Сола Инна

Сила любви

Инна Сола

Сила любви

«Меня ты узнаешь по косам…»

Меня ты узнаешь по косам,

Что цветом пшеничным играют,

И с музыкой медоносов

Слова обращаются в стаи.

Мой говор не громок, не медлен,

И ветер, его унося, все лето уносит

с собою,

Дождями, бедою грозя.

Без лета нельзя нам с тобою —

Без лета не будет зимы.

Без голоса не услышим

Шагов приходящей весны.

Тот голос вмещает так много,

Любовь над собою неся,

Тот голос шепчет любовью,

Страданьем и болью грозя.

Выбор

Я в бирюзовой поволоке сна,

Как в том стекле старинного бокала,

Тебя огнем на теле ощущала,

И тонкой свечкой догорала я.

Но разве это выход – все поменять

местами,

Проснуться и – не помнить ничего,

И ждать, и – не дождаться поцелуя

В свое горячее, неспящее чело.

«Островами-кронами платанов вечных дышу…»

Островами-кронами платанов вечных

дышу

И корнями их – запиваю,

И ветвями веков мирозданье крушу —

За окраину неба взмываю.

И от жизни той оторвавшись совсем,

Становлюсь частью света,

С приближением кометы-судьбы

Встрепенусь: Кто я? Где ты?

Голос Бога вселенная та – Любовь —

Не услышать не может, и – рождает меня,

И рождаюсь я вновь – так положено.

И к души моей центру спешу – всю себя

вспоминаю,

И любви исполняю долг – я любовь

рождаю.

Душе

Один раз в жизнь – алтарь, венец

Ты предрекаешь нам, Творец,

И аналой даешь ты для

Каждого из всех сердец.

И, выпростав из простыней дюймовые ладошки,

Мы опускаем их в купель, и – крест находим свой,

И им всю жизнь венчая, от храма, что внутри

души,

Ключи мы получаем.

И в храм души войдет лишь тот, кто не ленив,

И кто зажжет огонь добра, любви и веры,

И голосом своим умелым псалмы надежде пропоет.

И в том монахе на коленях узнаешь ты свое лицо,

Ему в наследие дано, чтоб было чисто и светло,

И в храме не погасли свечи.

А Ты, Господь, те свечи зажигаешь

Перед лицом своим священным,

И знаешь, что гореть им – миг,

Но этот миг любовью наделяешь

И нашу жизнь вмещаешь в этот миг.

Сладость-расплата

За шиворот мне – ветер морской,

Свежестью шею студит;

Дыханьем – своим вползает – в мое,

Воспоминания будит.

Напоминает о том, что не узнано

И о том, что еще необъято, —

О том, о чем только грежу сейчас,

Но знала когда-то, когда-то.

И сладость – дышать,

И сладость – будить,

И этим подарком – свята;

И вновь – забывать,

И вновь – вспоминать…

Длиною в жизнь – расплата.

«Дремать с бумагой и пером мне не в новинку…»

Тсолакис Георгию

Дремать с бумагой и пером мне не в новинку,

Я – словно мост меж двух миров, и в те миры

окно,

Где зеркала я разбиваю, и тайны те я обличаю,

Что душу бередят давно.

И в зеркало души твоей смотрю я,

Ее прекрасными чертами восхищаясь:

Я с добротой твоей давно не состязаюсь,

И в море нежности бросаюсь с головой,

И не спешу спасать себя, к рукам твоим

касаясь.

И из фамилии твоей возьму четыре буквы я,

А ты достоин всех своих восьми.

И в штиль, и в бурю, не изменив души цветам

златым,

Я знаю – ляжешь за меня костьми.

И тайны раскрывать души твоей – прекрасно,

И не напрасно я тружусь, и тайну лишь одну

Для нас двоих я сохраняю вновь.

И тайна эта для меня одна – любовь.

«Моя кожа, как кружево ночи…»

Моя кожа, как кружево ночи,

Когда есть ты – сияет, мерцает.

Когда нет тебя, как дубленая кожа —

Сиротливо к стене примерзает.

Когда есть ты – руки твоей страсть

Раскрывает, берет, обнажает.

Когда нет тебя – каждой клеткой своей

Убивает меня, убивает.

И, когда в многолюдном общеньи

Сквозь ненастье обычных прохожих,

Пальцев рук тепло чувствуя нежных,

Обернусь, тебя чувствуя кожей.

