Теодор Старджон

Трио на фоне бури

Янси, человек, которому довелось пережить смерть, раскинул руки и не шевелился, наблюдая, как играет серебристый лунный свет в растрепавшихся волосах Беверли. Шелковистая грива волн рассыпалась по его плечу и груди, прильнувшая нежная плоть делилась теплом. Спит? Но как можно спать, когда за стенами отеля, под холодными лучами луны бушуют прибой и ветер? Волны внизу били по утесу, ревели среди источенных морем валунов, вздымались страшными призрачными гигантами из серебряных брызг, пронзая истерзанное, заходящееся в жалобном крике небо. Как можно спать, когда его сердце громыхает так близко от милого, кроткого, по-детски округлого лица? Господи, если бы только оно билось потише, по крайней мере не перекрывало шум прибоя, Беверли могла подумать, что это мерно рокочет буря. Хорошо бы заснуть… Два года он неизменно радовался, что ему больше не требуется отдых, а сейчас впервые пожалел; возможно, сон хоть немного успокоит сердце. «Беверли, моя Беверли, — безмолвно крикнул он, — за что тебе такое!» Хорошо бы кровать была чуть пошире, чтобы тихонько отодвинуться, уйти в темноту, став для нее чем-то бестелесным, раствориться в этом шипении и громе, угрюмом ропоте обезумевшего моря — просто новый звук среди многоголосья звуков.

На второй кровати беспокойно зашуршала простыней Лоис. Не шевельнувшись, Янси скосил глаза в ее сторону. В изгибах смутно белеющей ткани угадывались очертания тела; лицо и волосы — сгустки темноты разных оттенков на фоне подушки.

Лоис была худощавой, строгой, серьезной, а Беверли веселой и открытой, напоминала ярко раскрашенный мячик, упруго скачущий по жизни в такт веселой мелодии. Лоис ступала так, будто почти не касается пола, а когда говорила, казалось, специально подбирала интонацию к тону кожи, расцветке и материалу любимых платьев — темных, шелковистых. Ее удлиненные глаза казались загадочными и пустыми, как у красивого зверя, лицо оставалось неподвижным и холодным, словно река, скованная льдом. Лишь слегка подрагивающие крылья носа и уголки рта, а иногда едва уловимое движение плечей и чуть приподнятая бровь выдавали потаенную страсть и спокойную силу. Да, Лоис… сплав бесконечных загадок и неуловимых оттенков, тонкий волнующий аромат и негромкий завораживающий смех.

Она опять шевельнулась. Янси знал, что сейчас Лоис, как и он, не спит, всматривается в темноту, пытаясь разглядеть неровные пятна теней, отпечатавшихся на потолке. Пронизанный брызгами лунный свет не позволял различить детали, но Янси хорошо помнил ее лицо. Он нарисовал себе тонкую линию сжатых губ, уголки рта, едва уловимо подрагивающие вопреки внутреннему напряжению, сковавшему мускулы… Шуршание простыни, сопровождавшее каждое движение Лоис, раздражало все больше и больше. Если, несмотря на разыгравшийся шторм, он четко различает эти звуки, как может не беспокоить Беверли гулкое биение его сердца?

Янси с трудом сдержал улыбку. Ну конечно, Беверли не дано слышать так, как ему. Она по-иному видит, чувствует, не способна использовать все возможности мозга. Бедная Беверли! Моя бедненькая милая, веселая, верная птичка! Ты скорее создана быть супругой, чем полноценной женщиной. Где уж тебе тягаться с той, в которую природа вложила женского естества больше, чем…чем в любую другую?

Что ж, так лучше, намного лучше, чем испытывать этот почти безумный в своей страстности, испепеляющий восторг. Сердце забилось ровнее, он чуть повернул голову, коснувшись щекой волос жены. Жалость сближает, ты ощущаешь коварную беспомощность, исходящую от безоружного существа. Зато ярость, подобно плотской страсти, всегда замкнута на себе, отстраняется от своего предмета, обрекает на одиночество.

Погрузившись в мерный гул ночи, он вытянулся на спине и лежал неподвижно, полностью расслабился, отдавшись на волю беспорядочно вспыхивавших и затухавших как мерцающие огоньки, мыслей. Казалось, он должен ощущать всю радость жизни, как никто другой на нашей планете. Какой бесконечный восторг: бодрствовать, постоянно чувствовать свое тело и одновременно парить чайкой в потоке собственных мыслей. Пожалуй, самое большое удовольствие Янси получал от ночной части непрерывно текущих суток. Днем он, стоит только захотеть, способен стать хозяином мира, ночью же, укрывшись одеялом и опустив веки в притворном сне, повелевал без малейших усилий. Он мог зажать в руке гармонию Вселенной и подчинить своей воле логику бытия, словно карточную колоду тасовать измерения, развернуть веером ворох бесконечно разных картин и образов, выбрать приглянувшееся и отбросить остальное. Янси с пронзительной четкостью помнил все, что произошло с тех пор, как он умер, и ясно представлял свою жизнь перед этим. Теперь, желая укротить взбунтовавшееся сердце, чтобы Беверли не проснулась, чтобы сон и дальше хранил ее неведение, он решил прибегнуть к волшебной силе воспоминаний. А поскольку само сознание того, что Лоис сейчас совсем близко, казалось невыносимым, он спрятался в прошлое, обратился к ее образу, созданному из воспоминаний, надежд и впечатлений, живущему лишь в нем и только для него, как сокровенная тайна. Эта вторая Лоис, словно неотвязный призрак, всегда оставалась рядом, ее присутствие сотрясало душу как взрыв, рождая смутное чувство вины. Но с подобными сложностями он мог совладать, спрятать от чужих глаз… А память уносила все дальше, прокручивая ленту жизни в обратном порядке: момент воскрешения из мертвых, черная дыра небытия, первая встреча с Лоис и наконец тот день, когда он, средний американец, счастливый обладатель стандартного набора обыкновенных чудес нашей культуры, — любящей жены, работы, устоявшегося образа жизни, — обрел вдруг уникальное, недоступное другим чудо.

* * *

Там было озеро и маленькие жалкие домики, сгрудившиеся у кромки воды. Здание побольше стояло на сваях, прислонившись к склону. Лодки, плот, танцплощадка с широкими щелями в дощатом полу и бар, где торговали напитками не крепче пива.

У Янси появилось немного денег, плюс две свободных недели, и он снял коттедж заранее. Он не ждал каких-то чудес, руководствуясь банальной мыслью о том, что любая перемена обстановки способствует отдыху. В те времена он никогда и ни от чего не ожидал чудес. Шагая по жизненному пути, Янси достиг плато, длинного, довольно узкого, с небольшим удобным наклоном; горизонт уже близко, а идти довольно легко. Место у него было хорошее и надежное, а в силу устоявшихся традиций патернализма обещало со временем еще большие дивиденды, ибо крупный бизнес требует от массы своих служителей одного: оставаться таким, каков ты есть.

Он уже семь лет был женат на Беверли, неизменно довольной мужем, не утратившей терпения и жизнерадостности. Они уже миновали пору безоглядной близости, и следующий, более продолжительный период, когда, казалось, даже темы для разговора нельзя найти. Оба сжились с ненавязчивым, смутным ощущением невосполнимой утраты. И наконец, в один прекрасный день, как и большинство супружеских пар, они открыли для себя особый семейный язык, существующий для общения с нестерпимо привычными, близкими людьми: неоконченные фразы, многозначительные междометия, обманчиво пустые разговоры, красноречивое молчание. Такая жизнь не казалась Янси и Беверли монотонной, — для этого в ней не хватало заданности, — но она протекала в границах уютного мирка обыденного. Именно неумение планировать (а зачем, ведь все, в общем, так предсказуемо?) и стало причиной позднего появления на озере. На прошлогодних картах не было отмечено дюжины отходящих от автострады дорог, Янси не позаботился вовремя о запаске, ну и конечно, спустилось колесо… Потом пришлось возвращаться за забытой чековой книжкой, а в довершение всего, как и полагается в подобных случаях, пошел дождь. Они остановили машину перед домом с блестящей от воды табличкой «офис», Янси, подняв воротник, отдал себя на растерзание дождю и захлюпал по деревянным ступенькам крыльца. После того, как на его настойчивый стук никто не отозвался, Янси заметил размокший кусок картона, воткнутый туда, где отставало стекло. Сколько ни пытался, не смог прочесть, что на нем написано, и спустился к подножью лестницы.

— Эй, Бев! Направь-ка сюда свет!

Жена услышала его, но из-за тарахтения разболтанных клапанов мотора и стука дождя по крыше машины не разобрала слов. Выключила зажигание, опустила окно.

— Что?

— Фары! Свет! Посвети сюда!

Она повиновалась; вернувшись к крыльцу, Янси опустился на корточки, вглядываясь в картонку. Минуту спустя он доковылял до машины и, весь мокрый, проскользнул внутрь

— Все ушли спать в кабину четырнадцать..

