбирают лучший костюм или маску, где…

Раскрасневшись от возбуждения, мать стиснула дверную ручку и вдруг обратила внимание, что дети больше не ходят от дома к дому. Праздник закончился — во всяком случае, для соседских ребятишек.

Она прошла к задней двери и оглядела двор.

Всюду царила какая-то неестественная тишина. Неуютно было здесь без знакомого стука баскетбольного мяча по гравию, размеренного уханья и поскрипывания боксерской груши под градом ударов или негромкого клацанья ручных эспандеров.

Что, если сегодня ее мальчик найдет себе какую-нибудь юбку и просто не вернется, никогда больше не вернется домой? Ни звонка, ни письма, вот как все может обернуться… Ни единого слова. Просто уедет и больше никогда не вернется домой. Что тогда? Что делать тогда?

Нет! Нет там никого подходящего для ее Леонарда. Вообще нигде нет. Есть только наш дом. Только наш дом, и больше ничего.

И все же у нее так сильно забилось сердце, что пришлось присесть.

Дул легкий ветер с моря.

Она включила радио, но ничего не услышала.

Сейчас, подумала мать, им уже нечем заняться, разве что игрой в жмурки. Да, правильно, в жмурки, а потом…

Она ахнула и вскочила со стула.

В окно полыхнул слепящий свет.

Из-под колес пулеметной очередью полетел гравий. Машина с ходу затормозила и замерла с включенным мотором. Фары погасли, но мотор продолжал работать. Потом стих, снова взревел, снова стих…

На переднем сиденье она с трудом разглядела неподвижную фигуру. Он сидел в кабине, уставившись прямо перед собой.

— Ты… — Мать не закончила и поспешила к задней двери. Губы сами собой раздвинулись в улыбке, но она стерла ее с лица. Сердце успокоилось и билось ровно. Она деланно нахмурилась.

Он выключил мотор. Вышел из машины и зашвырнул тыквы в мусорный бак. Грохнула крышка.

— Что случилось? Почему ты так рано вернулся?

— Ничего. — Силач протиснулся мимо матери, держа в руках два непочатых кувшина с сидром. Поставил их на раковину.

— Сейчас еще нет и десяти…

— Знаю. — Он ушел в темную спальню и уселся там.

Мать выждала пять минут. Она всегда так делала. Сыну хочется, чтобы она сама пришла к нему с расспросами, иначе он будет злиться. Поэтому, помедлив немного, заглянула в комнату.

— Расскажешь, что стряслось?

— А, они просто торчали там и не хотели ничем заняться. Просто топтались без толку, как дураки какие!

— Вот неудача-то.

— Топтались там как тупые, несчастные, безголовые дураки!

— Ох ты, как нескладно получилось.

— Я хотел расшевелить их, но они просто топтались на месте без толку. Пришло всего восемь, восемь из двадцати, и только я один в маскарадном костюме. Слышишь, один-единственный! Дурачье, какое дурачье…

— И это после всех хлопот…

— Они притащили своих девчонок, и те тоже стояли и ни черта не делали. Никаких там игр, ничего! Некоторые ушли с подружками, — произнес Силач, укрытый темнотой, не глядя на мать. — Ушли на пляж и не вернулись. Вот честное слово! — Он встал и прислонился к стене, такой огромный, нелепый в шутовских коротких штанишках. Наверное, забыл, что на голову еще напялена детская шапочка, и тут внезапно вспомнил, сорвал ее и швырнул на пол. — Я пробовал рассмешить их, играл с плюшевой собачкой и еще всякие штуки делал, но никто и с места не сдвинулся. Я чувствовал себя дураком в этом костюме, ведь я один был такой, остальные одеты по-нормальному, и только восемь из двадцати, да и они разошлись кто куда через полчаса. Пришла Ви. Она тоже хотела увести меня на пляж. К тому времени я уже разозлился. Здорово разозлился. Нет уж, говорю, спасибо! И вот вернулся. Можешь взять леденец-то. Куда это я его девал? Вылей сидр в раковину или выпей, мне все равно.

Пока он говорил, мать не шевельнула ни одним мускулом. Как только закончил, открыла было рот…

Звонок.

— Если это они, меня нет.

— Лучше все-таки ответь.

Он схватил телефон, сорвал трубку.

— Сэмми? — отчетливый, громкий, высокий голос. Голос восемнадцатилетки. Силач держал трубку на расстоянии, сердито уставясь на нее. — Это ты, Сэмми?

Он в ответ лишь хмыкнул.

— Боб говорит. — Юноша на другом конце провода заторопился. — Хорошо, что застал тебя! Слушай, как насчет завтрашней игры?

— Какой еще игры?

— Какой игры? Господи! Ты, наверное, шутишь, да? «Нотр-Дам» против «Футбольного клуба»!

— А-а, футбол…

— Что значит: «А-а, футбол…» Сам же расписывал, подбивал идти, сам говорил…

— Футбол отменяется. — Он уставился перед собой, не замечая ни трубки, ни стоящей поблизости женщины, ни стены.

— Значит, не пойдешь? Силач, без тебя это будет не игра!

— Надо полить газон, вымыть машину…

— Да подождет это до воскресенья!

— А потом еще вроде бы должен приехать дядя навестить меня. Пока.

Он положил трубку и прошел мимо матери во двор. Укладываясь спать, она слышала, как он там возится.

Силач терзал грушу до трех утра. Три часа, а раньше всегда заканчивал в двенадцать, думала мать, прислушиваясь к глухим ударам.

Через полчаса он вернулся в дом.

Звуки шагов становились все громче, потом внезапно смолкли. Он добрался до ее спальни и стоял у двери.

Силач не шелохнулся. Мать отчетливо слышала его дыхание. Ей почему-то казалось, что на нем по-прежнему детский костюмчик, но убедиться в этом совсем не хотелось.

После долгой паузы дверь медленно открылась.

Он вошел и лег на кровать рядом, не касаясь ее. Она сделала вид, что спит.

Он лежал на спине, неподвижный как труп.

Она не могла его видеть, но почувствовала, как вдруг затряслась кровать, словно он смеялся. Трудно сказать точно, ведь при этом он не издал ни звука.

А потом раздалось мерное поскрипывание маленьких стальных пружин. Они сжимались и распрямлялись в его могучих кулаках. Сжимались — распрямлялись, сжимались-распрямлялись…

Хотелось вскочить и крикнуть, чтобы он бросил эту ужасную лязгающую мерзость, хотелось выбить их из его пальцев!

Но чем он тогда займет руки? Что он будет в них сжимать? Да, чем он займет руки, когда бросит пружины?

Оставалось лишь одно: затаить дыхание, зажмуриться и, напряженно вслушиваясь, молиться про себя: «О Господи, пусть так и будет, пусть он и дальше сжимает свои железные пружины, пусть он их сжимает, пусть не останавливается, пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы он не останавливался, пусть не останавливается, пусть…»

А до рассвета было еще далеко.

Рэй Брэдбери

Могильный день

(«The Tombling day» из сборника «I sing the body electric»)

Пришел Могильный день, и в эту зеленую пору все жители деревни, даже бабушка Лаблили, отправились по прогретой солнцем тропинке на кладбище. И вот они безмолвно стоят здесь — над головой изумрудное небо, под ногами щедрая земля Миссури, а вокруг пахнет ранним летом и распускающимися полевыми цветами.

— Ну вот, добрались наконец, — объявила бабушка Лаблили, упершись подбородком о свою палку. Она обдала всех пронзительным взглядом янтарно-карих глаз и сплюнула на пыльную землю.

Кладбище раскинулось в тихом месте, на склоне невысокого холма. Вокруг покосившиеся деревянные надгробия и осевшие могильные насыпи; в пронзительно-свежем воздухе сновали пчелы, своим деловитым жужжанием лишь обогащая первозданную тишину; на фоне ясного неба, словно ожившие цветы, увядали и распускали вновь свои лепестки-крылья бабочки. Высоченные загорелые мужчины, женщины в ношеных льняных платьях долго стояли молча, не отрывая глаз от земли, скрывавшей усопших и погребенных родных.

— Ладно, пора приниматься за работу! — объявила бабушка Лаблили и с трудом заковыляла по влажной траве, проворно втыкая в нее свою палку.

Принесли лопаты и припасенные заранее ящики, по-праздничному расцвеченные букетиками сирени и маргариток. Власти решили, что в августе через эти земли пройдет дорога, а поскольку кладбище за пятьдесят лет пришло в запустение и здесь уже давно никого не хоронили, родственники скрепя сердце согласились потревожить полуистлевшие останки своих предков и перенести их для вечного упокоения в другое место.

Бабушка Лаблили сразу же опустилась на колени; лопата дрожала в бессильных руках. Другие уже разошлись по местам и проворно разбрасывали податливую землю.

— Бабушка, — почтительно обратился к ней Джозеф Пайкс, закрыв своей широкой тенью жалкие плоды ее усилий. — Бабушка, не надо бы тебе копать в этом месте. Здесь лежит Уильям Симмонс, бабушка.

Услышав его зычный голос, остальные прервали работу и навострили уши. Тишина; только бабочки шелестят крыльями в прохладном вечернем воздухе.

Бабушка медленно подняла глаза и смерила великана взглядом:

— Думаешь, я не знаю, кто здесь лежит, юный Джозеф? Я уже шесть десятков лет не видела Уильяма Симмонса и сегодня непременно его навещу!

Разбрасывая жирную землю, лопата за лопатой, она ушла в свои мысли и заговорила сама с собой, не таясь перед тем, кто захочет послушать:

— Шестьдесят лет прошло, а ведь он был видным парнем, всего двадцать три годочка, ну а мен-то — двадцать, волосы словно золото, шея и руки — парное молоко, а щеки будто персик. Шестьдесят лет… И свадьбу уж назначили, но он заболел и помер. А я одна осталась и помню, как земля над ним осела, когда зарядили дожди.

Все не отрываясь смотрели на нее.

— Но все-таки, бабушка… — начал было Джозеф Пайкс.

Могила оказалась неглубокой. Скоро открылся длинный железный ящик, покрытый коричневой коркой.

— Пособите-ка мне! — приказала она.

Девять мужчин подняли гроб, а бабушка тем временем тыкала в них своей палкой, покрикивая: «Осторожней!» и «Легче!»

— Теперь ставьте. — Мужчины послушно опустили ящик на землю.

— А теперь окажите мне любезность, джентльмены, занесите-ка мистера Симмонса ненадолго в мой дом.

— Мы забираем его на новое кладбище, — возразил Джозеф Пайкс. Бабушка пронзила его взглядом, словно иголками.

— Вы только занесите живенько этот вот ящик прямо ко мне. Премного благодарна.

Она повернулась и пошла в деревню. Мужчины смотрели, как старуха ковыляет по тропинке, становясь все меньше и меньше, пока совсем не исчезла из виду. Переглянулись, уставились на гроб и поплевали на руки.

Через пять минут они с трудом протиснули свою ношу в узкую дверь белого домика бабушки Лаблили и осторожно поставили возле пузатой печки.

Она налила всем по стаканчику.

— Теперь давайте снимем крышку. Не каждый день ведь встречаешь старого дружка!

Мужчины не тронулись с места.

— Что ж, не хотите, так я сама. — Она ковырнула гроб палкой, еще и еще раз, обламывая наросшую за долгие годы земляную корку.

По половицам резво засеменили пауки. В комнатке распространился густой дух, словно от вспаханной по весне земли. Тут уж мужчины подцепили неподатливое железо сильными пальцами. Бабушка отступила на шаг.

— Поднимай! — Она повелительно взмахнула своим сучковатым жезлом, будто какая-то древняя богиня, и крышка повиновалась.

Мужчины опустили ее на пол и повернулись.

Все разом охнули: словно осенний ветер ворвался в комнату.

В воздухе, кружась, медленно оседали золотые пылинки. Перед ними, как живой, лежал Уильям Симмонс. Казалось, он просто спит: на губах застыла легкая улыбка, руки сложены на груди. Принаряжен как в гости, только идти-то ему теперь совсем некуда.

Из груди бабушки вырвался тонкий жалобный крик:

— Да ведь он совсем нетронутый!

И правда, время пощадило его, как засушенного жучка. Чистая, белоснежная, гладкая кожа. Красивые глаза, словно лепестками, прикрыты нежными веками, губы сохранили свой цвет, пышные волосы гладко причесаны, галстук завязан, и ногти аккуратно подрезаны. В общем. Он остался таким же, как в тот день, когда гроб опустили в безмолвие могилы и засыпали землей.

Бабушка закрыла рот руками, с трудом дыша, напрягая слезящиеся глаза. Она почти ничего не видела.

— Где мои очки?

Стали искать их.

— Неужели так трудно найти очки? — кричала старуха. — Ладно, не надо. — Она подошла к нему совсем близко. Все затаили дыхание. В комнате стало совсем тихо.

Она стояла над открытым гробом и судорожно вздыхала, что-то приговаривая воркующим, дрожащим от волнения и слабости голосом.

— Господи, он сохранился каким был, — сказала одна из женщин, пришедших в дом. — Не рассыпался в прах!

— Такого не бывает! — произнес Джозеф Пайкс.

— Но ведь случилось же! — возразила женщина.

— Шестьдесят лет под землей, и свеженький как огурчик! Ясно ведь, что такого не бывает!

Заходящее солнце, прощаясь, заглянуло в каждое окошко, среди цветов устраивались последние мотыльки и сами превращались в новые яркие лепесточки.

Бабушка Лаблили вытянула над телом дрожащую сморщенную руку:

— Земля его сохранила. Земля и здешний воздух. Сухая почва спасает от тлена.

— Он молодой, — тихо произнесла одна из женщин. — Совсем еще молодой.

— Да. — Старуха не отрывала взгляда от своего жениха. — Вот он лежит передо мной в гробу, и ему все еще двадцать три. А я стою здесь, и мне уж под восемьдесят!

Она закрыла глаза.

— Не надо, бабушка… — Джозеф Пайкс осторожно тронул ее за плечо.

— Он такой свеженький и красивый, а я… — Она зажмурилась изо всех сил. — Вот я склонилась над ним, но мне никогда не стать прежней, и даже мечтать о таком нельзя, так и буду старой клячей на тонких кривых ножках… О господи! Смерть оставляет людям молодость. Только посмотрите, как хорошо она с ним обошлась. — Бабушка медленно провела руками по увядшему лицу и телу, повернулась к остальным: — Смерть добрее жизни. Почему и я не умерла тогда? Теперь мы оба остались бы такими, как в день свадьбы. Лежала бы я в гробу, в белом венчальном платье, вся сплошь в кружевах, закрыв глаза, словно оробела. А ручки сложены на груди, будто я молюсь.

— Будет тебе причитать, бабушка!

— Я имею право причитать! Почему, почему я тоже не умерла? И не стоять бы такой сегодня, когда он вернулся повидать меня!

Ее руки снова слепо метнулись к лицу, ощупывая каждую морщинку, оттягивая обвисшую кожу, шаря во рту, беззубом и высохшем, дергая седые редкие пряди и поднося их к невидящим от горя глазам.

— Хорошо же его встретили дома! — Она показала всем свои тощие руки-сучья. — Думаете, мужчина в полном расцвете польстится на древнюю старуху, в жилах которой не кровь, а стоялая жижа? Меня обманули! Смерть навсегда сберегла его молодость. Поглядите на меня: разве так обошлась со мной жизнь?

— Ну, не все же тебе в убыток, бабушка, — рассудительно произнес Джозеф Пайкс. — Да и какой он молодой! Ему уж за восемьдесят!

— Дурак ты, Джозеф Пайкс! Он крепок как камень, не источенный веками дождей. И он вернулся повидать меня, а теперь, конечно, выберет себе молоденькую. На что ему старуха!

— Ну, такому-то молодцу ни от кого не будет проку, — сказал Джозеф.

Бабушка отпихнула мужчину подальше от железного ящика.

— Убирайтесь все сейчас же! Не ваш гроб, и крышка, и жених не ваш! Оставьте его тут по крайности на ночь, а назавтра выкопаете новую могилу!

— Хорошо, бабушка. Он ведь был твоим парнем. Я приду пораньше. Ты не убивайся так, не плачь.

— Что глазам захочется, то и буду делать…

Она застыла посреди комнаты и не двигалась, пока не вышли все. Немного погодя достала свечку, зажгла ее и тут приметила в окне фигуру, стоящую на холме рядом с домом. Это Джозеф, он проторчит там всю ночь напролет. Но бабушка Лаблили не стала кричать ему, чтобы уходил. И хотя она не смотрела больше в окно, от сознания того, что он рядом, на душе было как-то спокойнее.

Она подошла к гробу и впилась глазами в Уильяма Симмонса.

Как ясно она сейчас видела его, живого! Смотришь на руки, и вот они уже ловко управляются с поводьями, быстро двигаются вверх и вниз. Она вспомнила, как он причмокивал, погоняя лошадь, та бежала ровной рысью, и коляска плавно катилась по лугам под серебристым светом луны, рассекая длинные тени. А когда эти руки обнимали ее!.. Разве забудешь такое!

Потрогала одежду, в которую он облачен, и вдруг вскрикнула:

— Его схоронили в другой!

Но в глубине души она сознавала, что костюм тот самый. За шестьдесят лет изменился не Уильям, а ее представление о нем.

Охваченная внезапным страхом, старуха стала шарить вокруг в поисках очков, нащупала их наконец и торопливо надела.

Присмотрелась и завопила:

— Да ведь это не Уильям Симмонс!

Но все равно отлично понимала, что перед ней лежит ее мертвый жених, и никто иной.

— У него подбородок был вовсе не такой скошенный! — твердила она вполголоса, стараясь быть честной. — Или, может, такой? И волосы, чудесные каштановые волосы, я ведь помню! А эти просто русые! Да и нос, сдается мне, совсем не остренький.

Она склонилась над незнакомцем, внимательно разглядывая его, с каждой секундой все больше убеждаясь, что перед ней подлинник, а не фальшивка. Она поняла то, что должна была знать с самого начала: память о мертвых — словно воск, сознание лепит из нее по своей прихоти, придает новые черты, там что-то выровняет, здесь шлепнет лишний комочек, тут вытянет, добавит роста… Формирует то так, то эдак, вертит во все стороны, стругает и приглаживает, пока не создаст образ, мало схожий с реальным человеком.

Она испытывала боль, словно потеряла что-то важное, и растерянность. Теперь бабушка Лаблили жалела, что открыла гроб. Ну уж по крайней мере могло бы хватить ума обойтись своими слабыми глазами! Сначала она видела его смутно, и воображение восполняло недостающее. Но как только надела очки…

Она снова и снова вглядывалась в лицо жениха, и постепенно оно становилось привычным. Образ, скроенный из воспоминаний и мыслей, что дряхлели и сменялись новыми, наслаивались друг на друга в памяти за шестьдесят лет, исчез, вытесненный из сознания человеком, которого она знала на самом деле. Да, он остался таким же пригожим, каким был при жизни. Боль утраты больше не терзала ее душу; Уильям Симмонс остался самим собой, ни убавить, ни прибавить. Так всегда получается, если годами не видишь человека, и вдруг он возвратился и подходит поздороваться. Сначала сильно не по себе, а потом привыкаешь.

— Да, это ты. — Старуха засмеялась. — Вижу, как ты украдкой выглядываешь из-под чужого незнакомого обличья и довольно посмеиваешься, что так ловко одурачил меня.

— И опять заплакала. Если б только можно было сказать: «Посмотрите, ведь он выглядит совсем не так, это не тот человек, который мне полюбился!» — сразу стало бы легче. Но вредные человечки, засевшие в голове, раскачивались в своих крохотных качалках, заливались кудахтающим смехом: «Не обманешь, не обманешь, старая!»

Господи, как просто уверить себя, что здесь лежит кто-то другой. Но она не стала лукавить. Ее заполняли гнетущая тоска и грусть: вот он, свежий как родниковая вода, и она, древняя как океан.

— Уильям Симмонс! — вскричала бабушка Лаблили. — Не смотри на меня! Я знаю, ты любишь по-прежнему, так подожди немного, дай прихорошиться!

Она разворошила в печке огонь, мигом нагрела щипцы, завила свои седые космы в серебристые кудряшки. Мукой набелила щеки, надкусила вишню, чтобы придать сочный цвет губам, нащипала щеки до румянца. Кинулась к сундуку, переворошила старую одежду, пока не нашла платье из выцветшего синего бархата. Его она и надела.

Подбежала к зеркалу и в ужасе отпрянула от своего отражения.

— Нет-нет, — простонала старуха и закрыла глаза. — Что бы я ни сделала, я не стану моложе тебя, Уильям Симмонс! Даже если сейчас умру, это все равно не вылечит меня от старости…

Она почувствовала безумное желание стремглав унестись в лесную чащу, упасть в кучу упавших листьев и превратиться вместе с ними в тлен. Метнулась к выходу, решив больше не возвращаться. Но когда распахнула дверь, внутрь ворвался холодный ветер и принес странные звуки, заставив ее замереть.

Зябкий вихрь пронесся по комнатке, с разгона налетел на гроб, забрался внутрь…

Казалось, Уильям Симмонс шевельнулся в своем железном ящике.

Бабушка Лаблили быстро захлопнула дверь.

Она неторопливо вернулась и, щурясь, присмотрелась к нему.

Он постарел на десять лет. На гладкой коже появились морщинки.

— Уильям Симмонс!

Целый час ее суженый, словно внезапно заработавшие часы, мерно наверстывал год за годом. Щеки постепенно съежились, как сжимается кулак или вянет яблоко в корзине. Плоть вылепили из белоснежного снега, и теплый воздух растопил ее; теперь она казалась обугленной. От дуновения ветерка сморщились веки и губы. Неожиданно, словно от удара молотка, по лицу трещинами рассыпались миллионы морщин. Тело корчилось в муках старения. Ему минуло сорок, пятьдесят, шестьдесят! Семьдесят, восемьдесят, сто лет! Он сгорал на невидимом костре! Кожа, нещадно палимая временем, издавала тихое шуршание, потрескивала, как сухие листья: сто десять, сто двадцать лет… Годы все обильнее и глубже прочерчивали морщины и складки.

Всю холодную ночь бабушка Лаблили простояла рядом с ним, не обращая внимания на ноющую боль в своих по-птичьему тонких косточках, спокойно и холодно наблюдая за метаморфозами тела. Она была очевидцем этого невероятного превращения. И в конце концов почувствовала, что на сердце больше не давит неведомая боль. В душе не осталось ни грусти, ни сожаления.

Она спокойно заснула, прислонясь к стулу.

Желтые лучи солнца напоили светом лесной край, птицы, муравьи, быстрые воды ручейков тихонько заспешили куда-то каждый повинуясь своим законам.

Настало утро.

Бабушка проснулась и посмотрела на Уильяма Симмонса.

— О господи, — она сразу осознала, что происходит.

От одного ее дыхания кости трупа затрепетали, начали расслаиваться и распадаться как высохшие куколки, крошиться как сахарный леденец, сгорать на невидимом огне. Они осыпались серовато-белыми хлопьями, взметались невесомой пылью, мельтешащей в солнечных лучах. Стоило крикнуть, и кости раскалывались на мелкие кусочки, а из гроба доносился сухой шелест.

Если сейчас подует ветер, а она откроет дверь, его унесет словно ворох сухих листьев!

Склонившись над ящиком, она долго смотрела на то, что осталось от двадцатитрехлетнего лица и тела. Когда наконец до бабушки Лаблили дошла суть случившегося, из глотки ее вырвался короткий вопль. Она отпрянула, судорожно ощупала лицо, иссохшие груди, провела руками по телу и ногам, коснулась беззубых десен…

На крик прибежал Джозеф Пайкс.

Он появился как раз вовремя, чтобы стать свидетелем удивительного зрелища: бабушка Лаблили неистово кружилась по комнате в своих желтых ботинках на высоких каблуках, скакала и плясала как сумасшедшая! Без устали хлопала в ладоши, смеялась, хотя из глаз капали слезы, игриво вскидывала подол юбки, вертелась кругом, вальсировала с невидимым партнером. И при этом выкрикивала, делясь своей радостью с солнечными зайчиками и свои отражением, то и дело мелькавшим в большом настенном зеркале:

— Я молода! Мне скоро восемьдесят, но я моложе его!

Бабушка прыгала, скакала как ребенок, приседала в книксене.

— Ты был прав, Джозеф Пайкс, не все мне в убыток, не все! — хихикала она. — Потому что я моложе всех мертвецов на свете!

С этими словами бабушка Лаблили так бешено закружилась в вальсе, что взвихренный прах стал пылью, и под ее торжествующие вопли мириадами сверкающих золотых песчинок повис в воздухе.

— Хей-хо! — кричала она. — Хей-хо!

Теодор Старджон

Благая потеря

(«The world well lost», 1953)

Их повсюду называли птичками-неразлучниками, хотя, конечно, ничего птичьего в них не было — на вид такие же люди, как вы и я. Ну, по крайней мере, гуманоиды. Двуногие, прямоходящие и без перьев. Они задержались на нашей планете недолго: всего девять дней непреходящего восторга и чудес. А для нашего мира оргазм-шоу на объемном видео, хроностопных таблеток, останавливающих мгновение, инверторных полей, способных превратить закат в букет ароматов, а мазохиста в платяную щетку, и тысяч других сладостных безумств, целые девять суток непрерывного восторга воистину чудо из чудес.

Уникальная магия пришельцев мгновенно распространилась по земному шару, словно планету посетила нежданная пора цветения. Песни и украшения в стиле неразлучников, шляпки, заколки, браслеты, безделушки, памятные медали… Магию поглощали врасхлеб, магию смаковали. Ведь в этом волшебстве таилась одна особенность. Нельзя испытать удивительный экстаз, даруемый неразлучниками, просто услышав их. Многие нечувствительны даже к точным изображениям, созданным солидографом. Но попробуйте понаблюдать за ними всего несколько секунд — и придет чудо. Помните это необыкновенное ощущение: вам двенадцать, лето наполнило своим жарким дыханием каждую клеточку, пропитало насквозь, вы впервые — впервые! — поцеловали девочку, и время остановилось, а вы твердо знаете, что такое случается раз в жизни и больше никогда не повторится. Да, верно, — пока не увидите неразлучников. Достаточно лишь взгляда: несколько секунд потрясенные чувства молчат, а потом вдруг сердце сжимает сладкая боль, жгучие слезы изумления и радости струятся по щекам; когда же тело вновь начинает повиноваться, хочется ходить на цыпочках и говорить шепотом.

Эту магию очень хорошо доносили до зрителей объемные видеовизоры, а они имелись у каждого. Так на короткое время мир позволил себя околдовать.

Неразлучников было только двое. Лишь ярко-оранжевая вспышка обозначила их появление. Миг — и корабль спустился с небес, а в открытом люке стояли они, крепко взявшись за руки.

Глаза пришельцев светились радостным изумлением; они делились этим даром друг с другом и с нами, аборигенами. Казалось, неразлучники желают бесконечно растянуть потрясающее мгновение открытия нового мира. Они предупредительно, с величавой серьезностью уступали спутнику право первым ступить на новую планету; неторопливо осматривались, выбирали бесценные подарки — цвет неба, аромат и вкус воздуха, деловитую суетливость жизни, — все, что растет, ищет место среди себе подобных, меняется. Они не проронили ни слова, просто застыли на месте, словно кроме них двоих никого здесь не существует. Приглядись хорошенько, и почувствуешь как, охваченные трепетным почтением, восходят они все выше и выше по призрачной лестнице птичьих трелей, как каждый ощущает тепло спутника, плоть которого жадно впитывает лучи нового солнца.