Полезное

Мой друг Горацио, Италия была б тебе полезна!

А мне полезен солнца лучик, заблудший в паутине,

И осветивший даже логово паучье, застыв в его

лепнине.

Полезно липы вздоха-воздуха глотнуть,

И аромат весенний ощутить на воле,

И воздуха весеннего полет-круговорот

Познать в природе, и розы цвет увидеть поскорей,

И, цвет своею нежностью венчая, подумать

О друзьях и о врагах, за все обиды их легко

прощая.

Полезно чистой капле не дать упасть на грязную

дорогу, —

Ловлю ее в полете я ладонью.

Полезна чистота души – я знаю,

Лишь доброта имеет смысл – я верю.

За все полезное я жизнь благодарю

И, все полезности в себе тая,

Тебе полезною быть я мечтаю.

Петунья-фея

Рассыпав кудри колокольцев,

И ветром ввергнутая в дрожь,

По листьям собственным идешь

Цветами феи неприступной.

Рожденная из недр земли,

Ты претендуешь на свет мира —

Десятки глаз своих открыла

Во избежанье темноты.

Своей кипенной белизною

И стеблем, что не знает лени,

И неустанною игрою ты делишь

Свет на светотени.

Ты поделила свет на тень,

Владычество свое умножив;

Вот так бы мне – не обезножив,

Осилить все, чем полон день.

Бесприданница

На плавучей той станции умерла бесприданница,

Под монету судьбы, разыграв на орла.

И, спугнув птицу белую души улетающей,

Все звенели цыганские голоса.

И росой плачут склоны родные, приволжские —

Не впервой увидать им ту странность людей,

Что так любят без продыха, и гуляют без времени,

И, как песнь, испевают жизнь любимой своей.

Женихом отпоются все песни цыганские,

И костюмы обносятся все до нитки – сполна,

Но одно не проносится и не продырявиться —

До краев, до отчаяния в его сердце – тоска.

И, живя с той, другой, нелюбимою, коротает дни

по часам,

А ночами цыганскими, звездными по глазам тем

скучает,

Бесприданницы той глазам…

И любовью своей окаянною, что дала взвод смерти

часам,

Понял – погубив свою бесприданницу, без

приданого остался сам.

Ну, а та, что любила – любит: до краев, до конца и

вновь,

И приданое не забудет, а приданое нам – любовь.

«Он сказал, что вся жизнь эта – сон…»

Он сказал, что вся жизнь эта – сон,

Сон и – звезды, мечту нам дарящие,

И те странные встречи с луной,

Лица абрис мой холодящей.

И что запах весны – лишь мираж,

Ненадолго с ума нас сводящий,

И что капля дождя – слеза,

Из души моей исходящая.

Что касания рук – тепло,

Как то солнце – уйдет, закатится,

И судьба, – потому что сон —

не простит и не раскается.

Все пройдет, пролетит, просочится,

Взмах ресниц лишь будет в конце.

Ты сказал, что вся жизнь – это сон,

Но так явно болит мое сердце…

«Мой поцелуй стеклу я доверяю…»

Мой поцелуй стеклу я доверяю,

Но – не губам твоим,

И твои губы только повторят

Через стекло рисунок губ моих.

Ты даришь поцелуи, как сласти

раздаешь,

И в этом вижу я свое несчастье.

И легкость поцелуя своего,

Как серебро ты отдаешь,

И золото моих губ получить —

Стремишься к власти.

Ничто не постоянно в этой жизни —

И тополь, что любовь венчал,

Уж сбрасывает листья.

И ветер нам конец любви,

Должно быть, наколдует.

Так почему же в первый раз

Сама тебя целую?

Билет мой – грусть

Спасибо времени мгновенью,

Что за руку твою держусь,

Но знаю, что за время,

Неподвластное терпенью,

Своею грустью расплачусь.

У времени терпенья нет,

Но не замедлит бег своей

Реки и не убежит вперед,

И плот дрейфует мой

Меж этих двух широт.

Мне направление мое не поменять,

И, вопреки течениям реки, я за

мгновения

Любви твоей борюсь;

И ты мою ладонь разжать

не торопись —

В моей ладони лишь одно:

Билет мой – грусть.

