Теодор Старджон

Трио на фоне бури

Янси, человек, которому довелось пережить смерть, раскинул руки и не шевелился, наблюдая, как играет серебристый лунный свет в растрепавшейся гриве лежавшей рядом Беверли. Шелковистые волосы волной рассыпались по его плечу и груди, прильнувшая нежная плоть делилась теплом. Спит? Но как можно спать, когда за стенами отеля, под холодными лучами луны бушуют прибой и ветер? Внизу волны мерно долбили утес, ревели среди источенных морем валунов, вздымались страшными призрачными гигантами из серебряных брызг, пронзая истерзанное, заходящееся в жалобном крике небо. Как можно спать, когда его сердце громыхает так близко от милого, кроткого, по-детски округлого лица? Господи, если бы только оно билось потише, по крайней мере, не перекрывало шум прибоя, Беверли могла бы подумать, что это мерно рокочет буря. Хорошо бы заснуть… Два года он неизменно радовался, что ему больше не требуется отдых, а сейчас впервые пожалел; возможно, сон хоть немного успокоил бы сердце. «Беверли, моя Беверли, — безмолвно крикнул он, — за что тебе такое!». Хорошо, если бы кровать была чуть пошире, чтобы тихонько отодвинуться, уйти в темноту, став для нее чем-то бестелесным, раствориться в этом шипении, громе, угрюмом ропоте обезумевшего моря, лишь новый звук среди многоголосья звуков.

На второй кровати беспокойно зашевелилась Лоис, шурша своей простыней. Не поворачивая головы, Янси скосил глаза в ее сторону. Очертания тела угадывались в изгибах смутно белеющей ткани: лицо и волосы — сгустки темноты разных оттенков на фоне подушки.

Лоис была худощавой, строгой, серьезной, а Беверли веселой и открытой, она напоминала ярко раскрашенный мячик, упруго скачущий по жизни в такт веселой мелодии. Лоис ступала так, что казалось, почти не касается пола, а интонации се голоса были как будто специально подобраны к тону кожи, расцветке и материалу любимых платьев, — темных, шелковистых. Ее удлиненные глаза были загадочными и пустыми, как у красивого зверя, лицо оставалось неподвижным и холодным, словно река, скованная льдом. Лишь легкое подрагивание ноздрей и уголков рта, а иногда едва уловимое движение плечей и чуть приподнятая бровь выдавали потаенную страсть и спокойную силу. Да, Лоис… сплав бесконечных загадок и неуловимых оттенков, тонкий, волнующий аромат и негромкий завораживающий смех.

Она опять шевельнулась. Янси знал, что сейчас Лоис, как и он, не спит, всматривается в темноту, пытаясь разглядеть неровные пятна теней, отпечатавшихся на потолке. Пронизанный брызгами лунный свет не позволял различить детали, но Янси хорошо помнил ее лицо. Он нарисовал себе тонкую линию сжатых губ, едва уловимое подрагивание и уголках рта вопреки внутреннему напряжению, сковывающему мускулы… Его все больше беспокоило шуршание простыни, сопровождавшее каждое движение Лоис. Если, несмотря на разыгравшийся шторм, он четко слышит эти звуки, как может Беверли не беспокоить гулкое биение его сердца?

Янси с трудом сдержал улыбку. Ну конечно, Беверли не дано слышать так, как ему. Она по-иному видит, чувствует, не способна использовать весь потенциал мозга. Бедная Беверли! Моя бедненькая милая, веселая, верная птичка! Ты скорее создана быть женой, а не настоящей женщиной. Где уж тебе тягаться с той, в которую природа вложила женского естества больше, чем… чем в любую другую?

Что ж, так лучше, намного лучше, чем испытывать этот почти яростный в своей страсти, пугающий восторг. Сердце стало биться ровнее, и он чуть повернул голову, коснувшись щекой волос Беверли. Жалость сближает, ты ощущаешь коварную беспомощность, исходящую от безоружного существа. Ярость же, подобно плотской страсти, всегда замкнута на себе, отстраняется от своего предмета, обрекает на одиночество.

Погрузившись в мерный гул ночи, он вытянулся на спине и лежал неподвижно, полностью расслабившись, отдавшись на волю мыслей, беспорядочно вспыхивавших и затухавших, словно мерцающие огоньки. Казалось, ему дано ощутить всю радость жизни, как никому другому на нашей планете. Какой бесконечный восторг: бодрствовать, постоянно ощущать свое тело и одновременно парить чайкой в потоке собственных мыслей. Пожалуй, самое большое удовольствие Янси получал от ночной части бесконечно текущих суток. Днем он, стоило только захотеть, мог стать повелителем мира, ночью же, укрывшись одеялом и прикрыв глаза в притворном сне, повелевал без каких-либо усилий. Он был способен зажать в руке гармонию Вселенной и заставить слушаться логику бытия, тасовать измерения, словно карточную колоду, развернуть веером ворох бесконечно разных картин и образов, выбрать приглянувшееся и отбросить остальное. Янси с пронзительной четкостью помнил все, что произошло с тех пор, как он умер, и ясно представлял, что было в его жизни до этого. Сейчас он решил прибегнуть к целебной силе воспоминаний, желая укротить взбунтовавшееся сердце, чтобы Беверли не проснулась, чтобы сои и дальше хранил ее силой неведения. А поскольку само сознание того, что Лоис сейчас находится совсем близко, было невыносимым, он спрятался в прошлое, обратился к ее образу, созданному из воспоминаний, надежд и впечатлений, живущему лишь в нем и для него, как сокровенная тайна. Эта вторая Лоис всегда была рядом, словно неотвязный призрак, ее присутствие сотрясало душу как взрыв, принося смутное чувство вины. Но с подобными сложностями он мог совладать, спрятать от чужих глаз… А память уносила все дальше, прокручивая ленту жизни в обратном порядке: момент воскрешения из мертвых, черная дыра небытия, потом первая встреча с Лоис, и наконец тот день, когда он, средний американец, счастливый обладатель стандартного набора обыкновенных чудес нашей культуры, — любящей жены, работы, устоявшегося образа жизни обрел вдруг уникальное, недоступное другим чудо.

* * *

Там было озеро и маленькие жалкие домики, сгрудившиеся у кромки воды. Здание побольше стояло на сваях, упираясь тыльной частью в склон. Лодки, плот, танцплощадка с широкими щелями в дощатом полу и бар, где торговали напитками не крепче пива.

У Янси появилось немного денег и всего две свободные недели, и он снял коттедж заранее. Он не ожидал чего-то особенного, опираясь на банальную мысль о том, что любая перемена обстановки дает отдых. В те времена он никогда и ни от чего не ожидал особенного. Шагая по жизненному пути, Янси достиг плато, длинного, довольно узкого, с небольшим удобным наклоном; горизонт уже близко, а идти дальше довольно легко. Место у него было хорошее и надежное, а в силу устоявшихся традиций патернализма обещало со временем еще большие дивиденды, ибо крупный бизнес требует от массы своих служителей одного: оставаться таким, какой ты есть.

Он уже семь лет был женат на Беверли, не утратившей терпения и жизнерадостности, неизменно довольной мужем. Они миновали пору безоглядной близости, и более продолжительный период, оставивший легкий осадок грусти, когда казалось, нельзя найти даже темы для разговора. Оба сжились с ненавязчивым, смутным ощущением невосполнимой утраты. Наконец в один прекрасный день, они, как и большинство супружеских пар, открыли для себя особый семейный язык, существующий для общения с нестерпимо привычными, близкими людьми: неоконченные фразы, многозначительные междометия, обманчиво пустые разговоры, красноречивое молчание. Такая жизнь не казалась Янси и жене монотонной, — для этого но хватало заданности, — но она протекала в границах уютного мирка обыденного. Именно неумение планировать (а зачем, ведь все, в общем, так предсказуемо?) и стало причиной того, что они поздно приехали на озеро. На прошлогодних картах не было отмечено дюжины отходящих от автострады дорог. Я вовремя не позаботился о запаске, ну и, конечно, спустилось колесо… Потом пришлось ехать обратно за забытой чековой книжкой, а в довершение, как и полагается в подобных случаях, пошел дождь. Они затормозили перед домом с блестящей от воды табличкой «офис», и Янси, подняв воротник, отдал себя на растерзание дождю, захлюпал по деревянным ступенькам крыльца. После того, как на его настойчивый стук никто не отозвался, Янси заметил размокший кусок картона, воткнутый туда, где стекло отставало. Все попытки прочесть, что на нем написано, оказались безуспешными. Он вернулся к лестнице.

— Эй, Бев! Направь-ка сюда свет!

Беверли услышала его, но из-за тарахтения разболтанных клапанов мотора и стука дождя по крыше машины не разобрала слов. Она выключила зажигание, опустила окно.

— Что?

— Фары! Свет! Посвети сюда!

Она повиновалась; вернувшись к двери, Янси опустился на корточки, вглядываясь в картонку. Минуту спустя он подошел к машине и, весь мокрый, проскользнул внутрь.