Они отошли от корабля и тот, кто повыше, бросил в него пригоршню желтого порошка. Звездолет рухнул как карточный домик, превратившись в груду обломков. Потом груда съежилась до кучки сверкающего песка. Песок стал пылью, а пыль измельчилась до таких микроскопических частиц, что само броуновское движение мгновенно разнесло их повсюду. Каждому было понятно, что пришельцы хотят остаться. Стоило только присмотреться, и становилось ясно, что восхищение всем, связанным с нашей планетой, уступает в их душах лишь взаимному обожествлению.

Если представить себе земную цивилизацию в виде пирамиды, то на вершине ее (средоточии власти) будет восседать слепец. Уж так мы устроены, что лишь добровольно лишаясь зрения, способны возвыситься над себе подобными. Человек на вершине всецело поглощен обеспечением исправного функционирования общественного механизма, ибо считает его необходимым условием сохранения своего нынешнего статуса, что соответствует истине, и частью себя, что истине никак не соответствует. Именно такой добровольный слепец решил в один прекрасный день должным образом отреагировать на бесчисленные и неоспоримые свидетельства и найти способ защититься от неразлучников. Он скормил все данные о влюбленной парочке логической машине, самой умной из всех, когда-либо созданных людьми.

Машина послушно проглотила превращенных в мудреные символы неразлучников, переварила в своем искусственном нутре, проверила, сравнила результат, и наконец закончила предварительный этап: теперь должна была отозваться разбухшая от информации память. Но она хранила молчание, и машина терпеливо ждала, ждала… Неожиданно где-то в глубине могучего квази-мозга откликнулась одна из ячеек; машина немедленно извлекла новорожденный ответ метафорическими щипцами, составленными из ряда математических символов (одновременно лихорадочно переводя их на язык других символов). Наконец, на свет появился девственно-белый листок, на котором значилось: Дирбану.

Данное обстоятельство все кардинально меняло. Ибо космические корабли землян избороздили Вселенную, весьма редко встречая препятствия на своем пути. Каждое чем-то объяснялись, кроме одного. Твердым орешком оказалась далекая планета Дирбану, которая при приближении звездолета окружала себя непроницаемым силовым полем. Подобным образом могли поступать и другие миры, но команды кораблей всегда знали, почему. Власти Дирбану, сразу после установления контакта, запретили нашим звездолетам совершать посадку на планету, пока на Землю не будет отправлен полномочный посол. Вскоре представитель таинственного мира действительно прибыл (по крайней мере так утверждала логическая машина, единственная из одушевленных и неодушевленных созданий, в чьей памяти сохранился этот визит), и стало ясно, что у двух цивилизаций имеется много общего. Посол, однако, выказал весьма странное, не приличествующее дипломату отвращение к нашей культуре и ее достижениям, брезгливо скривился и отправился домой. С тех пор Дирбану наглухо закрыла свой лик от любопытных глаз Земли.

Естественно, неведомая планета превратилась в дразняще-непостижимую цель, тайну, требующую разгадки. Но никакие усилия не помогали хоть немного приподнять непроницаемый занавес вокруг нее. И по мере того, как очередные попытки вновь и вновь подтверждали невозможность этого, в коллективном сознании землян образ Дирбану претерпел обычные метаморфозы, последовательно воспринимаясь как диковина, загадка, вызов нашей мощи, враг, злейший враг, потом по убывающей, снова враг, загадка, диковина, превратившись для всех в конечном итоге в нечто, находящееся так далеко, что нет смысла возиться, иными словами, в забытую проблему.

И вот, спустя столько бесплодных лет, Земля дает приют парочке инопланетян, оказавшихся настоящими Дирбану, а они, вместо того, чтобы поделиться ценной информацией, завораживают странным волшебством население планеты! Сознание нетерпимости такой ситуации мало-помалу овладевало умами, но процесс шел довольно вяло — ведь на сей раз настойчивые сигналы чувства гражданского долга приглушала, словно ласковое пуховое одеяло, проникшая в души добровольных слепцов магия неразлучников. Понадобилось бы очень много времени, чтобы окончательно убедить людей, что в их среде таится угроза обществу, если бы не поразительный поворот событий.

Земля получила официальное послание от Дирбану!

Заполнившие эфир бесчисленные передачи, отражавшие в своей массе охватившую землян дирбануманию, привлекли наконец внимание властей Дирбану, которые сухо уведомили нас, что неразлучники действительно являются уроженцами вышеозначенной планеты, более того, они совершили побег, найдя себе убежище на Земле; что если наш мир и дальше собирается укрывать беглых преступников, это вызовет самую негативную реакцию. Если же, с другой стороны, земляне посчитают необходимым их выдать, реакция будет в высшей степени благоприятной.

Все еще околдованная неразлучниками, Земля сумела трезво проанализировать ситуацию и выработать приемлемую схему действий. Наконец-то появилась возможность найти некую основу для строительства дружественных отношений с загадочным народом… точнее, великим народом, коль скоро он обладает силовым полем, которое земляне не способны скопировать, и наверняка, множеством иных полезных вещей; могучим народом, пред которым не стыдно опуститься на колени (с парочкой бомб — разумеется, только для самообороны — спрятанных в карманах), склонить голову, признавая его превосходство (чтобы не виден был нож, зажатый в зубах), и с достоинством поклянчить крошки со стола (чтобы выведать где расположена кухня).

Итак, эпизод с неразлучниками стал еще одним доказательством в длинном и унылом ряду фактов, подтверждающих, что основанная на непобедимой логике расчета нетерпимость способна подмять под себя и раздавить все, даже магию.

Особенно магию…

Вот почему в один прекрасный день влюбленные были арестованы, корабль «Звездная малютка 439» превратился в межпланетный «черный ворон», для него подобрали экипаж, составленный из наиболее защищенных от влияния пришельцев людей, и звездолет стартовал, неся на борту груз, в обмен на который мы надеялись приобрести, во благо родной планеты, целый мир.

«Звездной малюткой» управляли двое: колоритный, маленький, жилистый, ершистый петушок и мрачно-серьезный верзила-бык. Первый, — его прозвали Главным, — исполнял обязанности капитана, а заодно и остальной части офицерского корпуса. Второй, Молчун, заменял весь рядовой состав. Главный — подвижный, самолюбивый, инициативный; белый, глаза, как и волосы, золотисто-каштанового цвета. Суровый, сверлящий взгляд.

Молчун — неуклюжий великан с тяжелыми ручищами-лопатами, прикосновение которых было удивительно деликатным и нежным, богатырскими плечами, размах которых равнялся половине роста Главного. Молчуну очень подошла бы ряса, подпоясанная веревкой, как у странствующих монахов. Ему наверняка оказался бы к лицу бурнус. Он не носил ни того, ни другого, но даже без них производил соответствующее впечатление. Ни одна живая душа не догадывалась, что в голове у мрачного гиганта всегда кружится бесконечный хоровод ослепительных картин и слов, сопоставлений и идей. Никто, кроме Главного, не подозревал, что у Молчуна есть книги — целое море книг! — а капитану было наплевать. Его прозвали молчуном, как только он пролепетал первое в своей жизни слово, и прозвали недаром. Ибо он упрямо не желал бросать драгоценные слова на ветер, выпускать из копилки мозга, а если и произносил что-нибудь, то расходовал запас экономно, с большими промежутками. Так Молчун научился сводить свою речь к серии фыркающих и мычащих звуков, а если не получалось, просто оправдывал прозвище.

Они были примитивами, эти двое, то есть вульгарными практиками, а не мыслителями или эстетами, как приличествует современному человеку. Первые открывают новые формы и разновидности искусства достижения эйфории, а вторые платят им, чутко откликаясь на изобретения. Звездолет — не место для современного человека, поэтому он весьма редко использует его.

Практики способны составить единый рабочий организм, сочетаясь друг с другом как клапан с толкателем, или защелка с храповиком. Подобная кооперация сплачивает как ничто другое. Но Главный и Молчун отличались от прочих экипажей тем, что эти детали совмещались лишь друг с другом и не терпели замен. Дельный капитан, если ему знакомы условия работы, может командовать любым хорошим экипажем, а команда — служить под его началом. Но вот Главный не желал летать ни с кем, кроме Молчуна, а великан не срабатывался ни с одним начальником, кроме коротышки. Молчун чувствовал обоюдную зависимость и знал, что разорвать связывающую их ниточку можно только объяснив ситуацию Главному. Капитан не понимал, в чем дело, потому что ни разу не удосужился поразмыслить о подобных вещах, а попытавшись, потерпел бы фиаско, ибо природа не снабдила его необходимыми для усиленных умственных упражнений возможностями. Молчун знал, что для него значит эта уникальная связь: единственный способ выжить. Главный ни о чем не подозревал, а услышав, яростно отверг бы саму возможность такого извращения.

Поэтому капитан относился к своему бессменному подчиненному с терпимостью и интересом, к которым примешивалось смутное понимание рабской привязанности великана. Что же касается Молчуна, его поведение и мысли формировались… да, все тем же нескончаемым вихрем слов, что, не останавливаясь, кружился в голове.

Кроме идеальной функциональной совместимости и иной, скрытой общности, о которой знал лишь Молчун, существовал третий момент, определивший уникальную слаженность работы экипажа. Он не имел никакого отношения к области чувств, а связан был со спецификой межпланетного прыжка.

Реактивные двигатели давно отошли в прошлое, так называемый «искривитель пространство» применяется лишь экспериментально, либо работает на особо важных военных звездолетах, где вопрос эксплуатационных затрат не играет главной роли. Как и абсолютное большинство кораблей, «Звездная малютка» использовала установку СП. Генератор стасис-поля, как и транзистор, чрезвычайно просто сконструировать; неизмеримо сложнее объяснить, почему он работает. Математические выкладки ближе к мистике, чем к точным наукам, а теоретическое обоснование включает элементы невозможного, которые просто игнорируются при практическом использовании.

Генератор перемещает пространство стасис-поля, внутри которого находится звездолет, от одного объекта Вселенной к другому. Например, корабль, неподвижно стоящий на Земле, пребывает в состоянии покоя относительно поверхности, на которой опирается. Если перевести его в то же состояние относительно центра нашей планеты, это мгновенно сообщит ему огромную скорость, равную скорости поверхностного вращения — примерно тысяча миль в час. А подобное состояние относительно Солнца в буквальном смысле выбивает Землю из-под нашего корабля со скоростью ее движения по орбите. Генератор стасис-поля типа ЦГ перемещает звездолет с угловой скоростью движения Солнца вокруг Центра Галактики. Используется эффект разбегания, любое скопление массы в расширяющейся Вселенной. Так можно достигнуть невероятных скоростей. Но корабль постоянно находится внутри стасис-поля, поэтому ему не грозит инерция.

Единственное неудобство такого способа передвижения состоит в том, что прыжок от одного объекта, к которому «привязан» звездолет, до другого, в силу разных психических и неврологических особенностей организма вызывает обморок. Время «отключения» колеблется от одного до двух с половиной часов. Но какая-то аномалия в необъятном организме Молчуна позволяла гиганту чувствовать себя нормально уже через тридцать-сорок минут, тогда как Главный поднимался спустя два часа после прыжка. Из-за некоторых особенностей характера, Молчуну жизненно необходимо было время от времени отдыхать от общества себе подобных, ибо человек хоть изредка должен становиться самим собой, а великан, стоило кому-то появиться, мгновенно прятался в метафорический панцирь. После каждого прыжка Молчун получал примерно час полной свободы. Каждую минуту этого драгоценного времени он мог общаться с миром по-своему. Например, штудируя хорошую книгу.

Вот что представлял собой экипаж, избранный среди многих других, чтобы взойти на борт межпланетной тюрьмы. Их служебные характеристики свидетельствовали о профессиональной компетенции, высокой степени переносимости физических и психологических нагрузок, о которых и не подозревали в давние времена их коллеги, всегда считавшие тяжелым испытанием необходимость подолгу существовать вместе в замкнутом пространстве корабля.

Время полета сейчас течет монотонно: прыжок следует за прыжком, а посадка производится точно в срок, без незапланированных происшествий. Выбравшись в очередной порт, Главный мчался в бордель, где шумно развлекался, пока до отлета не оставался час. Молчун сначала искал контору, потом — книжную лавку.

Оба были довольны, что для нынешнего рейса выбрали именно их. Главный не испытывал ни малейшего сожаления, отбирая у сограждан новую игрушку, ибо принадлежал к весьма ограниченному числу людей, нечувствительных к этой забаве («симпатичные», — заметил он, впервые увидев неразлучников; Молчун как всегда отмолчался, только растерянно промычал, но так реагировали практически все). Главный не заметил, а великан не стал указывать ему на очевидное обстоятельство: хотя лица плененных инопланетян светились еще большим взаимным обожествлением, их больше не восхищала Земля со всеми ее обитателями. Влюбленных заперли в надежную, но комфортабельную темницу на корме, оснащенную новой прозрачной дверью, чтобы из главной каюты и центра управления наблюдать за каждым движением заключенных. Неразлучники тесно прижались, обвили друг друга руками, и хотя каждый по-прежнему излучал трепетное счастье от близости с любимым, это была ущербная радость, мучительная красота страдания, тянущая за душу, как надрывная музыка Стены Плача.

Невидимая сила стасис-поля достала до Луны, и корабль совершил прыжок. Когда Молчун пришел в себя, вокруг царил полный покой. Неразлучники тихо лежали, обняв друг друга. Инопланетяне выглядели совсем как люди, лишь нижнее веко было больше верхнего, так что, моргая, они не опускали, а поднимали полоску кожи.

На второй койке, словно пустой мешок, распростерся Главный. Молчун удовлетворенно кивнул. Он радовался наступившей тишине, ведь целых два часа перед стартом узкое помещение каюты полнилось гулкими звуками хвастливого монолога. Главный делился своими плотскими подвигами в порту, смакуя каждую сочную подробность. Этот нудный ритуал всегда до крайности утомлял, отчасти из-за сальной тематики, к которой Молчун относился с полнейшим равнодушием, но главное, своей заданностью. Великан уже давно заметил, что подобные откровенности, несмотря на обилие деталей, несут печать неудовлетворенности, а не снисходительно-довольной пресыщенности. Собственное мнение на сей счет он, повинуясь особенностям характера, оставил при себе. Но слова, ослепительным калейдоскопом кружащиеся в голове, с готовностью находили точную форму выражения его мыслей, складываясь в знакомые фразы.

— Господи, ты бы послушал, как она стонала, — старался Главный. — Какие там деньги! Это она мне заплатила! Хочешь знать, на что я их потратил? На тот же товар, парень!

«Но сколько можно приобрести всего на шекель нежности, мой принц!» — беззвучно пели слова.

— …по всему полу и по ковру, пока, клянусь чем угодно, я не испугался, что мы и на стену полезем! Да, молчунчик, нагрузился я тогда, как следует нагрузился, мой мальчик!

«О бедняжка, — не утихал приглушенный шелест, — нищета твоя так же велика, как и счастье, и вдесятеро больше пустой похвальбы, что извергают твои уста!»

К великой радости Молчуна, такие речи велись лишь в первый день полета; все остальное время эта тема не затрагивалась ни единым словом, и так до очередного визита в порт, как бы долго ни длился полет.

«Пропищи мне о любви, дорогая мышь, — раздавалось насмешливое хмыканье в его голове. — Взгромоздись на свой сыр и радостно погрызи мечту». Затем, устало: «Но Боже! Сокровище, что бессменно ношу я, слишком тяжкий груз, чтобы терпеть, когда ты толкаешь меня в свою гулкую пустоту!»

Молчун поднялся с койки, подошел к панели управления. Приборы отмечали, что корабль не отклонился от заданного курса. Великан занес координаты в бортовой журнал и настроил искатель на поиск определенного скопления массы в Туманности Краба. Когда работа закончится, прозвучит сигнал. Молчун отрегулировал приборы; теперь прыжок должен произойти, как только он нажмет кнопку рядом со своей койкой. Потом. Чтобы как-то убить время, он отправился на корму.

Инопланетяне лежали тихо, но любовь так переполняла неразлучников, что проявлялась даже в позах. Их расслабленная плоть стремилась слиться; пальцы того, кто повыше, словно магнитом притянула рука любимого существа. Они разжались и вновь устремились к ней, как частички порванной ткани, пытающиеся соединиться. А поскольку сердца узников переполняла не только любовь, но и печаль, они выражали свое настроение с помощью поз, движений; каждый с помощью спутника беззвучно рассказал Молчуну о боли мучительной утраты, о том, что она чревата новыми потерями. Этот образ просочился в мозг, заполнил рассудок, и подоспевший рой слов немедленно подхватил его, пытливо обследовал, пробуравив насквозь, затем разгладил и наконец превратился в шепот: «Стряхните пепел печали, о светлые. Достаточно было грусти в вашей жизни. Горе должно жить, лишь когда появится на свет, но не ранее».

Слова пели:

«Пей вино! В нем источник бессмертья и света,

В нем цветенье весны и минувшие лета.

Будь мгновение счастлив средь цветов и друзей,

Ибо жизнь заключилась в мгновение это».

А потом, в качестве завершающего аккорда: «Омар Хайям, родился в 1073 году». Ибо это тоже составляло одну из функций слов.

И тут он в ужасе застыл; ручищи-лопаты поднялись, конвульсивно сжались, ногти скользнули по прозрачному материалу, преградившему путь к свободе…

Неразлучники улыбались ему, в них больше не чувствовалась грусть.

Пришельцы услышали его!

Он в отчаянии повернул голову, посмотрел на неподвижное тело капитана, потом вновь впился взглядом в неразлучников.

То, что они смогли так быстро оправиться от последствий прыжка, он счел, как минимум, наглым вторжением в его святая святых; ибо минуты одиночества не имели цены для Молчуна, настолько дорожил он ими, а две пары блестящих, как бриллианты, пытливых глаз сводили все на нет. Но даже это казалось ерундой по сравнению с самым страшным: они могли видеть не только тело, но и душу. Неразлучники улавливали его мысли!

Расы телепатов не часто встречаются во Вселенной, но подобный феномен существует. И то, что испытывал сейчас Молчун, было естественной и неизбежной реакцией на столкновение с таким явлением. Он способен лишь «испускать» мысли, а неразлучники — принимать. Но как они посмели! Никто не должен знать, что таит его душа и разум, что он думает о себе. Иначе — невероятная катастрофа. Он не сможет больше летать с Главным, а значит, вообще никогда не ступит на борт космолета. Как тогда жить? Что делать?

Он оскалился; от панического страха и ярости побелели губы. Какое-то мгновение пришельцы не отрываясь смотрели на него, и словно разряд тока пронзил тело. Теснее прижавшись друг к другу, неразлучники послали Молчуну взгляд, сияющий любовью, в котором угадывались и дружеская поддержка, и беспокойство. Он скрипнул зубами.

В этот момент прозвучал сигнал.

Великан медленно отвернулся и направился к своей койке. Опустился на нее, занес руку над кнопкой.

В душе его не осталось места радости, он ненавидел неразлучников. Нажал кнопку и снова погрузился в черную пустоту.

Некоторое время спустя:

— Молчун!

— Мм?

— Кормил их после прыжка?

Отрицательное мычание.

— А в прошлый прыжок?

Отрицательное мычание.

— Да что с тобой такое, черт бы тебя побрал, здоровенный ублюдок! Чем, по твоему, эта парочка будет поддерживать свое существование, а?

Молчун бросил в сторону кормы полный ненависти взгляд.

— Любовью.

— Накорми их, — отрезал Главный.

Великан молча отправился готовить еду для заключенных. Главный стоял в центре каюты; маленькие, но твердые кулаки упираются в бедра, блестящая копна волос сбилась на одну сторону. Он не отрывал взгляда от своего подчиненного.

— Раньше ни разу не приходилось тебе о чем-нибудь напоминать, — свирепо прорычал он, но в голосе слышалось беспокойство. — Ты что, болен?

Молчун отрицательно качнул головой. Он отвернул крышки двух самонагревающихся емкостей, отставил в сторону, взял пластиковые бутылки с водой.

— У тебя что-нибудь есть против женишка с невестой, так, что ли?

Молчун отвернулся, пряча лицо.

— Мы доставим их на Дирбану живыми и невредимыми, понял? Если с этими двумя что-то случится, тебе тоже не поздоровится. Я уж позабочусь, можешь не сомневаться. Не усложняй мне жизнь, Молчун. Иначе будет плохо. Я ни разу не давал тебе взбучку, но если вынудишь, придется проучить хорошенько.

Молчун с подносом отправился на корму. — Слышал, что я сказал? — завопил вслед Главный.

Не поворачивая головы, великан кивнул. Он дотронулся до кнопки, и в прозрачной поверхности приоткрылось отверстие. Просунул еду в каюту, превращенную в камеру. Высокий неразлучник проворно поднялся и грациозно принял поднос, выразив признательность неотразимой улыбкой. Молчун глухо, угрожающе зарычал, словно дикий зверь. Инопланетянин отнес обед на койку, и неразлучники стали есть, поднося кусочки друг другу.

Новый прыжок; Молчун с трудом вынырнул из черных глубин беспамятства, быстро сел и огляделся. Капитан распростерся поперек своего ложа, откинув руку. В его маленьком жилистом теле чувствовалась грация спящей кошки. Неразлучники даже во сне казались частями единого целого. Тот, кто поменьше, лежал на койке, а высокий — на полу.

Молчун фыркнул и встал. Пересек каюту, склонился над спящим капитаном.

«У колибри желтенькая курточка. Завис — и камнем вниз, лишь свист, — вихрем мчится прочь. Быстро и больно, больно…»

На мгновение великан замер; могучие мускулы спины напряглись, губы дрогнули. Покосился на неразлучников: они до сих пор не шевельнулись. Молчун прищурился…

Слова спешили, суетливо толкались и наконец выстроились в такие строки:

«Три вещи я познал, испив любовь до дна:

Боль, грех и смерть несет с собой она.

Но день за днем дерзает сердце вновь:

Боль, смерть, позор презрев — зовет любовь!»

Молчун аккуратно добавил: «Сэмьюел Фергюсон, родился в 1810 году». Он обжег взглядом неразлучников и с глухим стуком ударил кулаком по ладони — словно дубинкой по муравейнику. Они вновь услышали его, но на сей раз не улыбались. Инопланетяне посмотрели друг на друга, затем одновременно повернулись к великану и мрачно кивнули, наблюдая за ним.

Главный рылся в книгах Молчуна, перелистывал, отбрасывал просмотренные прочь. До этого он ни разу не прикоснулся к его библиотеке. — Куча мусора, — прошипел капитан. — «Сад Плунков», «Ветер в ивах», «Червь Уроборос». Детские сказочки!

Неуклюже переваливаясь, великан поспешил к своим сокровищам, терпеливо собрал разбросанные по каюте томики и один за другим поставил на место, нежно поглаживая переплет, точно утешал.

— Тут что, нет ни одной с картинками?

Молчун изучающе посмотрел на Главного, потом снял с полки большую книгу. Капитан выхватил ее из рук великана, торопливо пролистал.

— Горы, — разочарованное ворчание. — Старые дома. — Шелест страниц. — Какие-то поганые лодки…

Он хлопнул книгой по столу. — Неужели нет ничего, что мне нужно?

Молчун терпеливо ждал продолжения.

— Тебе что, надо на пальцах объяснять? — прогромыхал капитан. — У меня зудит в одном месте, Молчун. Ну, с тобой такого не бывает… Хочу поглазеть на картинки с девочками, дошло?

Лицо Молчуна казалось совершенно бесстрастным, но под маской спокойствия скрывался панический ужас. Главный никогда — никогда! — не вел себя так, тем более в середине полета. Будет еще хуже. Намного хуже. И очень скоро.

Он повернулся и бросил полный ненависти взгляд на неразлучников. Если бы не эти твари…

Ждать нельзя. Уже нельзя. Надо действовать. Придумать что-нибудь…

— Ну давай, соображай быстрее, — изнемогал Главный. — Господи ты Боже мой, даже такой монах должен иметь хоть что-то, чтобы не умереть от воздержания…

Молчун отвернулся, на мгновение зажмурился, потом взял себя в руки. Пробежал ладонью по корешкам книг, поколебался, и в конце концов вытащил толстый альбом. Вручил его капитану и молча направился к пульту управления. Склонился над компьютерными распечатками и притворился, что поглощен работой.

Главный развалился на койке Молчуна и открыл альбом. — Микельанжело: Вот дерьмо собачье! — прорычал он. Потом фыркнул и промычал что-то, словно перенял от приятеля манеру выражать мысли.

«Статуи», — донесся до Молчуна уничтожающе-презрительный полушепот. Однако Главный стал листать страницы, впился глазами в иллюстрации и наконец замолчал.

Неразлучники с грустной нежностью посмотрели на маленького человечка. Потом стали посылать умоляющие взгляды Молчуну, но они, словно стрелы в крепкий щит, попадали в широкую спину разгневанного великана.

Молчун вертел в руках карту с кодом Земли. Неожиданно разорвал ее надвое, потом порвал клочки. Грязное, прогнившее место. Нет ничего более непробиваемо-тупого, чем консерватизм торжествующей распущенности.

Создайте сибаритскую культуру с неисчерпаемым набором искусственных забав, и вы получите особую породу узких, чопорно-высокомерных, легко впадающих в ужас людей, которые живут в непробиваемом панцире условностей, абсолютизируют немногие сохранившиеся табу и всегда соблюдают правила, — даже правила узаконенного разврата, — истово оберегая свой избранный свод ханжеских запретов. В подобном обществе ни в коем случае нельзя употреблять определенные слова (они вызовут злобный смех), носить одежду определенных цветов, использовать определенную интонацию или жесты под страхом публичной расправы. Правила поведения обширны, обладают абсолютной силой. В этом мире сердце не смеет петь, ибо исходящее от того, в чьей груди оно бьется, тепло великой радости жизни сразу выдаст его.

А если все-таки хочешь быть свободным от уз своей внешней оболочки и ощущать эту радость бытия, беги в космос. В слепящую пустоту одиночества. Пусть здесь, в тиши корабля, мерно текут дни, проходят годы; ты же, укрывшись в непробиваемом панцире, должен терпеливо ждать, и снова ждать, когда, наконец, придет момент полного освобождения, время отдыха от чужих взглядов. Вот тут радость вырывается наружу, и можно кружиться в диком танце, кричать, плакать, рвать волосы на голове, пока слезы не заволокут глаза, — в общем, делать все, чего жадно требует твоя не вписывающаяся в установленные стандарты натура.

Полжизни потратил Молчун, чтобы найти свою свободу. И он сохранит ее любой ценой. Чужая жизнь, тонкости межпланетной дипломатии, даже благополучие родной планеты — всем этим великан был готов пожертвовать, лишь бы избежать такой опустошающей утраты.

А она неизбежна, если кто-то раскроет его секрет. Теперь о нем знали неразлучники.

Он стиснул ручищи так, что захрустели костяшки пальцев.

Вот жители Дирбану читают все тайные помыслы, запечатленные в податливом мозгу влюбленной парочки; преодолевая пространство космоса, новости достигают Земли; громогласная реакция и Главный, на которого обрушится суть омерзительного скандала…

Нет. Пусть Дирбану сочтут себя оскорбленными, пусть родная планета обвинит его в преступной небрежности или даже в измене, — все что угодно, лишь бы не открылись миру губительные истины, которые выкрали из его мозга неразлучники.

Очередной прыжок; первая мысль, мелькнувшая в мозгу Молчуна, как только он восстал из небытия: «Надо торопиться».