«Пичужку ту не узнают…»

Пичужку ту не узнают,

Не узнают и сколько ей лет,

И голос ее не услышат,

И глаз не увидят вовек, —

Она затаилась в грудине,

Где бьется горящий комок,

Где песни свои впускает

В кроваво-текущий поток.

И, с каждым днем прорастая,

В словах дорогих звеня,

В себя мою душу впускает,

Слова любви говоря.

И так до меня было вечно,

И после меня будет впредь —

Любви крылатой пичужкой

Над морем людским лететь.

Последняя попытка

Последняя попытка в воскрешениях моих…

О, дай, Господь, мне силы,

Разбив себя на атомы, нырнуть в пучину

мироздания

И воскресить себя тем светом, что воскрешает

В вечности слова, проходит через смерть и сквозь

могилы.

О, дай мне силы на попытку увидать, как в

вечности

Расходятся и сходятся мосты случайностей

людских.

И боль понять, и через боль пройти.

И с болью, кровью, мясом вырвав гвозди из

ладоней,

Очищенную мою душу ладонями своими

обласкать,

И к роднику поэзии припасть губами жадными,

сухими.

И лоскуты души моей, чью плоть изрежут жизнь и

настроенья,

Лишь добротою обмерять, сшивая.

Дай силы говорить или молчать о том,

Чем сердце говорить или молчать повелевает.

И распинать себя на слово, рифмы, строки,

На боль и счастье полагаясь вновь,

И, возрождаясь через боль и муки,

И возносить, и воспевать любовь.

Любовь

Синее небо безбрежное,

Стань колыбелью моей;

Облако хрупкое белое —

Нет одеяла нежней.

Нет колыбельной прекраснее

Радостных криков птиц.

Нет и не будет в помине здесь

Злых, равнодушных лиц.

Не состязаясь с вечностью,

Вечен ты сам – неба свод,

С радостью поднебесной

Воздух вьет хоровод.

Все в этот день так благостно,

Чисто и так светло…

Кажется, я бывала здесь

Когда-то очень давно.

Жизнью строкой написанной,

Я появлюсь здесь вновь,

Дочерью Бога Всесильного

Станет сегодня Любовь.

Певунья с Калемноса

Галька – зернами невзросшего зерна,

Чайки в серо-белых палантинах.

Губками все впитаны до дна

Слезы девы Калемноса милой.

Тысячей проплыли облака, —

Стада их овечьего не счесть,

А слова еще звучат, слова —

Песня сердца с гордостью и честью.

Высушены днями русла губ,

Что словами нежными поют.

Сеть морщин не возвратит улов

Юных грез и сладких женских снов.

Вечность собрала по часу день,

И прервала птичьих крыл полет.

Те, кто слушали, уже ушли,

Но не петь – не петь она не может —

Песню, словно счастье, раздает.

И поет – чтоб слушали ветра,

И дышали расстояньем верст.

Людям песня – словно два крыла,

Ночи – лунной золотой каймой.

Для земли поет – чтоб быть траве,

Матери – заботой о дите.

Ласточке – как веточка в гнездо,

Счастью – чтобы было там,

Где быть должно.

Песни красота – чтоб цвесть цветку,

Путнику уставшему – чтобы нашел

в тени покой.

И для снов – чтобы присниться нам

с тобой.

Стихия

Стихи – моя стихия.

Всем естеством ликую.

В стихии бредом – тело,

А в теле небред – духом.

Топорщатся, как кудри,

Словами глаз волнуя;

Мне в праздник ваши рифмы

И строки – поцелуем.

Перечеркнут банальность

Сокрытого бесчестья,

Чтоб возродиться сердцем

Моей щемящей чести.

Входя в поток природы,

Врываюсь в суть нежданно,

И вехи рифм упрямых

Показывают броды.

Стихом я исплетаю

Все мира узнаванье,

Как взрыв моя стихия

В процессе мирозданья.

Борису Пастернаку

Душа твоя, как эхо звонкой птицы,

Как тонкий дым елея в куполах природных;

Душой своей ты омывал жестокие

И грубые породы, отыскивая

Золотые зерна в сердцах из меди.

А если бы нашел – всем своим светом

Встрепенулся бы; и пестовал, и закрывал

От холода закатным покрывалом,

С рассветной думою своей бы клал

И, думая об этом крохотном зерне,

О поле бы мечтал пшеничном необъятном.