— А наша какая?

— Не знаю. Тогда по телефону мне не сказали, только подтвердили, что заказ принят. Придется их разбудить.

Он нажал на стартер.

Нажал снова и снова.

Не добившись в результате ничего, кроме щелчков и чихания, откинулся на сиденье и раздраженно фыркнул.

— По-моему, отсырела проводка.

— Что же нам теперь делать?

— Идти пешком. Или торчать здесь.

Она коснулась намокшего плеча мужа и вздрогнула.

— Наверное, тут не очень далеко… Только захватим чемодан.

— Ладно. Который?

Напряженное молчание.

— Пожалуй, коричневый. Я туда положила свой халат. Кажется…

Он забрался на сиденье с коленями и, немного погодя, извлек лежащий среди вещей позади коричневый чемодан.

— Фары лучше потушить. Зажигание тоже надо выключить.

— А оно и так выключено, — объявила Беверли после быстрой проверки.

— Что?

— Когда ты стоял на крыльце, я не могла услышать, что ты кричал. Вот и выключила.

Преимущество супругов с солидным стажем, успевших освоить семейный язык во всех его тонкостях, — многозначительным хмыканьем и судьбоносным молчанием, — состоит в том, что не нужно тратить слова на выражение таких эмоций, как презрение или одобрение. Янси просто воспользовался красноречивой паузой; наконец, в разговор вступила Беверли.

— Господи!

Снова она, извиняющимся тоном:

— Откуда мне было знать, что ты его сам не включил?

Презрительное фырканье. Беверли отодвинулась в угол и сжалась.

— Теперь я во всем виновата, — пробормотала она. В этой фразе заключалось не только признание; вдобавок она означала, что отныне счет за любые грядущие неудобства предъявят ей, а предыдущие задержки и досадные неурядицы тоже свалят на нее. Стало быть, виновник сегодняшних неудач определился.

Янси продолжал молчать. Каждое произнесенное им слово обернется в ее пользу: скажешь одно — значит простил, другое — дашь повод для оправданий или даже контратаки. Так что сейчас, упрямо сжав губы, он вовсе не жаждал справедливой мести. Неважно, признает она свою оплошность или нет, главное, чтобы стало предельно ясно: виноват не он. Увы, на достигнутом ими этапе совместной жизни, супруги если не становятся врагами, то уж, во всяком случае, перестают считать друг друга союзниками.

Они выбрались из машины, каждый со своей стороны, и дождь, словно повинуясь знаку режиссера, следящего за этой сценой из-за кулис, сразу же полил еще сильнее. Редкие порывы ветра прекратились; кажется, мир утонул. Вода стекала по спине Янси, заливала глаза, подняла фонтаны грязи, достававшие до колен. Двигаясь на ощупь, он обошел машину, и где-то возле радиатора столкнулся с Беверли. Они вцепились друг в друга, жадно ловя ртом влажный воздух, и замерли, ожидая. Когда кипящую завесу ливня разорвет хоть лучик света. Наконец в набухшем от влаги небе проступил смутный отблеск, тускло отразившийся в озере, и они, по щиколотку в воде, побрели по берегу вдоль ряда домишек.

Отдыхающие иногда жалуются, что коттеджи расположены слишком близко. Таким недовольным, как видно, ни разу не пришлось добираться от одного к другому, когда на землю опускается непроглядная пелена летнего ливня. Перед каждой кабиной торчал деревянный столб с выпиленным из фанеры номером наверху. Различить его можно было только на ощупь, водя по дереву сморщившимися от воды кончиками пальцев. Казалось, спасительные ориентиры отстоят друг от друга на добрых полмили. Янси и Беверли не пытались завязать разговор, лишь время от времени бормотали очередной номер, отмечавший их продвижение. Ненадолго заглохло даже накопившееся за день раздражение. Правда, оно вспыхнуло с новой силой, когда они нашли двенадцатый, миновали следующий и, собрав последние силы, заспешили к тому, что стояла за ним, а значит просто обязан был нести на себе цифру четырнадцать.

— Пятнадцатый. Пятнадцатый! — голос Беверли срывался, казалось еще немного, и она заплачет. — Где же четырнадцатый? Куда он пропал?

— Ни черта он не пропал, — проворчал Янси, безуспешно пытаясь стряхнуть воду, стекавшую в рот. — Это вон тот домик, мы только что прошли мимо него. Суеверные. Боятся числа тринадцать. Что поделать, хозяйка этого заведения — женщина, — со значением добавил он.

Беверли так и охнула от подобной несправедливости, но поперхнулась водой и вместо возмущенной тирады закашлялась. Они повернули обратно и поплелись к темнеющей впереди кабине. Янси с размаху опустил чемодан на крыльцо.

— Янси! Ты же всех перебудишь!

Он молча посмотрел на нее и вздохнул. В переводе это означало: «А зачем еще мы сюда пришли?» Потом заколотил в дверь; они прижались к мокрому дереву, пытаясь хоть как-то укрыться от дождя под декоративным выступом крыши. В окошке мелькнул свет, дверная ручка повернулась, и они отступили.

Ничто не подсказывало Янси, что тот миг навеки разделит всю его жизнь на две части — до и после встречи с Лоис. Между ними лишь это мгновение: завеса дождя и гостеприимно открывающаяся дверь.

Ее бесстрашно, широко распахнули перед незнакомцами. Янси набрал воздуха в легкие и начал:

— Меня зовут Янси Ноумен. Это моя жена, мы… — тут он увидел ее лицо и голос сразу отказал. Лоис быстро оборвала затянувшуюся паузу, сделала ее незаметной.

— Входите, входите скорее! — быстрым, уверенным движением она избавила его от ноши, шагнула мимо, нащупала закрытую пеленой ливня ручку и захлопнула дверь, увлекая супругов внутрь.

Они, запыхавшиеся, промокшие до нитки, застыли, уставившись на нее. На Лоис было нарядное платье каштанового цвета со стоячим воротником, какие носили во времена Елизаветы. Словно застывший водопад, ткань волнами спадала с широких плеч, шевелилась, тихонько шурша, даже когда Лоис не двигалась. Когда ставила чемодан, хозяйка чуть изогнулась и наклонилась, предоставив ему возможность удостовериться, что плечи не подложены, а мелькнувшая из-под платья босая ступня означала, что даже без каблуков она одного с ним роста. В тот момент Беверли заговорила, а может, только хотела что-то произнести; Янси повернулся к жене и, невольно сравнивая, отметил, какая она низенькая и жалкая, настоящая мокрая курица, какая до тошноты обыденная, привычная…

— Мы не знали, где…

— Ничего, — прервала ее Лоис, — впереди у нас целых две недели, успеем объясниться. Прежде всего, вам надо переодеться в сухое. Я подогрею кофе.

— Но… мы не можем…

— Очень даже можете. Разговоры оставим на потом, проходите, — она увлекла их по коридору налево. — Там ванная. Обязательно примите душ. Горячий душ.

Не останавливаясь, Лоис сгребла с полки толстые мохнатые полотенца и сунула растерявшейся Беверли. Протянула руку через ее плечо, включила свет.

— Сейчас принесу ваш чемодан.

Она вернулась почти мгновенно, Беверли не успела и рта раскрыть. — Поторапливайтесь, а то сдоба остынет.

— Сдоба? — пискнула Беверли. — О, пожалуйста, не стоит…

Но супругов уже почти втолкнули в ванную, дверь захлопнулась, а ответом на вежливую тираду Беверли стали лишь легкие шаги хозяйки, стремительно прошелестевшие по коридору, словно негромкий озорной смех.

— Ну и ну, — произнесла Беверли. — Янси, что нам делать?

— Полагаю, слушаться хозяйку, — он приглашающе взмахнул рукой. — Ты первая.

— Душ? Нет, не хочу!

Он подтолкнул ее к рукомойнику и повернул лицом к зеркалу.

— А не помешало бы!

— Ох, ну и вид у меня! — Она еще секунду колебалась, потом пробормотала, — Ладно… — и стянула через голову насквозь промокшее платье.

Пока Беверли плескалась под душем, Янси медленно раздевался. К тому времени, когда зеркало запотело, она уже весело напевала своим тоненьким голоском какую-то мелодию.

Мысленно он снова и снова рисовал себе образ Лоис, какой она впервые предстала перед глазами — в неясном свете лампы, обрамленная сверкающим ореолом дождевых капель. Воображение творило ее портрет, чтобы мгновение спустя в благоговейном ужасе отпрянуть от воссозданных черт, голоса, жестов. Он любовался, отказываясь задумываться над тем, с чем только что столкнулся. Его мир не содержал, просто не мог вместить ничего подобного. Единственная связная мысль приняла форму вопроса, ответа на который Янси не знал. Как может быть женщина такой решительной, проворной, сильной, и в то же время начисто лишенной суетливости, присущей, как ему казалось, всему слабому полу, одним своим появлением принося тишину и спокойствие? Ее голос раздавался словно через наушники, — так ясно, что различались все оттенки тембра, — но при этом не раздражал, ласкал слух. Отдавая распоряжения с такой завидной энергией, любой другой орал бы, как сержант во время строевой подготовки.