Он скатился с койки, свирепо оглядел лежащих без сознания неразлучников. Таких беспомощных. Беззащитных.

Размозжить им голову.

Да, а потом Главный… Как объяснить Главному?

Что они напали на него, попытались захватить корабль?

Молчун потряс головой, точно медведь в пчелином улье. Капитан ни за что не поверит. Даже если неразлучники сумели бы открыть дверь, — а это нереально, — трудно представить себе, что такие хрупкие, тонко чувствующие и умные создания вдруг на кого-нибудь набросятся, тем более если противник обладает недюжинной силой и статью.

Яд? Но среди идеально подобранных, стопроцентно полезных продуктах, хранящихся в пищеблоке, нет ничего, что пригодилось бы.

Молчун перевел взгляд на капитана и едва не задохнулся от внезапно охватившего его волнения.

Ну конечно!

Великан подбежал к шкафчику Главного. Как же он сразу не сообразил, что маленький сорвиголова с огромным гонором не смог бы жить, постоянно куражась, задирая всех и каждого, если бы не имел оружия! А люди подобного типа обычно выбирают…

Роясь в вещах Главного, он уловил какое-то движение за спиной.

Неразлучники пришли в себя.

Ну и пусть!

У него вырвался омерзительный смешок: безжалостный, отвратительно жестокий. Инопланетяне прижались друг к другу, их глаза испуганно блестели.

Они все понимали.

Торопливо обыскивая шкафчик Главного, Молчун заметил, что за прозрачной дверью тоже закипела лихорадочная работа.

Наконец он нашел, что искал.

Маленькая, удобная вещица, заманчиво блестящая и гладкая: она будто сама легла в руку Молчуна. Как раз то, о чем он подумал, на что надеялся… Как раз то, что нужно. Бесшумный. Не оставляет никаких следов. Даже целиться не придется. Крошечной дозы радиации достаточно, чтобы аксоны мгновенно прекратили посылать нервные импульсы. Мысль остается невостребованной, замирает работа сердца, легких. Замирает навеки. А потом не остается ни малейших признаков убийства.

Сжимая в руке оружие, великан подошел к прозрачной двери. «Когда он проснется, вы уже станете трупами. Просто не смогли оправиться после одного из прыжков. Какое несчастье, но всего не предусмотришь… Никто не виноват, верно? Нам никогда раньше не приходилось перевозить таких пассажиров. Откуда нам было знать?»

Вместо того чтобы в панике упорхнуть к стене, неразлучники прижались к двери; на лицах Дирбану застыло умоляюще-просительное выражение, изящные руки быстро жестикулировали. Они явно пытались что-то ему передать.

Молчун нажал кнопку; открылось окошко.

Высокий инопланетянин держал что-то перед собой, словно надеялся заслониться от смертельной угрозы. Второй, нервно кивая, указывал на него. И снова выдал свою гипнотизирующую улыбку.

Молчун занес руку, чтобы убрать помеху, но вовремя спохватился.

Да ведь это всего-навсего листок бумаги!

В душе великана проснулась бессознательная в своей первобытной силе жестокость человеческой расы. «Особи, не способные защитить себя, не достойны того, чтобы жить». Он поднял оружие… и увидел, что изображено на бумаге, которую протягивал неразлучник.

Созданные несколькими экономными штрихами, фотографически точные и выразительные, и, несмотря на избранную тему, несущие на себе печать изящества, отличавшего их создателей, рисунки изображали троих.

Вот стоит бесстрастный, как всегда, Молчун, с неуклюже опущенными плечами, похожими на стволы вековых деревьев ногами и горящим взглядом.

Главный изображен в характерной для него позе, и так точно, что великан невольно охнул. Капитан поставил ногу на стул, уперся локтями в согнутое колено. Голова чуть повернута; глаза, как живые, сердито блестят.

Третьей нарисована обворожительная девушка. Лицо чуть опущено. Затененные глаза кажутся чуть задумчивыми и немного печальными. Хотелось немного подождать, чтобы она наконец посмотрела на вас и развеяла наваждение.

Молчун нахмурился; рука, сжимавшая оружие, дрогнула. Он перевел недоумевающий взгляд с этого маленького шедевра на лица его создателей, и увидел надежду, страстный призыв, желание быть понятыми.

Инопланетянин прижал к прозрачной двери второй лист.

Знакомые фигуры в тех же позах, все совпадает вплоть до деталей. Одно отличие — они обнажены.

«Как смогли чужаки так хорошо изучить человеческое тело?» — мелькнула изумленная мысль.

Прежде чем он успел отреагировать, появился третий лист.

На сей раз неразлучники изобразили себя. Высокий и тот, что пониже, стояли, взявшись за руки. А рядом — третья фигурка, в чем-то напоминающая их, но очень маленькая, кругленькая, с нелепо короткими ручками.

Молчун переводил взгляд с одного листа на другой. Что-то здесь кроется, что-то…

Неразлучник продемонстрировал последний клочок бумаги, и все детали головоломки встали на свои места.

Четвертая серия рисунков изображала то же, что и предыдущая, но неразлучники и создание, стоящее рядом с ними, были обнажены. Молчун никогда раньше не видел влюбленную парочку без одежды. Он медленно опустил излучатель и засмеялся. Просунув свою лапу в окошко, обхватил протянутые навстречу тонкие руки, и они стали смеяться вместе.

Капитан не открывая глаз, потянулся, прижался лицом к койке и перекатился на спину. Сел, потер сонную физиономию, широко зевнул. И только тогда заметил Молчуна, терпеливо стоящего перед ним.

— Что с тобой стряслось?

Он поймал мрачный взгляд приятеля, повернул голову.

Прозрачная дверь была распахнута.

Главный мгновенно вскочил, словно койка вдруг раскалилась докрасна. — Где…что…

Великан обратил бесстрастное как скала лицо в сторону правого борта. Главный пружинисто повернулся, покачиваясь, словно боксер перед боем. Гладкая кожа отражала тревожный свет красной лампочки, горящей над воздушным шлюзом.

— Спасательная шлюпка… Они сели в нее и удрали, так?

Молчун кивнул.

Главный в отчаянии обхватил голову руками. — Здорово, просто здорово… — Потом подскочил к своему подчиненному. — Ну а ты где был тогда, черт тебя побери?

— Здесь.

— Так что там, мать твою, произошло, а? — Главный балансировал на грани буйной истерики.

Молчун стукнул себя в грудь.

— Хочешь сказать, что сам отпустил их?

Молчун кивнул и стал ждать реакции. Она последовала незамедлительно.

— Я тебя в порошок сотру, — неистовствовал Главный. — Засуну в такое дерьмо, что будешь двенадцать лет карабкаться, прежде чем доверят казармы драить. А когда закончу, передам ребятам из Службы Безопасности. Ты хоть понимаешь, что они с тобой сделают? А что они сделают со мной?!

Он подпрыгнул и со всего размаха ударил Молчуна кулаком по лицу. Тот не попытался прикрыться, просто стоял неподвижно и ждал, когда капитан успокоится.

— Может эти двое и уголовники, но они представители чужой планеты! — завопил Главный, как только отдышался. — Как мы все объясним Дирбану? Ты хоть соображаешь, что из-за нас может начаться война?

Молчун отрицательно качнул головой.

— Как это понимать? Ты что-то знаешь… Лучше говори, пока еще способен! Ну давай, умный мальчик: что мы скажем Дирбану?

Молчун указал на пустую камеру. — Мертвы.

— Ладно, мы им объявим, что заключенные откинули копыта. Чем это поможет? Ведь они живы. Рано или поздно высунут нос, и…

Молчун помотал головой, указал на звездную карту. Единственной ближайшей к ним планетой была Дирбану. Ни одного обитаемого мира на тысячи парсеков вокруг.

— Так они отправились не на Дирбану?

Утвердительное мычание.

— А, черт, из тебя каждое слово приходится вытягивать как клещами. В такой шлюпке наши птички могут либо долететь до своей родины, — чего, как я понял, они не сделают, — либо отправиться к другим звездам Галактики, что займет годы. Вот и весь выбор!

Молчун кивнул.

— И ты считаешь, что власти планеты не выследят их, не отправят на Дирбану?

— Нет кораблей.

— Ну конечно, есть!

Отрицательное мычание.

— Тебе неразлучники сказали?

Утвердительный кивок.

— То есть кроме звездолета, на котором они прилетели, а потом уничтожили, и корабля, доставившего посла, у Дирбану ничего нет?

— Угу.

Главный мерял шагами каюту. — Не понимаю. Все равно ничего не понимаю. Зачем ты сделал это, Молчун?

Несколько мгновений великан не двигался, изучая лицо капитана. Потом подошел к столу. Главному пришлось последовать за ним. Молчун выложил четыре листа бумаги.

— Что здесь? Кто рисовал? Неужели эти? Вот черт, ну надо же! А тут что за цыпочка?

Молчун терпеливо выслушал капитана и взмахом руки предложил изучить все листы подряд. Заинтригованный, Главный посверлил его взглядом, посмотрел на ближайший к приятелю листок, на другой. Затем снова впился глазами в понравившиеся картинки.

— Вот это да! — восхищенно прошептал он. — Знать бы раньше, что они так рисуют!

И снова Молчун предложил ему отвлечься от картинки, притянувшей все внимание капитана, и изучить все изображения.

— Ну, здесь ты и я. Верно? Рядом красотка. Ага, тут снова мы с девочкой, но в чем мать родила. Черт, ну и формы! Ладно, ладно, поехали дальше. Потом они нарисовали себя, правильно? А это что за маленькое пухленькое чудище?

Молчун положил перед капитаном последнюю серию рисунков.

— Ага. Здесь все опять без одежды. Так-так…

Он вдруг вскрикнул и склонился над столом. Потом пробежал глазами по всем изображениям. Лицо капитана постепенно наливалось кровью. Он долго рассматривал последний лист; в конце концов ткнул пальцем в изображение маленького круглого инопланетянина. — Это… это тоже Дирбану, но…

Молчун кивнул. — Женского пола.

— Тогда наша парочка… Они, значит…

Кивок.

— Так вот в чем дело! — Охваченный яростью, капитан почти визжал. — Выходит, мы все время держали на борту поганых гомиков? Да если бы я только знал, убил бы к чертовой матери!

Утвердительное мычание.

Главный посмотрел на приятеля. В его глазах читалось удивление, смешанное с растущим уважением.

— И ты избавился от них чтобы я не пришил поганцев и не провалил операцию? — Он поскреб в затылке. — Ах ты, черт возьми! Все-таки у тебя есть голова на плечах, парень! Сам знаешь: если не выношу чего-то — конец!

— Господи, все сходится. Сходится одно к одному! По сравнению с их красотками земные женщины практически ничем не отличаются от нас. И вот прилетает посол: что же он видит? Целая планета гомиков! Конечно, он понимает, что к чему, но все равно не может вынести такое зрелище. Тогда он возвращается к своим, а они посылают нас подальше.

Кивок.

— Потом эта парочка голубых бежит на Землю, сообразив, что здесь таким, как они, будет спокойненько и уютно. И ведь им почти удалось нас одурачить! Но Дирбану требует выдачи, не желая, чтобы подобные типы представляли их планету. Согласен с ними на все сто! Представь, что единственным землянином на Дирбану стал бы голубой! Как бы ты сам к такому отнесся? Небось, захотел убрать его оттуда, и чем скорее, тем лучше, верно?

Молчун не произнес ни слова.

— А теперь, — объявил капитан, — давай сообщим Дирбану хорошие новости.

Он отправился к пульту управления.

Понадобилось на удивление мало времени, чтобы связаться с планетой, отгородившейся от всех силовым полем. Дирбану приняли их сигнал и передали закодированное приветствие. Декодер отпечатал расшифрованное послание.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, „ЗВЕЗДНАЯ МАЛЮТКА 439“. ВЫХОДИТЕ НА ОРБИТУ. МОЖЕТЕ СБРОСИТЬ НАМ ЗАКЛЮЧЕННЫХ? О ПАРАШЮТАХ НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ».

— Ух ты, — произнес Главный. — Хорошие ребята. Слушай, ты заметил, что нам не предложили приземлиться? Они и не думали разрешать посадку. Ладно, что им сказать насчет этих голубых?

— Мертвы.

— Ага. Они ведь и сами того хотят. — Он торопливо застучал по клавишам.

Спустя несколько минут декодер выдал ответ.

«ПРИГОТОВЬТЕСЬ К ТЕЛЕПАТИЧЕСКОМУ ПРОЩУПЫВАНИЮ. МЫ ДОЛЖНЫ ПРОВЕРИТЬ. ЗАКЛЮЧЕННЫЕ МОГУТ СИМУЛИРОВАТЬ».

— Ну вот мы и попались.

— Нет, — спокойно отозвался Молчун.

— Но ведь их детектор уловит… Ага, понял. Нет жизни — нет и сигнала. Точно такой же результат, если их здесь вообще нет.

Утвердительное мычание.

Декодер снова ожил.

«ВЛАСТИ ДИРБАНУ БЛАГОДАРЯТ ВАС. СЧИТАЙТЕ, ЧТО ЗАДАНИЕ ВЫПОЛНЕНО. ТЕЛА НАМ НЕ ТРЕБУЮТСЯ. МОЖЕТЕ ИХ СЪЕСТЬ».

Главный поперхнулся.

— Обычай, — пояснил Молчун.

Декодер выдал новое сообщение.

«ТЕПЕРЬ МЫ ГОТОВЫ К СОГЛАШЕНИЮ С ЗЕМЛЕЙ».

— Мы вернемся, овеянные славой! — возликовал Главный. Он передал ответ: «ЗЕМЛЯ ТОЖЕ ГОТОВА. ВАШИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ?»

Пауза, потом бойкий стук аппарата:

«ЗЕМЛЯ НЕ ЛЕЗЕТ В ДЕЛА ДИРБАНУ. ДИРБАНУ НЕ ЛЕЗЕТ В ДЕЛА ЗЕМЛИ. ЭТО НЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. УСЛОВИЯ ВСТУПАЮТ В СИЛУ НЕМЕДЛЕННО».

— Ах вы, свора ублюдков! — Главный в ярости стукнул неповинный декодер.

И хотя они, держась на приличном расстоянии, кружили над планетой почти четверо суток, новых посланий так и не дождались.

Последняя реплика Главного перед прыжком, знаменующим возвращение домой:

— И все-таки приятно представить себе двух наших гомиков, ползущих как тараканы по космосу в этой шлюпке. Они даже от голода умереть не смогут! Придется проклятым птичкам долгие годы мариноваться вдвоем, пока не найдут место, где сесть.

Эти слова продолжали звучать в голове Молчуна, когда он, очнувшись, стряхнул оцепенение после прыжка. Великан бросил взгляд на корму и улыбнулся своим воспоминаниям.

— Долгие годы вдвоем, — шепнул он. Слова свернулись в клубок, закружились и выстроились в ряд.

«Да, надобно любви, чтобы себя познать,

Уединенья время, дабы не прервать

Полет надежды, мыслей мерный ход.

Но горе нам! Как быстро смерть грядет,

Вещая вновь и вновь: не знаем мы

Всей силы собственной любви!»

Молчун аккуратно добавил: «Ковентри Пэтмор, год рождения — 1823».

Он не спеша поднялся и потянулся, наслаждаясь драгоценными минутами одиночества. Подошел ко второй койке. Присел на краешек.

Он всматривался в лицо спящего капитана, как мать любуется младенцем, с особой, нежной чуткостью и вниманием читая книгу его души.

И слова сказали: «Почему должны мы любить там, где ударит молния, а не там, где выбираем сами?»

Потом: «Но я рад, что это ты, маленький принц, рад, что это ты».

Великан протянул руку и своими толстыми неуклюжими пальцами нежно, как перышком, коснулся неподвижных губ.

Теодор Старджон

Трио на фоне бури

(«Hurricane trio», 1955)

Янси, человек, которому довелось пережить смерть, раскинул руки и не шевелился, наблюдая, как играет серебристый лунный свет в растрепавшихся волосах Беверли. Шелковистая грива волной рассыпалась по его плечу и груди, прильнувшая нежная плоть делилась теплом. Спит? Но как можно спать, когда за стенами отеля, под холодными лучами луны бушуют прибой и ветер? Волны внизу били по утесу, ревели среди источенных морем валунов, вздымались страшными призрачными гигантами из серебряных брызг, пронзая истерзанное, заходящееся в жалобном крике небо. Как можно спать, когда его сердце громыхает так близко от милого, кроткого, по-детски округлого лица? Господи, если бы только оно билось потише, по крайней мере не перекрывало шум прибоя, Беверли могла подумать, что это мерно рокочет буря. Хорошо бы заснуть… Два года он неизменно радовался, что ему больше не требуется отдых, а сейчас впервые пожалел; возможно, сон хоть немного успокоит сердце. «Беверли, моя Беверли, — безмолвно крикнул он, — за что тебе такое!» Хорошо бы кровать была чуть пошире, чтобы тихонько отодвинуться, уйти в темноту, став для нее чем-то бестелесным, раствориться в этом шипении и громе, угрюмом ропоте обезумевшего моря — просто новый звук среди многоголосья звуков.

На второй кровати беспокойно зашуршала простыней Лоис. Не шевельнувшись, Янси скосил глаза в ее сторону. В изгибах смутно белеющей ткани угадывались очертания тела; лицо и волосы — сгустки темноты разных оттенков на фоне подушки.

Лоис была худощавой, строгой, серьезной, а Беверли веселой и открытой, напоминала ярко раскрашенный мячик, упруго скачущий по жизни в такт веселой мелодии. Лоис ступала так, будто почти не касается пола, а когда говорила, казалось, специально подбирала интонацию к тону кожи, расцветке и материалу любимых платьев — темных, шелковистых. Ее удлиненные глаза казались загадочными и пустыми, как у красивого зверя, лицо оставалось неподвижным и холодным, словно река, скованная льдом. Лишь слегка подрагивающие крылья носа и уголки рта, а иногда едва уловимое движение плечей и чуть приподнятая бровь выдавали потаенную страсть и спокойную силу. Да, Лоис… сплав бесконечных загадок и неуловимых оттенков, тонкий волнующий аромат и негромкий завораживающий смех.

Она опять шевельнулась. Янси знал, что сейчас Лоис, как и он, не спит, всматривается в темноту, пытаясь разглядеть неровные пятна теней, отпечатавшихся на потолке. Пронизанный брызгами лунный свет не позволял различить детали, но Янси хорошо помнил ее лицо. Он нарисовал себе тонкую линию сжатых губ, уголки рта, едва уловимо подрагивающие вопреки внутреннему напряжению, сковавшему мускулы… Шуршание простыни, сопровождавшее каждое движение Лоис, раздражало все больше и больше. Если, несмотря на разыгравшийся шторм, он четко различает эти звуки, как может не беспокоить Беверли гулкое биение его сердца?

Янси с трудом сдержал улыбку. Ну конечно, Беверли не дано слышать так, как ему. Она по-иному видит, чувствует, не способна использовать все возможности мозга. Бедная Беверли! Моя бедненькая милая, веселая, верная птичка! Ты скорее создана быть супругой, чем полноценной женщиной. Где уж тебе тягаться с той, в которую природа вложила женского естества больше, чем…чем в любую другую?

Что ж, так лучше, намного лучше, чем испытывать этот почти безумный в своей страстности, испепеляющий восторг. Сердце забилось ровнее, он чуть повернул голову, коснувшись щекой волос жены. Жалость сближает, ты ощущаешь коварную беспомощность, исходящую от безоружного существа. Зато ярость, подобно плотской страсти, всегда замкнута на себе, отстраняется от своего предмета, обрекает на одиночество.

Погрузившись в мерный гул ночи, он вытянулся на спине и лежал неподвижно, полностью расслабился, отдавшись на волю беспорядочно вспыхивавших и затухавших как мерцающие огоньки, мыслей. Казалось, он должен ощущать всю радость жизни, как никто другой на нашей планете. Какой бесконечный восторг: бодрствовать, постоянно чувствовать свое тело и одновременно парить чайкой в потоке собственных мыслей. Пожалуй, самое большое удовольствие Янси получал от ночной части непрерывно текущих суток. Днем он, стоит только захотеть, способен стать хозяином мира, ночью же, укрывшись одеялом и опустив веки в притворном сне, повелевал без малейших усилий. Он мог зажать в руке гармонию Вселенной и подчинить своей воле логику бытия, словно карточную колоду тасовать измерения, развернуть веером ворох бесконечно разных картин и образов, выбрать приглянувшееся и отбросить остальное. Янси с пронзительной четкостью помнил все, что произошло с тех пор, как он умер, и ясно представлял свою жизнь перед этим. Теперь, желая укротить взбунтовавшееся сердце, чтобы Беверли не проснулась, чтобы сон и дальше хранил ее неведение, он решил прибегнуть к волшебной силе воспоминаний. А поскольку само сознание того, что Лоис сейчас совсем близко, казалось невыносимым, он спрятался в прошлое, обратился к ее образу, созданному из воспоминаний, надежд и впечатлений, живущему лишь в нем и только для него, как сокровенная тайна. Эта вторая Лоис, словно неотвязный призрак, всегда оставалась рядом, ее присутствие сотрясало душу как взрыв, рождая смутное чувство вины. Но с подобными сложностями он мог совладать, спрятать от чужих глаз… А память уносила все дальше, прокручивая ленту жизни в обратном порядке: момент воскрешения из мертвых, черная дыра небытия, первая встреча с Лоис и наконец тот день, когда он, средний американец, счастливый обладатель стандартного набора обыкновенных чудес нашей культуры, — любящей жены, работы, устоявшегося образа жизни, — обрел вдруг уникальное, недоступное другим чудо.

Там было озеро и маленькие жалкие домики, сгрудившиеся у кромки воды. Здание побольше стояло на сваях, прислонившись к склону. Лодки, плот, танцплощадка с широкими щелями в дощатом полу и бар, где торговали напитками не крепче пива.

У Янси появилось немного денег, плюс две свободных недели, и он снял коттедж заранее. Он не ждал каких-то чудес, руководствуясь банальной мыслью о том, что любая перемена обстановки способствует отдыху. В те времена он никогда и ни от чего не ожидал чудес. Шагая по жизненному пути, Янси достиг плато, длинного, довольно узкого, с небольшим удобным наклоном; горизонт уже близко, а идти довольно легко. Место у него было хорошее и надежное, а в силу устоявшихся традиций патернализма обещало со временем еще большие дивиденды, ибо крупный бизнес требует от массы своих служителей одного: оставаться таким, каков ты есть.

Он уже семь лет был женат на Беверли, неизменно довольной мужем, не утратившей терпения и жизнерадостности. Они уже миновали пору безоглядной близости, и следующий, более продолжительный период, когда, казалось, даже темы для разговора нельзя найти. Оба сжились с ненавязчивым, смутным ощущением невосполнимой утраты. И наконец, в один прекрасный день, как и большинство супружеских пар, они открыли для себя особый семейный язык, существующий для общения с нестерпимо привычными, близкими людьми: неоконченные фразы, многозначительные междометия, обманчиво пустые разговоры, красноречивое молчание. Такая жизнь не казалась Янси и Беверли монотонной, — для этого в ней не хватало заданности, — но она протекала в границах уютного мирка обыденного. Именно неумение планировать (а зачем, ведь все, в общем, так предсказуемо?) и стало причиной позднего появления на озере. На прошлогодних картах не было отмечено дюжины отходящих от автострады дорог, Янси не позаботился вовремя о запаске, ну и конечно, спустилось колесо… Потом пришлось возвращаться за забытой чековой книжкой, а в довершение всего, как и полагается в подобных случаях, пошел дождь. Они остановили машину перед домом с блестящей от воды табличкой «офис», Янси, подняв воротник, отдал себя на растерзание дождю и захлюпал по деревянным ступенькам крыльца. После того, как на его настойчивый стук никто не отозвался, Янси заметил размокший кусок картона, воткнутый туда, где отставало стекло. Сколько ни пытался, не смог прочесть, что на нем написано, и спустился к подножью лестницы.

— Эй, Бев! Направь-ка сюда свет!

Жена услышала его, но из-за тарахтения разболтанных клапанов мотора и стука дождя по крыше машины не разобрала слов. Выключила зажигание, опустила окно.

— Что?

— Фары! Свет! Посвети сюда!

Она повиновалась; вернувшись к крыльцу, Янси опустился на корточки, вглядываясь в картонку. Минуту спустя он доковылял до машины и, весь мокрый, проскользнул внутрь

— Все ушли спать в кабину четырнадцать..

— А наша какая?

— Не знаю. Тогда по телефону мне не сказали, только подтвердили, что заказ принят. Придется их разбудить.

Он нажал на стартер.

Нажал снова и снова.

Не добившись в результате ничего, кроме щелчков и чихания, откинулся на сиденье и раздраженно фыркнул.

— По-моему, отсырела проводка.

— Что же нам теперь делать?

— Идти пешком. Или торчать здесь.

Она коснулась намокшего плеча мужа и вздрогнула.

— Наверное, тут не очень далеко… Только захватим чемодан.

— Ладно. Который?

Напряженное молчание.

— Пожалуй, коричневый. Я туда положила свой халат. Кажется…

Он забрался на сиденье с коленями и, немного погодя, извлек лежащий среди вещей позади коричневый чемодан.

— Фары лучше потушить. Зажигание тоже надо выключить.

— А оно и так выключено, — объявила Беверли после быстрой проверки.

— Что?

— Когда ты стоял на крыльце, я не могла услышать, что ты кричал. Вот и выключила.

Преимущество супругов с солидным стажем, успевших освоить семейный язык во всех его тонкостях, — многозначительным хмыканьем и судьбоносным молчанием, — состоит в том, что не нужно тратить слова на выражение таких эмоций, как презрение или одобрение. Янси просто воспользовался красноречивой паузой; наконец, в разговор вступила Беверли.

— Господи!

Снова она, извиняющимся тоном:

— Откуда мне было знать, что ты его сам не включил?

Презрительное фырканье. Беверли отодвинулась в угол и сжалась.

— Теперь я во всем виновата, — пробормотала она. В этой фразе заключалось не только признание; вдобавок она означала, что отныне счет за любые грядущие неудобства предъявят ей, а предыдущие задержки и досадные неурядицы тоже свалят на нее. Стало быть, виновник сегодняшних неудач определился.

Янси продолжал молчать. Каждое произнесенное им слово обернется в ее пользу: скажешь одно — значит простил, другое — дашь повод для оправданий или даже контратаки. Так что сейчас, упрямо сжав губы, он вовсе не жаждал справедливой мести. Неважно, признает она свою оплошность или нет, главное, чтобы стало предельно ясно: виноват не он. Увы, на достигнутом ими этапе совместной жизни, супруги если не становятся врагами, то уж, во всяком случае, перестают считать друг друга союзниками.

Они выбрались из машины, каждый со своей стороны, и дождь, словно повинуясь знаку режиссера, следящего за этой сценой из-за кулис, сразу же полил еще сильнее. Редкие порывы ветра прекратились; кажется, мир утонул. Вода стекала по спине Янси, заливала глаза, подняла фонтаны грязи, достававшие до колен. Двигаясь на ощупь, он обошел машину, и где-то возле радиатора столкнулся с Беверли. Они вцепились друг в друга, жадно ловя ртом влажный воздух, и замерли, ожидая. Когда кипящую завесу ливня разорвет хоть лучик света. Наконец в набухшем от влаги небе проступил смутный отблеск, тускло отразившийся в озере, и они, по щиколотку в воде, побрели по берегу вдоль ряда домишек.