Твоя душа, как совершенство формы

Оливы листьев и лепестков жасмина,

Что плодоносят не плодами – миром,

Всей красотою мира, и окропляются

Благословленьем Божьим.

Рисунком крыльев твой размах очерчен,

Весенним шлейфом – радость за тобою,

И, чтобы о тебе писать, не надо средоточить

Нервы, лишь сердце отпускать свое с тобою.

И плачу я с тобою вместе, и слезы

расставляют

По местам все «лишь» и «как»,

И слово о тебе – молитвою,

И слово «лишь» становится большим,

Когда живет и озаряется тобою.

Свобода

Мне милостью судьбы

Дано читать на небе строки,

Что с синью смешаны в горсти Его руки;

Поделены на линии ладоней,

И чувств значеньями разделены.

На солнце сыграны виолончелью моря,

Волнуя горизонт натянутой струны;

В них плещется души моей Свобода —

Святая птица из Его горсти.

Крылом своим смахнула рабства кокон,

В тесных его руках заржавели ключи.

Открыла двери мне туда моя Свобода,

Где главное – как яркий свет в ночи.

Дыханьем дня растворены оковы —

Покрои ложные моих земных одежд;

Теплом охвачено нагое, непреложное,

То, что Свободы голосом Любви творит

обет.

Молитва

Господь мой Бог, не выстоять – не смею,

И, чтоб пороку душу не отдать,

коленопреклоненной

Быть, как Ты, сумею; молюсь, чтобы

услышать

Волю – Твою, и в ней смирение – своей

узнать.

Я буду кланяться, смиряя плоть и душу,

Читать молитву Честному Кресту,

И знать, что ненависть еще живет

на свете,

Но ненавидящих уже не сокрушу.

Так дай же нам той мудрости и чести,

Чтобы предстать перед Тобой не как

рабы;

И сил, чтобы суметь последнее отдать,

Если захочешь Ты.

«Ортодоксальная Эллада плени меня своею литургией…»

Ортодоксальная Эллада, плени меня своею

литургией,

И душу закричать заставь, и нищими своими на

паперти

Мне сердце разорви, и на коленях пред Христом

Венчай меня своею набожной рукой со всем

страданием людским.

И до, и ныне – распластанную мою душу в расход

пусти,

Все обращая в дух и слово своих псалмов.

И, умирая в Страстную пятницу с Христом, и дух,

и плоть мою

Разорванные на куски – прими, и верою своею

заново создай;

И дай воскреснуть мне той музыкой святой и

мелодичной,

Что в каждом сердце будет петь, и птицей белой —

Вестником любви – взлетит с твоей руки.

Ты и я

Рукой по волосам ведя,

Я вдаль смотрю

И с вечностью не спорю.

Лазури капля – я в узоре бытия,

Тебе – быть цвета глубиной позволю.

На море света рябь —

Лишь всплески настроенья,

Солнца – игра, и наслажденье – морю,

А ты – над морем – небо без конца,

Без края – нежность – этого не скрою.

Когда пройдет столетье вереницей,

Не смей дрожать и закрывать глаза —

На нашей глубине оно не отразится,

Мы – вечны: цвет и небо, ты и я.

Память

Памяти Б.Л. Пастернака

Твоя душа вплелась в меня цветами,

С корней ее янтарный мед ловлю;

Лишь годы тела стеблем высыхают,

Но ярок цвет – его по вкусу меда узнаю.

Иду по кругу, лепестки считая,

И, кругом памяти тем становясь,

Я о начале бесконечном песнь пою.

В непреломленный цикл – в себя тебя

вбираю,

И голосом своим я эхо воскрешаю,

И голос твой в том эхе узнаю.

Быть поэтом

Неравнодушное лицо мое

Так трудно вывести теням из света;

Босая, с посохом стою.

Неравнодушием, как золотой монетой,

Ему я за ответ плачу на мой вопрос:

«Как сделать так, чтоб быть всегда поэтом?»

Чтобы руками-сучьями отважно простираясь к

небу

И, сбрасывая спелые плоды, мне в тот же миг

Ладонями крестьянских рук умелых

Все солнце отделить от кожуры.

Чтобы от блеска рыбьей чешуи глаза, сгорая,

Волною заливали пенной жар;

И рыбака зрачками свет играя,

От странных их сетей меня бы ограждал.