— Не выключай, — попросил он жену.

— Ладно. — Она просунула сквозь занавеску распаренную руку, Янси набросил на нее полотенце. — Ух, хорошо, — произнесла Беверли, энергично растираясь. — Как будто нас похитили. Но это даже приятно!

Он шагнул за занавеску, намылился. Обжигающие струи приятно взбодрили озябшую кожу; под таким массажем расслабились даже те мускулы, которые не ныли после тяжелой дневной нагрузки. Никогда в жизни не испытывал Янси такого удовольствия, стоя под душем. Все было так хорошо… пока не раздался сдавленный трагический вопль. Янси узнал хорошо знакомый сигнал и вздрогнул.

— Теперь-то ты что натворила? — осведомился он деланно-безразличным тоном, чтобы показать супруге, с каким трудом он сохраняет терпение. Янси выключил душ и сквозь плотную завесу пара посмотрел на жену. На голове Беверли красовалось скрученное тюрбаном полотенце, с плеч свисал голубой пляжный халатик.

— Все в черном!

— Дай полотенце. Что в черном?

— В черном чемодане. А здесь только вещи для пляжа. Ничего твоего, кроме плавок.

— Да уж, — произнес он после подобающей паузы. — Сегодня просто твой день.

— Янс, ну прости, мне так неловко…

— Мне тоже. — Он продолжал смотреть на нее в упор, пока жена не сникла окончательно. — Опять надену мокрое, только и всего. Подумаешь!

— Нет, так нельзя!

— А ты что предлагаешь? Хорошо, я выйду в плавках.

Стук в дверь.

— Стол накрыт!

Прежде чем Янси успел остановить жену, она жалобно проблеяла:

— Вы знаете, я случайно взяла не тот чемодан, в нем нет никаких вещей мужа, кроме купальных принадлежностей!

— Хорошо, — прозвучал безмятежный голос за дверью. — Надевайте и выходите. Кофе готов.

Не дождавшись ответа от опешивших супругов, Лоис негромко рассмеялась. — Вы приехали сюда отдыхать или разводить церемонии? Не собираетесь нигде показываться в купальнике?

— Да будет вам! — добавила она с такой теплотой, что на их лицах невольно расцвели глуповатые улыбки.

— Сейчас идем, — отозвался Янси, натягивая извлеченные из открытого чемодана плавки.

В гостиной уже горел огонь, языки пламени добрались до растопки и словно украдкой касались полена. Накрытый стол выглядел очень привлекательно: салфетки пепельного цвета под приборы, черные чашки, черные свечки в железных кованых подсвечниках. Рядом, бурно испуская пар, стоял стеклянный кофейник. Едва они успели сесть, щелкнул тостер, и из него выскочили две половинки сдобы.

Лоис пришла из кухни с черной сахарницей. Плавно скользнув за спины супругов, она склонилась над столом. Изящная рука поставила на место сахарницу, другая коснулась обнаженного плеча Янси. И тут что-то произошло…

* * *

…Лоис резко повернулась на бок, лицом к нему. Высвободила руку, дотянулась до столика, стоявшего между кроватями, нащупала сигарету. В это время ветер стих, словно замер, готовясь с новой силой обрушить на землю свое свистящее дыхание. Напряженную тишину нарушили громовые раскаты: океан всей своей чудовищной мощью навалился на скалы. Лоис чиркнула спичкой, и вспышка, осветившая ее лицо одновременно с грохотом волны, ударила по натянутым нервам Янси. Он сдержался, не дрогнул ни единым мускулом. Черты Лоис, на мгновение выхваченные слепящим светом из темноты, показались ему частью маски: изгиб брови, над ней остров гладкого лба, такой же островок, только маленький, чуть пониже — опущенное веко; плавные изгибы лица воплощали вечность, абсолютное совершенство формы, свод, на котором можно возвести прекрасное прочное строение. Вот только… Если бы…

Он упустил мысль, загипнотизированный светом горящей сигареты. Откинувшись на подушку, она делала короткие затяжки. Слишком короткие, чтобы доставить удовольствие. Тлеющий огонек казался ярче, когда Лоис втягивала дым, горячий и наверное жгучий. Горячий и жгучий…

Янси облизал пересохшие губы. В нем закипал гнев. Нарастал, как бурлящие воды снаружи, наливался силой и наконец достиг высшей точки. Но добравшись до берега, волна разбивается о камни и исчезает, превратившись в миллиарды брызг и пену, а ему оставалось лишь стиснуть зубы и вжаться в подушку, чтобы не потревожить сон мерно дышащей Беверли.

До чего же это несправедливо! Беверли отдавала ему все. Так было всегда, особенно после поездки на озеро. Да, особенно после поездки… Ее способность щедро делиться своей энергией поражала, почти пугала Янси. Она любила всем существом. Смеялась от всего сердца. В пение вкладывала душу. Сочувствуя, брала на себя чужую боль. Она одаривала всех, но в первую очередь его. Их союз можно без ложного пафоса назвать счастливым. Тогда как проникло в душу это всепоглощающее чувство, почему образ Лоис ни на секунду не оставлял его мысли, по-хозяйски обосновавшись в чужой собственности? Неужели нельзя избежать страшного разлада между жизненной необходимостью и желанием? И разве Лоис так необходима ему? Нет!

Гнев улегся. Осторожно согнув руку, он прикоснулся к волосам Беверли. Она шевельнулась, плотнее прижавшись к его плечу. Так нельзя, мелькнула отчаянная мысль. Я что, потерял способность думать? Куда делся человек, которого никто не собьет с толку, ничто не поставит на колени?

Вернись к себе, Янси. Вспомни время, когда Лоис наполняла твой мир, но не лишала власти над ним; если сумел совладать с собой тогда, не обладая и десятой долей своего нынешнего интеллекта, то почему, почему не способен сейчас… Почему сердце хочет вырваться из груди?

Он закрыл глаза, уходя от серебристого пронзительного сумрака ночи и мерцания сигареты Лоис. Вернись, приказал он памяти. Вернись туда еще раз. Нет, пропусти момент, когда она положила мне руку на плечо. Немного позже…

Дождь стихает. Они торопливо шлепают по лужам к своей кабине; домик совсем рядом. Стоп. Остановись здесь… Так. Теперь нарисуй себя, каким ты был два года назад, когда не дал мыслям о Лоис поглотить все остальное, а сердце твое билось ровно.

* * *

Трудно поверить, но Янси держался почти две недели! Картина первая: Лоис на трамплине. Вторая — ее фигура на фоне неба, навеки застывшая в полете. Навеки, потому что когда восприятие достигает такой остроты, образ, как фотография, никогда не стирается. Так что в его памяти она все еще парит под облаками. Дальше — кадриль: из хрипловатого динамика вырывается мелодия, которую бойко выпиливает скрипка, гулкий топот ног по дощатому полу, осипший, но веселый «дирижер». «Кавалеры, шаг влево и кругом, раз-два… Повернули вашу даму… А теперь следующую… Следующую!» Очередной партнершей оказалась Лоис. Вот она кружится вместе с ним, такая легкая и упруго-подвижная в его руках, мелькнула и исчезла, а он не успел по-настоящему осознать ее близость, только комок в горле и странное ощущение, что правая рука, еще недавно лежащая на ее талии, принадлежит не только ему, будто за какие-то мгновения их молекулы слились.

Следующая картина: Лоис прекращает ссору между одним из отдыхавших и каким-то местным. Словно невзначай оказалась рядом, взъерошила разошедшемуся мужчине волосы, рассмеялась; в ее присутствии насилие казалось немыслимым. Лоис ведет машину сквозь березовую рощу, ловко маневрируя среди стволов. И тысяча бытовых картин с Лоис, незабываемой в самом обыденном — как она держит вилку, поднимает голову, как, затаив дыхание, напряженно прислушивается. Вот она объявляет, что завтрак готов: таким тоном окликают человека с веранды, но Лоис слышат восемь десятков гостей.

Вот она идет, вот просто стоит, пишет что-то, говорит по телефону… Воспоминания о каждом миге подсмотренной им жизни могли наполнить душу, утолить ее жажду.

И так почти две недели: утреннее пробуждение рядом с Беверли, завтрак, купание, лодка, дальние прогулки с женой и запретная одержимость другой женщиной, крытая за фасадом выхолощенных ритуалов супружества. Пусть, уткнувшись в газету, он на самом деле изучает не спортивную хронику, а отпечатавшиеся в памяти черты лица Лоис; в любом случае он не поделится с Беверли своими переживаниями, так какая ей разница? В первые годы брака она, наверное, выказала бы недовольство. Какой смысл в поездке, если он ведет себя так же, как дома? Но на тогдашнем этапе их отношений Янси превратился для жены в почти незаметно-привычный, но необходимый аксессуар семейной жизни, от которого и ждут, чтобы он вел себя как обычно.