— Все ушли спать в кабину четырнадцать.

— А наша какая?

— Не знаю. Тогда по телефону мне не сказали, только подтвердили, что приняли заказ. Придется их разбудить.

Он нажал на стартер.

Нажал снова и снова.

Не добившись в результате ничего, кроме щелчков и чиханья, Янси откинулся и раздраженно фыркнул.

— По-моему, отсырела проводка.

— Что же нам теперь делать?

— Идти пешком. Или торчать тут.

Она коснулась намокшего плеча мужа и содрогнулась.

— Наверное, здесь не очень далеко… Только захватим чемодан.

— Ладно. Который?

Напряженное молчание.

— Пожалуй, коричневый. Я туда положила свой халат… Кажется.

Он забрался на сиденье с коленями и, немного повозившись, извлек лежащий среди вещей позади коричневый чемодан.

— Фары лучше потушить. Зажигание тоже надо выключить.

— А оно и так выключено, — объявила Беверли после быстрой проверки.

— Что?

— Когда ты стоял на крыльце, я не могла расслышать, что ты кричал. Вот и выключила.

Преимущество супругов с солидным стажем, успевших освоить семейный язык во всех его тонкостях типа многозначительного хмыканья и судьбоносного молчания, состоит в том, что такие эмоции, как презрение или одобрение, обозначаются очень легко. Янси достаточно было какое-то время не проронить ни слова; наконец, в разговор вступила Беверли.

— Господи!

Снова она, извиняющимся тоном:

— Откуда мне было знать, что ты сам его не включил?

Презрительное фырканье. Беверли отодвинулась в угол и сжалась.

— Теперь я во всем виновата, — пробормотала она. В данной фразе заключалось не только простое признание; вдобавок она означала, что с этого момента счет за все грядущие неудобства будет предъявлен, а предыдущие задержки и досадные неурядицы тоже свалят на нее. Стало быть, виновник сегодняшних неудач определился.

Янси продолжал молчать. Все, что он произнесет, обернется в ее пользу: скажешь одно, — значит, простил, другое — дашь повод для оправдании или даже контратаки. Так что сейчас, упрямо сжав губы, он не жаждал справедливой мести. Неважно, признает она свою оплошность или нет, главное, чтобы было предельно ясно: виноват не он. Увы, на данном этапе совместной жизни супруги если не становятся врагами, то уж, во всяком случае, не чувствуют друг в друге союзника.

Они выбрались из машины, каждый со своей стороны, и дождь, словно повинуясь знаку режиссера этой пьесы, следящего за ней из-за кулис, сразу же полил сильнее. Редкие порывы ветра стихли; казалось, мир утонул. Вода стекала по спине Янси, наполнила глаза, подняла фонтаны грязи, достававшей до колен. Двигаясь на ощупь, он обошел машину, и где-то возле радиатора столкнулся с Беверли. Они вцепились друг в друга, жадно ловя ртом влажный воздух, и замерли, ожидая, когда кипящую завесу ливня разорвет хоть лучик света. Наконец в набухшем от влаги небе проступил смутный отблеск, тускло отразившийся в озере, и они побрели, по щиколотку в воде, по берегу вдоль ряда домишек.

Отдыхающие иногда жалуются, что домики стоят слишком близко. Таким недовольным, как видно, ни разу не пришлось преодолевать расстояние между ними, когда на землю опускается непроглядная пелена летнего ливня. Перед каждой кабиной торчал деревянный столб с выпиленным из фанеры номером наверху. Различить его можно было только на ощупь, водя по дереву сморщившимися от воды кончиками пальцев. Казалось, эти спасительные ориентиры отстоят друг от друга на добрых полмили. Янси и Беверли не пытались начать разговор, лишь время от времени бормотали очередной номер, отмечавший их продвижение. Ненадолго даже заглохло накопившееся за тяжелый день раздражение. Правда, оно вспыхнуло с новой силой после того, как они нашли номер двенадцатый, миновали следующий и, собрав последние силы, заспешили к тому, что стоял за ним, а следовательно, просто обязан был нести на себе цифру четырнадцать.

— Пятнадцатый, пятнадцатый! — голос Беверли срывался, казалось, еще немного, и она заплачет. — Где же четырнадцатый? Куда он пропал?

— Ни черта он не пропал, — проворчал Янси, безуспешно пытаясь стряхнуть воду, стекавшую в рот. — Это вон тот домик, мы только что прошли мимо него. Суеверные. Боятся числа тринадцать. Что поделать, хозяйка всего этого женщина, — со значением добавил он.

Беверли так и охнула от подобной несправедливости, но поперхнулась водой и вместо возмущенной тирады слабо закашлялась. Они повернули обратно и поплелись к темнеющей впереди кабине. Янси с размаху опустил чемодан на крыльцо.

— Янс! Ты же всех перебудишь!

Он посмотрел на нее и вздохнул. В переводе это означало: «А зачем мы сюда пришли?». Потом заколотил в дверь; оба тесно прижались к мокрому дереву, пытаясь хоть как-то укрыться от дождя под декоративным выступом крыши. В окошке мелькнул свет, дверная ручка повернулась, и они отступили.

Ничто не подсказывало Янси, что в тот миг его жизнь была навеки разделена чертой на две части, — до и после встречи с Лоис. Между ними лишь это мгновение: завеса дождя и гостеприимно распахивающаяся дверь.

Ее бесстрашно, широко открыли перед незнакомцами, Янси набрал воздуха в легкие и начал:

— Меня зовут Янс Боумен. Это моя жена, мы… — тут он разглядел ее лицо и голос сразу отказал, Лоис быстро оборвала затянувшуюся паузу, сделала се незаметной.

— Входите, входите скорее! — быстрым, уверенным движением она избавила его от ноши, шагнула мимо, нащупала в пелене ливня ручку и захлопнула дверь, увлекая супругов внутрь.

Запыхавшиеся и промокшие, они застыли, уставившись на нее.

На Лоис было нарядное платье каштанового цвета со стоячим воротником, какие носили во времена Елизаветы. Ткань волнами ниспадала с широких плеч, словно застывший водопад, шевелилась, тихонько шурша, даже когда Лоис не двигалась. Она чуть изогнулась и наклонилась, когда ставила чемодан, предоставив ему возможность удостовериться, что плечи не подложены, а мелькнувшая из-под платья босая ступня доказывала, что даже без каблуков она одного с ним роста. В тот момент Беверли заговорила, а может, только хотела что-то сказать; Янси повернулся к ней и, невольно сравнивая, отметил, какая его жена низенькая и жалкая, настоящая мокрая курица, какая она до тошноты привычная…

— Мы не знали, где…

— Ничего, — прервала ее Лоис, — впереди у нас целых дне недели, успеем объясниться. Прежде всего вам надо переодеться в сухое. Я подогрею кофе.

— Но… но мы не можем…

— Очень даже можете. Разговоры оставим на потом, проходите, — сказала она, увлекая их по коридору налево. — Там ванная. Обязательно примите душ. Горячий душ.

Не останавливаясь, Лоис сгребла с полки толстые мохнатые полотенца и сунула растерявшейся Беверли. Протянув руку через ее плечо, включила свет.

— Сейчас принесу ваш чемодан. — Она вернулась почти мгновенно, Беверли не успела и рта раскрыть. — Поторапливайтесь, а то сдоба остынет.

— Сдоба? — пискнула Беверли. — О, пожалуйста, не стоит…

Но супругов уже почти втолкнули в ванную, дверь захлопнулась, а ответом на вежливую тираду Беверли стали лишь легкие шаги хозяйки, стремительно прошелестевшие по коридору, словно негромкий озорной смех.

— Ну и ну, — произнесла Беверли, — Янси, что же нам делать?

— Полагаю, слушаться хозяйку. — Янси приглашающе взмахнул рукой. — Ты первая.

— Душ? О, я не хочу!

Он подтолкнул ее к рукомойнику и повернул лицом к зеркалу.

— А не помешало бы!

— Ох, ну и вид у меня! — Она еще секунду колебалась, пробормотала: — Ладно… — и стянула через голову насквозь промокшее платье.

Янси медленно раздевался, пока Беверли плескалась под душем. К тому времени, когда зеркало совсем запотело, они уже весело напевала какую-то мелодию без слов своим тоненьким голоском.

Его потрясенное воображение вновь и вновь рисовало образ Лонг, какой она впервые предстала перед глазами, — очерченная светом лампы, обрамленная ореолом сверкающих капель дождя. Разум творил ее портрет, чтобы через мгновение отпрянуть от воссозданного облика, голоса, жестов в благоговейном ужасе. Он предпочитал любоваться, откалываясь анализировать то, с чем только что столкнулся. Его мир не содержал, просто не мог вместить ничего подобного. Единственная связная мысль оформилась в виде вопроса, на который Янси не знал ответа. Как может быть женщина такой решительной, проворной, сильной и в то же время начисто лишенной привычной, как ему казалось, суетливости, принося со своим появлением тишину и спокойствие? Ее голос доносился словно через наушники, — ясно, так что улавливались все оттенки тембра, — но при этом не раздражал, ласкал слух. Распоряжалась с такой завидной энергией, любой другой орал бы, как сержант во время строевой подготовки.