Чтоб быть вплетенной васильком – кусочком

неба —

В венок из ржи прекрасный косаря,

Чтобы, закинул голову и синь увидев,

Все небо сотворил бы из меня.

Быть тем иль этим, и – не знать покоя,

Быть миром, проникающим в миры;

Владеть и властвовать солнцем из кожуры,

Любовью ослепленными глазами рыбака

И неба синевою.

И жду я от Него ответ; так исступленно

Только может ждать поэт ответа на вопрос:

«Как вечно быть собою?»

Как сделать мне порок – порогом,

Чтобы, переступив его единожды,

Не соблазниться следом?

Какую тьму должна пожертвовать я Свету,

Чтоб видеть, слышать и дышать – душою,

И значит – быть поэтом.

Бабушке

Словно в зеркало, смотришься

пристально

И находишь себя во мне.

Что так ищешь жадно, неистово

В непорочном детском лице?

Может быть, твое продолжение —

отражение я приму? Удостаиваюсь

Высокой чести я, принимая любовь твою.

Кареглазая, теплоокая, где твои доброта

И грусть? Как наследием – дарами

Бесценными осыпаешь ты горсть мою.

И, в студеную стужу ненастную мимо

Зеркала проходя, я весну – тебя увидала,

Разглядев в ней частичку себя.

Руки – теплые, сердце – нежное,

Все – от той, что звалася Анною,

Той, что жизнь земную жила,

А любовью любила – царскою.

Марина

Памяти М.И. Цветаевой

Марина.

Имя – в тебе иль в имени – ты,

И все одно – пучина.

Тверже воды агата – волной,

Воля – волна – Марина.

В сказанном слове – мыслью

до дна,

И вновь – грудью на скалы.

Знает: на скалы – обречена,

Но и волна – немало.

Душа, как птица, взлетит в

вышину,

Белые перья скинув,

Белую пену рукой ловлю,

Пена – судьба – Марина.

Музе

На беду иль на радость зашла я

В ту таверну, что манит глаза,

И краса средиземного моря мне

На стол вина поднесла.

Пригубить и уйти я хотела —

Слишком сладким казалось вино,

А отпив, не смогла, не сумела —

Затянуло в сладкое дно.

И заблудшей душой я стала,

Затерявшейся среди грез,

Путеводной звездою Муза

За собою меня ведет.

И уж вижу то, что не смею,

Не дано увидать без нее,

Капли крови горячего сердца

За вино отдаю ее.

Платой требует мою душу,

И получит ее сполна, —

Без винной, сладкой химеры ее

Душа мне совсем не нужна.

Прибрала, отравила, присвоила

Все, что было и будет мое,

И уж знает, что и жить не стоило бы

Без желанной любви ее.

Простовласой, босой иль в золоте —

Всякой буду любить тебя,

И мечтать, и грезить о горечи

И о сладости твоего вина.

«Никогда не знавала столь нежных я пальцев…»

Никогда не знавала столь нежных я

пальцев,

Столь тонких кистей не увидишь в толпе,

Порхают, как счастье и как несчастье,

Меня осеняя в любовном кресте.

И ягоды соком помажут мне губы,

Напомнив о клятве кровавой моей —

Их целовать и в праздник, и в будни,

Поить эликсиром любви своей.

И, жадно читая те письма,

Тех пальцев целуя след,

Я снова и снова любить их владельца

Даю сокровенный обет.

Но осень любви желтит страницы,

Пророчествуя холода,

И вот уж душа не может смириться,

Что чувство его – перелетная птица —

Уносится в никуда.

А строки звенят холоднее, —

Замерзшего сердца струна.

Как могут такие пальцы

Писать такие слова?

Телу

Раскрытым ртом я извергаю любви своей желанья,

Касанья твоих пальцев цветами в тело проросли,

И корни их разбили вдребезги и низвергают в

бездну

Той прежней близости моей воспоминанья.

И в данный сей момент на поле брани только

я и ты,

И чей огонь любви сожжет быстрей в познании

одним другого —

Все тот огонь, что слабость тела моего

в другого – силу

Превращает снова.

И губы прирастут к губам, нисколько не жалея

страсти,

И вдохновению любви подчинены, и не оспорят

этой власти.

И влага откровения земного из пор сочится, жажду

утоляя тех тел,

Что правила своей игры лишь знают и сладкие

минуты не считают

Своей земной любви.