Но он не мог бесконечно скрывать свои чувства. Янси не знал, где пролегает роковая черта, что может заставить переступить ее, но когда сделал это, полностью сознавал смысл происходящего.

В четверг (они уезжали в воскресенье) после обеда, Янси предложил Лоис зайти к ним вечером. Он выпалил приглашение одним махом, слова тогда словно обрели форму и повисли в воздухе, а он, пораженный своей смелостью, смотрел на них и в панике думал: «Я, наверное, сошел с ума…» однако Лоис любезно приняла приглашение, и Янси спасся бегством.

Предстояло еще, конечно, сообщить Беверли о намечавшейся вечеринке. Он не знал, как это сделать, а потому заранее продумал несколько вариантов поведения в ответ на возможную реакцию жены. Но в любом случае визит состоится. Он даже не пытался предугадать, как пройдет вечер, что вообще-то говоря, странно для человека с таким богатым воображением, способным придумать столько изощренных способов вызвать у жены прилив гостеприимства.

— Слушай, Бев, — заявил он, отбросив предисловия, когда нашел жену позади главного здания, поглощенной метанием подков. — После обеда к нам зайдет Лоис.

Беверли бросила подкову и не отрываясь следила за тем, как та упала на землю, подскочила и наконец замерла. Потом обернулась. Широко распахнутые глаза жены были прозрачно-чистыми, словно два зеркала, — впрочем, как обычно. Что она сейчас скажет? Который из заранее приготовленных доводов лучше использовать, если она заупрямится? Неужели придется прямо здесь сочинять еще один?

Беверли быстро опустила глаза, подобрала новую подкову и небрежно произнесла:

— Когда ее ждать?

Наконец, свершилось. Легкий уверенный стук в дверь эхом отозвался в душе. Если позже Янси изменила выдержка, это случилось потому, что тогда он почти истощил ее запас, чтобы усидеть на месте и позволить жене открыть дверь. Ради собственного блага Беверли не стоило показываться в одной компании с Лоис.

Она вошла, и в комнате сразу стало светлее и уютнее. Лоис подошла к креслу и села…нет, не села, а плавно опустилась в него, словно невесомая. Казалось, она парила в воздухе, не касаясь подушек, а Беверли… Беверли мячиком прыгала вокруг со стаканами и льдом и тараторила, тараторила, постоянно тараторила! Лоис же не болтала, а вела беседу.

Янси сидел в каком-то оцепенении, и мог лишь наблюдать, почти не принимая участия в разговоре. Сознание с болезненной остротой воспринимало мельчайшие детали происходящего, прежде всего — старания Лоис (насколько он был тогда способен судить, вполне успешные) помочь Беверли расслабиться и почувствовать себя непринужденно. Им она так не занималась, подумал он с гордостью. Зачем? Они понимают друг друга и должны позаботиться о бедняжке Беверли.

Янси расслабился, безмятежно наслаждаясь присутствием Лоис, словно солнечным светом, от которого постепенно покрываешься загаром.

Потом они остались вдвоем. Беверли отправилась на кухню, вскоре оттуда послышались ее причитания, что-то насчет льда: ну надо же, какое несчастье, у Джонсонов в девятом наверняка есть, что вы, не беспокойтесь, я мигом. Хлопнула сетчатая дверь кухни, потом дробь быстрых шагов по ступенькам крыльца и почти неслышное шуршание опавшей хвои; все это заняло не больше секунды. И вот он наедине с Лоис. Янси пересел на диван, туда, где он касался углом подлокотника кресла. Подобный маневр, казалось, полностью истощил энергию; он хотел закурить, завязать непринужденную беседу, но не смог.

После нескольких секунд затянувшегося молчания Янси почувствовал на себе взгляд Лоис, быстро повернулся, и она сразу же опустила глаза. Он как ребенок радовался впервые обретенной возможности свободно, не спеша рассматривать ее. Наконец, облизнул пересохшие губы.

— Всего десять дней…

— ?

— Знаком с вами, — пояснил он. Потом внезапно поднялся, обошел кресло, присел на подлокотник, упираясь ногой в пол; Лоис не шелохнулась, все так же разглядывала свои загорелые руки, аккуратно лежавшие на коленях.

— Я хочу вам признаться, Лоис.

Она не поднимала глаз. На гладком лбу появилась и сразу же исчезла морщинка.

— Никогда не говорил такого даже… В общем, не говорил никому.

Лоис шевельнулась. Теперь он видел ее склоненное лицо в профиль. Она замерла в напряженном ожидании: словно капля росы, готовая вот-вот упасть, разбившись на тысячи осколков.

— В ту ночь, когда мы приехали… Вы сварили кофе, я сидел за столом; вы подошли, встали у меня за спиной. Дотронулись до меня. — Он закрыл глаза и приложил руку к плечу. — Что-то… что-то произошло, — странно, эти слова давались ему с особым трудом. У Янси имелись кое-какие познания; неожиданно для себя он заговорил поучающим тоном.

— Такое нельзя принять за заряд статического электричества. Не те условия. Снаружи лило как из ведра, влажный воздух. Влажный, а не сухой! Вы стояли на голом полу босиком, так что эффект электризации ковра здесь ни при чем. Значит, дело тут совсем не в… — он вытаращил глаза, судорожно глотнул и наконец выпалил:

— …не в электричестве!

Он умолк, не сводя с нее взгляда.

Гибкая маска ее лица дрогнула; казалось, оно пошло трещинами, будто лед, на который внезапно обрушился поток теплой воды. Побледневшую кожу лба прочертили тонкие линии, как следы коготков котенка на белоснежном сугробе. По правой щеке пролегла влажная блестящая дорожка, на левой бриллиантом сияла слеза; зубы впились в нижнюю губу, уголки рта приподнялись, словно она хотела улыбнуться, чуть сморщился подбородок.

Она не проронила ни звука. Поймав взгляд Янси, поднялась и стала пятиться к двери, не отрывая от него глаз. Потом повернулась и выбежала, растворившись в вечернем сумраке.

Когда вернулась Беверли, он стоял в той же позе, полусогнувшись, неловко примостившись на подлокотнике кресла.

— А где Лоис?

— Ушла, — с трудом произнес Янси.

Беверли окинула его взглядом. Сначала изучила глаза, быстро осмотрела волосы, губы, и снова глаза. А потом прошла на кухню. Янси услышал, как принесенный женой лед с грохотом посыпался в раковину.

— Янс, что-нибудь случилось? — крикнула она.

— Да ну! — вот и весь комментарий.

Они убрали стаканы, высыпали окурки из пепельницы и легли. Ни слова о Лоис. Вообще, ни слова… Ритуал отхода ко сну проходил в полной тишине. Когда свет был погашен, он вдруг сказал: «Мне здесь надоело. Давай уедем завтра же. Утром, пораньше».

Жена долго не отзывалась. Наконец: «Как скажешь». На следующий день ему показалось, что она не выспалась. Сам он не сомкнул глаз. Янси гнал машину как одержимый. Сначала он никак не мог разобраться в своих чувствах. После двадцати миль езды понял: его переполняет ярость. Еще миль пятьдесят напряженно думал, на кого она должна быть направлена. Никто ведь ничего не сделал. Так на кого же злиться?

Время от времени он посматривал на Беверли. Обычно она полностью расслаблялась, озирая небо или стремительно проносящиеся мимо картины, а иногда уходила в себя, мысленно беседуя с тем неведомым, кто составлял ей компанию в такие периоды молчания. Но сегодня его жена выпрямилась на сидении и не отрывала глаз от дороги впереди; он осознал, что едет слишком быстро и почувствовал ужасное раздражение. По-ребячески поддавшись бесу противоречия, еще прибавил скорость, распаляя кипевшую в нем обиду.

Наконец, с неким подобием облегчения нашел привычную мишень для накопившейся злости.

Беверли.

Почему она просто не скажет: «Не гони так?» Почему согласилась принять Лоис? Почему сохраняла свою обычную безмятежной, не замечая, как его душа рвется на мелкие клочки? Почему даже не спросила ни о чем, когда он так внезапно решил уехать? «Как скажешь», — пролепетала она тогда. Как скажешь! Где элементарное самоуважение?

А может быть, ей просто все равно?

Как скажешь… Янси впервые осознал, что эти два коротких слова выражают закон ее жизни, философию бытия. В гостиной у них красные шторы. Всегда только красные. Да, ему нравились такие, о чем он однажды обмолвился. Беверли повесила красные шторы, с тех пор так и повелось.

Он покосился на нее. Вся напрягшись, она следила за дорогой; Янси еще немного нажал на акселератор.

Дом, где они живут, работа, ежедневная трапеза и, наверное, их одежда — неужели все так, а не иначе только потому, что он захотел?