— Не выключай, — попросил он жену.

— Ладно. — Она высунула из-за занавески распаренную руку, Янси набросил на нее полотенце. — Ух, хорошо, — произнесла Беверли, выходя и энергично растирая тело. — Такое чувство, будто нас похитили. Но это даже приятно!

Он шагнул за занавеску, намылился. Обжигающие струи приятно взбодрили озябшую кожу; под этим массажем расслабились даже те мускулы, которые не ныли после тяжелой дневной нагрузки. Никогда в жизни не испытывал Янси такого удовольствия, стоя под душем. Все было так хорошо… пока не раздался сдавленный трагический вопль. Янси узнал хорошо знакомый сигнал и вздрогнул.

— Теперь-то ты что натворила? — осведомился он деланно безразличным тоном, который был призван показать супруге, каких усилий стоит ему хранить ангельское терпение. Янси выключил душ и сквозь плотную завесу пара посмотрел на жену. На голове Беверли красовалось закрученное тюрбаном полотенце, с плеч свисал голубой пляжный халатик.

— Все в черном!

— Дай полотенце. Что в черном?

— В черном чемодане. А здесь только вещи для пляжа. Ничего твоего, кроме плавок.

— Да уж, — произнес он после подобающей паузы. — Сегодня просто твой день.

— Ох, Янс, мне так жаль…

— Мне тоже. — Он продолжал смотреть на нее в упор, пока жена не поникла. — Опять надену мокрое, только и всего. Подумаешь!

— Но так нельзя!

— А ты что предлагаешь? Хорошо, я выйду в плавках.

Стук в дверь.

— Стол накрыт!

Прежде чем Янси успел остановить жену, она жалобно проблеяла:

— Вы знаете, я случайно взяла не тот чемодан, в нем нет никаких вещей мужа, кроме купального костюма!

— Хорошо, — прозвучал безмятежный голос за дверью. — Надевайте его и выходите. Кофе готов.

Не дождавшись ответа от опешивших супругов, Лоис негромко рассмеялась:

— Вы приехали сюда на озеро отдыхать пли разводить церемонии? Не собирались нигде показываться в купальнике?

— Да будет вам! — добавила она с такой теплотой, что на их лицах невольно расцвели глуповатые улыбки.

— Сейчас идем, — отозвался Янси, натаскивая взятые из раскрытого чемодана плавки.

В гостиной успели разжечь огонь, языки пламени уже добрались до растопки и словно украдкой касались полена. Накрытый стол выглядел весьма привлекательно: салфетки пепельного цвета под приборы, черные чашки, черные свечки в железных кованых подсвечниках. Рядом стоял, бурно испуская пар, стеклянный кофейник. Едва они успели сесть, из тостера со щелчком выскочили две половинки сдобы.

Лоис пришла из кухни, держа черную сахарницу. Плавным движением скользнув за спины супругов, она склонилась над столом. Изящная рука поставила на место сахарницу, другая прикоснулась к обнаженному плечу Янси. И тут что-то произошло…

* * *

… Лоис резко повернулась на бок, лицом к нему. Протянула руку, дотянулась до ночного столика, стоящего между кроватями, нащупала сигарету. В это время ветер замер, словно решил набрать побольше воздуха, чтобы с новой силой обрушить на землю свое свистящее дыхание. В установившейся напряженной тишине грянул гром: океан всей своей чудовищной мощью навалился на скалы. Лоис чиркнула спичкой, и вспышка огня, осветившая ее лицо одновременно с грохотом волн, ударила по натянутым нервам Янси. Он сдержался, не дрогнул ни единым мускулом. В слепящем свете черты Лоис, на мгновение выступившие из тьмы, показались ему частью маски: изгиб брови, остров гладкого лба над ней, такой же островок, только маленький, пониже, — опущенное веко; плавные изгибы лица воплощали вечность, абсолютное совершенство формы: свод, на котором можно возвести прочное и прекрасное строение. Но только… Если бы…

Он упустил мысль, загипнотизированный светом горящей сигареты. Откинувшись на подушку, она делала короткие затяжки. Слишком короткие, чтобы получать удовольствие. Тлеющий огонек казался ярче, когда Лоис втягивала дым, жаркий и, наверное, едкий. Жаркий и едкий…

Он облизал пересохшие губы. В нем поднимался гнев. Как бурные воды снаружи, он нарастал, наливался силой и наконец достиг высшей точки. Но, достигнув берега, волна разбивается о камни и исчезает, превратившись в пену и миллиарды брызг, а ему оставалось лишь стиснуть зубы и вжаться в подушку, чтобы не потревожить сон мерно дышащей Беверли, До чего же это несправедливо! Беверли отдавала ему все. Так было всегда, особенно после поездки на озеро. Да, особенно после… Ее способность щедро делиться своим теплом поражала, почти пугала Янси. Она любила всем существом. Смеялась от всего сердца. В пение вкладывала душу. Сочувствуя, брала на себя чужую боль. Она одаривала всех, но в первую очередь его. Их союз можно без преувеличения назвать счастливым. Как же тогда в душу проникло это всепоглощающее чувство, почему образ Лоис ни на секунду не покидал сознание, по-хозяйски обосновавшись в чужой собственности? Почему нельзя избежать страшного разлада между желанием и жизненной необходимостью? И разве Лоис необходима ему? Нет!

Гнев улегся. Осторожно согнув руку, он коснулся волос Беверли. Она зашевелилась, плотнее зарываясь в его плечо. Так нельзя, мелькнула отчаянная мысль. Разве я не обладаю мозгом? Куда делся парень, которого никто не собьет с толку, ничто не поставит на колени?

Вернись к себе, Янси. Вспомни время, когда Лоис заполняла твой мир, но не лишала власти над ним, если ты сумел совладать с собой тогда, обладая десятой долей теперешнего интеллекта, то почему… почему не можешь сейчас… Почему сердце хочет вырваться из груди?

Он закрыл глаза, уходя от серебристого пронзительного сумрака ночи и мерцания сигареты Лоис. Вернись, приказал он памяти. Вернись еще раз. Но пропусти момент, когда она положила мне на плечо руку. Немного позже…

Дождь начинает утихать. Они торопливо шлепают по лужам к своей кабине; домик совсем рядом. Стоп. Остановись здесь… Так. Теперь воссоздай себя самого, каким ты был два года назад, когда не дал мыслям о Лоис поглотить все остальное, а сердце твое билось ровно.

* * *

Трудно поверить, но Янси держался почти две недели! Картина первая: Лоис на трамплине. Вторая, — ее фигура на фоне неба, навеки застывшая в полете. Навеки, потому что когда восприятие достигает такой остроты, образ, как фотография, никогда не стирается. Так что в его памяти она все еще парит под облаками. Дальше — кадриль; скрипка, бойко выпиливающая мелодию, вырывающуюся из хрипловатого динамика, гулкий топот ног по дощатому полу, осипший, но веселый «дирижер»: «Кавалеры, шаг налево и кругом, раз-два… Повернули вашу даму… Следующую… Следующую!». А следующей оказалась Лоис. Вот она кружится с ним, такая легкая и упруго-подвижная в его руках, мелькнула и исчезла, а он и не успел по-настоящему осознать ее близость, только комок в горле и странное ощущение, будто правая рука, еще недавно лежавшая на ее талии, принадлежит не только ему, словно за какие-то мгновения их молекулы смешались.

Следующая картина: Лоис прекращает ссору между одним из отдыхающих и каким-то местным. Словно невзначай оказалась рядом, взъерошила разошедшемуся мужчине волосы, рассмеялась; в ее присутствии насилие казалось немыслимым. Лоис ведет машину по березовой роще, ловко маневрируя среди стволов. И тысяча бытовых картин с Лоис, незабываемой в самом обыденном, — как она держит вилку, поднимает голову, как, затаив дыхание, вся уходит в слух. Вот — она приглашает к завтраку; таким голосом окликают человека, скажем, с веранды, но тем не менее Лоис слышат восемь десятков гостей.

Вот Лоис идет, вот она просто стоит, пишет что-то, говорит по телефону… Воспоминания о каждом миге подсмотренной им жизни могли наполнить душу, утолить ее жажду.

И так почти две недели: утреннее пробуждение рядом с Беверли, завтрак, купание, лодка, дальние прогулки с женой и запретная одержимость другой женщиной, скрытая за фасадом выхолощенных ритуалов супружества. Пусть, уткнувшись в газету, он на самом деле тщательно изучает не спортивную хронику, а отпечатавшиеся в памяти черты лица Лоис; и в том, и в другом случае он никогда не поделится с Беверли своими переживаниями, так какая ей разница? В первые годы брака она, наверное, выразила бы недовольство. Какой смысл в поездке, если он ведет себя так же, как дома? Но на данной стадии их отношений Янси превратился для жены в почти незаметно-привычный, но необходимый аксессуар семейной жизни, от которого и ждут, чтобы он вел себя как обычно.