И, восхваляя тело за то, что есть оно, – как ключ

в долину наслажденья,

Я грежу все о той любви, и кровотоком мыслей тех

любовных

Я сердцу возвращаю то, что в сердце быть должно.

Зачем ты такой

Зачем ты такой бесконечно гордец,

Зачем ты так бесконечно суетен,

Пойми же не это – мира венец,

И соль мироздания не вкусишь ты.

Ты помнишь все даты мои наизусть,

Но, милый, что мне с этого?

До сути твоей не доберусь,

Прячешь ее где-то ты.

Частями себя даря, даришь любовь

частями.

И лето любви увидеть зимой —

Разве такое возможно?

Любовь из осколков принять не хочу,

Такую принять – сложность.

Реши ж наконец, что важней для тебя:

Моя – любовь иль твоя – гордость.

«Кто ты, зверь сильногрудый, кружащий…»

Кто ты, зверь сильногрудый, кружащий,

Похищающий дочерей и сердца их разбивающий,

Нелюбовью любуясь своей?

Как понять твои губы и руки, что вонзаются, как

пчела,

И жизнь сердца любви докуки не познавшее

никогда?

Победителем хочешь зваться, жизнью хочешь

повелевать,

На пути том преграду строишь у любви, что

желаешь отдать.

Боги жертв нелюбви не приемлют, Боги жертву

любви хотят,

Страх твой и недуг – недоверие в храме любви

алтари крушат.

Отгораживаешься, обороняешься от врагов и от

друзей,

И от девы уж той отказываешься, что так хочешь

назвать своей.

Мнишь свою нелюбовь панацеей и от боли, и от

невзгод,

И одно понять не умеешь – сам себя ты сломал

давно.

Пещера Диру

Опрокинулся полдень стеклянной жарою,

Горизонты прохлады – невидимы;

А природою где-то храмы с колоннами

Через века воздвигнуты.

Как по срезу времен в лодке плывем,

След оставляем чуть видимый;

Так глубоко не дышала еще

Глубью Его обители.

Капля за каплей здесь тают века,

У капель границ не видно;

Воды – без края и без конца,

Свод – тишиною бдителен.

Залы: белый, розовый, золотой

Свет струят удивительный;

Под струи эти подставлю ладонь

За ради жизни, просителя.

Неспящие в ночи

Неспящие в ночи.

И пыл горячих углей

Оберегают кожей,

Сгорающей в ночи.

Неспящие в ночи.

В смятении сердца.

У жаркого камина

Покоя не найти.

Неспящие в ночи.

И все, что близко —

Жарко, и чувствуют

Любовь, как чувствуют

Тепло.

И знает уж душа —

Сегодня не замерзнет,

Но и сгореть не сможет,

Сгоревшая давно.

Начало

Памяти И.А. Бунина

Среди хлебов, цветов и трав – любовью,

Нежностью распятый, существованием объятый

Тех грез, что предвещает неба глубина и даль.

Мечтаешь, душою дышишь и – вдыхаешь

Той тайны сокровенную печаль.

И, в яростных раскатах грома, как в дивной

Музыке старинного органа ты слышишь

Ангелов небесных голоса.

И вот уж ты дрожишь и грезишь о рыцарских

Турнирах, и Робинзоном мир океанский

Покоряешь, и в лодке впечатления плывешь,

И ею воображением своим ты управляешь.

И, будучи ребенком, вспоминаешь жизни,

Что жил ты сотни лет назад.

И чуткая душа твоя тех сотен лет

Накопленный багаж в той башне памяти

Все сохраняет, в воротах древних у нее,

Как стражи, чутье и вкус стоят.

И Пушкин чародейством строк своих околдовал,

И Гоголь пробудил то чувство доброты и кары

Над всем злом, и высшую любовь открыл

И сердцу и глазам ребячьим.

Лиловая синь неба – ворота детства твоего,

И, проходя под ними, не позабудешь тех чудес,

Ту жизни полноту и чувство то божественного

Смысла, что как молоко впитал, и даже смерть

Те краски расплескать не в силах —

Лишь тело смерти ты отдал, а душу – жизни.

Им не бывать в могилах.

Бал

памяти И. А. Бунина

Шатры и красная дорожка лестниц,

И с плеч долой меха,

А на плечо – мундиры и чины.

И зеркала, наполненные красотою,

Начавшейся игрой увлечены.