Отдыхающие иногда жалуются, что коттеджи расположены слишком близко. Таким недовольным, как видно, ни разу не пришлось добираться от одного к другому, когда на землю опускается непроглядная пелена летнего ливня. Перед каждой кабиной торчал деревянный столб с выпиленным из фанеры номером наверху. Различить его можно было только на ощупь, водя по дереву сморщившимися от воды кончиками пальцев. Казалось, спасительные ориентиры отстоят друг от друга на добрых полмили. Янси и Беверли не пытались завязать разговор, лишь время от времени бормотали очередной номер, отмечавший их продвижение. Ненадолго заглохло даже накопившееся за день раздражение. Правда, оно вспыхнуло с новой силой, когда они нашли двенадцатый, миновали следующий и, собрав последние силы, заспешили к тому, что стояла за ним, а значит просто обязан был нести на себе цифру четырнадцать.

— Пятнадцатый. Пятнадцатый! — голос Беверли срывался, казалось еще немного, и она заплачет. — Где же четырнадцатый? Куда он пропал?

— Ни черта он не пропал, — проворчал Янси, безуспешно пытаясь стряхнуть воду, стекавшую в рот. — Это вон тот домик, мы только что прошли мимо него. Суеверные. Боятся числа тринадцать. Что поделать, хозяйка этого заведения — женщина, — со значением добавил он.

Беверли так и охнула от подобной несправедливости, но поперхнулась водой и вместо возмущенной тирады закашлялась. Они повернули обратно и поплелись к темнеющей впереди кабине. Янси с размаху опустил чемодан на крыльцо.

— Янси! Ты же всех перебудишь!

Он молча посмотрел на нее и вздохнул. В переводе это означало: «А зачем еще мы сюда пришли?» Потом заколотил в дверь; они прижались к мокрому дереву, пытаясь хоть как-то укрыться от дождя под декоративным выступом крыши. В окошке мелькнул свет, дверная ручка повернулась, и они отступили.

Ничто не подсказывало Янси, что тот миг навеки разделит всю его жизнь на две части — до и после встречи с Лоис. Между ними лишь это мгновение: завеса дождя и гостеприимно открывающаяся дверь.

Ее бесстрашно, широко распахнули перед незнакомцами. Янси набрал воздуха в легкие и начал:

— Меня зовут Янси Ноумен. Это моя жена, мы… — тут он увидел ее лицо и голос сразу отказал. Лоис быстро оборвала затянувшуюся паузу, сделала ее незаметной.

— Входите, входите скорее! — быстрым, уверенным движением она избавила его от ноши, шагнула мимо, нащупала закрытую пеленой ливня ручку и захлопнула дверь, увлекая супругов внутрь.

Они, запыхавшиеся, промокшие до нитки, застыли, уставившись на нее. На Лоис было нарядное платье каштанового цвета со стоячим воротником, какие носили во времена Елизаветы. Словно застывший водопад, ткань волнами спадала с широких плеч, шевелилась, тихонько шурша, даже когда Лоис не двигалась. Когда ставила чемодан, хозяйка чуть изогнулась и наклонилась, предоставив ему возможность удостовериться, что плечи не подложены, а мелькнувшая из-под платья босая ступня означала, что даже без каблуков она одного с ним роста. В тот момент Беверли заговорила, а может, только хотела что-то произнести; Янси повернулся к жене и, невольно сравнивая, отметил, какая она низенькая и жалкая, настоящая мокрая курица, какая до тошноты обыденная, привычная…

— Мы не знали, где…

— Ничего, — прервала ее Лоис, — впереди у нас целых две недели, успеем объясниться. Прежде всего, вам надо переодеться в сухое. Я подогрею кофе.

— Но… мы не можем…

— Очень даже можете. Разговоры оставим на потом, проходите, — она увлекла их по коридору налево. — Там ванная. Обязательно примите душ. Горячий душ.

Не останавливаясь, Лоис сгребла с полки толстые мохнатые полотенца и сунула растерявшейся Беверли. Протянула руку через ее плечо, включила свет.

— Сейчас принесу ваш чемодан.

Она вернулась почти мгновенно, Беверли не успела и рта раскрыть. — Поторапливайтесь, а то сдоба остынет.

— Сдоба? — пискнула Беверли. — О, пожалуйста, не стоит…

Но супругов уже почти втолкнули в ванную, дверь захлопнулась, а ответом на вежливую тираду Беверли стали лишь легкие шаги хозяйки, стремительно прошелестевшие по коридору, словно негромкий озорной смех.

— Ну и ну, — произнесла Беверли. — Янси, что нам делать?

— Полагаю, слушаться хозяйку, — он приглашающе взмахнул рукой. — Ты первая.

— Душ? Нет, не хочу!

Он подтолкнул ее к рукомойнику и повернул лицом к зеркалу.

— А не помешало бы!

— Ох, ну и вид у меня! — Она еще секунду колебалась, потом пробормотала, — Ладно… — и стянула через голову насквозь промокшее платье.

Пока Беверли плескалась под душем, Янси медленно раздевался. К тому времени, когда зеркало запотело, она уже весело напевала своим тоненьким голоском какую-то мелодию.

Мысленно он снова и снова рисовал себе образ Лоис, какой она впервые предстала перед глазами — в неясном свете лампы, обрамленная сверкающим ореолом дождевых капель. Воображение творило ее портрет, чтобы мгновение спустя в благоговейном ужасе отпрянуть от воссозданных черт, голоса, жестов. Он любовался, отказываясь задумываться над тем, с чем только что столкнулся. Его мир не содержал, просто не мог вместить ничего подобного. Единственная связная мысль приняла форму вопроса, ответа на который Янси не знал. Как может быть женщина такой решительной, проворной, сильной, и в то же время начисто лишенной суетливости, присущей, как ему казалось, всему слабому полу, одним своим появлением принося тишину и спокойствие? Ее голос раздавался словно через наушники, — так ясно, что различались все оттенки тембра, — но при этом не раздражал, ласкал слух. Отдавая распоряжения с такой завидной энергией, любой другой орал бы, как сержант во время строевой подготовки.

— Не выключай, — попросил он жену.

— Ладно. — Она просунула сквозь занавеску распаренную руку, Янси набросил на нее полотенце. — Ух, хорошо, — произнесла Беверли, энергично растираясь. — Как будто нас похитили. Но это даже приятно!

Он шагнул за занавеску, намылился. Обжигающие струи приятно взбодрили озябшую кожу; под таким массажем расслабились даже те мускулы, которые не ныли после тяжелой дневной нагрузки. Никогда в жизни не испытывал Янси такого удовольствия, стоя под душем. Все было так хорошо… пока не раздался сдавленный трагический вопль. Янси узнал хорошо знакомый сигнал и вздрогнул.

— Теперь-то ты что натворила? — осведомился он деланно-безразличным тоном, чтобы показать супруге, с каким трудом он сохраняет терпение. Янси выключил душ и сквозь плотную завесу пара посмотрел на жену. На голове Беверли красовалось скрученное тюрбаном полотенце, с плеч свисал голубой пляжный халатик.

— Все в черном!

— Дай полотенце. Что в черном?

— В черном чемодане. А здесь только вещи для пляжа. Ничего твоего, кроме плавок.

— Да уж, — произнес он после подобающей паузы. — Сегодня просто твой день.

— Янс, ну прости, мне так неловко…

— Мне тоже. — Он продолжал смотреть на нее в упор, пока жена не сникла окончательно. — Опять надену мокрое, только и всего. Подумаешь!

— Нет, так нельзя!

— А ты что предлагаешь? Хорошо, я выйду в плавках.

Стук в дверь.

— Стол накрыт!

Прежде чем Янси успел остановить жену, она жалобно проблеяла:

— Вы знаете, я случайно взяла не тот чемодан, в нем нет никаких вещей мужа, кроме купальных принадлежностей!

— Хорошо, — прозвучал безмятежный голос за дверью. — Надевайте и выходите. Кофе готов.

Не дождавшись ответа от опешивших супругов, Лоис негромко рассмеялась. — Вы приехали сюда отдыхать или разводить церемонии? Не собираетесь нигде показываться в купальнике?

— Да будет вам! — добавила она с такой теплотой, что на их лицах невольно расцвели глуповатые улыбки.

— Сейчас идем, — отозвался Янси, натягивая извлеченные из открытого чемодана плавки.

В гостиной уже горел огонь, языки пламени добрались до растопки и словно украдкой касались полена. Накрытый стол выглядел очень привлекательно: салфетки пепельного цвета под приборы, черные чашки, черные свечки в железных кованых подсвечниках. Рядом, бурно испуская пар, стоял стеклянный кофейник. Едва они успели сесть, щелкнул тостер, и из него выскочили две половинки сдобы.

Лоис пришла из кухни с черной сахарницей. Плавно скользнув за спины супругов, она склонилась над столом. Изящная рука поставила на место сахарницу, другая коснулась обнаженного плеча Янси. И тут что-то произошло…

… Лоис резко повернулась на бок, лицом к нему. Высвободила руку, дотянулась до столика, стоявшего между кроватями, нащупала сигарету. В это время ветер стих, словно замер, готовясь с новой силой обрушить на землю свое свистящее дыхание. Напряженную тишину нарушили громовые раскаты: океан всей своей чудовищной мощью навалился на скалы. Лоис чиркнула спичкой, и вспышка, осветившая ее лицо одновременно с грохотом волны, ударила по натянутым нервам Янси. Он сдержался, не дрогнул ни единым мускулом. Черты Лоис, на мгновение выхваченные слепящим светом из темноты, показались ему частью маски: изгиб брови, над ней остров гладкого лба, такой же островок, только маленький, чуть пониже — опущенное веко; плавные изгибы лица воплощали вечность, абсолютное совершенство формы, свод, на котором можно возвести прекрасное прочное строение. Вот только… Если бы…

Он упустил мысль, загипнотизированный светом горящей сигареты. Откинувшись на подушку, она делала короткие затяжки. Слишком короткие, чтобы доставить удовольствие. Тлеющий огонек казался ярче, когда Лоис втягивала дым, горячий и наверное жгучий. Горячий и жгучий…

Янси облизал пересохшие губы. В нем закипал гнев. Нарастал, как бурлящие воды снаружи, наливался силой и наконец достиг высшей точки. Но добравшись до берега, волна разбивается о камни и исчезает, превратившись в миллиарды брызг и пену, а ему оставалось лишь стиснуть зубы и вжаться в подушку, чтобы не потревожить сон мерно дышащей Беверли.

До чего же это несправедливо! Беверли отдавала ему все. Так было всегда, особенно после поездки на озеро. Да, особенно после поездки… Ее способность щедро делиться своей энергией поражала, почти пугала Янси. Она любила всем существом. Смеялась от всего сердца. В пение вкладывала душу. Сочувствуя, брала на себя чужую боль. Она одаривала всех, но в первую очередь его. Их союз можно без ложного пафоса назвать счастливым. Тогда как проникло в душу это всепоглощающее чувство, почему образ Лоис ни на секунду не оставлял его мысли, по-хозяйски обосновавшись в чужой собственности? Неужели нельзя избежать страшного разлада между жизненной необходимостью и желанием? И разве Лоис так необходима ему? Нет!

Гнев улегся. Осторожно согнув руку, он прикоснулся к волосам Беверли. Она шевельнулась, плотнее прижавшись к его плечу. Так нельзя, мелькнула отчаянная мысль. Я что, потерял способность думать? Куда делся человек, которого никто не собьет с толку, ничто не поставит на колени?

Вернись к себе, Янси. Вспомни время, когда Лоис наполняла твой мир, но не лишала власти над ним; если сумел совладать с собой тогда, не обладая и десятой долей своего нынешнего интеллекта, то почему, почему не способен сейчас… Почему сердце хочет вырваться из груди?

Он закрыл глаза, уходя от серебристого пронзительного сумрака ночи и мерцания сигареты Лоис. Вернись, приказал он памяти. Вернись туда еще раз. Нет, пропусти момент, когда она положила мне руку на плечо. Немного позже…

Дождь стихает. Они торопливо шлепают по лужам к своей кабине; домик совсем рядом. Стоп. Остановись здесь… Так. Теперь нарисуй себя, каким ты был два года назад, когда не дал мыслям о Лоис поглотить все остальное, а сердце твое билось ровно.

Трудно поверить, но Янси держался почти две недели! Картина первая: Лоис на трамплине. Вторая — ее фигура на фоне неба, навеки застывшая в полете. Навеки, потому что когда восприятие достигает такой остроты, образ, как фотография, никогда не стирается. Так что в его памяти она все еще парит под облаками. Дальше — кадриль: из хрипловатого динамика вырывается мелодия, которую бойко выпиливает скрипка, гулкий топот ног по дощатому полу, осипший, но веселый «дирижер». «Кавалеры, шаг влево и кругом, раз-два… Повернули вашу даму… А теперь следующую… Следующую!» Очередной партнершей оказалась Лоис. Вот она кружится вместе с ним, такая легкая и упруго-подвижная в его руках, мелькнула и исчезла, а он не успел по-настоящему осознать ее близость, только комок в горле и странное ощущение, что правая рука, еще недавно лежащая на ее талии, принадлежит не только ему, будто за какие-то мгновения их молекулы слились.

Следующая картина: Лоис прекращает ссору между одним из отдыхавших и каким-то местным. Словно невзначай оказалась рядом, взъерошила разошедшемуся мужчине волосы, рассмеялась; в ее присутствии насилие казалось немыслимым. Лоис ведет машину сквозь березовую рощу, ловко маневрируя среди стволов. И тысяча бытовых картин с Лоис, незабываемой в самом обыденном — как она держит вилку, поднимает голову, как, затаив дыхание, напряженно прислушивается. Вот она объявляет, что завтрак готов: таким тоном окликают человека с веранды, но Лоис слышат восемь десятков гостей.

Вот она идет, вот просто стоит, пишет что-то, говорит по телефону… Воспоминания о каждом миге подсмотренной им жизни могли наполнить душу, утолить ее жажду.

И так почти две недели: утреннее пробуждение рядом с Беверли, завтрак, купание, лодка, дальние прогулки с женой и запретная одержимость другой женщиной, крытая за фасадом выхолощенных ритуалов супружества. Пусть, уткнувшись в газету, он на самом деле изучает не спортивную хронику, а отпечатавшиеся в памяти черты лица Лоис; в любом случае он не поделится с Беверли своими переживаниями, так какая ей разница? В первые годы брака она, наверное, выказала бы недовольство. Какой смысл в поездке, если он ведет себя так же, как дома? Но на тогдашнем этапе их отношений Янси превратился для жены в почти незаметно-привычный, но необходимый аксессуар семейной жизни, от которого и ждут, чтобы он вел себя как обычно.

Но он не мог бесконечно скрывать свои чувства. Янси не знал, где пролегает роковая черта, что может заставить переступить ее, но когда сделал это, полностью сознавал смысл происходящего.

В четверг (они уезжали в воскресенье) после обеда, Янси предложил Лоис зайти к ним вечером. Он выпалил приглашение одним махом, слова тогда словно обрели форму и повисли в воздухе, а он, пораженный своей смелостью, смотрел на них и в панике думал: «Я, наверное, сошел с ума…» однако Лоис любезно приняла приглашение, и Янси спасся бегством.

Предстояло еще, конечно, сообщить Беверли о намечавшейся вечеринке. Он не знал, как это сделать, а потому заранее продумал несколько вариантов поведения в ответ на возможную реакцию жены. Но в любом случае визит состоится. Он даже не пытался предугадать, как пройдет вечер, что вообще-то говоря, странно для человека с таким богатым воображением, способным придумать столько изощренных способов вызвать у жены прилив гостеприимства.

— Слушай, Бев, — заявил он, отбросив предисловия, когда нашел жену позади главного здания, поглощенной метанием подков. — После обеда к нам зайдет Лоис.

Беверли бросила подкову и не отрываясь следила за тем, как та упала на землю, подскочила и наконец замерла. Потом обернулась. Широко распахнутые глаза жены были прозрачно-чистыми, словно два зеркала, — впрочем, как обычно. Что она сейчас скажет? Который из заранее приготовленных доводов лучше использовать, если она заупрямится? Неужели придется прямо здесь сочинять еще один?

Беверли быстро опустила глаза, подобрала новую подкову и небрежно произнесла:

— Когда ее ждать?

Наконец, свершилось. Легкий уверенный стук в дверь эхом отозвался в душе. Если позже Янси изменила выдержка, это случилось потому, что тогда он почти истощил ее запас, чтобы усидеть на месте и позволить жене открыть дверь. Ради собственного блага Беверли не стоило показываться в одной компании с Лоис.

Она вошла, и в комнате сразу стало светлее и уютнее. Лоис подошла к креслу и села…нет, не села, а плавно опустилась в него, словно невесомая. Казалось, она парила в воздухе, не касаясь подушек, а Беверли… Беверли мячиком прыгала вокруг со стаканами и льдом и тараторила, тараторила, постоянно тараторила! Лоис же не болтала, а вела беседу.

Янси сидел в каком-то оцепенении, и мог лишь наблюдать, почти не принимая участия в разговоре. Сознание с болезненной остротой воспринимало мельчайшие детали происходящего, прежде всего — старания Лоис (насколько он был тогда способен судить, вполне успешные) помочь Беверли расслабиться и почувствовать себя непринужденно. Им она так не занималась, подумал он с гордостью. Зачем? Они понимают друг друга и должны позаботиться о бедняжке Беверли.

Янси расслабился, безмятежно наслаждаясь присутствием Лоис, словно солнечным светом, от которого постепенно покрываешься загаром.

Потом они остались вдвоем. Беверли отправилась на кухню, вскоре оттуда послышались ее причитания, что-то насчет льда: ну надо же, какое несчастье, у Джонсонов в девятом наверняка есть, что вы, не беспокойтесь, я мигом. Хлопнула сетчатая дверь кухни, потом дробь быстрых шагов по ступенькам крыльца и почти неслышное шуршание опавшей хвои; все это заняло не больше секунды. И вот он наедине с Лоис. Янси пересел на диван, туда, где он касался углом подлокотника кресла. Подобный маневр, казалось, полностью истощил энергию; он хотел закурить, завязать непринужденную беседу, но не смог.

После нескольких секунд затянувшегося молчания Янси почувствовал на себе взгляд Лоис, быстро повернулся, и она сразу же опустила глаза. Он как ребенок радовался впервые обретенной возможности свободно, не спеша рассматривать ее. Наконец, облизнул пересохшие губы.

— Всего десять дней…

— ?

— Знаком с вами, — пояснил он. Потом внезапно поднялся, обошел кресло, присел на подлокотник, упираясь ногой в пол; Лоис не шелохнулась, все так же разглядывала свои загорелые руки, аккуратно лежавшие на коленях.

— Я хочу вам признаться, Лоис.

Она не поднимала глаз. На гладком лбу появилась и сразу же исчезла морщинка.

— Никогда не говорил такого даже… В общем, не говорил никому.

Лоис шевельнулась. Теперь он видел ее склоненное лицо в профиль. Она замерла в напряженном ожидании: словно капля росы, готовая вот-вот упасть, разбившись на тысячи осколков.

— В ту ночь, когда мы приехали… Вы сварили кофе, я сидел за столом; вы подошли, встали у меня за спиной. Дотронулись до меня. — Он закрыл глаза и приложил руку к плечу. — Что-то… что-то произошло, — странно, эти слова давались ему с особым трудом. У Янси имелись кое-какие познания; неожиданно для себя он заговорил поучающим тоном.

— Такое нельзя принять за заряд статического электричества. Не те условия. Снаружи лило как из ведра, влажный воздух. Влажный, а не сухой! Вы стояли на голом полу босиком, так что эффект электризации ковра здесь ни при чем. Значит, дело тут совсем не в… — он вытаращил глаза, судорожно глотнул и наконец выпалил:

— …не в электричестве!

Он умолк, не сводя с нее взгляда.

Гибкая маска ее лица дрогнула; казалось, оно пошло трещинами, будто лед, на который внезапно обрушился поток теплой воды. Побледневшую кожу лба прочертили тонкие линии, как следы коготков котенка на белоснежном сугробе. По правой щеке пролегла влажная блестящая дорожка, на левой бриллиантом сияла слеза; зубы впились в нижнюю губу, уголки рта приподнялись, словно она хотела улыбнуться, чуть сморщился подбородок.

Она не проронила ни звука. Поймав взгляд Янси, поднялась и стала пятиться к двери, не отрывая от него глаз. Потом повернулась и выбежала, растворившись в вечернем сумраке.

Когда вернулась Беверли, он стоял в той же позе, полусогнувшись, неловко примостившись на подлокотнике кресла.

— А где Лоис?

— Ушла, — с трудом произнес Янси.

Беверли окинула его взглядом. Сначала изучила глаза, быстро осмотрела волосы, губы, и снова глаза. А потом прошла на кухню. Янси услышал, как принесенный женой лед с грохотом посыпался в раковину.

— Янс, что-нибудь случилось? — крикнула она.

— Да ну! — вот и весь комментарий.

Они убрали стаканы, высыпали окурки из пепельницы и легли. Ни слова о Лоис. Вообще, ни слова… Ритуал отхода ко сну проходил в полной тишине. Когда свет был погашен, он вдруг сказал: «Мне здесь надоело. Давай уедем завтра же. Утром, пораньше».

Жена долго не отзывалась. Наконец: «Как скажешь». На следующий день ему показалось, что она не выспалась. Сам он не сомкнул глаз. Янси гнал машину как одержимый. Сначала он никак не мог разобраться в своих чувствах. После двадцати миль езды понял: его переполняет ярость. Еще миль пятьдесят напряженно думал, на кого она должна быть направлена. Никто ведь ничего не сделал. Так на кого же злиться?

Время от времени он посматривал на Беверли. Обычно она полностью расслаблялась, озирая небо или стремительно проносящиеся мимо картины, а иногда уходила в себя, мысленно беседуя с тем неведомым, кто составлял ей компанию в такие периоды молчания. Но сегодня его жена выпрямилась на сидении и не отрывала глаз от дороги впереди; он осознал, что едет слишком быстро и почувствовал ужасное раздражение. По-ребячески поддавшись бесу противоречия, еще прибавил скорость, распаляя кипевшую в нем обиду.

Наконец, с неким подобием облегчения нашел привычную мишень для накопившейся злости.

Беверли.

Почему она просто не скажет: «Не гони так?» Почему согласилась принять Лоис? Почему сохраняла свою обычную безмятежной, не замечая, как его душа рвется на мелкие клочки? Почему даже не спросила ни о чем, когда он так внезапно решил уехать? «Как скажешь», — пролепетала она тогда. Как скажешь! Где элементарное самоуважение?

А может быть, ей просто все равно?

Как скажешь… Янси впервые осознал, что эти два коротких слова выражают закон ее жизни, философию бытия. В гостиной у них красные шторы. Всегда только красные. Да, ему нравились такие, о чем он однажды обмолвился. Беверли повесила красные шторы, с тех пор так и повелось.

Он покосился на нее. Вся напрягшись, она следила за дорогой; Янси еще немного нажал на акселератор.

Дом, где они живут, работа, ежедневная трапеза и, наверное, их одежда — неужели все так, а не иначе только потому, что он захотел?

А действительно ли он хотел именно этого?

И надо ли всегда выполнять его желания?

А что тут дурного? Вот, скажем, Беверли именно так и делает.

Он рассмеялся, заставив жену подскочить от неожиданности. Янси покачал головой, что на их языке могло означать либо «так, пустяки», либо «не твое дело». В душе он ликовал, не находя ни единого изъяна в своем потрясающем умозаключении.

Так, наслаждаясь абсолютной властью над машиной и скоростью, он направил автомобиль между гребней холмов, потом вслепую повернул, столкнулся с космическим кораблем пришельцев и умер.

Ветер внезапно стих. Так бывает после бури. Но строптивое море никак не желало смириться, и с прежней яростью билось о скалы. Ночь полнилась шумом, однако его составляющие так изменились, что поражали измученный слух, как неожиданная тишина. Лоис изогнулась, ткнула окурком в пепельницу на столике. Сердито прошуршав простыней, она повернулась к нему спиной и вздохнула. Этот вздох едва угадывался, но ведь ее воспринимаешь не только на слух. Беверли неожиданно вырвалась из объятий сна, вскинулась, словно рыба, которая выпрыгивает из воды, чтобы мгновение спустя нырнуть и кружить у самой поверхности. Не открывая глаз, она приподняла голову, покрутила ей, будто кого-то разыскивала. «Ммм?» — сонно произнесла она. Потом снова уткнулась в грудь Янси и заснула.

Надо встряхнуть ее хорошенько, разбудить, не давала покоя безумная мысль. Разбудить и сказать: «Слушай, Бев! В то утро, когда мы попали в аварию, я умер. Да, я был трупом: усопший Янси Боумен, пусть земля ему станет пухом. А когда меня вновь собрали по частям и склеили, я стал другим. Ты вот уже два года живешь с человеком, который никогда не спит, не способен ошибиться, и может достичь… достичь всего, что пожелает. Поэтому, Бев, не стоит ожидать от такого феномена обычного поведения или поступков, продиктованных понятными тебе мотивами. А если я когда-нибудь причиню тебе боль, ты не должна обижаться. Неужели не понятно?»

Конечно, она не сможет понять.

Ну почему, думал он в отчаянии, восстанавливая меня, они не убрали ту самую маленькую человеческую особенность, которая дала Паскалю повод заметить, что у сердца есть резоны, неведомые разуму. Он тихонько фыркнул. Сердце! Ничего себе, подходящее название!

Лежа на спине, Янси смотрел на блики лунного света, раздробленные брызгами прибоя на мельчайшие зеркальные осколки. Он весь ушел в созерцание игры смутных теней: так, мысленно слившись с ними, можно отвлечься от невыносимой, неразрешимой задачи. И медленное течение памяти унесло на два года назад, то ли повинуясь инерции, то ли потому, что заново пережив только что две встречи с Лоис, — первую, во время которой он сумел устоять, и последнюю, когда не смог, — Янси с удовольствием возвращался к событиям, где и Лоис, и Беверли, да и он сам значили очень-очень мало.

Поднимаясь, космический корабль втягивал в свое искусственное нутро ноги-штанги; на одну из них и налетел седан Боуменов. Машина вихрем пронеслась под звездолетом, и край плоского основания штанги вспорол салон автомобиля, оставив внутри жуткое алое месиво, все еще цеплявшееся за руль. Корабль на мгновение завис, потом, паря в воздухе, направился к обочине, где замер искореженный седан.

В днище корабля возникло отверстие; вскоре оно раздвинулось, как диафрагма фотоаппарата. Сразу же возник вихрь из листьев и пыли, и то, что осталось от машины, вместе с пассажирами, поднялось в воздух и исчезло внутри корабля. Потом звездолет перебрался на лесную поляну, служившую укрытием. Там опустился, замаскировался и замер, не подавая признаков жизни.

Что именно они с ним проделали, Янси, конечно, не знал. Разумеется, ему сообщили о конечном результате. Они исправили все причиненные повреждения и вдобавок внесли значительные усовершенствования в «оригинал». Например, перестроили челюстные сочленения, устранив тенденцию к смещениям, инициировали процесс, со временем избавивший Янси от жировиков, которые упорно возникали на теле и постоянно воспалялись еще с детства. Исчез аппендикс; его не вырезали, а удалили непонятным способом, так что в случае вскрытия обнаружилось бы, что слепая кишка вообще не сформировалась в организме. По неизвестным, но наверняка основательным причинам, ему заменили гланды.