Но способность скрывать свои чувства не была беспредельной. Янси не знал, где пролегает роковая черта, и что может заставить переступить ее, но когда сделал это, полностью сознавал смысл происходящего.

В четверг (они уезжали в воскресенье), после обеда, Янси предложил Лоис прийти к ним вечером. Он выпалил приглашение одним махом, слова тогда словно материализовались и повисли в воздухе, а он, пораженный своей смелостью, смотрел на них и в панике думал: «Я, наверное, сошел с ума…». Однако Лоис любезно приняла приглашение, и Янси спасся бегством.

Предстояло еще, конечно, сообщить Беверли о намечавшейся вечеринке. Он не знал, как это сделать, а потому заранее продумал несколько вариантов поведения в ответ на возможную реакцию жены. Как бы то ни было, визит состоится. Он даже не пытался предугадать, как пройдет вечер, что, вообще-то говоря, странно для человека с таким богатым воображением, имея в виду придуманные способы вызвать у Беверли прилив гостеприимства.

— Слушай, Бев, — заявил он, отбросив предисловия, когда нашел жену позади центрального здания, где она метала подковы. — После обеда к нам заглянет Лоис.

Беверли метнула подкову, внимательно проследила, как та упала па землю, подскочила и, наконец, замерла. Потом обернулась. Глаза жены были широко распахнуты, — впрочем, как обычно, — словно зеркала. Что она сейчас скажет? Который из заготовленных доводов использовать, чтобы преодолеть возможное сопротивление? Неужели придется прямо здесь сочинять еще один?

Она быстро опустила глаза, подобрала новую подкову и небрежно произнесла:

— Когда ее ждать?

И вот, свершилось. Легкий уверенный стук в дверь эхом отозвался в душе. Если позже Янси изменила выдержка, то потому, что в это мгновение он почти истощил ее запас, чтобы заставить себя усидеть на месте и позволить супруге отправиться открывать дверь. Ради своей же безопасности Беверли не стоило показываться в одной компании с Лоис.

Она вошла, и в комнате сразу стало светлее и уютнее. Лоис подошла к креслу и села… нет, не села, а плавно опустилась в него, словно невесомая. Казалось, она парила в воздухе, не касаясь подушек, а Беверли… Беверли мячиком прыгала вокруг со стаканами и льдом, и говорила, говорила, все время говорила! Лоис же не болтала, а вела беседу.

Янси сидел в каком-то оцепенении и мог лишь наблюдать, почти не принимая участия в разговоре. Сознание с болезненной остротой воспринимало все детали происходящего, прежде всего, — старания Лоис (насколько он был способен судить, вполне успешные) помочь Беверли расслабиться и почувствовать себя непринужденно. Им она так не занималась, подумал он с гордостью. Зачем? Они понимают друг друга и должны позаботиться о бедняжке Беверли.

Янси расслабился, безмятежно наслаждаясь присутствием Лони, словно солнечным светом, от которого постепенно покрываешься загаром.

Потом они остались вдвоем. Беверли вышла на кухню, оттуда послышались ее причитания, что-то насчет льда: ну надо же, какое несчастье, у Джонсонов в девятом наверняка есть, нет, не беспокойтесь, я мигом. Хлопнула сетчатая дверь кухни, дробь быстрых шагов по ступенькам крыльца и почти неслышное шуршание опавшей хвои; все это заняло не больше секунды. И вот он наедине с Лоис. Янси пересел на диван, туда, где его угол касался подлокотника кресла. Подобный маневр, казалось, полностью истощил энергию; он хотел закурить, завязать непринужденную беседу, но не смог.

После нескольких мгновений затянувшегося молчания Янси почувствовал на себе взгляд Лоис, быстро повернулся к ней, и она сразу же опустила глаза. Он как ребенок радовался впервые представившейся возможности свободно, не спеша рассматривать ее. Наконец Янси облизнул высохшие губы.

— Всего десять дней… — произнес он.

— ?

— Знаком с вами, — пояснил он. Потом внезапно поднялся, обошел кресло, присел на подлокотник, упираясь ногой в пол; Лоис не шелохнулась, все так же разглядывала свои загорелые руки, аккуратно лежащие на коленях.

— Я хочу вам признаться, Лоис.

Она не поднимала глаз. На гладком лбу появилась и сразу же исчезла морщинка.

— Такого я никогда не говорил даже… В общем, не говорил никому.

Лоис шевельнулась. Теперь он видел ее склоненное лицо в профиль. Она замерла в напряженном ожидании: словно капля росы, готовая вот-вот упасть, разбившись на тысячи «осколков».

— В ту ночь, когда мы приехали… Вы сварили кофе, я сидел за столом; вы подошли, чтобы поставить что-то, встали у меня за спиной. Дотронулись до меня. Он закрыл глаза и приложил руку к своему плечу. — Что-то… что-то произошло, — эти слова почему-то дались ему с трудом. У Янси были кое-какие познания; неожиданно он заговорил поучающим тоном.

— Подобное явление нельзя принять за заряд статического электричества. Не те условия. Снаружи лило как из ведра, влажный воздух. Влажный, а не сухой! Вы стояли на голом полу босиком, стало быть, эффект электризации ковра здесь ни при чем. Значит, это было совсем не… — он распахнул глаза, судорожно глотнул и, наконец, выпалил, — …не электричество!

Он умолк, не сводя с нее взгляда.

Гибкая маска ее лица дрогнула; казалось, оно пошло трещинами, как лед, на который внезапно обрушился поток теплой воды. Побледневшую кожу лба прочертили тонкие линии, как следы коготков котенка на белоснежном сугробе. По правой щеке пролегла влажная блестящая дорожка, палевой, словно бриллиант, сняла слева; зубы впились в нижнюю губу, уголки рта приподнялись, как будто она хотела улыбнуться, чуть сморщился подбородок.

Она не проронила ни звука. Поймав взгляд Янси, поднялась и стала пятиться к двери, не отрывая от него глаз. Потом повернулась и выбежала, растворившись в вечернем сумраке.

Когда вернулась Беверли, он стоял все в той же позе, полу согнувшись, неловко примостившись на подлокотнике кресла.

— А где Лоис?

— Ушла, — с трудом произнес Янси.

Беверли окинула его взглядом. Сначала изучила глаза, затем быстро осмотрела волосы, губы и снова нашла глаза. А потом прошла па кухню. Янси услышал, как принесенный женой лед с грохотом посыпался в раковину.

— Янси, что-нибудь случилось? — крикнула она из кухни.

— Ничего, — отозвался он, поднимаясь.

— А! — вот и весь комментарий.

Они убрали стаканы, высыпали окурки из пепельницы и легли. Ни слова о Лоис. Вообще ни слова… Ритуал отхода ко сну проходил в полной тишине. Когда свет был погашен, он вдруг сказал:

— Мне здесь надоело. Давай уедем завтра же. Утром, пораньше.

Жена долго не отзывалась. Наконец: «Если хочешь». На следующий день ему показалось, что она не выспалась. Сам он не сомкнул глаз. Янси гнал машину как одержимый. Сначала он никак не мог разобраться в своих чувствах. После двадцати миль езды понял: его переполняет гнев. Еще миль пятьдесят напряженно думал, на кого ом должен быть направлен. В конце концов, никто из них ничего не сделал. Так на кого же сердиться?

Время от времени Янси посматривал на Беверли. Обычно она полностью расслаблялась, озирая небо пли стремительно проносящиеся мимо картины, а иногда уходила в себя, общаясь с тем неведомым, что составляло ей компанию в периоды молчания. Но сегодня его жена сидела выпрямившись и не отрывала глаз от дороги впереди; он понял, что едет слишком быстро и пришел в неописуемое раздражение. По-ребячески поддавшись бесу противоречия, он еще прибавил скорость, распаляя кипевший в душе гнев.

Наконец, с чувством, близким к облегчению, нашел привычную мишень для накопившейся злости.

Беверли.

Почему она просто не скажет: «Не гони так»? Почему согласилась принять Лоис? Почему оставалась такой же безмятежной, как всегда, пока его душа рвалась па мелкие клочки? Почему даже не спросила ни о чем, когда он так внезапно решил уехать? «Если хочешь», сказала она тогда. Если хочешь! Где элементарное самоуважение?

А может быть, ей просто все равно?

Если хочешь… Янси впервые осознал, что эти два коротких слова выражают закон ее жизни, философию бытия. У них в гостиной висели красные шторы. Всегда только красные. Да, ему так нравилось, и он как-то раз упомянул об этом. Беверли повесила красные шторы, с тех пор так и повелось.

Он покосился на нее. Вся напрягшись, она следила за дорогой; Янси еще немного нажал акселератор.

Дом, где они живут, его работа, ежедневная трапеза и, вероятно, одежда, которую они носят, — неужели все потому лишь, что он так захотел?