И запахи цветов легли дурманом

На белизну прекрасных дам плечей,

Освещены алмазным водопадом,

Как тысячей свечей.

А музыка поет, звучит, волнует

И лоск паркета превращает в лед,

И тот, во фраке: легкий, одинокий,

Чуждый, – в сей час уже совсем не тот.

И от тепла толпы, скользящей шумно,

Людно, так сладко захмелела голова.

И вот уже так вежливо-надменны повороты

Его прекрасного и тонкого лица.

Но вот ее лицо мелькнуло сквозь смог

Волнующе-волшебной суеты, и видеть хочет

Он те, прежние черты, но кружится от бала

Голова, и лишь в чарующее волшебство

Старания его превращены.

О, да, она уже не та. Стал тоньше стан;

И юность, скинув повседневные покровы,

Как тяжкий кокон, сбрасывают с плеч,

И бабочке прекрасной, тонкокрылой

Свободою уже не пренебречь.

И вечность танцевать готова,

Всю грацию свою отдав взамен…

Но почему же взгляд его прощально-долог

Сейчас, когда так много счастья в ней?..

И в теплой бальной зале становится

Так холодно, и он мечтает лишь о тишине

В своей квартире, и не дают покоя

Два вопроса: прощу ли я твою свободу

И порочность; простишь ли мою ревность

Ты в другом, не бальном мире…

Венеция

Ах, Венеция! Вот и наряд закончен мой

И, треуголку одевая, тот прежний мир

Я оставляю и открываю новый,

В котором издавна сама Венеция живет.

И впитывать в узоры платья моего

Таинственность ее мне лестно,

И, вот уж итальянкой властно-страстной,

Взбегая по мосту, я на свидание спешу,

И шорохи моих шагов я прячу под накидкою

небесной.

И состязаться с Казановой в поисках любви мне

сладко, —

Украдкой шепчет нам слова она и в сладости их

Укрывается – украдкой.

И вот уж сердце из муранова стекла держу в

ладони,

Любуясь тайною стеклянною его,

И тайны настоящих тех сердец, что за окном,

Уже грозят и манят за собою.

Венеция, ты нас, доверчивых своих детей,

В волшебные запутываешь сети, чтобы

околдовать навек

И страсть к себе внушить навеки.

И я иду за томною романтикой тумана твоего,

И в дар я от нее беру лишь грезы – жить о любви

мечтою,

И, лишь оглядываясь, понимать: любовь, моя

наперсница,

Всегда была со мною.

Баллада о Казанове и любви

Венеции привычно услаждать нас,

Вуалью древности своей глаза нам закрывая,

И сквозь вуаль тумана самой за нами наблюдать,

Восторги все предвосхищая.

А вот и столб, и лев, и книга вместе с ними,

И, приподняв личину истории из забытья,

Их обхожу из суеверия кругом я.

И каждый шаг, здесь сделанный, начнется вздохом,

А кончится он выдохом любви,

И в тысячах влюбленных отзовется,

Сцепляя их ладони и проникая в сцепленные рты.

И в том кафе, что «Флориан» зовется,

Я встречу назначаю с тем, с кем я по книгам

Свела свое знакомство, – единожды зовет себя

Он Казановой, а чувствует – в стократ.

И вот уж абрис дерзкий касается венецианских

Тех зеркал, и отражение лица его пленяет,

Но, а само лицо – узор из удовольствий – меня

ввергает

В стыд и, все движения его предупреждая,

Свою накидку подбираю и опускаю взгляд.

«О, белла, белла», – уж шепчут губы, неистовость

свою

В моей неистовости подтвердить хотят и, обжигая

Руку в поцелуе, последний лед и топят, и крушат.

И, в поцелуе замирая, глаза свои я открываю и…

Вижу странные глаза, морщинок сети избороздили

уж

Лицо его, уста мои – немы – теряются в вопросах

И путают года.

О, грезы, как мог венецианец этот мне показаться

Тем, кого так страстно я ждала, и покорить

обманом

Любви своей меня?

А он встает, мое недоумение заметив, и

продолжает

Путь свой, и вот уж в отражении зеркал я вижу

Абрис времени и… те ж горящие глаза,

И я кричу ему вдогонку: «Постой же, Казанова,

узнала я тебя!»