Однако такие аномалии, как искривленный с рождения мизинец на левой ноге и глаз, начинающий немного косить, когда он утомлялся, оставили. С последним вышло интереснее всего, думал он потом: мизинец просто не стали исправлять, но глаз восстановили вместе с изъяном. И зубы были такими же неровными, как раньше, с пломбами в прежних местах, хотя от них-то наверняка ничего не осталось после катастрофы. Коротко говоря, в Янси заменили лишь то, чего нельзя заметить внешне.

Но хотя он не знал, как с ним все это проделали, то по крайней мере понимал, почему. Там, внутри звездолета, он уловил исходящее от них сострадание, смешанное с чувством вины. А еще уважение — беспредельное уважение к любой форме жизни. В лаборатории корабля, поблизости от места, где лежал он, в маленьком контейнере покоились два кузнечика, цикада, четыре крошечных невесомых мотылька и земляной червь — все пострадавшие в аварии. Их клеточная структура, функции органов, процессы пищеварения и размножения подверглись столь же кропотливому изучению, что и его тело. Их тоже собирались восстановить с такой полнотой, какую только позволяла невообразимо более развитая по сравнению с земной наука инопланетян. Внесенные улучшения, по-видимому, стали своего рода компенсацией за причиненный ущерб.

Конечно, можно сказать, что пришельцы хотели ликвидировать следы пребывания на чужой планете. Но Янси твердо верил, что их побудительный мотив не ограничивался необходимостью «маскировки», и инопланетяне, кем бы они ни были, откуда бы не прилетели, готовы пожертвовать всем, включая личную безопасность, чтобы исключить малейшее вмешательство в жизнь Земли.

Как ему предстояло убедиться, разрушенную при столкновении машину восстановили точно так же, как его самого. Янси не сомневался, что, пожелай они, старенький седан превратился бы в какое-нибудь сверкающее чудо, способное летать и работать почти вечно на наперстке горючего. Но восставший из груды металлолома автомобиль на вид ничуть не изменился, сохранились даже пятна ржавчины и морщинки по обводу ветрового стекла, там, где влага проникла между его слоями. Однако он стал чуть вместительнее, экономичнее, тормоза больше не заедало в сырую погоду, а зажигалка раскалялась на несколько секунд быстрее.

Кто они? Откуда? Что делают на нашей планете и как выглядят?

Все это осталось тайной. Янси узнал ровно столько, сколько ему позволили. Например, зачем нужна такая секретность. Пришельцы могли восстановить размозженную голову и плечо — и сделали это; могли внести некоторые улучшения в работу организма — и слегка подправили его. Но даже они не способны предвидеть всего, с чем Янси придется столкнуться в будущем. Для них, как потом и для него самого, чрезвычайно важно было скрыть перемены в его мозге и теле; иначе нормальное сосуществование Янси и общества ему подобных станет невозможным, и последствия для обеих сторон окажутся очень и очень серьезными. Они сочли за лучшее открыть заново рожденному землянину всю правду и наложить категорический запрет на ее разглашение. Так исчезла опасность что он, в блаженном неведении, начнет публично творить чудеса, которые потом даже не сумеет объяснить.

Какие чудеса?

Самым удивительным, пожалуй, оказались изменения в нервной системе и работе мозга, в результате которых Янси приобрел способность мгновенно усваивать информацию. Кроме этого, сверхбыстрая реакция. Абсолютная память с того момента, когда он покинул космический корабль, и полный доступ к фактам, накопленным за всю предыдущую жизнь. Однако основной целью внеземных «хирургов» было сохранить в неизменном виде тело и личность Янси Боумена. Его не превратили в нечто совершенно иное. Начав в буквальном смысле новую жизнь, он функционировал лучше, но во всем остальном остался прежним Янси, ведь даже пищеварительную систему ему улучшили, а не заменили. Он стал получать больше калорий и энергии от меньшего количества пищи, свободно дышать воздухом с повышенным содержанием окиси углерода. И все-таки «усовершенствованный» Янси остался самим собой. И прежние чувства владели им с прежней силой; сохранилось даже (не даже, а прежде всего!) раздиравшее душу смятение, охватившее его в момент гибели.

Смерть обрушилась на него в пятницу утром, а в воскресенье, в тот же ранний час, глазам немногочисленных немых свидетелей — нескольких птиц и перепуганной белки — открылось удивительное зрелище. Земля разверзлась, из ее чрева поднялся космический корабль. Укрывавший его верхний слой почвы выровняли, присыпали опавшими раньше листьями, а потом звездолет прочертил в небе косую черту. Он сделал круг и какое-то время летел над пустынным шоссе. В днище открылось отверстие, оттуда на дорогу медленно опустился старенький седан с урчащим мотором и вращающимися колесами. Он коснулся асфальта, даже не подняв пыли, — настолько точно была выверена скорость.

Автомобиль пронесся между холмов, вслепую повернул и помчался дальше. За рулем сидел мрачный Янси Боумен, кипевший от злобы на непостижимую тупость жены.

Пережил ли он мгновение шока, очнувшись после небытия целым и невредимым, как ни в чем ни бывало продолжая ехать на целехонькой машине? Ну хоть обернулся, проводил взглядом быстро уменьшавшуюся точку на небе, из-за которой оборвалась его прежняя жизнь и началась новая? Съехал на обочину, чтобы вытереть взмокший лоб трясущейся от волнения рукой и благоговейно восславить благоприобретенные способности?

А Беверли? Что она? Потребовала объяснений, попросту испытала потрясение, обнаружив, что пятница вдруг чудесным образом превратилась в воскресенье, а суббота и вовсе пропала неизвестно куда?

Нет, нет и еще раз нет. Никакого шока у Янси не было и в помине; он знал заранее, что все произойдет именно так, что он не скажет ни слова и даже не подумает оглянуться. А безмятежное молчание жены неоспоримо доказывало, что у нее не сохранилось никаких необычных впечатлений.

Он ехал очень быстро, сидел очень тихо, не мешая гневу достичь своего пика, пока, наконец, это чувство не достигло своего пика, не выкристаллизовалось в нечто более основательное, бесстрастное и, пожалуй, безжалостно-ядовитое.

Новое настроение крепло, а Янси вел машину все спокойнее; Беверли расслабилась и уселась поудобнее. Время от времени оборачивалась, чтобы как следует рассмотреть занавески в окнах домов, мимо которых они проезжали или, глядя на небо, размышляла о чем-то своем.

Янси обнаружил, что новоприобретенные рефлексы позволяют полностью отдаться раздумьям: руки будто сами по себе управляли машиной и, казалось, мгновенно реагировали на дорожные знаки, не нуждаясь в сигналах мозга.

В сознании эхом отдавались беспощадные слова: «Нет, это не конец наших отношений, Беверли. Ведь он уже давным-давно наступил. Ты не женщина, ты получеловек, живущий не собственной, а моей жизнью. Твое ничтожное честолюбие никогда не заставит меня бороться, чтобы достичь успеха. Твои чувства слепы, не в состоянии отозваться на мою душевную боль, вкусы заимствованы у других, а способности ограничены единственной целью: угодить мне своими суетливыми стараниями. Но без меня ты ничто. Ты не работаешь, и никогда не сумеешь где-нибудь работать. Если тебя предоставить самой себе, ты не справишься и с простейшими обязанностями в конторе, не говоря о том, чтобы управлять летним лагерем. Даже если бы за эти три дня ничего не произошло, то, что нас связывает, уже никто не назовет браком. Никто, тем более я. Я видел солнце, Беверли; я парил в космосе, и больше никогда не сумею копошиться в грязи вместе с тобой. Я и раньше был слишком хорош для тебя, ну а теперь даже говорить не о чем».

Эта торжественная песнь презрения тянулась и тянулась, звуча на разные лады, дополняясь и усложняясь, черпая вдохновение в расстилавшихся перед глазами вольных просторах бескрайнего горизонта. Так прошло около часа. Неожиданно он почувствовал на себе ее взгляд и обернулся. Встретившись глазами с мужем, Беверли улыбнулась своей прежней, знакомой улыбкой.

— Сегодня будет чудесный день, Янси.

Он резко отвернулся и снова уставился на дорогу впереди. В горле возник комок, глаза защипало. Он осознал, что дар сопереживания, — умение ставить себя на место другого, видеть мир чужими глазами, — изменился вместе с остальными его особенностями, усилился настолько, что причинял беспокойство. Как Беверли восприняла случившееся? Вероятно там, на озере, смутно почувствовала неладное, но едва ли догадалась, в чем причина. Понимала, что там кроется нечто серьезное, потому что безропотно согласилась с неожиданным отъездом, ни о чем его не спросив. Но что означает эта фраза насчет «чудесного дня»? Может, Беверли воображает, что если к неведомой угрозе повернуться спиной, та сразу исчезнет! Точно, именно так она и считает! Ох, Беверли, Беверли, какой неприятный сюрприз тебя ожидает!

Но день пролетел, и ничего не случилось. Все оставалось по-прежнему неделю, месяц спустя. Отчасти тут виновата работа. Янси вернулся к своим обязанностям, наделенный обострившимся зрением, подаренной пришельцами способностью все схватывать, видеть суть явлений. Ему с потрясающей четкостью стала видна механика взаимодействия элементов системы, в которой он сам, его место, отдел и вся фирма составляли сложный организм, который в свою очередь был частью единого экономического монстра. Он не терял ни минуты впустую и целыми днями вникал в структуру организации. Результат усилий Янси опустил в ящик для предложений. Безупречная в своем роде идея, вполне соответствовавшая его прежним способностям, которая не могла прийти в голову никому, кроме человека на его должности. В результате должность сократили, а автора предложения повысили, позволив подняться сразу на две служебных ступени и поручив новое дело. Так что у него не оставалось ни минуты свободного времени, даже дома. Одного этого оказалось достаточно, чтобы отношения с Беверли отодвинулись на второй план.

Но такие объяснения лишь отчасти объясняли его инертность в семейных проблемах. Янси откладывал окончательное решение изо дня в день, поначалу уверенный в скорой перемене. Во многом он не мог решиться на разрыв из-за своей проклятой способности улавливать эмоции других. Беверли чувствовала себя такой счастливой; счастливой и гордой. Бывали дни, когда он разговаривал с ней реже, чем обычно, и тогда она ходила по дому на цыпочках, убежденная, что великий человек обдумывает новую гениальную идею. Если ему случалось вспылить, Беверли с готовностью прощала; если он что-нибудь покупал ей или хвалил за удачное приобретение, вся лучилась благодарностью. В семье царило согласие, Беверли была так довольна жизнью, что снова начала петь. Как давно она не делала этого!

И он постоянно, день ото дня, ощущал ее переживания, с болезненной отчетливостью воспринимал ее чувства. Янси ясно сознавал, какой удар нанесет жене, объявив о своих намерениях. Конечно, рано или поздно он сделает это, конечно! Но не сегодня, лучше завтра или послезавтра… А пока надо будет купить ей новое зимнее пальто, то самое, на которое она так любовалась в вечерней газете…

Прошел год, но он не спешил что-то менять. Да и думал об этом все реже и реже, хотя, естественно, случались моменты…

Но работа поглощала все больше времени, а дома его всегда ожидали тепло и уют, и пусть это были тихие скромные радости, он дорожил ими. Да и Беверли буквально расцвела. Когда человек наделен даром (или проклятием) сопереживания, он поневоле добр. Просто вынужден проявлять сочувствие, по самым что ни на есть эгоистическим соображениям: всякий раз, дав пинка ближнему, он находит синяки на собственном теле.

Как-то раз Янси вдруг спросил:

— Бев, я как-то изменился?

Она ничего не поняла, и он добавил: — Ну, с прошлого года. Я не кажусь тебе… другим?

Она задумалась:

— Не знаю… Ты…ты добрый. Но ведь ты всегда был таким. — Неожиданно она рассмеялась.

— Ты умеешь ловить мух, — поддразнила она. — А что, Янс?

— Да просто так. Знаешь, новая должность и все такое.

Он сделал вид, что не обратил внимания на шутливую реплику о мухах. Как-то прошлой осенью Беверли ужасно надоедала муха, а он рассеянно протянул руку и поймал ее на лету. Первый и последний раз, когда он чуть не выдал себя. Жена была просто поражена; за восемь лет их совместной жизни муж ни разу не проявлял подобной ловкости. Беверли поразилась бы еще сильнее, заметь она, что он поймал насекомое двумя пальцами.

— Повышение не сделало тебя зазнайкой, если ты об этом.

В результате осуществленных им хитроумных комбинаций на работе, возникла необходимость командировать сотрудника в филиал, расположенный в другом городе. Янси устроил так, что начальство посчитало абсолютно логичным направить туда именно его. Он отсутствовал две недели. Проблема, из-за которой он приехал, не требовала для своего решения особых талантов, всего лишь прилежания и обстоятельности. Во время отдыха он познакомился с двумя девушками. Одна отличалась блестящими способностями и занимала высокий пост в компании, другая была слишком хороша для такой работы. Он сторонился их, хотя упрекал себя, в глубине души понимая, кому на самом деле хранит верность.

Домой он вернулся с радостью. Успешная командировка обеспечила повышение еще на одну ступень служебной лестницы, но пришлось заняться реорганизацией своего нового отдела, и Янси отказался от отпуска. Он предпочел не копаться в себе, не выяснять, устроил он это нарочно, или так сложились обстоятельства.

Сослуживцы затеяли пикник. Беверли на нем пела. Она имела такой шумный успех (почему-то Янси тоже, словно он ее обучил), что он, умело чередуя тонкую лесть и понукания, уговорил жену сходить на пробы непрофессиональных исполнителей для телешоу. Она прошла по конкурсу и выступила в эфире. И хотя приз зрительских симпатий перехватил у Беверли какой-то восьмилетний мальчуган с аккордеоном, она просто сияла от счастья — еще бы, Янси позаботился, Янси помог!

Ему начинали нравиться такие отношения.

Настал год, который Янси окрестил Временем Большого Праздника. Взяв недельный рождественский отпуск, он повез жену на лыжный курорт в Нью-Гемпшире. Все шло просто безупречно. Они проводили много времени вместе. Однажды вечером супруги расположились у камина, словно сошедшего с какой-нибудь новогодней открытки, в компании родственных душ, распивали грог и горланили рождественские песни, пока сон не сморил их до такой степени, что они даже шевельнуться не могли. Когда все остальные разошлись спать, Янси и Беверли сидели молча, держась за руки, молча следя за угасающим огнем. Как бывает в такие минуты, перед ним пронеслась вся жизнь. Она словно остановила свое движение здесь, у камина; потом на эту благостную рождественскую сцену вдруг тенью лег вопрос: «Для чего я тут нахожусь?»

Его захлестнула волна нежности к его Беверли, бедняжке Бев…

Впервые его посетила страшная мысль: то, что с ним произошло, может иметь зловещие последствия. Совершенный обмен веществ, полный иммунитет к любой хвори начиная с насморка, очевидная способность обходиться практически без еды и сна…

Что, если он будет жить…ну, не вечно, естественно, но во всяком случае, намного дольше, чем…

Он взглянул на жену, и хотя она выглядела молодо для своего возраста, воображение услужливо подсказало детали: тут морщинки, там слегка обвисшая кожа. Он-то, конечно, сможет скрыть свои чувства, но сумеет ли она? Он представил мучительно текущие годы: она неминуемо дряхлеет, он остается прежним.

Янси отвернулся, на глаза навернулись слезы.

Беверли тихонько высвободила руку. Он ощутил, как она нежно поглаживает его запястье. И то ли намеренно, то ли просто от усталости, не говорит ни слова.

Много позже, вспоминая этот эпизод, Янси решил, что ни одна женщина на свете, как бы она не превосходила в чем-то его жену, не смогла бы так точно угадать, какого поведения требовал момент.

Весной он, щадя чувства сослуживцев, отказался от нового повышения, четко сознавая, что в конечном итоге выиграет таким образом гораздо больше. На сей раз отпуск был делом решенным. Но куда поехать?

Что ж, он как всегда выберет место, а Беверли скажет: «Как скажешь, дорогой», — и в путь! Он постоянно думал об этом. Память послушно воскрешала для своего хозяина сцену за сценой; Янси почти решился, потом снова стал колебаться. Как-то раз, сидя в своем кабинете, громко произнес: «Нет! Нет, не сейчас!», чем немало удивил подчиненных.

Они отправились в Новую Англию, и открыли для себя ее суровую красоту: скалы, сверкающая гладь океана, паруса, словно чьи-то зарубки на четкой линии горизонта, воздух, такой чистый и девственно-свежий, как будто они впервые вдохнули его. Четыре дня супруги ловили рыбу, купались и танцевали. Пятый провели, уютно устроившись дома, а небо тем временем все тяжелело, наливались свинцом и давило, как ладонь гиганта. В три часа дня всем лодкам просигналили немедленно возвращаться. В четыре позвонили из береговой охраны и посоветовали покинуть арендованный на время отпуска домик: да, мэм, надвигается ураган, нет, не просто шторм, а настоящий ураган!

Они второпях побросали вещи в машину, забрались внутрь и выехали на протянувшееся вдоль линии берега шоссе, уже перекрытое сплошной шипящей стеной пены и слепящих брызг, которые ветер нес с моря. Автомобиль послушно вполз на холм, где раскинулся городок, и въехал во двор местного отеля.

Разумеется, он оказался переполненным; кому-то постелили в бельевой, за конторкой портье стояла раскладушка.

— Что же нам делать? — заныла Беверли. Но она пока не расстроилась по-настоящему, нет! Ведь это было подлинное приключение!

— Для начала что-нибудь выпить. Подкрепиться горячей рыбной похлебкой. А уж потом подумаем, что нам делать.

Взбудораженные, с горящими глазами и легкими, полными озона, они вошли в кафе.

Здесь им открылась картина, которую примерно год назад Янси так часто вызывал в воображении, что она стала для него такой же привычной, как безопасная бритва. Изящная спина, широкие плечи, прикрытые темно-коричневым молескином. Темные, блестящие под светом лампы, покорно-мягкие волосы. Длинная загорелая рука, небрежно подпирающая щеку цвета слоновой кости.

Сначала он отверг ее, принял за материализовавшуюся мечту, иллюзию, причудливую игру наэлектризованного воздуха. Но тут Беверли сжала локоть, воскликнула: «Янс, смотри!» и, не дав ему и рта раскрыть, подскочила к ее столику.

— Лоис! Лоис, как вы здесь очутились?

Ну вот, только ее мне не хватало, угрюмо подумал Янси, выдвинувшись вперед.

— Привет, Лоис.

— Ну!.. — этим простым возгласом она умудрилась выразить и теплоту, и радушие, и еще… Но разве поймешь ее до конца, даже когда она радостно улыбается, как сейчас? Маска тоже умеет изображать улыбку.

— Присаживайтесь, Беверли. Янси, садитесь пожалуйста.

Торопливый обмен новостями. Да, она продала свое дело прошлой весной. Работала в городе. Уволилась, ищет что-нибудь получше. Приехала сюда, чтобы свежий морской воздух выдул бензиновую вонь из волос. Ох, только бы не вместе с шевелюрой, вон как разгулялся! О да, спешила поделиться радостью Беверли, и с таким жаром, с такой искренней гордостью, два повышения, еще от одного отказался, через год будет там всем заправлять, вот увидите! И так далее…

— А вы как, Лоис? Замужем, или, может, собираетесь?

— Нет, — хрипловато ответила Лоис. — Я не замужем.

Янси торопливо наклонил голову: боялся встретиться с ней взглядом.

— И не собираюсь.

Заказали выпивку, потом еще раз, заказали превосходную рыбную похлебку. Снова выпивку.

Настало время уходить, и Янси, расплачиваясь по счету, хмуро говорил себе: «Ты держался молодцом, парень, так что если пару дней побудешь не слишком разговорчивым, не беда. Хорошо, что с этим покончено. Но все-таки хотелось бы…»

Уже поднимаясь, Беверли спросила:

— Вы остановились здесь?

Лоис странно улыбнулась.

— Не выгонят же меня!

И тут Янси не удержался:

— Это как надо понимать?

Лоис тихонько рассмеялась.

— Я приехала всего полтора часа назад. У меня и в мыслях не было заказывать заранее номер. В общем, у них все забито. Просто посижу здесь до самого закрытия. Пусть тогда придумывают, что со мной делать. — Она вновь засмеялась. — В свое время приходилось решать задачи и потрудней.

— Ох, Лоис, но так же нельзя! Они предложат вам спать на стойке!

Лоис безразлично пожала плечами.

— Янси, — торопливо заговорила Беверли, раскрасневшись. — Ты помнишь, как два насквозь промокших приезжих никак не могли найти себе кров, и как им помогли?

На сей раз он не успел отвести глаза, и встретился с Лоис взглядом. Тогда и началось это ужасное сердцебиение.

— А теперь настал наш черед, — объявила Беверли. — Давайте отправимся дальше вместе. Мы что-нибудь найдем. Поехали! Ну же, Лоис!

Только послушайте ее, думал Янси, как закусила удила! Обычно ведь сначала узнает, чего хочу я. Он тут же поправился. Нет, в большинстве случаев жена просто делает то, что ему по вкусу, даже не спрашивая. Ладно, оборвал он себя, хватит думать о всякой чепухе.

В десяти милях к югу им попался городок с гостиницей. Мест нет. Еще через четыре мили — мотель. Забит по самые стропила. Двадцать миль до следующего населенного пункта, а дело шло к вечеру. Снаружи хлестал дождь, совсем как два года назад. Под таким же ливнем они с Беверли брели к дому Лоис, только теперь потоки воды низвергались с неба, сопровождаемые завывающим ураганным ветром.

Пока они добирались до следующего городка, портовые сигналы успели убрать: ураган, верный своей непредсказуемой природе, повернул на восток, оставив за собой дождь и беснующийся океан, уже никому не страшные. Они торжественно въехали в город, промокший и ярко-блестящий, еще не оправившийся полностью от испуга, не успевший вздохнуть с облегчением.

То тут, то там, попадались открытые магазины. В городе имелось три отеля, два оказались переполненными. Они остановились возле круглосуточной аптеки, чтобы у кого-нибудь узнать дорогу к третьей гостинице. Лоис купила сигареты, а Беверли выкопала «Анну Каренину» в издании «Книжного клуба», и с радостью схватила книгу, уверяя, что давно хотела ее прочесть.

В третьем и последнем отеле остался лишь двойной номер с ванной.

Служащий кивнул. Янси посмотрел на Лоис, но та опустила веки. Он бросил взгляд на жену. Беверли сказала:

— Почему бы и нет? Мы с тобой поместимся в одной кровати. Я не особенно крупная.

Да, Бев, подумал он, не особенно…

— Беверли, — начала Лоис.

— Тсс, — прервала ее Беверли. — Берем, — заявила она портье.

Лоис снова повернулась. Теперь они оба смотрели на потолок. Вот, оказывается, что нас объединяет, стерильно-холодный лунный свет, мелькнула злая мысль.

Он ненадолго отвлекся. Потом сердце снова забушевало. Каждый его удар сотрясал все тело. Сотрясал кровать, стены, здание отеля, истерзанный утес, так что тот с еще большим упорством отбрасывал океан, посылавший на приступ волну за волной.

Его груди коснулся своими хрупкими, нежнейшими крылышками мотылек: Беверли открыла глаза. «Господи, точь в точь одно из бессмысленных спряжений для тех, кто начинает учить французский, — в бешенстве подумал Янси. — Я смотрю в темноту, ты смотришь в темноту, она смотрит в темноту…»

Беверли шевельнулась. Немного поерзала, забираясь повыше, подсунула руку под его голову, притянула к себе. Прикоснулась теплыми губами к уху. Он почувствовал ее жаркое дыхание.

Едва слышный шепот:

— Что ты, милый? Чего ты хочешь?

Чего он хочет? Да ничего! Ничего из того, что может получить. Во всяком случае, из того, что уже принадлежит ему.

Беверли сползла ниже и снова опустила голову ему на плечо. Она замерла, лишь рука ее скользнула на грудь и невесомым грузом легла на яростно бьющееся сердце.

Лоис тихонько вздохнула и перевернулась на другой бок, спиной к ним. Снаружи не переставая визгливо хохотал ветер. Еще одна гигантская волна с грохотом разбилась о скалы, превратилась в потоки воды и стекла с камней, чтобы вернуться в океан. В комнате на миг потемнело, затем ее снова залил лунный свет.

Беверли порывисто села.

— Мне не спится, — отчетливо произнесла она.

Лоис молчала, Янси не отрывал глаз от жены. В холодных серебристых лучах все выглядело как передержанная фотография. Но плоть Беверли казалась розовой. Единственный объект в этом бешено пульсирующем мире, состоящем из разных оттенков черноты, наделенный цветом.

Беверли спустила ноги на пол, встала и потянулась, освещенная луной. Маленькое, крепкое тело. Маленькое, крепкое, и… молочно-розовое? Это на самом деле так, или он просто помнит цвет ее кожи?

Как прекрасно дополняют они друг друга! Как сбалансированы составляющие уравнения, которое выражает этот хаос, восторженно размышлял Янси. Беверли — маленькая, белокурая, открытая, простодушная, прямая. Лоис — высокая, очень стройная, темноволосая, изменчивая сложная. И каждой явно недостает качеств, с избытком имеющихся у другой.

— Надо прочитать девятнадцать глав «Анны Карениной». Займет где-то час, не больше. — Беверли оперлась коленом о кровать, перегнулась через мужа и что-то взяла со столика. Потом подошла к комоду, вытащила книгу. Прошла в ванную. Под дверью засияла полоска света.

Янси долго не шевелился, глядя на эту желтую полоску. Наконец перевернулся набок и посмотрел на Лоис. Приподнявшись в постели, опираясь на тонкую руку, она, казалось, тоже глядит на него.

— Что она взяла со столика, Янси?

— Свои часы.

— А! — Лоис медленно опустилась на локоть.

Теперь она уже точно пристально рассматривала его.

Знает ли Лоис, как бешено стучит его сердце? Вероятно, да. Скорее всего, Беверли тоже хорошо слышит его через дверь. Он вдруг задал себе совершенно идиотский вопрос, сам поразившись его неуместности.

Нравятся ли Беверли красные шторы?

Лоис едва заметно приподняла голову, указывая на ванную, и шепнула: — Я бы не смогла.

Его охватило острое, неутолимое желание, но, — невероятно, — как бы лишенное ясной цели, объекта. Словно разверстая темная пасть, оно вот-вот поглотит его целиком… Потом проснулась неуверенность. И тогда, наблюдая, как отражается в бездонных темных глазах идущий из ванной свет, он вдруг понял, у кого из этих двух дорогих ему женщин по-настоящему сложная, трудно постижимая натура.

«Я бы не смогла» — так отозвалась Лоис о способности Беверли с удивительной быстротой усваивать книги. Интересно, что еще по силам его жене и недоступно для Лоис?

Что из себя на самом деле представляет Беверли?

Впервые за все время после катастрофы Янси Боумен задумался, что случилось с его женой в день, когда он умер. До сих пор он был уверен, что пока его восстанавливали, она спала. Уверен… А собственно, почему? На каких основаниях? Ведь он ее ни разу не спросил! Но… Нет, невозможно! Это… это противоестественно!

Хотя такой, как мистер Боумен, не должен интересоваться подобными вещами. Прежнему Янси это бы и в голову не пришло. Сейчас что-то в нем изменилось, что-то случилось с душой, и теперь он способен, нет, достоин того, чтобы задавать себе такие вопросы. Но ведь он не мог стать другим! Его просто воссоздали, кое-что улучшили, превратив в эдакого супер-Янсимена.