А действительно ли он хотел именно этого?

И надо ли всегда выполнять его желания?

А что тут дурного? Вот, скажем, Беверли именно так и делает.

Он рассмеялся, заставив жену подскочить от неожиданности. Янси покачал головой, что на их языке могло означать либо «так, пустяки», либо «не твое дело». В душе он ликовал, не находя ни единого изъяна в своем потрясающем умозаключении.

Так, наслаждаясь абсолютной властью над машиной и скоростью, он направил автомобиль между гребней холмов, потом вслепую повернул, столкнулся с космическим кораблем пришельцев и умер.

* * *

Ветер внезапно стих. Так бывает после бури. Но строптивое море никак не желало смириться, и с прежней яростью билось о скалы. Ночь полнилась шумом, однако его составляющие так изменились, что поражали измученный слух, как неожиданная тишина. Лоис изогнулась, ткнула окурком в пепельницу на столике. Сердито прошуршав простыней, она повернулась к нему спиной и вздохнула. Этот вздох едва угадывался, но ведь ее воспринимаешь не только на слух. Беверли неожиданно вырвалась из объятий сна, вскинулась, словно рыба, которая выпрыгивает из воды, чтобы мгновение спустя нырнуть и кружить у самой поверхности. Не открывая глаз, она приподняла голову, покрутила ей, будто кого-то разыскивала. «Ммм?» — сонно произнесла она. Потом снова уткнулась в грудь Янси и заснула.

Надо встряхнуть ее хорошенько, разбудить, не давала покоя безумная мысль. Разбудить и сказать: «Слушай, Бев! В то утро, когда мы попали в аварию, я умер. Да, я был трупом: усопший Янси Боумен, пусть земля ему станет пухом. А когда меня вновь собрали по частям и склеили, я стал другим. Ты вот уже два года живешь с человеком, который никогда не спит, не способен ошибиться, и может достичь… достичь всего, что пожелает. Поэтому, Бев, не стоит ожидать от такого феномена обычного поведения или поступков, продиктованных понятными тебе мотивами. А если я когда-нибудь причиню тебе боль, ты не должна обижаться. Неужели не понятно?»

Конечно, она не сможет понять.

Ну почему, думал он в отчаянии, восстанавливая меня, они не убрали ту самую маленькую человеческую особенность, которая дала Паскалю повод заметить, что у сердца есть резоны, неведомые разуму. Он тихонько фыркнул. Сердце! Ничего себе, подходящее название!

Лежа на спине, Янси смотрел на блики лунного света, раздробленные брызгами прибоя на мельчайшие зеркальные осколки. Он весь ушел в созерцание игры смутных теней: так, мысленно слившись с ними, можно отвлечься от невыносимой, неразрешимой задачи. И медленное течение памяти унесло на два года назад, то ли повинуясь инерции, то ли потому, что заново пережив только что две встречи с Лоис, — первую, во время которой он сумел устоять, и последнюю, когда не смог, — Янси с удовольствием возвращался к событиям, где и Лоис, и Беверли, да и он сам значили очень-очень мало.

* * *

Поднимаясь, космический корабль втягивал в свое искусственное нутро ноги-штанги; на одну из них и налетел седан Боуменов. Машина вихрем пронеслась под звездолетом, и край плоского основания штанги вспорол салон автомобиля, оставив внутри жуткое алое месиво, все еще цеплявшееся за руль. Корабль на мгновение завис, потом, паря в воздухе, направился к обочине, где замер искореженный седан.

В днище корабля возникло отверстие; вскоре оно раздвинулось, как диафрагма фотоаппарата. Сразу же возник вихрь из листьев и пыли, и то, что осталось от машины, вместе с пассажирами, поднялось в воздух и исчезло внутри корабля. Потом звездолет перебрался на лесную поляну, служившую укрытием. Там опустился, замаскировался и замер, не подавая признаков жизни.

Что именно они с ним проделали, Янси, конечно, не знал. Разумеется, ему сообщили о конечном результате. Они исправили все причиненные повреждения и вдобавок внесли значительные усовершенствования в «оригинал». Например, перестроили челюстные сочленения, устранив тенденцию к смещениям, инициировали процесс, со временем избавивший Янси от жировиков, которые упорно возникали на теле и постоянно воспалялись еще с детства. Исчез аппендикс; его не вырезали, а удалили непонятным способом, так что в случае вскрытия обнаружилось бы, что слепая кишка вообще не сформировалась в организме. По неизвестным, но наверняка основательным причинам, ему заменили гланды.

Однако такие аномалии, как искривленный с рождения мизинец на левой ноге и глаз, начинающий немного косить, когда он утомлялся, оставили. С последним вышло интереснее всего, думал он потом: мизинец просто не стали исправлять, но глаз восстановили вместе с изъяном. И зубы были такими же неровными, как раньше, с пломбами в прежних местах, хотя от них-то наверняка ничего не осталось после катастрофы. Коротко говоря, в Янси заменили лишь то, чего нельзя заметить внешне.

Но хотя он не знал, как с ним все это проделали, то по крайней мере понимал, почему. Там, внутри звездолета, он уловил исходящее от них сострадание, смешанное с чувством вины. А еще уважение — беспредельное уважение к любой форме жизни. В лаборатории корабля, поблизости от места, где лежал он, в маленьком контейнере покоились два кузнечика, цикада, четыре крошечных невесомых мотылька и земляной червь — все пострадавшие в аварии. Их клеточная структура, функции органов, процессы пищеварения и размножения подверглись столь же кропотливому изучению, что и его тело. Их тоже собирались восстановить с такой полнотой, какую только позволяла невообразимо более развитая по сравнению с земной наука инопланетян. Внесенные улучшения, по-видимому, стали своего рода компенсацией за причиненный ущерб.

Конечно, можно сказать, что пришельцы хотели ликвидировать следы пребывания на чужой планете. Но Янси твердо верил, что их побудительный мотив не ограничивался необходимостью «маскировки», и инопланетяне, кем бы они ни были, откуда бы не прилетели, готовы пожертвовать всем, включая личную безопасность, чтобы исключить малейшее вмешательство в жизнь Земли.

Как ему предстояло убедиться, разрушенную при столкновении машину восстановили точно так же, как его самого. Янси не сомневался, что, пожелай они, старенький седан превратился бы в какое-нибудь сверкающее чудо, способное летать и работать почти вечно на наперстке горючего. Но восставший из груды металлолома автомобиль на вид ничуть не изменился, сохранились даже пятна ржавчины и морщинки по обводу ветрового стекла, там, где влага проникла между его слоями. Однако он стал чуть вместительнее, экономичнее, тормоза больше не заедало в сырую погоду, а зажигалка раскалялась на несколько секунд быстрее.

Кто они? Откуда? Что делают на нашей планете и как выглядят?

Все это осталось тайной. Янси узнал ровно столько, сколько ему позволили. Например, зачем нужна такая секретность. Пришельцы могли восстановить размозженную голову и плечо — и сделали это; могли внести некоторые улучшения в работу организма — и слегка подправили его. Но даже они не способны предвидеть всего, с чем Янси придется столкнуться в будущем. Для них, как потом и для него самого, чрезвычайно важно было скрыть перемены в его мозге и теле; иначе нормальное сосуществование Янси и общества ему подобных станет невозможным, и последствия для обеих сторон окажутся очень и очень серьезными. Они сочли за лучшее открыть заново рожденному землянину всю правду и наложить категорический запрет на ее разглашение. Так исчезла опасность что он, в блаженном неведении, начнет публично творить чудеса, которые потом даже не сумеет объяснить.

Какие чудеса?

Самым удивительным, пожалуй, оказались изменения в нервной системе и работе мозга, в результате которых Янси приобрел способность мгновенно усваивать информацию. Кроме этого, сверхбыстрая реакция. Абсолютная память с того момента, когда он покинул космический корабль, и полный доступ к фактам, накопленным за всю предыдущую жизнь. Однако основной целью внеземных «хирургов» было сохранить в неизменном виде тело и личность Янси Боумена. Его не превратили в нечто совершенно иное. Начав в буквальном смысле новую жизнь, он функционировал лучше, но во всем остальном остался прежним Янси, ведь даже пищеварительную систему ему улучшили, а не заменили. Он стал получать больше калорий и энергии от меньшего количества пищи, свободно дышать воздухом с повышенным содержанием окиси углерода. И все-таки «усовершенствованный» Янси остался самим собой. И прежние чувства владели им с прежней силой; сохранилось даже (не даже, а прежде всего!) раздиравшее душу смятение, охватившее его в момент гибели.