А хотел ли он именно этого?

И надо ли всегда руководствоваться его желаниями?

А что тут дурного? Вот, например, Беверли именно так и делает.

Он рассмеялся, заставив Беверли подскочить от неожиданности. Янси покачал головой, что на их языке могло означать либо «так, пустяки», либо «не твое дело». В душе он ликовал, не находя ни единого изъяна в своем поразительном умозаключении.

Так, наслаждаясь абсолютной властью над машиной и скоростью, он направил автомобиль между гребней холмов, потом вслепую повернул, столкнулся с космическим кораблем пришельцев и умер.

* * *

Ветер внезапно стих. Так бывает после бури. Однако строптивое море не желало смиряться и с прежней яростью билось о скалы. Ночь полнилась шумом, но его составляющие так изменились, что поражали измученные уши, как неожиданная тишина. Лоис изогнулась, ткнула окурком в пепельницу на ночном столике. Сердито прошуршав простыней, она повернулась к нему спиной и вздохнула. Этот вздох едва угадывался, по звуки ее голоса воспринимаются не только на слух. Беверли, вдруг вырвавшись из объятий сна, вскинулась, словно рыба, которая выпрыгивает из воды, чтобы мгновение спустя уйти в нее и кружить под самой поверхностью. Она приподняла голову, повертела ей, будто разыскивая кого-то, но глаза оставались закрытыми. «Ммм?» — сонно произнесла она. Потом снова уткнулась в грудь Янси и затихла.

Сейчас следует встряхнуть ее хорошенько, разбудить, — вертелась безумная мысль в голове у Янси. Разбудить и сказать: «Слушай, Бев! В то утро, когда мы попали в аварию, я умер. Да, я был трупом: покойный Янси Боумен, пусть земля ему станет пухом. А когда меня вновь собрали по частям и склеили, я стал другим. Ты вот уже два года живешь с человеком, чей рассудок никогда не спит, не способен ошибиться, но может достигнуть… всего, что пожелает. Поэтому, Бев, не стоит ожидать от такого феномена нормального поведения или поступков, основанных на понятных тебе мотивах. А если то, что я когда-нибудь сделаю, причинит тебе боль, ты не должна обижаться. Неужели не понятно?».

Конечно, она не сможет понять.

Ну почему, думал он в отчаянии, восстанавливая меня, они не убрали ту самую маленькую человеческую особенность, которая дала Паскалю повод для замечания насчет сердца, имеющего резоны, неведомые разуму. Он тихонько фыркнул. Сердце! Ничего себе, подходящее название!

Лежа на спине, Янси смотрел на блики лунного света, раздробленные брызгами прибоя, как мельчайшие осколки зеркала. Его целиком поглотило созерцание игры смутных теней: так, мысленно слившись с ними, можно отвлечься от невыносимой, неразрешимой задачи. И медленное течение памяти унесло на два года назад, то ли повинуясь инерции, то ли потому, что, заново пережив только что две встречи с Лоис, — первую, во время которой он сумел устоять, и последнюю, когда не смог, — Янси с удовольствием возвращался к событиям, где и Лоис, и Беверли, да и он сам значили очень-очень мало.

* * *

Поднимаясь, космический корабль втягивал в свое искусственное нутро ноги-штанги; на одну из них и налетел седан Боуменов. Машина как вихрь пронеслась под звездолетом, и край плоского основания штанги вспорол салон автомобиля, оставил внутри жуткое алое месиво, все еще цеплявшееся за руль. Корабль на мгновение завис, потом, паря в воздухе, направился к обочине, где замер искореженный седан.

В днище корабля проглянуло отверстие; вскоре оно раздвинулось, как диафрагма фотоаппарата. Сразу же возник вихрь из листьев и пыли, и то, что осталось от машины, вместе с пассажирами, поднялось в воздух и исчезло внутри корабля. Потом звездолет перебрался на лесную поляну, служившую укрытием. Там опустился, замаскировался и лежал, не подавая признаков жизни.

Что именно с ним проделали, Янси, конечно, не представлял. Разумеется, его уведомили о конечном результате. Они исправили все причиненные повреждения и вдобавок внесли значительные улучшения в «оригинал». Например, перестроили челюстные сочленения, устранив тенденцию к смещениям, инициировали процесс, со временем избавивший Янси от жировиков, которые упорно возникали на теле и то и дело воспалялись еще с тех пор, когда он был подростком. Исчез аппендикс; его не вырезали, а удалили непонятным способом, так что в случае вскрытия обнаружилось бы, что слепая кишка вообще не сформировалась в организме. Ему заменили, по неизвестным, но наверняка основательным причинам, гланды.

С другой стороны, такие аномалии, как искривленный с рождения мизинец на левой ноге и глаз, начинающий немного косить, когда он утомлялся, оставили. С последним вышло интереснее всего, думал он впоследствии: мизинец просто не стали исправлять, но глаз восстановили вместе с изъяном. И зубы были такими же неровными, как раньше, с пломбами в прежних местах, хотя от них-то наверняка ничего не осталось после катастрофы. Коротко говоря, в Янси заменили лишь то, чего нельзя заметить внешне.

Однако если он не знал, как, то сознавал, почему с ним все это проделали. Там, внутри звездолета, чувствовалась аура сострадания, смешанная с ощущением вины. Еще одной составляющей было уважение, — беспредельное уважение к любой форме жизни. В лаборатории корабля, поблизости от места, где лежал он, в маленьком контейнере покоились два кузнечика, цикада, четыре крошечных невесомых мотылька и земляной червь, — все пострадавшие в его аварии. Их клеточная структура, функции органов, процессы пищеварения и размножения подверглись столь же кропотливому изучению, что и его тело. Их тоже собирались восстановить так полно, как только могла невообразимо более развитая по сравнению с земной наука инопланетян. Внесенные улучшения были, по-видимому, своего рода компенсацией за причиненный ущерб.

Правда, действуя таким образом, пришельцы ликвидировали следы своего пребывания. Но Янси твердо верил, что их побудительным мотивом была не «маскировка», и инопланетяне, кем бы они ни были, откуда бы ни прилетели, готовы пожертвовать всем, включая личную безопасность, лишь бы исключить малейшее вмешательство в жизнь Земли.

Как ему предстояло убедиться, машину, разрушенную при столкновении, восстановили точно так же, как его самого. Янси не сомневался, что, пожелай они того, старенький седан превратился бы в какое-нибудь сверкающее чудо, способное летать и работать почти вечно на наперстке горючего. Но восставший из груды металлолома автомобиль на вид ничуть не изменился, сохранились даже пятна ржавчины и морщинки по обводу ветрового стекла, там, где сырость проникла между его слоями. Однако он стал немного более вместительным, экономичным, тормоза больше не заедало в сырую погоду, а зажигалка раскалялась несколькими секундами быстрее.

Кто они? Откуда? Что делают здесь и как выглядят? Все это осталось тайной. Янси знал ровно столько, сколько ему позволили. Например, почему такое необходимо. Пришельцы могли восстановить его размозженную голову и плечо, — и сделали это; могли внести определенные улучшения в работу организма, — и слегка подправили его. Но даже они не могли предвидеть всего, с чем Янси придется столкнуться в будущем. Для них, — как впоследствии и для него самого, — было чрезвычайно важно скрыть перемены в его мозгу и теле; иначе нормальное сосуществование Янси и общества станет невозможным, и последствия для обеих сторон окажутся весьма серьезными. Они сочли за лучшее открыть рожденному заново землянину всю правду и наложить категорический запрет на ее разглашение. Так исчезла опасность, что он, в блаженном неведении, будет публично творить чудеса, которые потом даже не сможет объяснить. Какие чудеса?

Самым удивительным, пожалуй, были изменения в нервной системе и мозгу, в результате которых Янси приобрел способность мгновенно усваивать информацию. Кроме этого, сверхбыстрая реакция. Абсолютная память с момента, когда он покинул космический корабль, и полный доступ к фактам, накопленным за всю предыдущую жизнь. Но все же основной целью неземных «хирургов» было сохранить в неизменном виде тело и личность Янси Боумена. Его не превратили во что-то абсолютно иное. Начав в буквальном смысле новую жизнь, он функционировал лучше, но во всем оставался прежним Янси, ведь даже пищеварительную систему ему улучшили, а не заменили. Он стал получать больше калорий и энергии от меньшего количества пищи, свободно дышать воздухом с повышенным содержанием окисла углерода. И все же «усовершенствованный» Янси остался самим собой. И прежние чувства владели им с той же силой; сохранилось даже (нет, прежде всего!) раздиравшее душу смятение, охватившее его в момент гибели.