Предположим, надо восстановить совсем молодой организм. Логично было бы заложить в нем способность к дальнейшему развитию. Значит, он мог совершенствоваться. В чем это проявилось?

А как бы он поступил в такой же невообразимой ситуации два года назад, даже после того, как побывал на корабле пришельцев? Конечно же, совсем по-другому! Не лежал бы тут, тратя драгоценные секунды на всякие размышления!

Допустим, Беверли тоже погибла и ее восстановили, как и его. Он не поделился с ней своим секретом; почему она должна признаваться ему в своем?

Разве главная цель пришельцев не состояла в том, чтобы улучшить, но не менять пострадавших землян? Он остался прежним Янси, продолжал задавать тон в семье и принимать как должное почти рабскую преданность супруги. И она после восстановления осталась бы той же, всегда послушной желаниям мужа, женщиной.

А если Беверли не погибла, не подверглась изменениям, значит она по сути своей способна на то, что не по силам Лоис? И не по силам ему самому, с болью осознал Янси, при всех его сверхъестественных возможностях. Возможно, она с самого начала была гораздо более значительной и глубокой личностью, чем супер-Янси?

От облегчения приятно закружилась голова, волна умиротворения докатилась до сердца, и оно наконец успокоилось. Янси улыбнулся. Теперь он твердо знал, как именно изменился, насколько вырос.

И сразу пришло понимание, что нужно сделать сейчас и как вести себя потом, до конца своих дней, которые пролетят рядом с Беверли. До сих пор ему не приходило в голову поинтересоваться, осталась ли она после происшествия на шоссе той женщиной, на которой он когда-то женился. Теперь, уже осознанно и по собственной воле, он никогда не задаст подобного вопроса. Эта единственная в их жизни тайна придаст совместному существованию влекущую загадочность и очарование.

Решение возникло за считанные секунды. И вот он снова видит, как резвятся желтые огоньки в глазах Лоис. Янси повторил ее слова.

— Я бы не смог, — шепнул он.

Лоис медленно раздвинула губы в улыбке, откинулась на подушку и закрыла глаза. Кажется, она дрожит всем телом. Но из-за темноты трудно понять наверняка. Да и зачем?

Он отвернулся, набрал побольше воздуха в легкие: сердце успокоилось, его неистовая пляска больше не мешала дышать полной грудью.

— Беверли!

Звонкий удар: на кафельный пол упала здоровенная книга. Несколько мгновений ни звука; потом дверь открылась.

— Да, милый.

— Забирайся в постель, дурочка. Почитаешь в другой раз. Тебе надо выспаться.

— Я только… Хорошо, Янс, как скажешь.

Она выключила свет и вышла из ванной. Волна лунного света омыла лицо. Беверли смотрела на Лоис. Губы ее дрожали.

Она забралась в постель и Янси нежно, виновато обнял жену. Она повернулась и вдруг стиснула его так крепко, что он едва удержался от крика.

Теодор Старджон

Живая скульптура

(«Slow sculpture», 1970; «Nebula» for best short story)

Незнакомец разжег ее любопытство. Она никак не могла понять, кто он. Впрочем, это было известно немногим. Они встретились в саду на холме, где земля так сладко пахнет поздним летом и свежестью ветра: мужчина ходил вокруг груши, полностью погруженный в свое странное занятие.

Он поднял голову. На него внимательно смотрела стройная девушка лет двадцати пяти. Бесшабашно-отчаянное выражение на свежем личике. Но больше всего в ней привлекали глаза и волосы, сверкавшие пленительным золотисто-рыжим цветом.

Она разглядывала неизвестного, — высокого загорелого сорокалетнего мужчину, сжимавшего лепестковый электроскоп, — все больше чувствуя себя незваной гостьей, помешавшей какому-то важному делу, и наконец решилась прервать затянувшуюся паузу.

— А вы… — начала она приличествующим случаю тоном, но мужчина решительно оборвал фразу: «Подождите, пожалуйста».

Он вложил прибор в ее руку и она присела, старательно держа его так, чтобы не изменить направление. Незнакомец немного отступил и постучал камертоном по колену. — Ну как? Что он показывает?

Приятный тембр: людей с таким голосом обычно охотно слушают…

Она вглядывалась в хрупкие золотые лепестки на стеклянном диске. — Расходятся!

Он постучал вновь, и лепестки раскрылись еще шире. — Сколько там?

— Когда стучите, примерно сорок пять градусов.

— Отлично! Почти максимум. — Он вытащил из кармана мешочек, высыпал оттуда на землю немного белого порошка. — Теперь я отойду, а вы будете говорить, что показывает электроскоп.

Он принялся ходить вокруг дерева, вновь и вновь постукивая вилкой камертона, а она объявляла результаты: десять, тридцать, двадцать, ноль! Когда золотистые лепестки раскрывались на максимальную ширину, — больше сорока градусов, — незнакомец высыпал еще порцию похожего на мел порошка. В результате постепенно образовался неровный белый круг. Тогда он вытащил блокнот, изобразил дерево, вычертил контуры возникшей вокруг него полосы. Потом взял у девушки электроскоп. — Вы случайно сюда забрели?

— Да. То есть… Нет. — На долю секунды его губы растянулись. Он не привык улыбаться, решила девушка.

— Будь я юристом, сказал бы, что вы злонамеренно уклоняетесь от ответа.

Она окинула взглядом холм, переливающийся в лучах заходящего солнца, словно слиток золота. Валуны, пучки уже начинающей редеть, поникшей травы, одинокие деревья, сад. За плечами остался тяжелый путь.

— А вы не задавайте таких трудных вопросов. — Она тщетно пыталась улыбнуться: вместо этого из глаз вдруг хлынули слезы.

«Господи, как глупо получилось!» — мелькнула отчаянная мысль. Немного успокоившись, она пробормотала то же самое вслух извиняющимся тоном.

— Почему?

Ошеломленная непрерывной чередой вопросов, — характерная его черта, — она смешалась. Ничего удивительного, такая манера всегда выводит из себя, а иногда становится невыносимой.

— Нельзя так откровенно, на глазах у посторонних, проявлять свои чувства. Нормальные люди так не поступают!

— А по-моему, можно. И я еще не встречал ни одного такого «нормального».

— Да, я, наверное, тоже… Правда сообразила это только сейчас, после ваших слов.

— Тогда не кривите душой. И не надо все время повторять про себя: «Что он может подумать!» и тому подобное. Поверьте, мое мнение никак не зависит от ваших слов. А если не получается, лучше не говорите ничего и молча уйдите. — Она замерла. — Найдите в себе силы быть откровенной. Все важное становится ясным и простым, а в простых вещах признаваться легко.

— Я умру! — отчаянно выкрикнула она.

— Я тоже.

— У меня… рак груди.

— Давайте зайдем ко мне, что-нибудь придумаем. — С этими словами он повернулся и зашагал прочь.

Выдавив из себя нелепый смешок она, полумертвая от страха, глядела ему вслед. Ее жгла обида, переполняли абсурдные надежды на чудо… А потом она вдруг обнаружила («Господи, когда это я решилась?»), что покорно идет следом.

Ей удалось догнать мужчину почти на вершине холма, где сад начинал редеть.

— Вы врач?

Казалось, незнакомец не заметил ни ее колебаний, ни внезапного взрыва решимости.

— Нет, — отозвался он, шагая вперед, по-прежнему притворяясь, что не видит, как она, остановившись, кусает губы, а потом снова спешит за ним.

— Я, наверное, совсем спятила, — произнесла она вполголоса, поравнявшись с мужчиной, когда под ногами зазмеилась тропинка. Он, очевидно, понял, что девушка просто размышляет вслух, и промолчал.

Здесь пейзаж оживляли мохнатые шарики хризантем и пруд, в котором, словно блестки, посверкивали чешуей золотые рыбки. Таких больших она еще никогда не встречала!

Наконец, показался дом. Эту часть сада окружала колоннада, смыкавшаяся с холмом. Дом стоял на склоне, словно сросся с ним, стал частью здешних мест. Плоская крыша частично опиралась на камни; дверь из грубо обтесанных бревен, утыканных гвоздями, в которой виднелись две щели, похожие на амбразуры, открыта. Когда она захлопнулась за ними, лязг запора вызвал неприятную мысль о тюрьме, но охватившее ее ощущение полной изоляции от внешнего мира было слишком пронзительным и глубоким, чтобы винить лишь зловещие звуки.

Девушка прислонилась к двери, следя глазами за хозяином. Они стояли в небольшом внутреннем дворике, в центре которого расположился пятиугольный застекленный павильон. В нем росло сучковатое изогнутое карликовое дерево, можжевельник либо кипарис, нечто вроде японского бонсаи.

— Идем? — он стоял у открытой двери по другую сторону павильона.

— Бонсаи не может быть высотой в пятнадцать футов, — заметила она, рассматривая деревце.

— Мой может.

Она медленно дошла до двери, не отрывая взгляда от диковины. — Давно вы его растите?

— Полжизни. — В его голосе звучали гордость и удовлетворение достигнутым.

Расспрашивать хозяина бонсаи, сколько лет его деревцу, нетактично, потому что такие разговоры можно расценить как завуалированное желание узнать, сам он сотворил это маленькое чудо, или принял его из чьих-то рук, продолжив дело, начатое другим. Тут невольно возникает соблазн приписать себе чужую работу. А вот вопрос, давно ли он растит бонсаи, чрезвычайно тактичен и уважителен в отношении владельца.

Она вновь взглянула на бонсаи. Порой встречаются забытые, полузаброшенные бедолаги, стоящие в ржавых банках в какой-нибудь не очень процветающей школе. Их не продают лишь из-за неприемлемой формы, мертвых ветвей или потому, что деревце либо его ветки растут слишком медленно. Как правило, они отличаются необычно изогнутым стволом и уникальной способностью упрямо выдерживать любые превратности злой судьбы, используя малейшую возможность победить смерть. Чтобы вырастить экземпляр, которым она сейчас любовалась, недостаточно не то что половины — всей жизни хозяина дома. Внезапно ее поразила мысль, что такая красота может быть невосполнимо уничтожена огнем, личинками, термитами, белками, другими слепыми силами, для которых не существует принципов справедливости, преклонения перед чужой жизнью и прекрасным. Она перевела взгляд на незнакомца.

— Ну что, идем? — повторил он.

— Да.

Они вошли в его рабочий кабинет.

— Присаживайтесь вон туда, чувствуйте себя как дома. Наша проблема может занять немного времени.

«Туда» означало просторное кожаное кресло у стеллажа. Отсюда удобно было разглядывать книги. Эклектичная подборка. Исследования в области медицины, ядерной физики, техники, химии, биологии, психиатрии. Монографии по теннису, гимнастике, шахматам, игре «го», гольфу. Потом драматургия, исследования феномена творчества, словари, энциклопедии. «Современный английский язык», «Американский английский», дополненное издание, «Словарь рифм» Вула и Уолкера… Целая полка заполнена томиками биографий.

— Неплохая у вас библиотека.

Его целиком поглотила работа, завязывать светскую беседу он явно не желал, поэтому ответил довольно лаконично:

— Да, знаю. Может, когда-нибудь решите познакомиться с ней поближе.

Девушка некоторое время раздумывала над смыслом реплики. Очевидно, наконец решила она, ей дали понять, что здесь собрано лишь самое необходимое для работы, а настоящая библиотека расположена в другом месте. Она наблюдала за мужчиной с каким-то почти набожным восхищением, любуясь каждым жестом. Ей нравились его движения: быстрые, решительные. Он не тратил ни секунды на сомнения и колебания. Кое-что из приборов было ей знакомо — стеклянный дистиллятор, центрифуга, мерное устройство и два холодильника. Впрочем, второму явно не подходило такое название, потому что термометр на двери показывал семьдесят градусов по Фаренгейту.

Однако все это — просто неодушевленные предметы. Человек, заставляющий их работать — вот кто достоин внимания. Человек, околдовавший ее настолько, что она уже забыла про книги.

Он наконец завершил сложные манипуляции на лабораторном столе, повернул какие-то рукоятки. Подхватил высокий табурет, подошел, присел рядом — точь в точь птичка на длинной ветке! Уперся пятками в поперечину, опустил загорелые сильные руки на колени.

— Испугались. — Он не спрашивал, просто констатировал факт.

— Наверное, да.

— Еще не поздно встать и уйти.

— Ну, если подумать, какой выбор… — смело начала она. И сразу сникла. — Все равно, какая разница?

— Разумно, — сказал он почти радостно. — Помню, когда я был маленьким, дом, где мы жили, загорелся, началась паника. Все отчаянно рвались к выходу, и мой десятилетний брат выбежал на улицу с будильником в руке. Старенькие часы, давно уже не ходили, но из всех вещей брат выбрал именно их. Он так и не смог объяснить, почему.

— А вы можете?

— Сказать, почему он выбрал будильник? Нет. Но наверное сумею понять, почему он действовал так нерационально. Паника — весьма специфическое состояние. Подобно ужасу или его следствию, слепому бегству, либо провоцирующей нападение ярости, она представляет из себя довольно примитивную реакцию на грозящую опасность. Это одно из проявлений инстинкта самосохранения, причем своеобразное, потому что вытекает из иррациональных оценок. Почему же именно отказ от логического восприятия служит человеку механизмом, обеспечивающим выживание?

Девушка задумалась: в ее собеседнике чувствовалась скрытая сила, заставляющая серьезно отнестись к тому, что он говорил.

— Понятия не имею, — наконец произнесла она. — Может быть, в определенных ситуациях одного разума недостаточно?

— Верно. Именно понятия не имеете! — В его голосе сквозило одобрение, и она невольно покраснела. — И уже доказали это. Если в минуту опасности вы пытаетесь думать логически, но ничего не помогает, вы отбрасываете логику. Отказ от того, что не действует, трудно назвать глупостью, правда? Стало быть, паника заставляет вас действовать вслепую. Практически любые действия бесполезны, а некоторые даже опасны, но это не важно — над вами и так уже нависла смертельная угроза! Как только включается стремление выжить, человек сознает, что лучше один шанс из тысячи, чем отсутствие шансов вообще. Вот почему вы сидите здесь, хотя перепуганы насмерть. Что-то подталкивает вас к бегству, и все-таки вы остаетесь.

Девушка кивнула, и он продолжил.

— Вы обнаружили у себя опухоль, отправились к врачу, тот, поколдовав немного, сообщил роковой результат. Возможно, диагноз подтвердил другой доктор. Вы принялись рыться в книгах, пытаясь угадать, что ждет вас в будущем — судьба подопытного кролика, полное или «частичное» излечение, долгое мучительное существование — в общем то, что в медицине называется безнадежным случаем. Тогда вы отравились куда глаза глядят, и в конце концов, помимо воли, оказались в моем саду. — Он развел руками, и снова плавно опустил их на колени. — Паника, вот причина, заставляющая маленького мальчика выбежать в полночь из квартиры с поломанным будильником в руке; она же объясняет, почему существуют шарлатаны. — На столе что-то зазвенело. Мужчина улыбнулся ей и вернулся к работе. Не оборачиваясь, он завершил свой монолог. — Но я не шарлатан. Прежде чем тебя им объявят, надо добиться права называть себя врачом, а у меня таких претензий нет.

Она молча следила за тем, как, не прерывая свою речь, он что-то включает, выключает, измеряет, отвешивает, мешает… Он был дирижером, и хор приборов, послушный взмахам его волшебных рук, откликался гудением, шипением, свистом и щелканьем, исполнял соло, сливался в едином стройном гуле. Ей захотелось хоть как-то выплеснуть напряжение: засмеяться, закричать, заплакать. Но она сдерживалась из страха, что потом не сможет остановиться.

Когда он снова подошел к ней, внутренняя борьба сменилась полным оцепенением. Увидев, что он держит в руке, она лишь широко раскрыла глаза и задержала дыхание. На большее сил не хватило.

— Да, да, это действительно игла, — с иронией произнес он. — Длинная, блестящая и острая. Только не говорите, что вы из тех, кто смертельно боится уколов. — Он тронул провод, идущий от черного футлярчика, в котором лежал шприц, присел на табурет.

— Хотите, дам что-нибудь успокаивающее?

Она боялась заговорить, боялась перешагнуть зыбкую грань, отделяющую от безумия.

— Лично я не советую, потому что у этой химической дряни довольно сложный состав. Но если без него никак нельзя…

Она собрала последние силы и отрицательно качнула головой. Мужчина промолчал, но она и так чувствовала, что он ее одобряет. В мозгу мелькали тысячи вопросов. Что он хочет ей ввести? Сколько инъекций нужно сделать? Много ли процедур придется пройти? Что это за процедуры? Где придется лечиться? Как долго? И главное, главное… Доктор, я буду жить? Она должна все знать, непременно, немедленно!

Он снизошел до ответа лишь на один из ее невысказанных вопросов. — Я использовал изотоп калия. Чтобы рассказать, как я выяснил, что делать, и почему надо делать именно это, потребуется слишком много времени. Так что объясню самую суть. Теоретически, каждый атом уравновешен в отношении электрических зарядов. Точно такое же равновесие должно проявляться и на уровне молекул, — поровну плюсов и минусов, — а сумма равняться нулю. Случайно мне удалось установить, что соотношение зарядов в переродившейся клетке не равно нулю: ну, во всяком случае, не на сто процентов. Представим себе, что на молекулярном уровне свирепствует субмикроскопическая буря с небольшими молниями, и они, пролетая, меняют знаки. Помехи мешают передаче информации. — Иллюстрируя свою речь, он энергично взмахивал рукой со шприцем. — Именно здесь и зарыта собака! Когда что-то мешает передаче информации, особенно механизму ДНК, который как бы приказывает: «Изучи план, начинай строить так, как он предписывает и закончи вовремя», когда данные запутаны, возникают изломанные, уродливые конструкции. Строения, лишенные равновесия. Они почти способны выполнять свои функции, и справляются почти нормально, но все же это переродившиеся клетки, и в результате информация искажается еще сильнее.

— Так вот, неважно, чем вызвана такая буря — вирусами, какими-то химикатами, излучением, физической травмой или нервным напряжением (да, да, нервное напряжение тоже может стать причиной!). Главное — добиться состояния, исключающего саму возможность бури. Если это удается, клетки, обладающие способностью к регенерации, сами исправят дефекты. Биологическая система — не гипотетический теннисный шарик, наделенный неким зарядом, который нужно снять или разрядить с помощью заземленного кабеля. Она обладает определенной гибкостью: я бы назвал данное свойство толерантностью, позволяющей получать больший или меньший заряд и в целом нормально функционировать.

Допустим, та или иная группа клеток переродилась, положительный заряд стал больше единиц на сто. Такая группа воздействует на расположенные рядом клетки, но другие процессы не затрагивает. Если бы нормальные ткани сумели «принять» дополнительный заряд и помочь довести его до переродившихся клеток, последние избавились бы от губительного избытка, то есть «вылечились». Понимаете? Сами смогли бы «сбросить» его, либо передать другим группам, а те — дальше, словно по цепочке. Иными словами, если я введу вам препарат, который «рассредоточит» опасный избыток, даст возможность свободно протекать нормальным физиологическим процессам, то они сами исправят повреждения, причиненные организму больными клетками. Такое средство я сейчас приготовил. — Он зажал шприц между колен, достал из кармана халата пластиковую коробочку, вытащил из нее ватку. Резкий запах спирта. Сильные пальцы сомкнулись вокруг напрягшегося от страха запястья. Мужчина заставил ее распрямить руку, продезинфицировал внутренний сгиб и при этом не переставая говорил:

— Я, конечно, не сравниваю заряды в атомном ядре с постоянным током. Это разные вещи. Но определенная аналогия существует. Кстати, можно использовать и другое сравнение — уподобить такой заряд отложениям жиров. Мое средство с детергентом растворяет их без остатка! И опять напрашивается аналогия с электрическим током. Организм, обогащенный моим препаратом, накапливает невероятный заряд. Это побочный эффект, который в силу непонятных мне пока причин напрямую связан с акустикой. Помните, чем я занимался, когда вы подошли: камертон, электроскоп? Я насытил дерево моим средством. В нем имелось множество переродившихся клеток. Теперь их не осталось.

Неожиданно он улыбнулся девушке, поднял шприц, выпустил немного жидкости. Другой рукой сильно, но осторожно сдавил плечо и вонзил иглу в вену. Он так умело ввел ее, что девушка лишь тихонько вздохнула. Не от боли, наоборот, потому что ожидала, но не ощутила ее.

Мужчина внимательно следил за стеклянным цилиндром, выглядывавшим из футлярчика, и медленно отводил поршень шприца, пока в бесцветной жидкости не показалось неровное пятно крови. Он вновь нажал на поршень.

— Не двигайтесь, пожалуйста. К сожалению, процедура займет некоторое время. Необходимо ввести в вас много моего препарата. — Снова бесстрастный голос диктора. Таким тоном несколько минут назад он рассуждал об акустике, камертоне и дереве. — Здоровые биологические системы излучают сильное поле, а больные — очень слабое, или оно вообще отсутствует. С помощью довольно примитивного устройства, электроскопа, можно установить, существует или нет в организме группа переродившихся клеток, и если да, насколько далеко зашел процесс, каковы размеры поврежденного участка. — Он продолжал нажимать на поршень, передвинув другую руку таким неуловимо-мягким движением, что погруженная в ее плоть игла даже не шевельнулась. Это начинало раздражать не меньше, чем знакомая тянущая боль от обычной внутренней инъекции, после которой остается синяк.

— Вам интересно, почему на нашего металлического кровососика надет футляр с проводом? Уверен на сто процентов, совершенно не интересно. Вы не хуже меня понимаете, что я просто стараюсь вас отвлечь. Но все-таки, давайте объясню? Это просто катушка, создающая переменный ток высокой частоты, обеспечивающий магнитную и электростатическую нейтральность раствора. — Быстрым движением он извлек иглу; приложил ватку, согнул ей руку.

— Впервые после процедуры мне не объявили… — произнесла она.

— Не объявили? Что?

— Сколько будет стоить курс лечения.

Ее реплика опять вызвала одобрение. На сей раз он высказал его вслух:

— Мне нравится, как вы держитесь. Ну, как мы себя чувствуем?

— Как девушка с ужасным нервным срывом. Это чудище пока дремлет где-то внутри, но если вдруг проснется… Не будите спящую истерику!

Мужчина коротко рассмеялся. — Скоро почувствуете себя так странно, что времени и сил на истерики не останется!

Он встал, отнес шприц на стол, свернул провод, выключил источник переменного поля, а когда вновь подошел к ней, держал большую стеклянную миску и кусок фанеры. Поставил ее на пол дном вниз и накрыл фанерой.

— Ох, я вспомнила, на что эти штуки похожи! — воскликнула она. — В школе… там на уроке показывали, как создать искусственную молнию с помощью… Сейчас, сейчас… Да, такая длинная лента, которую вращают валики, потом тоненькие провода, — они вызывают трение, — а наверху большущий медный шар.

— Генератор Ван де Граафа.

— Верно! Помню, меня поставили на миску, прикрытую досочкой вроде вашей и заряжали с помощью этого самого генератора. Ничего особенного я не чувствовала, только волосы встали дыбом. Весь класс умирал со смеху, я выглядела как пугало! Потом мне сказали, что пропустили сорок тысяч вольт.

— Отлично. Очень рад, что вы все так хорошо помните. Сейчас будет примерно то же, только немного увеличим напряжение. Вдвое.

— Ой!

— Не бойтесь. До тех пор, пока вы надежно изолированы, а заземленные и не очень-то заземленные объекты, — вроде меня, например, — останутся на почтительном расстоянии, никаких фейерверков не предвидится.

— А вы хотите использовать такой же генератор?

— Нет, не такой же… Кстати, почему в будущем времени? Вы и есть генератор.

— Я — гене… Ох! — Она приподняла лежавшую на подлокотнике руку, и сразу раздался громкий треск разряда. Запахло озоном.

— Да, именно вы! Причем сильнее, чем я ожидал, и пожалуй быстрее. Встаньте, пожалуйста.

Девушка начала медленно подниматься, но потом почти слетела с сидения. Как только тело оторвалось от кресла, кожаную обивку на мгновение покрыла паутинка голубовато-белых молний. Эти шипящие разряды вытолкнули ее на полтора ярда вперед. Или просто мускулы инстинктивно отреагировали на страшное зрелище? Но девушке сейчас было не до раздумий. Потрясенная, она едва устояла на ногах. Еще немного, и хлопнется в обморок!

— Держитесь, — резко произнес он.

Девушка стряхнула с себя дурноту, порывисто дыша. Он сделал шаг назад. — Становитесь на доску. Быстрее.

Она молча повиновалась, оставив позади два огненно-белых следа. Ступила на фанеру, качнулась. Волосы зашевелились, как миниатюрные змейки.

— Что со мной происходит? — отчаянно выкрикнула она.

— Все в порядке.

Подойдя к столу, он включил акустический генератор. Прибор низко завыл в интервале сто-триста герц. Мужчина усилил звук, повернул регулятор высоты тона. Когда тот стал пронзительно-тонким, золотисто-рыжие «змейки» стали извиваться, словно каждая стремилась отделиться от головы. Звук поднялся до десяти, дошел до неслышных, заставляющих вибрировать тело, ста килогерц. На самых предельных уровнях волосы опускались, а при ста десяти вставали торчком («…я выглядела как пугало!») Установив регулятор громкости на нужный уровень, он взял электроскоп и подошел к девушке.

— Знаете, вы сейчас в сущности вот этот прибор, только живой. А еще генератор Ван де Граафа. Ну и, конечно, пугало.

— Можно мне сойти? — пролепетала она.

— Нет, еще рано. Не двигайтесь. Разница потенциалов между вами и окружающим сейчас настолько велика, что, окажись вы рядом с любым предметом, произойдет разряд. Вас он не убьет, но ожог и нервное потрясение могу гарантировать. — Он вытянул руку с электроскопом. Даже с такого расстояния, полуослепшая от ужаса, она заметила, как широко раскрылись сверкающие лепестки. Мужчина обошел вокруг нее, следя за их движениями: подносил прибор ближе, отодвигался, словно исполнял какую-то сложную ритуальную пляску. Наконец, вернулся к генератору и немного уменьшил звук.

— От вас исходит такое сильное поле, что отклонения не фиксируются, — пояснил он и вновь подошел, на сей раз чуть ближе.

— Я больше не могу… Не могу! — шепнула она.

Но мужчина ничего не слышал, либо не пожелал услышать. Как ни в чем ни бывало, он поднес электроскоп к ее животу, передвинул выше. — Ага, вот ты где! — воскликнул он радостно, добравшись до правой груди.

— Что там? — простонала она едва слышно.

— Опухоль! Правая грудь, довольно низко. Ближе к подмышечной впадине. — Он присвистнул. — Средних размеров. Злокачественная, еще какая злокачественная!

Она пошатнулась, стала опускаться на пол. Перед глазами опустился черный занавес. Потом на мгновение его разорвала ослепительная голубовато-белая вспышка. И снова полная темнота…

Там, где тянется линия между потолком и стеной. Там… Незнакомые стены, чужой потолок. Какая разница? Какая мне разница…

Спать!

Между потолком и стеной. Чуть ниже — багровый лучик закатного солнца. Выше — золотисто-рыжие хризантемы в зеленой вазе. И опять нависло это расплывающееся пятно. Лицо.

— Вы меня слышите?

Да. Да, но отвечать не надо. Не двигаться. Не разговаривать.

Спать.

Стена. Стол. Окно. За окном — ночь. Комната. По комнате ходит мужчина. Цветы! Хризантемы совсем как живые, но их срезали, они умирают.