* * *

Смерть обрушилась на него в пятницу утром, а в воскресенье, в тот же ранний час, глазам немногочисленных немых свидетелей — нескольких птиц и перепуганной белки — открылось удивительное зрелище. Земля разверзлась, из ее чрева поднялся космический корабль. Укрывавший его верхний слой почвы выровняли, присыпали опавшими раньше листьями, а потом звездолет прочертил в небе косую черту. Он сделал круг и какое-то время летел над пустынным шоссе. В днище открылось отверстие, оттуда на дорогу медленно опустился старенький седан с урчащим мотором и вращающимися колесами. Он коснулся асфальта, даже не подняв пыли, — настолько точно была выверена скорость.

Автомобиль пронесся между холмов, вслепую повернул и помчался дальше. За рулем сидел мрачный Янси Боумен, кипевший от злобы на непостижимую тупость жены.

Пережил ли он мгновение шока, очнувшись после небытия целым и невредимым, как ни в чем ни бывало продолжая ехать на целехонькой машине? Ну хоть обернулся, проводил взглядом быстро уменьшавшуюся точку на небе, из-за которой оборвалась его прежняя жизнь и началась новая? Съехал на обочину, чтобы вытереть взмокший лоб трясущейся от волнения рукой и благоговейно восславить благоприобретенные способности?

А Беверли? Что она? Потребовала объяснений, попросту испытала потрясение, обнаружив, что пятница вдруг чудесным образом превратилась в воскресенье, а суббота и вовсе пропала неизвестно куда?

Нет, нет и еще раз нет. Никакого шока у Янси не было и в помине; он знал заранее, что все произойдет именно так, что он не скажет ни слова и даже не подумает оглянуться. А безмятежное молчание жены неоспоримо доказывало, что у нее не сохранилось никаких необычных впечатлений.

Он ехал очень быстро, сидел очень тихо, не мешая гневу достичь своего пика, пока, наконец, это чувство не достигло своего пика, не выкристаллизовалось в нечто более основательное, бесстрастное и, пожалуй, безжалостно-ядовитое.

Новое настроение крепло, а Янси вел машину все спокойнее; Беверли расслабилась и уселась поудобнее. Время от времени оборачивалась, чтобы как следует рассмотреть занавески в окнах домов, мимо которых они проезжали или, глядя на небо, размышляла о чем-то своем.

Янси обнаружил, что новоприобретенные рефлексы позволяют полностью отдаться раздумьям: руки будто сами по себе управляли машиной и, казалось, мгновенно реагировали на дорожные знаки, не нуждаясь в сигналах мозга.

В сознании эхом отдавались беспощадные слова: «Нет, это не конец наших отношений, Беверли. Ведь он уже давным-давно наступил. Ты не женщина, ты получеловек, живущий не собственной, а моей жизнью. Твое ничтожное честолюбие никогда не заставит меня бороться, чтобы достичь успеха. Твои чувства слепы, не в состоянии отозваться на мою душевную боль, вкусы заимствованы у других, а способности ограничены единственной целью: угодить мне своими суетливыми стараниями. Но без меня ты ничто. Ты не работаешь, и никогда не сумеешь где-нибудь работать. Если тебя предоставить самой себе, ты не справишься и с простейшими обязанностями в конторе, не говоря о том, чтобы управлять летним лагерем. Даже если бы за эти три дня ничего не произошло, то, что нас связывает, уже никто не назовет браком. Никто, тем более я. Я видел солнце, Беверли; я парил в космосе, и больше никогда не сумею копошиться в грязи вместе с тобой. Я и раньше был слишком хорош для тебя, ну а теперь даже говорить не о чем».

Эта торжественная песнь презрения тянулась и тянулась, звуча на разные лады, дополняясь и усложняясь, черпая вдохновение в расстилавшихся перед глазами вольных просторах бескрайнего горизонта. Так прошло около часа. Неожиданно он почувствовал на себе ее взгляд и обернулся. Встретившись глазами с мужем, Беверли улыбнулась своей прежней, знакомой улыбкой.

— Сегодня будет чудесный день, Янси.

Он резко отвернулся и снова уставился на дорогу впереди. В горле возник комок, глаза защипало. Он осознал, что дар сопереживания, — умение ставить себя на место другого, видеть мир чужими глазами, — изменился вместе с остальными его особенностями, усилился настолько, что причинял беспокойство. Как Беверли восприняла случившееся? Вероятно там, на озере, смутно почувствовала неладное, но едва ли догадалась, в чем причина. Понимала, что там кроется нечто серьезное, потому что безропотно согласилась с неожиданным отъездом, ни о чем его не спросив. Но что означает эта фраза насчет «чудесного дня»? Может, Беверли воображает, что если к неведомой угрозе повернуться спиной, та сразу исчезнет! Точно, именно так она и считает! Ох, Беверли, Беверли, какой неприятный сюрприз тебя ожидает!

Но день пролетел, и ничего не случилось. Все оставалось по-прежнему неделю, месяц спустя. Отчасти тут виновата работа. Янси вернулся к своим обязанностям, наделенный обострившимся зрением, подаренной пришельцами способностью все схватывать, видеть суть явлений. Ему с потрясающей четкостью стала видна механика взаимодействия элементов системы, в которой он сам, его место, отдел и вся фирма составляли сложный организм, который в свою очередь был частью единого экономического монстра. Он не терял ни минуты впустую и целыми днями вникал в структуру организации. Результат усилий Янси опустил в ящик для предложений. Безупречная в своем роде идея, вполне соответствовавшая его прежним способностям, которая не могла прийти в голову никому, кроме человека на его должности. В результате должность сократили, а автора предложения повысили, позволив подняться сразу на две служебных ступени и поручив новое дело. Так что у него не оставалось ни минуты свободного времени, даже дома. Одного этого оказалось достаточно, чтобы отношения с Беверли отодвинулись на второй план.

Но такие объяснения лишь отчасти объясняли его инертность в семейных проблемах. Янси откладывал окончательное решение изо дня в день, поначалу уверенный в скорой перемене. Во многом он не мог решиться на разрыв из-за своей проклятой способности улавливать эмоции других. Беверли чувствовала себя такой счастливой; счастливой и гордой. Бывали дни, когда он разговаривал с ней реже, чем обычно, и тогда она ходила по дому на цыпочках, убежденная, что великий человек обдумывает новую гениальную идею. Если ему случалось вспылить, Беверли с готовностью прощала; если он что-нибудь покупал ей или хвалил за удачное приобретение, вся лучилась благодарностью. В семье царило согласие, Беверли была так довольна жизнью, что снова начала петь. Как давно она не делала этого!

И он постоянно, день ото дня, ощущал ее переживания, с болезненной отчетливостью воспринимал ее чувства. Янси ясно сознавал, какой удар нанесет жене, объявив о своих намерениях. Конечно, рано или поздно он сделает это, конечно! Но не сегодня, лучше завтра или послезавтра… А пока надо будет купить ей новое зимнее пальто, то самое, на которое она так любовалась в вечерней газете…

Прошел год, но он не спешил что-то менять. Да и думал об этом все реже и реже, хотя, естественно, случались моменты…

Но работа поглощала все больше времени, а дома его всегда ожидали тепло и уют, и пусть это были тихие скромные радости, он дорожил ими. Да и Беверли буквально расцвела. Когда человек наделен даром (или проклятием) сопереживания, он поневоле добр. Просто вынужден проявлять сочувствие, по самым что ни на есть эгоистическим соображениям: всякий раз, дав пинка ближнему, он находит синяки на собственном теле.

Как-то раз Янси вдруг спросил:

— Бев, я как-то изменился?

Она ничего не поняла, и он добавил:

— Ну, с прошлого года. Я не кажусь тебе… другим?

Она задумалась:

— Не знаю… Ты…ты добрый. Но ведь ты всегда был таким. — Неожиданно она рассмеялась.

— Ты умеешь ловить мух, — поддразнила она. — А что, Янс?

— Да просто так. Знаешь, новая должность и все такое.

Он сделал вид, что не обратил внимания на шутливую реплику о мухах. Как-то прошлой осенью Беверли ужасно надоедала муха, а он рассеянно протянул руку и поймал ее на лету. Первый и последний раз, когда он чуть не выдал себя. Жена была просто поражена; за восемь лет их совместной жизни муж ни разу не проявлял подобной ловкости. Беверли поразилась бы еще сильнее, заметь она, что он поймал насекомое двумя пальцами.

— Повышение не сделало тебя зазнайкой, если ты об этом.

В результате осуществленных им хитроумных комбинаций на работе, возникла необходимость командировать сотрудника в филиал, расположенный в другом городе. Янси устроил так, что начальство посчитало абсолютно логичным направить туда именно его. Он отсутствовал две недели. Проблема, из-за которой он приехал, не требовала для своего решения особых талантов, всего лишь прилежания и обстоятельности. Во время отдыха он познакомился с двумя девушками. Одна отличалась блестящими способностями и занимала высокий пост в компании, другая была слишком хороша для такой работы. Он сторонился их, хотя упрекал себя, в глубине души понимая, кому на самом деле хранит верность.