* * *

Смерть обрушилась на него в пятницу утром, а в воскресенье, в тот же ранний час, глазам немногочисленных немых свидетелей, — нескольких птиц и перепуганной белки, — открылось весьма необычное зрелище. Земля разверзлась, из ее чрева поднялся космический корабль. Скрывавший его верхний слой почвы разровняли, присыпали опавшими раньше времени листьями, потом звездолет прочертил в небе косую черту. Он сделал круг и какое-то время летел над пустынным шоссе. В днище показалось отверстие, оттуда медленно опустился на дорогу старенький седан с урчащим мотором и вращающимися колесами. Он коснулся асфальта, даже не подняв пыли, — настолько точно была выверена скорость.

Автомобиль пронесся между холмов, вслепую повернул и помчался дальше. За рулем сидел мрачный Янси Боумен, кипевший от злобы на непостижимую тупость жены.

Пережил ли он мгновение шока, очнувшись после небытия целым и невредимым, как ни в чем не бывало продолжавшим ехать по шоссе на целехонькой машине? Ну хоть обернулся ли, следя за быстро уменьшавшейся точкой на небе, из-за которой оборвалась его прежняя жизнь и началась новая? Съехал ли на обочину, вытереть вспотевший лоб трясущимися от волнения руками и благоговейно восславить благоприобретенные сверхспособиости?

А Беверли? Как отреагировала она? Потребовала объяснений, попросту испытала потрясение, обнаружив, что пятница вдруг чудесным образом превратилась в воскресенье, а суббота и вовсе пропала неизвестно куда?

Нет, нет, и еще раз нет. Никакого шока у Янси не было; он знал заранее, что все произойдет именно так, он ни слова не произнесет и даже не подумает оглянуться. А безмятежное молчание жены неоспоримо свидетельствовало о полном отсутствии каких-либо необычных впечатлений.

Он ехал очень быстро, сидел очень тихо, не мешая гневу достичь своего пика, пока, наконец, это чувство не выкристаллизовалось в нечто более основательное, спокойное и, пожалуй, ядовитое.

По мере того, как новое настроение крепло, Янси вел машину псе спокойней; Беверли расслабилась и уселась поудобнее. Время от времени она оборачивалась, чтобы как следует разглядеть занавески в окнах домов, мимо которых они проезжали, или, подняв глаза к небу, размышляла о чем-то своем.

Если, конечно, она способна по-настоящему размышлять, ехидно подумал он.

Злоба трансформировалась в холодное отчуждение, бесстрастное и безжалостное, как вынесенный в мыслях приговор.

Янси обнаружил, что новые рефлексы позволяют полностью отдаться раздумьям: руки как бы сами но себе управляли машиной и, казалось, реагировали на дорожные знаки без помощи мозга.

В сознании, словно эхо, отдавались беспощадные слова: «Нет, это не конец наших отношений, Беверли. Конец наступил давным-давно. Ты не женщина, ты получеловек, живущий не собственной, а моей жизнью. Твое ничтожное честолюбие не в состоянии подтолкнуть меня к решительным действиям, чтобы обеспечить успех. Твои чувства слепы, неспособны отозваться на мои терзания, вкусы заимствованы у других, а способности ограничены одной целью: угодить мне своими бестолковыми стараниями. Но без меня ты ничто. Ты не работаешь, и никогда не сможешь где-нибудь работать. Если предоставить тебя самой себе, ты бы оказалась не в силах исполнять самые простые обязанности в конторе, а тем более — управлять летним лагерем. Даже если бы за эти три дня ничего не произошло, то, что нас связывает, никто уже не назовет браком. Никто, тем более я. Я видел солнце, Беверли; я парил на космической высоте, и никогда больше не сумею копошиться в грязи вместе с тобой. Я и раньше был чересчур хорош для тебя, ну а теперь даже говорить не о чем».

Эта торжественная песнь презрения тянулась и тянулась, звуча на разные лады, дополняясь и усложняясь, черная вдохновение в расстилавшихся перед его глазами бескрайних свободных просторах бесконечного горизонта. Так прошло около часа. Вдруг он почувствовал на себе ее взгляд и обернулся. Встретившись глазами с мужем, Беверли улыбнулась своей старой, знакомой улыбкой. — Сегодня будет чудесный день, Янси. Он резко отвернулся и снова уставился на дорогу впереди. В горле возник ком, глаза защипало. Он осознал, что дар сопереживания, этого умения ставить себя на место других, видеть мир чужими глазами, претерпел изменения вместе с остальными чертами характера, усилившись в нежелательной степени. Как Беверли восприняла случившееся? Вероятно там, на озере, она смутно почувствовала что-то неладное, но едва ли догадалась в чем причина. Понимала, что тут что-то серьезное, потому что согласилась с неожиданным отъездом, ни о чем не спросив его. Но что кроется в этой фразе насчет «чудесного дня»? Может, Беверли воображает, что если к неведомой угрозе повернуться спиной, та сразу исчезнет? Да, точно, именно так она и считает! Ох, Беверли, Беверли, какой неприятный тебя ожидает сюрприз!

Но день пролетел, и ничего не случилось. Все оставалось по-прежнему и неделю, и месяц спустя. Отчасти тут виновата работа. Янси вернулся к своим обязанностям, наделенный обострившимся зрением, приобретенной способностью все схватывать, видеть суть. Ему с потрясающей четкостью стала ясна механика взаимодействия элементов системы, в которой он сам, его работа, отдел и вся фирма составляли сложный организм, являясь в свою очередь частью единого экономического монстра. Он не терял впустую ни минуты и целыми днями вникал в структуру организации. Плод усилий Янси опустил в ящик для предложений. Это была безупречная в своем роде идея, вполне соответствовавшая его прежним способностям, которая не могла прийти в голову никому, кроме человека на его должности. В результате данную должность сократили, а автора предложения повысили, подняв сразу на две иерархические ступени, поручив новое дело. Так что у него не оставалось ни минуты свободного времени, даже дома. Одного этого было достаточно, чтобы отношения с Беверли отодвинулись на задний план.

Но данные обстоятельства, конечно, лишь отчасти объясняли его медлительность. Янси откладывал окончательное решение изо дня на день, поначалу уверенный в скорых переменах. В значительной степени он не решался на разрыв из-за своей проклятой способности чувствовать эмоции других. Беверли была такой счастливой, счастливой и гордой. В дни, когда он разговаривал с ней меньше обычного, она ходила по дому на цыпочках, совершенно убежденная, что великий человек обдумывает новую гениальную идею. Если ему случалось вспылить, Беверли с готовностью прощала; если он что-нибудь покупал ей или хвалил за удачное приобретение, вся лучилась благодарностью. В семье парило согласие, Беверли была так счастлива, что снова начала петь. Как давно она не делала этого!

И все время он ощущал ее переживания, воспринимал с болезненной отчетливостью ее чувства. Янси ясно сознавал, какой удар нанесет жене, раскрыв свои намерения. Конечно, он сделает это, да, разумеется! Но не сегодня, как-нибудь на днях… А пока надо бы купить ей новое зимнее пальто, то самое, на которое она так любовалась в вечерней газете…

Прошел год, и он не спешил что-либо менять. Да и думал об этом реже и реже, хотя, конечно, случались моменты…

Но работа поглощала все больше времени, а дома его всегда ожидали тепло и уют, и пусть это были тихие скромные радости, он дорожил ими. Да и Беверли буквально расцвела. Когда человек наделен даром, или проклятием сопереживания, он поневоле добр. Просто вынужден проявлять сочувствие, по самой что ни на есть эгоистической причине: всякий раз, дав пинка ближнему, он находит синяки на собственном теле.

Как-то раз Янси вдруг спросил:

— Беверли, я как-то изменился?

Она не поняла, поэтому он добавил:

— Ну, с прошлого года. Я не кажусь тебе… другим?

Она задумалась.

— Не знаю… Ты, — ты добрый. Но ведь ты всегда был таким. — Неожиданно она рассмеялась.

— Ты умеешь ловить мух, — поддразнила она. — А что, Яне?

— Да просто так. Знаешь, новая должность, и все такое.

Он сделал вид, что не обратил внимания на шутливую реплику о мухах. Как-то прошлой осенью Беверли ужасно надоедала муха, а он рассеянно протянул руку и поймал ее на лету. Первый и последний раз, когда Янси чуть не выдал себя. Жена была просто поражена: за восемь лет он ни разу не проявил подобной ловкости. Беверли поразилась бы еще сильнее, если бы заметила, что он поймал насекомое двумя пальцами.

— Повышение не ударило тебе в голову, если ты об этом, — сказала она.

В результате проделанных им комбинаций на работе возникла необходимость командировать сотрудника в филиал, расположенный в другом городе: Янси устроил так, что начальство посчитало абсолютно логичным направить именно его. Он отсутствовал две недели. Задача, из-за которой он приехал, не требовала для выполнения особых талантов, всего лишь прилежания и обстоятельности. Во время отдыха он познакомился с двумя девушками. Одна отличалась блестящими способностями и занимала высокий пост в компании, другая была слишком хороша для такой работы. Он сторонился их, хотя и упрекал себя, в глубине души понимая, кому на самом деле храпит верность.