Кто-нибудь сказал им об этом?

— Как вы себя чувствуете? — Настойчивый, неотвязный голос.

— Пить…

Какой холодный! Еще глоток, и челюсти сводит. Грейпфрутовый сок.

Она бессильно опускает голову, опирается на его руку. В другой он держит стакан. Нет, нет, это не…

— Спасибо. Большое спасибо.

Сейчас попробую сесть. Простыня… А моя одежда?

— Прошу прощения. — Он словно читает ее мысли. — Некоторые вещи плохо смотрятся на мини и колготках. Все постирано и высушено, можете одеться в любую минуту.

Вот они лежат. Платье из коричневой шерстяной ткани, колготки и туфли на стуле. Он предупредительно отошел, поставив стакан на столик рядом с графином.

— Вещи? Какие…

— Рвота. Кое-что попало мимо судна.

Простыня скрывает наготу. Как скрыть смущение?

— Господи, мне так неудобно! Я, наверное…

Мужчина качает головой. Его фигура то расплывается, то обретает четкость.

— Вы перенесли шок и не оправились до сих пор.

Он замер в нерешительности. Впервые она видит, как он колеблется. Она может читать его мысли: «Сказать ей, или не нужно?»

Конечно, нужно! Так он и сделал.

— Вы не хотели возвращаться в реальность.

— Ничего не понимаю.

— Сад, груша, электроскоп. Укол, генератор, разряды тока.

— Нет, ничего не помню. — Потом словно кто-то повернул рычажок в мозгу. — О Господи!

— Возьмите себя в руки, — резко произнес он.

Мужчина стоял совсем близко, возвышался над ней, она почувствовала его горячие ладони на лице.

— Не вздумайте снова терять сознание, уходить в себя, вы справитесь, слышите! Справитесь, потому что у вас уже все в порядке. Ясно? Все хорошо.

— Вы сказали, что у меня рак.

Она словно обвиняла его в жестокости.

— Вы сами сказали мне это.

— Да, я так думала, но не…

Он словно скинул с себя тяжкий груз. — Тогда все ясно. Сама процедура не могла вызвать такого шока. Трое суток без сознания! Я знал, тут кроется что-то личное, все дело в психике.

— Трое суток?

— Я иногда бываю немного напыщенным и самодовольным, потому что слишком часто оказываюсь прав. Я переоценил свою проницательность, верно? Когда предположил, что вы ходили к врачу и даже прошли обследование? Вы ведь ничего этого не сделали, так?

Она подняла голову: их взгляды встретились. — Я боялась. От рака умерли мама и тетя, а сестре пришлось ампутировать грудь. Я была на пределе! Поэтому, когда вы…

— Когда я точно установил то, что вы в глубине души знали, но смертельно боялись услышать, нервная система просто не выдержала. Вы побледнели как мел и рухнули без сознания. Такая реакция никак не связана с тем, что в данный момент через вас пропускали семьдесят с лишним тысяч вольт постоянного тока. Я все-таки успел тогда подхватить вас. — Он развел руки. Короткие рукава на скрывали красные пятна ожогов. — Так что меня тоже хорошенько стукнуло, я сам чуть было не отключился. Но по крайней мере вы не разбили голову, так что все закончилось благополучно.

— Спасибо. — Она не могла сдержать слез. — Что мне теперь делать?

— Как что? Возвращайтесь к себе, соберите осколки разбитой жизни, начните все заново, так сказать.

— Но вы ведь сами говорили…

— Когда до вас наконец дойдет, что я не только поставил диагноз?

— Вы… вы хотите сказать, что вылечили меня?

— Я хочу сказать, что вы сами себя лечите. До сих пор. Я ведь вам рассказывал, помните?

— Помню, но не все. — Она украдкой (но он конечно заметил) ощупала грудь.

— Она не исчезла.

— Если я сейчас стукну вас палкой по голове, — сказал он нарочито грубо, — на ней вырастет шишка. Завтра и послезавтра она продолжит украшать голову, а спустя два дня начнет потихоньку рассасываться. Через неделю еще будет заметно, а потом она исчезнет бесследно. То же самое произойдет с вашей опухолью.

Только сейчас до нее дошло все значение услышанного и испытанного.

— Один-единственный сеанс лечения, полностью избавляющий от рака!

— О Господи! — он тяжело вздохнул. — Неужели снова придется выслушивать эти душеспасительные напыщенные речи? Ну нет!

— Какие речи?

— О моем долге перед людьми. Обычно они бывают двух типов, впрочем, возможны вариации. Первые начинаются с призывов послужить во благо человечества, что в итоге сводится к подсчету вероятных доходов от этой бескорыстной службы. Вторые, — их я слышу очень редко, — ограничиваются страстными призывами; к сожалению, в них напрочь игнорируется такая проблема, как парадоксальное нежелание людей принимать полезные советы, если они не исходят от так называемых «заслуживающих доверия источников». Те, кто выдает поучения первого типа, прекрасно все понимает и придумывает недостойные способы обойти препятствия.

— Я не… — начала девушка, но он перебил ее.

— Такие речи могут быть украшены доморощенными откровениями мистического или религиозного характера, либо, по вкусу оратора, этическо-философскими рассуждениями. Это должно вызвать чувство вины, обогащенное жалостью к страдающим больным, и заставить меня согласиться с требованиями наших доброхотов.

— Но я просто…

— Вы, — он наставил на нее палец, словно дуло револьвера, — упустили прекрасный шанс убедиться в справедливости моих слов. Если не ошибаюсь, вы пошли к какому-то эскулапу, он определил заболевание и направил вас к специалисту-онкологу, а тот, подтвердив диагноз, послал к коллеге на консультацию. Вас охватила паника, вы попали ко мне и излечились. Знаете, какой окажется их реакция, если вы продемонстрируете им это рукотворное чудо? «Самопроизвольная ремиссия!» — вот что скажут они в один голос.

— Кстати, не только врачи, — продолжал он, охваченный внезапным приступом гнева, и девушка невольно вздрогнула. — Каждый начнет уверять, что своим исцелением вы обязаны именно ему. Диетолог не забудет похвалить патентованные пшеничные ростки и рисовое печенье, священник падет ниц и вознесет хвалу Господу за то, что Он услышал его молитвы, а генетик сядет на своего любимого конька и заверит, что у ваших предков была такая же ремиссия, только они ни о чем не догадывались.

— Прошу вас, не надо, — вскрикнула она, но мужчина уже не мог остановиться.

— Знаете, какая у меня профессия? Инженер в квадрате, — механик и электрик, — с дипломом юриста. Окажись вы настолько глупы, чтобы рассказать, что здесь произошло (надеюсь все-таки на лучшее, но если ошибусь, знаю как защититься), мне светит порядочный срок за занятие врачебной практикой без разрешения. Кроме того, можете обвинить меня в насилии, — я ведь уколол вас шприцем, — и даже в похищении, хотя тут придется доказать, что вас вынесли прямо из медицинской лаборатории. Никто никогда не поверит, что я просто взял и вылечил больную раком. Вы не знаете, кто я, правда?

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— А я вам и не скажу. Я тоже не знаю вашего имени.

— Ну, меня…

— Пожалуйста, не надо! Не желаю ничего слышать! Я хотел заняться вашей опухолью, поэтому вы здесь. А теперь хочу, чтобы вы вместе с ней исчезли, как только придете в себя и наберетесь сил. Я достаточно ясно выразился?

— Позвольте мне одеться, — произнесла она, — и я немедленно уйду.

— Даже без прощальной речи о моральном долге и любви к человечеству?

— Да, да. — Неожиданно злость пропала, она почувствовала жалость к этому человеку. — Я просто хотела вас поблагодарить, вот и все. Что тут плохого?

Он тоже успокоился. Подошел к кровати и присел, так что их лица оказались совсем рядом.

— Это очень мило с вашей стороны, — мягко произнес он, — несмотря на то, что добрые чувства испарятся, скажем, дней через десять, когда вас убедят в «ремиссии», либо через полгода, год, два, пять лет, по мере того, как обследования будут раз за разом давать отрицательный результат.

В его словах сквозила такая печаль, что она не удержалась и дотронулась до руки, которой он держался за край кровати. Мужчина не убрал ее, но и не показал, что тронут ее участием.

— Почему же вас нельзя поблагодарить за то, что вы для меня сделали?

— Это стало бы для вас символом веры, — холодно отозвался он, — а ее уже нет, если она вообще когда-нибудь существовала. — Он поднялся, пошел к двери. — Не уходите сегодня. Уже темно, дороги вы не знаете. Увидимся завтра утром.

А утром дверь оказалась открытой. Постель заправлена, все белье, которым она пользовалась — простыни, наволочки, полотенце — аккуратно сложены на стуле.

Девушка исчезла.

Он вышел во дворик и погрузился в созерцание бонсаи.

Утренние лучи золотили верхушку кроны, придавали изогнутым серовато-коричневым, казавшимся бархатными сучьям выразительность барельефа. Лишь тот, кто вместе с бонсаи проходит полный цикл жизни дерева, растит его, словно сына — подлинный хозяин (есть еще владельцы, но это низшая порода), по-настоящему чувствует связь, существующую между человеком и деревом.

Бонсаи обладает индивидуальностью, ведь он живет, а всему живому свойственно меняться, а еще развиваться согласно собственным желаниям. Человек смотрит на дерево, рисует в воображении форму, которую оно должно принять, чтобы удовлетворить его чувство прекрасного, и приступает к реализации замысла. Дерево, напротив, ограничено собственными, раз и навсегда закрепленными, возможностями; оно погибнет, но не сделает чего-либо, не свойственного деревьям, никогда не преступит пределы времени, отведенного Природой на тот или иной жизненный цикл. Поэтому формирование бонсаи — всегда компромисс, всегда взаимное уважение.

Человек не может сам создать бонсаи, и дерево не способно преобразовать себя в нечто, находящееся на стыке природы и искусства. Все должно происходить, основываясь на постепенно возникающем понимании и воле к сотрудничеству, что требует немало времени. Хозяин помнит свое бонсаи — каждую веточку, трещинку, каждую иголку — и часто бессонной ночью или когда выдается свободная минутка, за тысячи миль от дома чертит в памяти линию ствола или ветки и планирует будущее дерева. Заслоняя определенную сторону тканью, прикрывая корни, используя проволоку, воду и освещение, траву, забирающую лишнюю влагу, человек объясняет бонсаи, чего он хочет. Если цель обозначена ясно, оно откликнется и будет послушно воле хозяина. Почти послушно. Ибо всегда существуют чисто индивидуальные отклонения от запланированной формы — своеобразное проявление чувства собственного достоинства: «Ладно, я сделаю так, как ты хочешь, но сделаю это по-своему». Иногда дерево может логично и ясно объяснить человеку подобные отклонения, но чаще словно с улыбкой говорит ему, что прояви он больше понимания и любви, мог бы избежать такого.

Бонсаи — живая скульптура. Ни одно изваяние на свете не творится так медленно, и порой неясно, кто создает его — человек или само дерево.

Он стоял уже минут десять, любуясь золотыми отблесками на верхних ветвях. Потом подошел к резному деревянному ящику и вытащил потрепанную тиковую тряпку. Открыв стеклянную стенку павильона, накрыл тканью землю и корни с одной стороны, оставив противоположную открытой для ветров и влаги. Возможно через месяц или немного позже, один из побегов, сейчас старательно тянущийся вверх, уловит указание человека, а равномерное поступление воды окончательно убедит его в том, что расти лучше горизонтально. Если нет, придется применить сильнодействующие аргументы: проволоку, бандажи. Не исключено, что даже после подобных доказательств дерево будет настаивать на своем варианте роста, и сделает это столь убедительно, что хозяин откажется от задуманного плана. Так завершится непростой, терпеливый, обогативший обе стороны диалог.

— Доброе утро!

— Ах, черт возьми! — рявкнул он. — Из-за вас чуть язык не откусил. Я думал, вы ушли.

— Хотела. — Она сидела в тени под стеной, повернувшись к павильону. — Но задержалась, чтобы немного побыть с вашим деревом.

— Ну и…?

— Я долго думала.

— О чем?

— О вас.

— А сейчас?

— Послушайте, — решительно начала она. — Ни к какому врачу, ни на какие обследования я идти не собираюсь. Я не хотела уходить, пока не скажу это и не увижу, что вы мне поверили.

— Пойдемте, перекусим.

— Не могу. Ноги затекли.

Не раздумывая, он подошел к ней, подхватил на руки и понес. Обняв за шею, она не отрывала от него глаз. — Вы мне верите?

Мужчина продолжал идти, пока не оказался возле деревянного ящика; здесь он остановился, поймал ее взгляд. — Верю. Не знаю, почему вы решили так поступить, но все равно верю.

Он посадил девушку на ящик.

— Это символ веры, о котором вы говорили. — Лицо ее выражало сосредоточенность и решимость. — Наверное, вы заслужили такое хоть раз в жизни. Чтобы никогда больше не пришлось повторять то, что сказали мне.

Она осторожно стукнула пятками по каменному полу и скривилась. — Ух ты! Ну и мурашки!

— Я вижу, вы основательно все обдумали.

— Да. Можно я продолжу?

— Конечно.

— Вы ожесточились, вас не отпускает страх.

Казалось, он в полном восторге от ее слов. — Продолжайте, пожалуйста!

— Нет, — спокойно откликнулась она. — Лучше продолжите вы сами. Я считаю, что в этом суть проблемы. Почему вы всегда такой злой?

— Неправда.

— Почему вы такой злой? Почему?

— Еще раз, это неправда. Хотя, — добродушно добавил он, — вы делаете все, чтобы я таким стал.

— Спрашиваю еще раз: почему?

Ей показалось, что он необычно долго не отрывает от нее взгляда.

— Вы на самом деле хотите знать причину?

Она молча кивнула.

Мужчина взмахнул рукой. — Как по-вашему, откуда тут все взялось — дом, участок, аппаратура?

Она замерла, выжидательно глядя на него.

— Система удаления выхлопных газов, — голос его звучал хрипловато. Знакомый признак. — При выходе из двигателя они совершают вихревое движение. Несгоревшие частицы откладываются на стенках глушителя на слой стекловаты, которую можно вынуть и заменить свежей через несколько тысяч миль. Остаток выхлопа воспламеняется запальной свечой. Таким образом сгорает все, что способно гореть, жар разогревает топливо, а остатки вновь осаждаются на вату, которой хватает на пять тысяч миль. То, что в конечном итоге выходит наружу, может считаться, — во всяком случае, по нынешним меркам, — практически полностью очищенным от вредных элементов. А благодаря подогреву достигается большая эффективность работы двигателя.

— Значит, вы заработали на этом целую кучу денег?

— Да, заработал кучу денег, — повторил он. — Но вовсе не потому, что мое изобретение активно внедрялось и помогло сохранить чистый воздух. Ее купила одна автомобильная фирма, чтобы держать секрет под семью замками; конечно, им не понравилось новшество, ведь установка системы на новых моделях требовала дополнительных затрат. А раз повышается эффективность двигателя, изобретение не пришлось по вкусу и их дружкам из топливной промышленности. Что тут поделаешь!

— Человек учится на собственных ошибках. Я такой ошибки больше никогда не совершу. Но вы правы — я злюсь. Ярость кипела во мне, еще когда я, совсем молодой парень, служил на танкере. Как-то раз мне велели хорошенько надраить переборку с помощью серого мыла и тряпки. Я сошел на берег, купил средство для мытья, которое оказалось лучше, дешевле и отмывало грязь гораздо быстрее. Показал боцману и сразу получил по физиономии за то, что хотел показаться умнее его. Правда, он был тогда пьян… Но самое худшее началось потом. Вся команда, — старые морские волки, — объединилась против меня. Они называли меня стукачом, а на корабле это самое обидное прозвище. Я никак не мог понять, почему люди с таким ослиным упрямством противятся новому.

— Я боролся с этим всю жизнь. В голове у меня постоянно работает какое-то устройство, и оно заставляет постоянно спрашивать: почему надо делать непременно так? Почему нельзя сделать эдак? Любое событие провоцирует работу мысли, возникают новые проблемы, а они рождают изобретения. Главное — не останавливаться, особенно если хочешь получить ясные ответы, ведь они рождаются только после того, как задаешь вопросы. А нынешняя публика просто не желает спрашивать о чем бы то и было.

— Я получил кучу денег за вещи, которые никогда не послужат людям. То, что меня вечно трясет от злости — моя, и только моя вина, потому что я все-таки не могу удержаться от новых вопросов, а стало быть, ищу ответы. Здесь, в моей лаборатории, есть полдюжины по-настоящему стоящих изобретений, и еще штук пятьдесят существуют пока только у меня в голове. Но разве нужны они в мире, где люди охотнее перебьют друг друга, стоя в пустыне, даже если ми доказать, что можно превратить ее в цветущий оазис? В мире, где миллионы уходят на разведку и освоение нефтяных месторождений, хотя имеется бесчисленное множество доказательств, говорящих, что подобный вид топлива несет нам всем гибель!

— Да, я постоянно злюсь, но разве у меня недостаточно причин для этого?

Она терпеливо ждала, когда тишина поглотит эти гулкие тирады, разнесет их эхом в свежем морозном воздухе. Потом помолчала еще немного, чтобы до него дошло: сейчас он не сидит здесь наедине со своим вечным спутником — гневом. У него есть собеседница. Наконец мужчина осознал это и смущенно улыбнулся.

— А что, если вы неверно формулируете свои вопросы? — заговорила она. — Возможно, люди, живущие по старым правилам, действительно стараются не забивать голову мыслями о будущем. Но я знаю одно правило, над которым стоит задуматься: «Если ты верно задал вопрос, считай, что уже получил ответ».

Она сделала паузу, чтобы убедиться, что он слушает.

— Ну, вот например, вы опустили руку на кусок раскаленного железа. Можно задать вопрос: «Что делать, чтобы она не сгорела?» Ответ очевиден, правда? Если мир не хочет принимать ваши изобретения, вы можете так сформулировать вопрос, чтобы в нем содержался ответ, почему происходит так, а не иначе?

— Тут все ясно, — коротко сказал он. — Люди глупы.

— Неправильный ответ, и вы сами прекрасно это знаете.

— Интересно, какой же будет правильный?

— Не знаю, конечно! Могу сказать одно: для нас главное не что делается, а как. Вы ведь уже знаете, как поступать с бонсаи, чтобы он рос, повинуясь вашим желаниям?

— Ах ты черт!

— Люди тоже живые существа, им так же свойственно расти. У меня нет и сотой доли вашего опыта обращения с бонсаи, но я почему-то уверена, что когда вы начинаете его формировать, дерево редко бывает здоровым, стройным, сильным. Но именно из наиболее чахлых и искривленных могут вырасти самые красивые экземпляры. Не забывайте об этом, если уж взялись формировать все человечество!

— То, что вы сказали… Не знаю, что лучше — рассмеяться в лицо или стукнуть по нему хорошенько!

Девушка встала. Только сейчас он заметил, какая она высокая и стройная.

— Наверное, мне лучше уйти.

— Нет, нет, я ведь не в прямом смысле!

— Я совсем не испугалась. Просто мне лучше уйти сейчас.

— Боитесь задать следующий вопрос? — теперь он сумел отгадать ее мысли.

— Ужасно.

— Все-таки попробуйте.

— Нет.

— Хорошо, я спрошу сам. Вы сказали, что я стал злым, ожесточился, что меня не отпускает страх. Хотите знать, чего я боюсь?

— Да.

— Вас. Я смертельно боюсь вас.

— Не может быть!

— В вас есть что-то, вызывающее на откровенность, — с трудом произнес он. — Знаю, знаю, что вы сейчас думаете: боится сблизиться с другим человеком. Боится всего, с чем нельзя справиться при помощи отвертки, спектроскопа или таблицы косинусов и тангенсов. Да. С этой штукой я ничего поделать не могу.

Он очень старался сохранить в голосе иронию, но руки предательски дрожали.

— С «этой штукой» вы справитесь, поливая только одну сторону или выставляя ее на солнце, — тихо сказала она. — Просто обходитесь с ней как с любым живым существом, бонсаи или женщиной — неважно, и она станет такой, как вы хотите. При условии, что сумеете остаться самим собой.

Не жалейте ни времени, ни сил. Вложите в нее часть себя.

— Наверное, это можно считать чем-то вроде предложения. Почему?

— Я сидела здесь почти всю ночь. В конце концов, в голову пришла одна безумная мысль. Как вы думаете, могут два чахлых скрюченных деревца сформировать друг из друга бонсаи?

— Как тебя зовут?…

Джек Вэнс

Люди возвращаются

(«The Men return», 1950)

Реликт, изможденное существо с измученными глазами, крадучись спускался по скалистому склону. Он двигался стремительными бросками, прячась за плотные слои непрозрачного воздуха, за быстро бегущие тени, временами опускался на четвереньки и полз, прижав к земле голову. Добравшись до подножья, остановился и оглядел раскинувшуюся перед глазами равнину.

Вдалеке виднелись невысокие холмы, они почти сливались с бледно-желтым и крапчатым, словно матовое стекло с пузырьками воздуха, небом. Земля между скалами и холмами походила на ветхий изорванный черный бархат. Справа из земли вырывалась струя расплавленного гранита, а прямо перед Реликтом целое семейство странных серых тварей деловито меняло свою форму: шары, подтаяв, становились пирамидами, потом куполами, покрытыми пучками белых спиральных нитей. Вот они вытянулись в высокие обелиски и, наконец, превратились в четырехугольные кристаллы.

Но Реликт не обратил на них внимания: он был голоден, а за равниной можно найти растения. Раз уж ничего лучшего нет, они станут его пищей сегодня. Кусты и травы росли на земле, иногда на летающем клочке воды или вокруг засохшей корки твердого черного газа. Попадались почерневшие влажные плоские листья, комки спутанных тонких колючек, хилые стебли с вялыми почками и уродливыми цветами, бледно-зеленые луковицы. Растения непохожи друг на друга; невозможно определить, какое из них окажется ядовитым.

Реликт осторожно ступил на землю. Гладкая стекловидная поверхность, словно составленная из красных и серо-зеленых пирамидок, выдержала его вес, но внезапно попыталась засосать ногу. Он молниеносно вырвался, отпрыгнул и распластался на спасительно твердой и надежной скале.

Голод терзал его, пустой желудок мучительно сжимался. Он должен найти что-нибудь съедобное. Реликт огляделся. Неподалеку играли два Организма — скользили, сгибались, плясали, принимали необычные и вызывающие позы. Подойди они поближе, он попытался бы убить одного из них. Существа похожи на людей, значит из них выйдет неплохая еда.

Реликт ждал. Прошел час — или минута? И то, и другое могло оказаться верным. Исчезло солнце, а с ним и регулярно повторяющийся цикл. Слово «время» потеряло всякий смысл и больше не отражало реальность.

Так было не всегда. Реликт смутно помнил о давнем прошлом, когда понятия «логика» и «система» еще не устарели. Человек завоевал господство на Земле, потому что осознал: любое действие или явление вызвано некой причиной, а она, в свою очередь, стала следствием какого-то действия.

Использование этого основного закона принесло богатые плоды; казалось, логика — главное достижение человека. Применяя ее, он сумел бы выжить в любых условиях: в пустыне, на равнинах или среди льдов, в городе и в лесу. Природа не приспособила его только к одной среде.

Люди могут существовать там, где есть логика и причинно-следственная связь; только здесь они способны использовать уникальное орудие — человеческий мозг. Это оказалось их слабостью.

Ибо наступил ужасный час, когда Земля попала в зону отсутствия причинности, когда расторглись казавшиеся нерушимыми узы причины и следствия. Рассудок оказался бесполезным: он потерял всякую связь с действительностью. Из двух миллиардов людей уцелели лишь немногие — сумасшедшие, лишенные разума. Они стали Организмами, властелинами эры безумия, ведь их расстроенное воображение так гармонично сочеталось с причудливыми изменениями окружающего мира, что нелепые поступки становились проявлением своеобразной мудрости. А может быть, утратившие привычный порядок элементы мировой материи оказались необычайно восприимчивы к психокинезу.

Прочие, Реликты, еще влачили жалкое существование, но лишь там, где сохранялись благоприятные условия. Они крепче других верили в причинно-следственную связь, которая словно зарядила их своей динамикой. Этого хватало на то, чтобы контролировать телесный метаболизм, но не более. Реликты погибали один за другим, потому что человек в здравом уме не мог приспособиться к среде, лишенной порядка и системы. Иногда разум не выдерживал и будто расплескивался, уподобляясь окружающему миру, а несчастный бросался бегом по равнине, вопя и размахивая руками.

Организмы наблюдали за всем этим без тени удивления и любопытства: чему тут удивляться? Обезумевший Реликт зачастую останавливался возле кого-нибудь из них, словно воображал себя его двойником, и подражал каждому движению. Организм срывал какие-то растения и поедал их; так же поступал и Реликт. Тот тер ноги окаменевшей водой, и Реликт делал то же самое. Он мог умереть несколько минут спустя, отравившись ядовитыми листьями, корчился от рези в животе и обдирал кожу с ног, а его невольный учитель спокойно валялся на сырой траве. Иногда Организму приходило в голову погнаться за Реликтом, чтобы съесть, и тот бежал в ужасе, выкатив глаза и широко распахнув рот, не в силах найти убежище в этом лишенном логики мире. Он двигался беспорядочными скачками, рассекая грудью неподатливый плотный воздух, вопил, задыхался и, наконец, тонул в черной луже растаявшего железа или попадал в зону невесомости, где бессильно кружился, не зная как выбраться, словно муха в бутылке.

Реликтов осталось совсем мало. Финн, тот, что оглядывал равнину, скорчившись на скале, был одним из пяти. Двое его сородичей уже совсем одряхлели и вскоре умрут. Финн тоже не выживет, если не найдет сейчас пропитание.

А на равнине один из Организмов, Альфа, сел, набрал в пригоршню воздух, поднял с земли шар голубой жидкости и кусок камня, смешал все, растянул как тесто и высоко подбросил в воздух, держа за один конец. Субстанция развернулась, словно длинная веревка. Финн приник к скале. Кто знает, что может прийти такому в голову? Этот Организм, как и все прочие, совершенно непредсказуем! Реликт ценил их как хорошую еду, но если представится случай, они сами съедят его. У них бесспорное преимущество в борьбе за существование. Нелепые поступки Организмов сбивают с толку. Попытайся он убежать — и может случиться самое худшее. Если выберет направление, непредвиденные преграды заставят изменить его. Организмы и их поступки так же нелогичны, не подчиняются закономерности, как и все окружающее; беспорядок внутренний и внешний, сочетаясь, часто порождали гармонию. Если такое случится, Организмы схватят его…

Необъяснимо. Но что сейчас поддается объяснению? Это слово тоже утратило всякий смысл.

Организмы шли прямо на него — неужели заметили? Финн как можно плотнее прижался к тусклому желтому камню.

Они остановились совсем близко. Теперь он слышал их голоса и скорчился, борясь с дурнотой. В нем боролись страх и голод.

Альфа опустился на колени, потом опрокинулся на спину и лег, раскинув руки и ноги в причудливой позе, глядя на небо. Он то ли пел, то ли вопил, с губ его срывались шипящие, гортанные звуки, жалобы, стоны. Это был его собственный язык, который он сам придумал, но Бета, второй Организм, хорошо понимал его.

— Видение! — кричал Альфа. — Я проникаю взором за небеса! Вижу узлы и спирали. Они стягиваются в плотную массу, их нельзя ни развязать, ни распутать!