Домой он вернулся с радостью. Успешная командировка обеспечила повышение еще на одну ступень служебной лестницы, но пришлось заняться реорганизацией своего нового отдела, и Янси отказался от отпуска. Он предпочел не копаться в себе, не выяснять, устроил он это нарочно, или так сложились обстоятельства.

Сослуживцы затеяли пикник. Беверли на нем пела. Она имела такой шумный успех (почему-то Янси тоже, словно он ее обучил), что он, умело чередуя тонкую лесть и понукания, уговорил жену сходить на пробы непрофессиональных исполнителей для телешоу. Она прошла по конкурсу и выступила в эфире. И хотя приз зрительских симпатий перехватил у Беверли какой-то восьмилетний мальчуган с аккордеоном, она просто сияла от счастья — еще бы, Янси позаботился, Янси помог!

Ему начинали нравиться такие отношения.

Настал год, который Янси окрестил Временем Большого Праздника. Взяв недельный рождественский отпуск, он повез жену на лыжный курорт в Нью-Гемпшире. Все шло просто безупречно. Они проводили много времени вместе. Однажды вечером супруги расположились у камина, словно сошедшего с какой-нибудь новогодней открытки, в компании родственных душ, распивали грог и горланили рождественские песни, пока сон не сморил их до такой степени, что они даже шевельнуться не могли. Когда все остальные разошлись спать, Янси и Беверли сидели молча, держась за руки, молча следя за угасающим огнем. Как бывает в такие минуты, перед ним пронеслась вся жизнь. Она словно остановила свое движение здесь, у камина; потом на эту благостную рождественскую сцену вдруг тенью лег вопрос: «Для чего я тут нахожусь?»

Его захлестнула волна нежности к его Беверли, бедняжке Бев…

Впервые его посетила страшная мысль: то, что с ним произошло, может иметь зловещие последствия. Совершенный обмен веществ, полный иммунитет к любой хвори начиная с насморка, очевидная способность обходиться практически без еды и сна…

Что, если он будет жить…ну, не вечно, естественно, но во всяком случае, намного дольше, чем…

Он взглянул на жену, и хотя она выглядела молодо для своего возраста, воображение услужливо подсказало детали: тут морщинки, там слегка обвисшая кожа. Он-то, конечно, сможет скрыть свои чувства, но сумеет ли она? Он представил мучительно текущие годы: она неминуемо дряхлеет, он остается прежним.

Янси отвернулся, на глаза навернулись слезы.

Беверли тихонько высвободила руку. Он ощутил, как она нежно поглаживает его запястье. И то ли намеренно, то ли просто от усталости, не говорит ни слова.

Много позже, вспоминая этот эпизод, Янси решил, что ни одна женщина на свете, как бы она не превосходила в чем-то его жену, не смогла бы так точно угадать, какого поведения требовал момент.

Весной он, щадя чувства сослуживцев, отказался от нового повышения, четко сознавая, что в конечном итоге выиграет таким образом гораздо больше. На сей раз отпуск был делом решенным. Но куда поехать?

Что ж, он как всегда выберет место, а Беверли скажет: «Как скажешь, дорогой», — и в путь! Он постоянно думал об этом. Память послушно воскрешала для своего хозяина сцену за сценой; Янси почти решился, потом снова стал колебаться. Как-то раз, сидя в своем кабинете, громко произнес: «Нет! Нет, не сейчас!», чем немало удивил подчиненных.

Они отправились в Новую Англию, и открыли для себя ее суровую красоту: скалы, сверкающая гладь океана, паруса, словно чьи-то зарубки на четкой линии горизонта, воздух, такой чистый и девственно-свежий, как будто они впервые вдохнули его. Четыре дня супруги ловили рыбу, купались и танцевали. Пятый провели, уютно устроившись дома, а небо тем временем все тяжелело, наливались свинцом и давило, как ладонь гиганта. В три часа дня всем лодкам просигналили немедленно возвращаться. В четыре позвонили из береговой охраны и посоветовали покинуть арендованный на время отпуска домик: да, мэм, надвигается ураган, нет, не просто шторм, а настоящий ураган!

Они второпях побросали вещи в машину, забрались внутрь и выехали на протянувшееся вдоль линии берега шоссе, уже перекрытое сплошной шипящей стеной пены и слепящих брызг, которые ветер нес с моря. Автомобиль послушно вполз на холм, где раскинулся городок, и въехал во двор местного отеля.

Разумеется, он оказался переполненным; кому-то постелили в бельевой, за конторкой портье стояла раскладушка.

— Что же нам делать? — заныла Беверли. Но она пока не расстроилась по-настоящему, нет! Ведь это было подлинное приключение!

— Для начала что-нибудь выпить. Подкрепиться горячей рыбной похлебкой. А уж потом подумаем, что нам делать.

Взбудораженные, с горящими глазами и легкими, полными озона, они вошли в кафе.

Здесь им открылась картина, которую примерно год назад Янси так часто вызывал в воображении, что она стала для него такой же привычной, как безопасная бритва. Изящная спина, широкие плечи, прикрытые темно-коричневым молескином. Темные, блестящие под светом лампы, покорно-мягкие волосы. Длинная загорелая рука, небрежно подпирающая щеку цвета слоновой кости.

Сначала он отверг ее, принял за материализовавшуюся мечту, иллюзию, причудливую игру наэлектризованного воздуха. Но тут Беверли сжала локоть, воскликнула: «Янс, смотри!» и, не дав ему и рта раскрыть, подскочила к ее столику.

— Лоис! Лоис, как вы здесь очутились?

Ну вот, только ее мне не хватало, угрюмо подумал Янси, выдвинувшись вперед.

— Привет, Лоис.

— Ну!.. — этим простым возгласом она умудрилась выразить и теплоту, и радушие, и еще… Но разве поймешь ее до конца, даже когда она радостно улыбается, как сейчас? Маска тоже умеет изображать улыбку.

— Присаживайтесь, Беверли. Янси, садитесь пожалуйста.

Торопливый обмен новостями. Да, она продала свое дело прошлой весной. Работала в городе. Уволилась, ищет что-нибудь получше. Приехала сюда, чтобы свежий морской воздух выдул бензиновую вонь из волос. Ох, только бы не вместе с шевелюрой, вон как разгулялся! О да, спешила поделиться радостью Беверли, и с таким жаром, с такой искренней гордостью, два повышения, еще от одного отказался, через год будет там всем заправлять, вот увидите! И так далее…

— А вы как, Лоис? Замужем, или, может, собираетесь?

— Нет, — хрипловато ответила Лоис. — Я не замужем.

Янси торопливо наклонил голову: боялся встретиться с ней взглядом.

— И не собираюсь.

Заказали выпивку, потом еще раз, заказали превосходную рыбную похлебку. Снова выпивку.

Настало время уходить, и Янси, расплачиваясь по счету, хмуро говорил себе: «Ты держался молодцом, парень, так что если пару дней побудешь не слишком разговорчивым, не беда. Хорошо, что с этим покончено. Но все-таки хотелось бы…»

Уже поднимаясь, Беверли спросила:

— Вы остановились здесь?

Лоис странно улыбнулась.

— Не выгонят же меня!

И тут Янси не удержался:

— Это как надо понимать?

Лоис тихонько рассмеялась.

— Я приехала всего полтора часа назад. У меня и в мыслях не было заказывать заранее номер. В общем, у них все забито. Просто посижу здесь до самого закрытия. Пусть тогда придумывают, что со мной делать. — Она вновь засмеялась. — В свое время приходилось решать задачи и потрудней.

— Ох, Лоис, но так же нельзя! Они предложат вам спать на стойке!

Лоис безразлично пожала плечами.

— Янси, — торопливо заговорила Беверли, раскрасневшись. — Ты помнишь, как два насквозь промокших приезжих никак не могли найти себе кров, и как им помогли?

На сей раз он не успел отвести глаза, и встретился с Лоис взглядом. Тогда и началось это ужасное сердцебиение.

— А теперь настал наш черед, — объявила Беверли. — Давайте отправимся дальше вместе. Мы что-нибудь найдем. Поехали! Ну же, Лоис!

Только послушайте ее, думал Янси, как закусила удила! Обычно ведь сначала узнает, чего хочу я. Он тут же поправился. Нет, в большинстве случаев жена просто делает то, что ему по вкусу, даже не спрашивая. Ладно, оборвал он себя, хватит думать о всякой чепухе.

В десяти милях к югу им попался городок с гостиницей. Мест нет. Еще через четыре мили — мотель. Забит по самые стропила. Двадцать миль до следующего населенного пункта, а дело шло к вечеру. Снаружи хлестал дождь, совсем как два года назад. Под таким же ливнем они с Беверли брели к дому Лоис, только теперь потоки воды низвергались с неба, сопровождаемые завывающим ураганным ветром.