Домой он вернулся с радостью. Успешная командировка обеспечила повышение еще на одну ступень служебной лестницы, но пришлось заняться реорганизацией своего нового отдела, поэтому Янси отказался от отпуска. Он предпочел не копаться в себе, не выяснять, устроил он это нарочно или так сложились обстоятельства.

Сотрудники компании затеяли пикник; Беверли на нем пела. Она имела такой шумный успех (почему-то Янси тоже, как будто он ее создал), что он, сочетая тонкую лесть и понукание, уговорил жену сходить на пробы непрофессиональных исполнителей для телешоу. Она прошла по конкурсу и выступила в эфире. И хотя приз зрительских симпатий перехватил у Беверли восьмилетний мальчуган с аккордеоном, она просто сияла от счастья, — ведь Янси позаботился, Янси помог!

Ему начинали нравиться такие отношения. Настал год, который Янси окрестил Временем Большого Праздника. Взяв недельный рождественский отпуск, он повез жену на лыжный курорт в Нью-Гемпшире. Все шло просто безупречно. Они проводили много времени вместе. Однажды вечером супруги расположились у камина, словно сошедшего с какой-нибудь рождественской открытки, в компании родственных душ, распивая грог и горланя подобающие песни, пока сон не сморил их до такой степени, что они не могли шевельнуться. После того как все разошлись спать, Янси и Беверли сидели молча, держась за руки и следя за угасающим огнем. Как бывает в такие минуты, перед его внутренним взором пронеслась вся жизнь. Она словно остановила свое движение здесь, у камина; и на эту рождественскую благостную картину тенью лег возникший в мозгу вопрос:

Для чего я тут нахожусь?

Его захлестнула волна нежности к его Беверли, бедняжке Бев…

Впервые мелькнула страшная мысль, что приключившееся с ним фантастическое событие может иметь весьма зловещие последствия. Совершенный обмен веществ, явный иммунитет к любой хвори, начиная с насморка, очевидная способность обходиться практически без еды я сна…

Что, если он будет жить, — ну, не вечно, но, во всяком случае, намного дольше…

Он взглянул на жену, и, хотя она выглядела молодо для своего возрасти, воображение услужливо подсказало детали: тут морщинки, там слегка обвисшая кожа. Он-то, конечно, сумеет скрыть свои чувства, но сможет ли она? Он представил себе мучительно текущие годы, когда она будет неминуемо дряхлеть, а он — оставаться прежним.

Янси отвернулся, глаза наполнились слезами.

Беверли тихонько высвободила руку. Он ощутил, как она нежно поглаживает его запястье. И то ли сознательно, то ли просто устав, не проронила ни слова.

Вспоминая этот эпизод много позже, Янси решил, что ни одна женщина на свете, как бы она не превосходила в чем-то его жену, не смогла бы поступить именно так, как требовал момент.

Весной он, видя чувства сослуживцев, отказался от нового повышения, ибо четко понимал, что в конечном счете выиграет таким образом гораздо больше. Снова пришло лето. На сей раз отпуск был делом решенным. Но куда поехать?

Что ж, он, как всегда, выберет место, а Беверли скажет: «Если хочешь, дорогой…», — и в путь! Он постоянно думал об этом. Память послушно воскрешала для своего повелителя сцену за сценой; Янси почти решился, потом снова стал колебаться. Как-то раз, восседая в своем кабинете, громко произнес: «Нет! Нет, не сейчас!», чем немало удивил окружающих.

Они отправились в Новую Англию, открыв для себя ее суровую красоту: скалы, сверкающая гладь океана и паруса, словно чьи-то зарубки на четкой линии горизонта; воздух, такой чистый и девственно-свежий, как будто они первые вдохнули его. Четыре дня супруги ловили рыбу, купались и танцевали. Пятый провели, уютно устроившись дома, а небо тем временем все тяжелело, наливалось свинцом и давило, как ладонь гиганта. В три часа дня просигналили всем лодкам немедленно возвращаться. В четыре позвонили из Береговой охраны и посоветовали покинуть арендованный на время отпуска домик: да, мэм, надвигается ураган, не обычный шторм, а настоящий ураган!

Они второпях побросали вещи в машину, забрались внутрь и выехали на тянувшееся вдоль линии берега шоссе, уже перекрытое сплошной шипящей стеной пены и слепящих брызг, которые ветер нес с моря. Автомобиль послушно вполз на холм, где раскинулся городок, и въехал во двор отеля.

Разумеется, он оказался переполненным; кому-то постелили в бельевой, за конторкой портье стояла раскладушка.

— Что же нам делать? — заныла Беверли. Но она еще не расстроилась по-настоящему, о нет! Ведь это было настоящее приключение!

— Для начала чего-нибудь выпить. Потом подкрепиться горячей рыбной похлебкой. А уж после этого подумаем, что нам делать.

С горящими глазами и легкими, полными озона, они вошли в кафе.

Здесь перед ними предстала картина, которую где-то год назад Янси так часто вызывал в воображении, что она стала для него привычной, как безопасная бритва. Изящная спина, широкие плечи, прикрытые темно-коричневым молескином. Темные, покорно-мягкие волосы, блестевшие под светом ламп. Длинная загорелая рука, небрежно подпирающая щеку цвета слоновой кости.

Сначала он отверг ее, приняв за материализовавшуюся мечту, иллюзию, причудливую игру наэлектризованного воздуха. Но Беверли сжала его локоть, воскликнула: «Яне, смотри!», и, не дав ему и рта раскрыть, подскочила к ее столику.

— Лоис! Лоис, как же вы здесь очутились?

Да, этого мне как раз и не хватало, угрюмо подумал Янси, выдвигаясь вперед.

— Привет, Лоис.

— Ну!.. — она умудрилась вместить в простой возглас и радушие, и теплоту, и еще… Но разве поймешь Лоис до конца, даже когда она радостно улыбается? Маска тоже умеет растягивать губы.

— Присаживайтесь, Беверли, Янси, садитесь, пожалуйста.

Торопливый обмен новостями. Да, она продала свое дело прошлой весной. Работала в городе. Уволилась, ищет что-нибудь получше. Приехала сюда, чтобы свежий морской ветер выдул бензиновую вонь из волос. Ох, только бы не вместе с шевелюрой, вон как разгулялся! О да, спешила поделиться Беверли, и с таким жаром, такой искренней гордостью, два повышения, а от одного отказался, еще год, и он там будет всем заправлять, вот увидите! И так далее…

— А вы как, Лоис? Замужем, или, может быть, собираетесь?

— Нет, — хрипловато ответила Лоис. — Я не замужем. — Янси торопливо опустил глаза; он боялся встретиться с ней взглядом. — И не собираюсь.

Заказали выпивку, потом еще раз, затем — превосходную рыбную похлебку. После выпили снова.

Пора было уходить, и Янси, расплачиваясь по счету, хмуро говорил себе: «Ты держался молодцом, парень, и если теперь станешь на пару дней не слишком разговорчивым — не беда. Хорошо, что с этим покончено. Но все-таки хотел бы я..».

Поднимаясь, Беверли спросила:

— Вы остановились здесь?

Лоис странно улыбнулась:

— Не выгонят же меня!

И тут Янси, не удержавшись, спросил:

— Это как же надо понимать?

Лоис тихо рассмеялась.

— Я приехала только полтора часа назад. У меня и в мыслях не было заказывать заранее номер. Правда, смешно: с моим-то опытом? В общем, здесь все забито. Я просто буду сидеть тут до самого закрытия. Пусть тогда придумывают, что со мной делать. — Она вновь засмеялась. — В свое время я решала задачи потрудней.

— Ох, Лоис, но так же нельзя! Они предложат вам спать на стойке!

Лоис безразлично пожала плечами.

— Янси, — торопливо заговорила Беверли, зарумянясь. — Ты помнишь, как двое насквозь промокших приезжих никак не могли найти постель, и как им помогли?

На этот раз он встретился с Лоис взглядом. Вот когда началось ужасное сердцебиение.

— А теперь настал наш черед, — объяснила Беверли. — Поедем дальше вместе. Мы что-нибудь найдем. Поехали! Ну же, Лоис!

Только послушайте ее, думал Янси, как закусила удила! Ведь обычно сначала спросит, чего хочу я. Он тут же поправился. Нет, в большинстве случаев жена просто делает то, что мне по вкусу, не спрашивая. Ладно, оборвал он себя, хватит болтать чепуху.

В десяти милях к югу им попался городок с гостиницей. Мест нет. Еще четыре мили — мотель. Забит по самые стропила. Двадцать миль до следующего населенного пункта, а дело шло к вечеру. Снаружи хлестал дождь, совсем как два года назад. Под таким же ливнем они плелись к дому Лоис, только теперь потоки воды низвергались с неба в сопровождении завывающего ураганного ветра.

Пока они добирались до следующего городка, портовые сигналы успели убрать: ураган, верный своей непредсказуемой природе, повернул на восток, оставив за собой дождь и беснующийся океан, уже никому не страшные. Они торжественно въехали в город, мокрый и ярко блестящий от дождя, еще не оправившийся полностью от испуга, но успевший вздохнуть с облегчением.