Бета взобрался на пирамиду, оглянулся, посмотрел на пятнистое небо.

— Прозрение! — восклицал тем временем Альфа. — Я вижу картину из другого времени, безжалостного, жесткого, несгибаемого!

Бета на своей пирамиде сложил руки, словно собирался нырнуть, потом на самом деле сделал это, проплыв сквозь твердую стекловидную поверхность, вынырнул возле Альфы и улегся на спину рядом с ним.

— Взгляни-ка на Реликта там, на скале, — сказал ему Альфа. — Он унаследовал все недостатки старой расы, ограниченных существ с узким, словно щели, умишком. Он начисто лишен интуиции, дара прозрения. Нелепое создание, путаник, ошибка природы.

— Они вымерли все до одного, — откликнулся Бета, — правда, трое или четверо еще живы (когда от прошлого, настоящего и будущего остаются лишь слова — примета иных времен, — словно лодки на берегу высохшего озера, невозможно сказать, завершилось что-либо или еще нет).

Альфа объявил:

— На меня снизошло прозрение. Я вижу: Реликты кишат на Земле, потом улетают в никуда, как мошки под порывом ветра. Это все уже было.

Организмы лежали молча, обдумывая Видение.

Сверху упал кусок скалы или метеор, ударился о поверхность пруда, наполненного темной жидкостью. Он оставил круглое отверстие, которое медленно затянулось. С другой стороны пруда выплеснулась в воздух струя и улетела в небо.

Альфа воскликнул:

— Вот оно, снова! Видение становится сильнее! В небе появятся огни и светочи!

Потом его волнение улеглось. Он согнул палец крючком, помахал рукой, поднялся.

Бета лежал неподвижно. Слизняки, муравьи, мухи, жуки ползали по его телу, щекотали, спаривались на нем. Альфа знал, что его приятель может встать, стряхнуть с себя насекомых, унестись на другой конец равнины. Но как видно Бета предпочитал абсолютный покой. Ну и пусть. Захочу — создам другого Бету, подумал Альфа, или целую дюжину таких, как он. Иногда мир наполнялся Организмами самых разных видов — высокими, словно колокольня, низенькими, круглыми, как цветочные горшки.

— Чувствую, чего-то мне не хватает, — объявил Альфа. — Пойду съем Реликта.

Он двинулся наугад по скользкой поверхности равнины и непонятно как оказался рядом с желтой скалой. Финн в панике вскочил на ноги. Альфа попытался заговорить с Реликтом и убедить его стоять спокойно, пока им будут утолять голод. Однако Финн не желал прислушиваться к тщательно продуманным полутонам в голосе Организма. Он схватил камень и швырнул в Альфу. Но булыжник рассыпался, став облаком пыли, которая непонятным образом полетела ему в лицо и запорошила глаза.

Вытянув длинные руки, Альфа подобрался ближе. Реликт ударил его ногой, потерял равновесие и соскользнул со скалы на равнину. Организм самодовольно и спокойно трусил за ним. Финн упал на четвереньки и пополз прочь. Альфа неожиданно повернул направо — одно направление ничем не отличалось от другого. Он наткнулся на лежавшего неподвижно Бету и начал его поедать, забыв про Реликта. Финн колебался недолго; присоединившись к Альфе, он стал торопливо совать в рот куски розового мяса.

Альфа сказал Реликту:

— Я пытался поделиться своим озарением с тем, кого мы сейчас едим. Сейчас я буду говорить с тобой.

Финн не понимал языка, выдуманного Альфой. Он старался жевать как можно быстрее.

Альфа заговорил снова:

— На небе появится свет. Яркий свет.

Финн поднялся, подозрительно поглядывая на Организма, ухватил за ноги тело Беты и поволок к холму. Альфа наблюдал за ним с насмешливым безразличием.

Тащить мертвеца — тяжелая задача для тощего изможденного Реликта. Тело цеплялось за землю, неожиданно взмывало в воздух, иногда приклеивалось к поверхности равнины. Наконец погрузилось в глыбу гранита и вмерзло в нее. Финн попытался выдернуть Бету из каменного льда, отбивал его палкой, но безуспешно.

Он беспомощно бегал вокруг Беты. Тело начало распадаться и таять, как медуза на горячем песке. В конце концов Финн бросил бесформенную кучу. Поздно, пропала хорошая еда! Этот мир — безнадежное, страшное место.

Но по крайней мере он сыт. Финн поднялся по склону, дошел до своего стойбища, где его ждали четверо других Реликтов — два старика и женщины, Гиза и Рек, которые тоже отправились на добычу. Гиза принесла лишайник, а Рек — кусок какой-то падали.

Старики, Бод и Тагарт, сидели молча, ожидая смерти или пищи.

Женщины мрачно смотрели на Финна.

— Где же еда, за которой ты ходил? — спросила Гиза.

— У меня была целая туша, — ответил Финн, — но я не смог донести ее.

Боту удалось стянуть лишайник, и он сразу запихнул его в рот. Растение вдруг ожило, конвульсивно содрогнулось, выделив ядовитый красный сок, и старик умер.

— Вот вам и еда, — объявил Финн. — Кто тут проголодался?

Но яд вызвал моментальное гниение: тело, словно закипев, покрылось синей пеной и уплыло, движимое собственной энергией.

Женщины разом повернулись к Тагарту и уставились на него.

— Что ж, — дрожащим от слабости и страха голосом сказал тот, — можете съесть меня. Но лучше выбрать Рек — ее мясо свежее.

Рекк, самая молодая из них, молча жевала кусок падали.

— Зачем нам ссориться, — глухо произнес Финн. — Добывать еду труднее с каждым днем, а мы — последние люди на Земле.

— Нет, нет, — заговорила Рек, — не последние. Мы видели людей на зеленом холме.

— Это было очень давно, — сказала Гиза. — Они уже наверняка все вымерли.

— Может, они нашли способ добывать пищу, — не сдавалась Рек.

Финн поднялся и оглядел равнину. — Кто знает? Вдруг там, за горизонтом, лежит страна изобилия…

— Всюду одинаково плохо — бесплодные земли и жуткие чудовища, — резко оборвала его Гиза.

— Разве может быть хуже, чем здесь? — спокойно отозвался Финн.

С этим спорить никто не стал.

— Вот что я предлагаю. Посмотрите — там высокая скала. Над ней проплывают пласты твердого воздуха. Видите: они сталкиваются с ней, отскакивают, летят все дальше и дальше, и вот их уже не разглядеть. Давайте вместе поднимемся на вершину, дождемся, когда покажется пласт побольше и заберемся на него; пусть несет нас в счастливые края — кто знает, вдруг страна изобилия лежит где-то рядом, и мы найдем ее!

С ним согласились не сразу. Старик Тагарт жаловался на слабость; женщины сомневались в реальности страны изобилия Финна, но в конце концов, не переставая ворчать и спорить, они полезли наверх.

Это оказалось не просто: обсидиан был мягким, как желе, и Тагарт несколько раз в изнеможении замирал. Но Реликты карабкались все выше и выше, и наконец достигли цели. Они едва уместились на узком пространстве. Отсюда полностью открывалась равнина, края которой окутала водянисто-серая дымка.

Женщины снова ссорились, указывали в разные стороны, однако примет благословенной земли нигде не было видно. Справа колыхались зеленовато-синие холмы, похожие на пузыри, наполненные маслом. Слева простиралась черная полоса — узкий залив озера жидкой грязи, и в нем невероятным образом отражались те же холмы-пузыри, отливавшие зеленым и синим. А прямо под ногами простиралась сверкающая как спинка блестящего жука равнина, пестревшая черными пятнами — зарослями неведомых трав и кустарников.

Люди увидели множество Организмов — не меньше дюжины. Они играли, бродили вдоль прудов, срывали и жевали какие-то стручки, подбирали камешки, ловили и отправляли в рот насекомых. Показался Альфа. Он шел медленно, все еще напуганный своим видением, и не обращал внимания на остальных. Организмы увлеченно играли, но потом, подавленные каким-то неведомым чувством, застыли неподвижно.

А наверху, на обсидиановой скале, Финн ухватился за проплывавший мимо пучок спутанных нитей твердого воздуха, подтянул его.

— Ну-ка, дружно прыгаем и вперед, в страну изобилия!

— Вот еще! — возразила Гиза. — На всех не хватит места, да и кто знает, полетит эта штука туда, куда нужно, или нет!

— А куда нужно? — спросил Финн.

Ответить никто не мог, но женщины упорно отказывались прыгать на воздушный плот. Финн повернулся к Тагарту, — Давай, старик, покажи им, как поступают мужчины: забирайся!

— Нет, нет! — выкрикнул Тагарт. — Я боюсь высоты!

— Лезь, старик, а мы за тобой.

Дрожа от страха, Тагарт подтянулся. Сопя и кряхтя, глубоко запустил пальцы в губчатую массу. Его тощие ноги болтались в воздухе.

— Ну! — крикнул Финн. — Кто следующий?

Но женщины упирались.

— Прыгай сам! — крикнула Гиза.

— Улететь и оставить тебя, мою последнюю защиту от голодной смерти? Ну-ка, вперед!

— Нет, кусок слишком маленький, пусть старик летит, а мы выберем плот побольше.

— Ну ладно, — Финн отпустил волокна. Воздушный пласт поплыл над равниной. Тагарт повис на нем, буквально цепляясь за жизнь.

Остальные с любопытством наблюдали за стариком.

— Посмотрите, — воскликнул Финн, — как быстро и свободно движется воздух. Как он проносится над Организмами, над этой слизью, над нашим страхом, неопределенностью и непредсказуемостью!

Но воздух сам тоже был непредсказуем, и волокна, за которые держался старик, начали таять. Стараясь собрать расплетающиеся пряди в плотную как прежде массу, Тагарт сжимал их изо всех сил. Но они выскользнули из пальцев, и несчастный стал падать.

На вершине скалы трое наблюдали за тем, как тщедушная фигурка, переворачиваясь и корчась, летит к земле.

— Ну вот! — с досадой крикнула Рек. — У нас больше нет даже запасного мяса!

— Нет мяса, — повторила Гиза, — кроме Финна, которому все чудится его страна изобилия.

Женщины оглядели Финна. Вместе они могли без труда одолеть его.

— Эй, берегитесь! — крикнул он. — Я последний Мужчина на Земле. А вы, женщины, должны повиноваться моим приказам.

Но они не слушали и перешептывались, искоса поглядывая на него.

— Берегитесь! Я сброшу вас со скалы!

— Как раз это мы хотим сделать с тобой, — сказала Гиза.

Они двинулись к нему. Их решительность не сулила ничего доброго.

— Стойте! Я последний Мужчина!

— Без тебя нам будет лучше.

— Погодите! Взгляните на Организмов!

Они послушались. Существа на равнине сбились в кружок и все как один задрали головы.

— Посмотрите вверх!

Женщины повиновались: матовое стекло небесной тверди трескалось, ломалось, сворачивалось.

Голубизна! Настоящая голубизна прежних дней!

Ослепительно-яркий свет, казалось, послал на землю языки пламени, ослепив людей. Он мгновенно согрел их обнаженные спины.

— Солнце! — благоговейно воскликнули они. — К нам вернулось солнце!

Саван, кутавший небо, исчез; в голубом море прозрачного воздуха плыло раскаленное светило. Почва на равнине вспенилась, треснула, поднялась и затвердела. Люди на скале почувствовали, как обсидиан под ногами стал настоящим плотным камнем, черным и блестящим, словно стекло. Земля, Солнце, Галактика покинули зону абсолютной свободы, вернулись прежние времена, вступили в силу законы логики и причинности.

— Это Старая Земля! — закричал Финн. — Мы — люди Старой Земли! Она снова принадлежит нам!

— А что будет с Организмами?

— Если я прав, им придется туго!

Организмы сгрудились на возвышении у небольшого ручейка, который быстро превращался в реку, изливавшуюся на равнину.

— Вот оно, мое видение! — крикнул Альфа. — Все происходит, как я предугадал. Свобода ушла, вернулись ограничения, вернулась узость!

— Как нам бороться с этим? — спросил другой Организм.

— Очень просто, — откликнулся третий. — Каждый должен выбрать, с чем будет сражаться. Вот я сейчас собью с неба солнце, чтобы оно исчезло навсегда.

Он приготовился к броску, высоко подпрыгнул в воздух, упал на спину и свернул шею.

— Во всем виноват воздух, — решил Альфа. — Ведь он сейчас защищает наших врагов.

Шесть Организмов бросились воевать с воздухом, но попали в реку и сразу же утонули.

— Ну ладно, — сказал Альфа. — Я хочу есть. — Он огляделся в поисках подходящей пищи, схватил какое-то насекомое, похожее на осу; оно ужалило Организма, и тот отбросил его. — Я все еще голоден.

Потом заметил Финна и двух женщин, спускающихся со скалы.

— Съем кого-нибудь из Реликтов. Идемте, перекусим, — обратился он к остальным.

Трое отправились вместе с ним, как всегда наудачу, и разошлись в разные стороны. Случайно Альфа столкнулся с Финном. Он приготовился сожрать Реликта, но Финн схватил булыжник. Камень остался в его руке камнем — твердым, массивным и острым. Финн с силой опустил его, упиваясь ощущением вновь обретенной тяжести и силы инерции. Альфа свалился на землю с пробитым черепом. Другой Организм попытался перешагнуть через огромный провал, и пропасть поглотила его; третий уселся, стал глотать камни, чтобы заглушить чувство голода; вскоре он корчился в судорогах.

Финн оглядел новый, только что родившийся край.

— Вот здесь будет город, такой, как описано в легендах, — объявил он. — А там — фермы и пастбища для скота.

— У нас нет никакого скота, — возразила Гиза.

— Да. Пока нет. Но солнце опять восходит и заходит, камень стал тяжелым, а воздух ничего не весит. Вода снова выпадает дождем и стекает в море. — Он переступил через труп Организма. — Давайте составим план.

Уильям Тэнн

Она выходит только ночью…

(«She only comes out at midnight»)

В наших краях народ твердо верит, что в черном кожаном саквояже дока Джудда спрятано какое-то волшебное средство. Такой он хороший лекарь.

С тех пор, как потерял ногу на лесопилке, я был у него на подхвате. Случается, ночью дока поднимет срочный вызов, а он до того устал после хлопотного дня, что нет сил вести машину, и он выискивает меня; так я превращаюсь еще и в шофера. Блестящая пластиковая нога, что док добыл мне за полцены, жмет на тормоза не хуже настоящей.

Мы с грохотом подкатываем к дому фермера, док заходит, чтобы помочь разродиться жене хозяина или починить горло старой бабушке, а я жду в машине и слушаю, как они расхваливают старину дока. В этом округе все в один голос скажут вам: док Джудд справится с любой хворью. Я только слушаю и киваю, слушаю и киваю…

А про себя думаю: интересно, что вы запоете, если узнаете, как он выкрутился, когда его единственный сын влюбился в вампиршу…

Страшно жаркое лето выдалось в том году, когда Стив приехал домой на каникулы — прямо волдыри вскакивали на коже. Он хотел всюду возить отца и помогать по хозяйству, но док сказал, что после первого, самого тяжелого года медицинского колледжа, мальчик заслужил полноценных отдых.

— Летом у нас довольно спокойное время, — сказал он парнишке. — Ничего, кроме обычных отравлений и тому подобного, и так до августа, когда наступает сезон полиомиелита. Кроме того, ты ведь не хочешь лишить работы Тома, верно? Нет, сын, резвись, катайся по округе в своем драндулете: побольше гуляй, наслаждайся жизнью.

Стив кивнул и… загулял. Да, именно так. Где-то через неделю стал приходить домой в пять-шесть часов утра, примерно до трех спал, потом еще пару часов шатался по дому и ровно в восемь-тридцать вечера уносился куда-то в своей маленькой тарахтелке. Придорожные забегаловки, решили мы, или, может быть, девушка…

Доку все это не нравилось, но он никогда не притеснял мальчугана, и до поры до времени не хотел вмешиваться. Но я, бесшабашный старый Том, — нет, я другое дело. Я помогал растить парня с тех пор, как умерла его мать, и однажды здорово отшлепал, когда он забрался в холодильник.

Я то и дело ронял намеки, вроде как советовал не прыгать в пропасть — потом не выберешься. С таким же успехом я мог бы распинаться перед каменным идолом: не то, чтобы Стив грубил, просто он слишком далеко зашел в своем увлечении и пропускал мимо ушей болтовню старика.

Потом случилась история с этой странной хворью, и нам с доком стало не до Стива.

Какая-то непонятная зараза распространилась среди детей нашего округа и сразу уложила на лопатки двадцать-тридцать ребятишек.

— Не знаю, что и делать, Том, — делился со мной док, пока мы тряслись — бум, бум, бум, — по неухоженным дорогам в глубинке. — Симптомы как при лихорадке в тяжелой форме, но температура практически не поднимается, И все-таки ребенок страшно слабеет, развивается малокровие. Что бы я ни делал, все остается по-прежнему.

Каждый раз, когда он заводил такие разговоры, у меня почему-то начинало стрелять в культе, там, где крепился пластиковый протез. Меня это так раздражало, что я пытался сменить тему, но не тут-то было. Док привык вслух размышлять о своих проблемах, а проклятая эпидемия никак не шла у него из головы.

Он написал в парочку университетов, чтобы они посоветовали что-нибудь, но никакого толку не добился. А тем временем родители толпились вокруг и ждали, когда он наконец вытащит из своего маленького черного саквояжа то самое волшебное средство в ярком целлофане: как говорят у нас в округе Гроппа, док Джудд одолеет любую хворь. А ребятишки слабели все больше и больше.

Док заработал здоровенные мешки под глазами, просиживая ночи напролет над статьями о новейших исследованиях и медицинскими журналами, которые выписал из города, но по нему было видно, что ничего в них не нашел, хотя довольно часто ложился спать почти так же поздно, как Стив.

И тут в один прекрасный день, он принес платок. Как только увидел его, мою культю дернуло так здорово, что мне сразу захотелось уйти из кухни, подальше отсюда. Крошечный, шикарный платочек, полотно с вышивкой, обшитое по краям кружевом.

— Что ты об этом скажешь, Том? Нашел его на полу в спальне детишек четы Стоппсов. Ни Бетти, ни Вилли знать не знают, как платок попал к ним в дом. Сначала я решил, что смогу проследить, откуда занесена инфекция, но эти ребята не будут мне врать. Раз они говорят, что никакого платка не видели, значит, так оно и есть. — Он уронил клочок ткани на кухонный стол, который я тогда прибирал, постоял, вздыхая. — У Бетти анемия приблизилась к опасной черте. Хотел бы я знать… Если бы… Ну ладно.

Он отправился в свой кабинет, опустив плечи, словно нес мешок с цементом.

Я не отрывал глаз от платочка и грыз ноготь. На кухню влетел Стив. Он налил себе кофе, поставил стакан на стол и увидел его.

— Эй, — воскликнул он. — это Татьянин платок. Как он сюда попал?

Я поперхнулся ногтем и устроился на стуле напротив парня.

— Стив, — начал я осторожно и сразу остановился, чтобы помассировать ноющую культю. — Стиви, сынок, ты что, знаешь девушку, которой принадлежит этот платок? Девушку по имени Татьяна?

— Ну да, а что? Татьяна Латяну. Видишь, вот ее инициалы вышиты в уголке: Т.Л. Она происходит из древнего румынского аристократического семейства: ее род насчитывает пятьсот лет. Я хочу жениться на ней.

— Это с ней ты видишься каждой ночью?

Он кивнул.

— Она выходит только ночью. Ненавидит слепящий солнечный свет. Ну знаешь, поэтическая натура. Том, ты представить не можешь, какая она красивая…

Целый час я сидел, слушал его и с каждой минутой чувствовал себя все хуже и хуже. Потому что я сам румын, с материнской стороны. Оказывается, мою культю неспроста дергало, словно током.

Она жила в городке Браске, примерно за двенадцать миль от нас. Стив наткнулся на нее поздней ночью на шоссе — ее машина сломалась. Он подвез девушку домой (она совсем недавно сняла старый особняк Мидда) и попался на крючок. Да так основательно, что теперь барахтайся не барахтайся — не поможет.

Часто, когда он являлся на свидание, ее не было: раскатывала по окрестностям в ночной прохладе, и пока девушка не приходила, он играл в карты с ее служанкой, старой кривоносой румынкой. Пару раз порывался уехать, чтобы нагнать ее в своей развалюхе, но ничего не вышло. «Раз дама хочет прогуляться одна, значит так тому и быть, и никаких разговоров», — заявила служанка. Он ждал ее целыми ночами. Но по словам Стива, как только она возвращалась, он забывал обо всех неудобствах. Они слушали музыку, разговаривали, танцевали и ели диковинные румынские блюда, над которыми колдовала служанка. Наутро он приезжал домой.

Стив прикоснулся к моей руке.

— Том, знаешь стихотворение «Филин и кошечка»? Мне всегда нравились последние строки: «И они танцевали при свете луны, в лунном свете кружились они». Вот так будет у нас с Татьяной. Если только она согласиться пойти за меня. Пока что ничего не получается.

Я облегченно перевел дух.

— Это единственное, чем ты меня порадовал сегодня, — ляпнул я, не подумав. — Женитьба на этой девушке…

Потом увидел, как он на меня смотрит, и сразу заткнулся, но было уже поздно.

— Ты что хочешь сказать, Том, что значит «эта» девушка? Ведь ты ее даже не видел!

Я попытался отговориться, но Стив не унимался, его страшно задели мои слова. Тогда я решил: лучше открыть ему правду.

— Стиви, послушай меня. Не смейся. Твоя подружка — вампир.

— Том, да ты просто… — У него челюсть отвисла.

— Нет, я-то как раз в порядке.

И я рассказал ему все, что знал про вампиров. Все, что услышал от матери, которая в двадцать лет приехала сюда из Старого Света, из Трансильвании. Рассказал, как они живут и какими удивительными способностями обладают — если время от времени будут подкрепляться человеческой кровью. Как это переходит по наследству: обычно вампиром становится один ребенок в семье. И как они выходят из убежища только ночью, потому что солнечный свет может их уничтожить.

Когда я дошел до этого места, Стив побледнел, но я продолжил. Описал ему странную хворь, распространившуюся среди ребятишек округа Гроппа, напасть, от которой они теряют силы. Рассказал Стиву, как его отец нашел платок в доме Стоппсов, возле постели самых больных детей. Потом начал объяснять…но тут обнаружил, что говорю сам с собой: Стив выскочил из дома как ошпаренный и пару минут спустя умчался в своей тарахтелке.

Он вернулся к половине двенадцатого, и выглядел не лучше своего отца. Конечно, я оказался прав. Когда он разбудил Татьяну и задал прямой вопрос, она сразу сникла и наплакала целые ведра слез. Да, она вампир, но потребность пить кровь появилась всего несколько месяцев назад. Она пыталась бороться с этим, пока жажда не стала нестерпимой, и едва не свела ее с ума. Она пила кровь только у детей, потому что боялась трогать взрослых: они могли проснуться и поймать ее. Но за один раз она как бы обходила несколько ребятишек, чтобы ни один из них не потерял слишком много крови. Вот только жажда становится сильнее и сильнее…

И все-таки Стив попросил ее руки!

«Наверняка есть какой-нибудь способ лечения, — сказал он. — От этой болезни, как от любой другой, можно найти средство». Но она, — можете мне поверить, тут я прочитал про себя благодарственную молитву, — она сказала «нет». Вытолкала его вон, заставила уехать.

— Где сейчас отец? Может, он подскажет, как быть?

Я ответил Стиву, что док ушел примерно тогда же, когда уехал он сам, и до сих пор не вернулся. Потом мы сели, и стали думать, что делать. Сидели и думали. Сидели и…

Когда зазвонил телефон, мы чуть со стульев не свалились. Подошел Стив; я слышал, как он орал в трубку.

Потом он прибежал на кухню, схватил меня за руку, вытащил из дома и усадил в свою машину.

— Это была ее служанка, Магда, — торопливо объяснял он, пока мы вихрем мчались по шоссе. — Сказала, что после моего ухода Татьяна впала в истерику и только что уехала на автомобиле. Куда, не сказала. Магда думает, что она решила умереть.

— Самоубийство? Да как же вампир… — Тут до меня дошло, каким способом она может это сделать. Я взглянул на часы. — Стиви, — сказал я, — едем к перекрестку Криспина. И гони что есть духу!

Он выжал из своей развалюхи все, что можно. Казалось, мотор вот-вот оторвется от машины. Помню, когда мы поворачивали, колеса едва касались дороги.

Мы заметили ее автомобиль сразу, как только добрались до Криспина. Она оставила его на обочине одной из трех дорог, пересекающих город. В середине пустынного шоссе ясно виднелась хрупкая фигурка в развевающемся пеньюаре. Моя культя болела так, словно по ней стучали молотком.

Церковные часы начали отбивать двенадцать, но мы успели вовремя. Стив выпрыгнул из машины и выбил у нее из рук кусок заостренного дерева. Потом прижал к себе и дал выплакаться.

Мне было не очень-то приятно на это смотреть, потому что думал я только об одном: дожили, наш мальчик влюбился в вампиршу! Но попробуйте представить себе, каково ей было тогда. Она так любила Стива, что попыталась убить себя единственно возможным для этой породы способом: в полночь на скрещении дорог воткнуть в сердце кол.

К тому же она оказалась очень миленькой. Я-то думал, что увижу леди-вампа: ну знаете, такие высокие, в обтягивающем платье, с завлекающими движениями. В общем, ведьму-соблазнительницу. Но рядом со мной в машине сидела до смерти перепуганная и ужасно расстроенная девочка, прижавшаяся к руке Стива так, словно боялась, что ее сейчас оторвут от него. И сразу было видно, что она даже моложе, чем наш Стив.

Так что всю дорогу домой я твердил себе: «Да, эти ребята здорово влипли!» Тяжело, конечно, приходится, если твоя девушка вампирша, но ей влюбиться в обычного человека…

— Как я могу выйти за тебя, — лепетала Татьяна. — Какая жизнь нас ждет? Представляешь, Стив, когда-нибудь жажда может довести меня до того, что я наброшусь даже на тебя!

Но мы совсем не подумали, точнее, на время забыли о главном. Мы забыли, что у нас есть док.

Как только он познакомился с Татьяной и услышал ее историю, плечи доктора распрямились, а в глазах загорелся прежний огонь. Теперь дети будут в полном порядке. Это самое главное. Что касается нашей больной…

— Чепуха! — объявил он Татьяне. — Возможно, вампиризм считался неизлечимым в пятнадцатом веке, но в двадцатом наверняка найдется средство, чтобы избавиться от него. Ночной образ жизни указывает на вероятную аллергию к солнечному свету, а также на наличие элементов фотофобии. Какое-то время, моя девочка, придется поносить темные очки, и попробуем еще гормональные уколы. Необходимость регулярно пить кровь, однако, представляет несколько более серьезную проблему.

Но он решил ее.

В наши дни кровь выпускают в виде кристаллического концентрата. Так что каждый вечер перед сном миссис Стивен Джудд размешивает в стакане воды немного порошка, добавляет пару кусочков льда для вкуса и принимает свою ежедневную дозу. По-моему, с этих пор молодые живут душа в душу.

Content

Американские фантастические рассказы

Рэй Брэдбери Силач

Рэй Брэдбери Могильный день

Теодор Старджон Благая потеря

Теодор Старджон Трио на фоне бури

Теодор Старджон Живая скульптура

Джек Вэнс Люди возвращаются

Уильям Тэнн Она выходит только ночью…