Пока они добирались до следующего городка, портовые сигналы успели убрать: ураган, верный своей непредсказуемой природе, повернул на восток, оставив за собой дождь и беснующийся океан, уже никому не страшные. Они торжественно въехали в город, промокший и ярко-блестящий, еще не оправившийся полностью от испуга, не успевший вздохнуть с облегчением.

То тут, то там, попадались открытые магазины. В городе имелось три отеля, два оказались переполненными. Они остановились возле круглосуточной аптеки, чтобы у кого-нибудь узнать дорогу к третьей гостинице. Лоис купила сигареты, а Беверли выкопала «Анну Каренину» в издании «Книжного клуба», и с радостью схватила книгу, уверяя, что давно хотела ее прочесть.

В третьем и последнем отеле остался лишь двойной номер с ванной.

Служащий кивнул. Янси посмотрел на Лоис, но та опустила веки. Он бросил взгляд на жену. Беверли сказала:

— Почему бы и нет? Мы с тобой поместимся в одной кровати. Я не особенно крупная.

Да, Бев, подумал он, не особенно…

— Беверли, — начала Лоис.

— Тсс, — прервала ее Беверли. — Берем, — заявила она портье.

* * *

Лоис снова повернулась. Теперь они оба смотрели на потолок. Вот, оказывается, что нас объединяет, стерильно-холодный лунный свет, мелькнула злая мысль.

Он ненадолго отвлекся. Потом сердце снова забушевало. Каждый его удар сотрясал все тело. Сотрясал кровать, стены, здание отеля, истерзанный утес, так что тот с еще большим упорством отбрасывал океан, посылавший на приступ волну за волной.

Его груди коснулся своими хрупкими, нежнейшими крылышками мотылек: Беверли открыла глаза. «Господи, точь в точь одно из бессмысленных спряжений для тех, кто начинает учить французский, — в бешенстве подумал Янси. — Я смотрю в темноту, ты смотришь в темноту, она смотрит в темноту…»

Беверли шевельнулась. Немного поерзала, забираясь повыше, подсунула руку под его голову, притянула к себе. Прикоснулась теплыми губами к уху. Он почувствовал ее жаркое дыхание.

Едва слышный шепот:

— Что ты, милый? Чего ты хочешь?

Чего он хочет? Да ничего! Ничего из того, что может получить. Во всяком случае, из того, что уже принадлежит ему.

Беверли сползла ниже и снова опустила голову ему на плечо. Она замерла, лишь рука ее скользнула на грудь и невесомым грузом легла на яростно бьющееся сердце.

Лоис тихонько вздохнула и перевернулась на другой бок, спиной к ним. Снаружи не переставая визгливо хохотал ветер. Еще одна гигантская волна с грохотом разбилась о скалы, превратилась в потоки воды и стекла с камней, чтобы вернуться в океан. В комнате на миг потемнело, затем ее снова залил лунный свет.

Беверли порывисто села.

— Мне не спится, — отчетливо произнесла она.

Лоис молчала, Янси не отрывал глаз от жены. В холодных серебристых лучах все выглядело как передержанная фотография. Но плоть Беверли казалась розовой. Единственный объект в этом бешено пульсирующем мире, состоящем из разных оттенков черноты, наделенный цветом.

Беверли спустила ноги на пол, встала и потянулась, освещенная луной. Маленькое, крепкое тело. Маленькое, крепкое, и… молочно-розовое? Это на самом деле так, или он просто помнит цвет ее кожи?

Как прекрасно дополняют они друг друга! Как сбалансированы составляющие уравнения, которое выражает этот хаос, восторженно размышлял Янси. Беверли — маленькая, белокурая, открытая, простодушная, прямая. Лоис — высокая, очень стройная, темноволосая, изменчивая сложная. И каждой явно недостает качеств, с избытком имеющихся у другой.

— Надо прочитать девятнадцать глав «Анны Карениной». Займет где-то час, не больше. — Беверли оперлась коленом о кровать, перегнулась через мужа и что-то взяла со столика. Потом подошла к комоду, вытащила книгу. Прошла в ванную. Под дверью засияла полоска света.

Янси долго не шевелился, глядя на эту желтую полоску. Наконец перевернулся набок и посмотрел на Лоис. Приподнявшись в постели, опираясь на тонкую руку, она, казалось, тоже глядит на него.

— Что она взяла со столика, Янси?

— Свои часы.

— А! — Лоис медленно опустилась на локоть.

Теперь она уже точно пристально рассматривала его.

Знает ли Лоис, как бешено стучит его сердце? Вероятно, да. Скорее всего, Беверли тоже хорошо слышит его через дверь. Он вдруг задал себе совершенно идиотский вопрос, сам поразившись его неуместности.

Нравятся ли Беверли красные шторы?

Лоис едва заметно приподняла голову, указывая на ванную, и шепнула:

— Я бы не смогла.

Его охватило острое, неутолимое желание, но, — невероятно, — как бы лишенное ясной цели, объекта. Словно разверстая темная пасть, оно вот-вот поглотит его целиком… Потом проснулась неуверенность. И тогда, наблюдая, как отражается в бездонных темных глазах идущий из ванной свет, он вдруг понял, у кого из этих двух дорогих ему женщин по-настоящему сложная, трудно постижимая натура.

«Я бы не смогла» — так отозвалась Лоис о способности Беверли с удивительной быстротой усваивать книги. Интересно, что еще по силам его жене и недоступно для Лоис?

Что из себя на самом деле представляет Беверли?

Впервые за все время после катастрофы Янси Боумен задумался, что случилось с его женой в день, когда он умер. До сих пор он был уверен, что пока его восстанавливали, она спала. Уверен… А собственно, почему? На каких основаниях? Ведь он ее ни разу не спросил! Но… Нет, невозможно! Это… это противоестественно!

Хотя такой, как мистер Боумен, не должен интересоваться подобными вещами. Прежнему Янси это бы и в голову не пришло. Сейчас что-то в нем изменилось, что-то случилось с душой, и теперь он способен, нет, достоин того, чтобы задавать себе такие вопросы. Но ведь он не мог стать другим! Его просто воссоздали, кое-что улучшили, превратив в эдакого супер-Янсимена.

Предположим, надо восстановить совсем молодой организм. Логично было бы заложить в нем способность к дальнейшему развитию. Значит, он мог совершенствоваться. В чем это проявилось?

А как бы он поступил в такой же невообразимой ситуации два года назад, даже после того, как побывал на корабле пришельцев? Конечно же, совсем по-другому! Не лежал бы тут, тратя драгоценные секунды на всякие размышления!

Допустим, Беверли тоже погибла и ее восстановили, как и его. Он не поделился с ней своим секретом; почему она должна признаваться ему в своем?

Разве главная цель пришельцев не состояла в том, чтобы улучшить, но не менять пострадавших землян? Он остался прежним Янси, продолжал задавать тон в семье и принимать как должное почти рабскую преданность супруги. И она после восстановления осталась бы той же, всегда послушной желаниям мужа, женщиной.

А если Беверли не погибла, не подверглась изменениям, значит она по сути своей способна на то, что не по силам Лоис? И не по силам ему самому, с болью осознал Янси, при всех его сверхъестественных возможностях. Возможно, она с самого начала была гораздо более значительной и глубокой личностью, чем супер-Янси?

От облегчения приятно закружилась голова, волна умиротворения докатилась до сердца, и оно наконец успокоилось. Янси улыбнулся. Теперь он твердо знал, как именно изменился, насколько вырос.

И сразу пришло понимание, что нужно сделать сейчас и как вести себя потом, до конца своих дней, которые пролетят рядом с Беверли. До сих пор ему не приходило в голову поинтересоваться, осталась ли она после происшествия на шоссе той женщиной, на которой он когда-то женился. Теперь, уже осознанно и по собственной воле, он никогда не задаст подобного вопроса. Эта единственная в их жизни тайна придаст совместному существованию влекущую загадочность и очарование.

Решение возникло за считанные секунды. И вот он снова видит, как резвятся желтые огоньки в глазах Лоис. Янси повторил ее слова.

— Я бы не смог, — шепнул он.

Лоис медленно раздвинула губы в улыбке, откинулась на подушку и закрыла глаза. Кажется, она дрожит всем телом. Но из-за темноты трудно понять наверняка. Да и зачем?

Он отвернулся, набрал побольше воздуха в легкие: сердце успокоилось, его неистовая пляска больше не мешала дышать полной грудью.

— Беверли!

Звонкий удар: на кафельный пол упала здоровенная книга. Несколько мгновений ни звука; потом дверь открылась.

— Да, милый.

— Забирайся в постель, дурочка. Почитаешь в другой раз. Тебе надо выспаться.

— Я только… Хорошо, Янс, как скажешь.

Она выключила свет и вышла из ванной. Волна лунного света омыла лицо. Беверли смотрела на Лоис. Губы ее дрожали.

Она забралась в постель и Янси нежно, виновато обнял жену. Она повернулась и вдруг стиснула его так крепко, что он едва удержался от крика.

Content

Теодор Старджон
Трио на фоне бури