То тут, то там попадались открытые магазины. В городе имелось три отеля, два оказались переполненными. Они остановились возле круглосуточной аптеки, чтобы узнать у кого-нибудь дорогу к третьей гостинице. Лоис купила сигареты, а Беверли обнаружила «Анну Каренину» в издании «Книжного клуба» и с радостью схватила книгу, сказав при этом, что давно хотела се прочесть.

В третьем и последнем отеле остался лишь двойной номер с ванной.

Служащий кивнул. Янси посмотрел на Лоис, но та опустила веки. Бросил взгляд на свою жену. Та сказала:

— Почему бы и нет? Мы с тобой поместимся и одной! кровати. Я не особенно крупная.

Да, Бев, подумал он, не особенно…

— Беверли, — начала Лоис.

— Тсс, — прервала ее Беверли. — Берем, — заявила она портье.

* * *

Лоис снова повернулась. Теперь оба они смотрели на потолок. Так вот что у нас общего, стерильно-холодный лунный свет, возникла злая мысль.

Она отвлекла его ненадолго. Сердце принялось за свое. Оно с каждым ударом сотрясало все тело. Сотрясало кровать, стены, все здание и истерзанный океаном утес, заставляя его с еще большим упорством отбрасывать беспрерывно идущие на приступ волны.

Его груди коснулся своими хрупкими, нежнейшими крылышками мотылек: Беверли открыла глаза. «Господи, это похоже на одно из бессмысленных спряжений, которые дают в первый год обучения французскому, — в бешенстве подумал Янси. Я смотрю в темноту, ты смотришь в темноту, она смотрит в темноту…».

Беверли шевельнулась. Она немного поерзала, забираясь повыше, подсунула руку под его голову и притянула к себе. Прикоснулась теплыми губами к уху. Он почувствовал ее жаркое дыхание.

Едва слышно она произнесла:

— Что ты, милый? Чего ты хочешь?

Чего он хочет? Ну конечно, ничего. Ничего из того, что может получить. Во всяком случае, из того, что принадлежит ему по праву.

Беверли сползла ниже и снова положила голову ему на плечо. Она замерла, лишь рука ее скользнула на грудь и невесомым грузом легла на яростно бьющееся сердце.

Лоис тихонько вздохнула и перевернулась на другой бок, спиной к ним. Снаружи не переставая визгливо хохотал ветер. Еще одна гигантская волна с грохотом разбилась о скалы и, превратившись в потоки воды, стекла с камней, чтобы влиться в океан. В комнате на миг потемнело, затем ее опять залили лунные лучи.

Беверли порывисто села.

— Мне не спится, — отчетливо произнесла она.

Лоис молчала, Янси не отрывал глаз от жены. В холодном серебряном свете все выглядело как передержанная фотография. Но плоть Беверли казалась розовой. Единственный объект в этом бешено пульсирующем мире, состоящем из разных оттенков черноты, наделенной цветом.

Беверли спустила ноги на пол, встала и потянулась, освещенная луной. Маленькое, крепкое тело. Маленькое, крепкое и… молочно-розовое? Это на самом деле так, или он просто помнит цвет ее кожи?

Как прекрасно дополняют они друг друга! Как сбалансированы составляющие уравнения, которое выражает этот хаос, восторженно размышлял Янси. Беверли, маленькая, белокурая, открытая, простодушная, прямая. Лоис, — высокая, очень стройная, темноволосая, изменчивая, сложная. И каждой самым явным образом недостает качеств, с избытком имеющихся у другой.

— Мне нужно прочитать девятнадцать глав «Анны Карениной». Займет примерно час, не больше. — Беверли оперлась коленом о кровать, перегнулась через мужа и что-то взяла с ночного столика. Потом подошла к комоду и вытащила книгу. Прошла в ванную. Под дверью загорелась яркая полоска света.

Янси долго не шевелился, глядя на эту желтую полоску. Наконец перевернулся на бок и посмотрел на Лоис. В ее глазах плясали желтые блики. Она тоже не отрывала от него взгляда, полусидя в постели, опираясь на тонкую руку.

— Что она взяла со столика, Янс?

— Свои часы.

— А! — отозвалась Лоис, — и медленно опустилась на локоть.

Теперь-то она уже без всяких сомнений пристально смотрела на него.

Улавливает Лоис бешеный стук его сердца? Вероятно, да. Скорее всего, Беверли тоже хорошо слышит его через дверь. Неожиданно он задал себе совершенно идиотский вопрос, сам поразившись его неуместности:

А нравятся ли Беверли красные шторы?

Лоис едва заметно приподняла подбородок, указав на полоску света под дверью, и прошептала:

— Я бы не смогла.

Им овладело неутолимо-острое, могучее желание, но, — невероятное дело, — в тот миг как бы лишенное четкой цели, объекта. Словно разверстая темная пасть, оно готово было поглотить его целиком… В нем проснулась неуверенность. И тут, наблюдая, как отражается в бездонно-темных глазах свет, идущий из ванной, он вдруг понял, кто из двух дорогих ему женщин простая и бесхитростная, а кто — труднопостижимая, сложная натура.

«Я бы не смогла», — сказала Лоис о способности Беверли быстро и четко усваивать книги. Интересно, что еще по силам его жене и не по силам Лоис?

Что на самом деле представляет из себя Беверли?

Впервые за все время после катастрофы Янси Боумен задался вопросом, что стало с его женой в день, когда он погиб. До сих пор он предполагал, что пока его восстанавливали, она спала. Предполагал… А, собственно, почему? На каких основаниях? Ведь он ни о чем ее не спросил! Но… Но это невозможно! Это противоестественно!

Хотя Янси и не должен был ни о чем спрашивать. Такое не пришло бы прежнему мистеру Боумену в голову. Но что-то произошло в душе, что-то переменилось, и теперь он способен на это. Достоин того, чтобы задавать такие вопросы. Но ведь он не мог измениться! Его просто восстановили, улучшили некоторые функции тела, превратив в этакого супер-Янсимена.

Предположим, что восстановлению подвергается очень молодой организм. Логично было бы заложить в нем способность к дальнейшему росту. Значит, он мог стать совершеннее. Так в чем это проявилось?

А как бы он поступил в такой же невообразимой ситуации два года назад, даже после того, как побывал в корабле пришельцев? Конечно же иначе! Он не лежал бы тут, тратя драгоценные секунды на какие-то размышления!

Допустим, Беверли тоже погибла и ее восстановили, как и его. Он не поделился с ней ничем; почему она должна была рассказать обо всем ему?

Разве основная цель инопланетян не состояла в том, чтобы улучшить, но не менять пострадавших землян? Он остался прежним Янси, продолжал задавать тон в семье и как должное принимать почти рабскую покорность супруги. И она, после восстановления, осталась бы той же женщиной, всегда послушной его желаниям.

А если Беверли не погибла, не подверглась изменениям, значит, всегда была способна на то, что не по силам Лоис? И не по силам ему самому, с болью осознал Янси, при всех его сверхъестественных возможностях. Так не являлась ли его жена с самого начала более значительной и глубокой личностью, чем супер-Янси?

От облегчения приятно закружилась голова, волна умиротворения докатилась до сердца, и оно наконец успокоилось. Янси улыбнулся. Теперь он твердо знал, в чем именно изменился, насколько вырос.

И сразу пришло понимание, что нужно сделать сейчас, и как вести себя потом, до конца своих дней, которые пролетят рядом с Беверли. До сих пор он не мог спросить, та ли она женщина, на которой в свое время женился. Теперь, уже осознанно и по собственной воле он никогда не задаст подобного вопроса. Эта единственная в их жизни тайна придаст совместному существованию влекущую загадочность и очарование.

Решение возникло в голове за считанные секунды. И вот он снова видит, как резвятся желтые огоньки в глазах Лоис. Янси повторил только что произнесенные ею слова:

— Я бы не смог, — прошептал он.

Лоис медленно раздвинула губы в улыбке, откинулась на подушку и закрыла глаза. Кажется, она дрожала всем телом. Но из-за темноты трудно было знать наверняка. Да он и не особенно стремился.

Он отвернулся, набрал побольше воздуха в легкие: неистовая пляска сердца больше не мешала дышать полной грудью.

— Беверли! — проревел он.

Звонкий удар: на кафельный пол упала толстенная книга. Несколько мгновений ни звука; потом дверь открылась.

— Да, милый.

— Забирайся в постель, дурочка. Почитаешь в другой раз. Тебе надо выспаться.

— Я только… Хорошо, Янс, если ты хочешь.

Она выключила свет и вышла из ванной. Волна лунного света омыла ее лицо. С дрожащими губами Беверли смотрела на Лоис.

Она забралась в постель, и Янси нежно, виновато обнял ее. Она повернулась к нему и вдруг стиснула так крепко, что он едва удержался от крика.

Content

Теодор Старджон
Трио на фоне бури