О, время, тебе подвластны лица наши, ну, а любовь

в сердцах

Не в силах покорить ты – любовь не знает времени

и мер,

И Казанова наш тому пример.

И песню сладкую Венеции пою я, и вторят ей

влюбленных голоса:

Любить, любить, любить,

Любить, как любят Казанову, – через века, через

года,

Стареют города и лица, любовь же не стареет

никогда.

Утро в Риальто

Мне чудится – вошел ты тихо,

И, своею тенью случайный солнца луч загородив,

Меня поцеловал так, словно нежностью любви

своей

В губах моих ты гнездышко облюбовал.

И воздухом, тобою принесенным с Риальто —

Праздного моста того – как соком праздничного

Счастья напоил, и ароматом розы утренней,

Венецианской, как завтраком влюбленных

накормил.

И глаз людей влюбленных отраженья, как свет

Впускаешь в комнату мою, и лишь твои глаза

В потоке этом отыскиваю и люблю.

И многолицие любви в толпе людей и радует,

И восхищает, и вот уж стая белых голубей —

Детей Венеры – в тугую высь взмывает.

И грусть, и счастье в жгучий тот водоворот

Любви впадая, толпой людей стекает по мосту,

И люди эти неповторимость утра венецианского

вдыхают.

И в сказочной той галерее жизни могу картину

Выбрать я любую, но среди сотни глаз той

Праздничной толпы лишь по твоим глазам

тоскую.

Жасмины

Жасминовые лепестки —

Роскошные пальцы восточных красавиц,

Китайского неба лучи вас касались;

В волшебном напитке теперь прикасаюсь

Своими губами – я.

Вас ветер ласкал руками своими,

О запахе чудном моля,

И ночь вас смущала темными крыльями,

Цветки закрывать веля.

И чувствовать вкус жасминов нежных —

Как чувствовать вкус бытия,

Как восхищаться небом прекрасным,

Как знать, что все в этом мире едино:

Жасмины, и ветер, и я.

Крольчонок

Гроздьями ливня – сливой небесной – залиты

неба сады,

Дремлет крольчонок в комнате теплой, видит

сладкие сны.

Веки – раскосы, тонкие лапы, нежная влага глаз;

Как ты влюблен в рук моих ласку, грезя о ней

сейчас.

Век твой недолог, но радость земную каждый

получит сполна:

Час – моей радости, твоей – минута смыслом

одним полна.

Смысл любви для всех одинаков, жажда

у всех – одна,

Души амброзией наполняем, этот подарок – один

на двоих нам —

Памятью на века.

Маленький друг, уйдешь слишком скоро – участь

у всех одна.

В снах буду видеть, как теплые уши твои нежно

ласкаю я.

Бабочка

Своими крыльями свободу ты волнуешь,

И крыльями предвосхищаешь холсты

Невидимых для глаз шедевров.

Рисуешь.

Что крыльями своими ты рисуешь,

Что так волнует и тревожит мои нервы.

И каждый день все в тот же час

Вниманья ищешь моего ты,

И невнимание минутное мое

Как вызов принимаешь.

Я здесь.

Тобой я восхищаюсь.

И в красоте твоей не сомневаюсь

Ни минуты.

Узоры твоих крыльев – сна наяву начало,

Где сон и явь дружны,

Где бабочка моя – учитель,

Где я – ее лишь верный ученик,

Где красотою мир рисовать

Меня научит.

Подруге

Ты, как тот серебряный ландыш, —

Свою песню неслышно поет,

И венок тонкорукими стеблями

Из волос моих ловко плетет.

Зазвенишь, и – раскаешься в звоне —

Так он сладок, но нет, не для всех —

Лишь для тех, кто услышать достоин

Светлый звон колокольцев тех.

Шапка светлых волос – нимбом,

Ландышу белый цвет – к лицу,

И найти бы дорогу к сердцу —

Твоему золотому дворцу.

Пробуждение

Потерянное тело – неумело,

Лишь странный дом для чувств моей

души,

А, ведь, когда-то и цвело, и пело,

Раскаянье похоронив в тиши.

Раскроют зеркала объятья по привычке,

Но странен телу старой песни звон —

Подвластное той красоте и тайне,

С душою тело дышит в унисон.

Воспоминания

Земную быль придумало сознанье,

Полутенями сделало людей,

Чтоб времени рукой – воспоминаньем

Прошедшего создать и тень и день.

Запечатлев навек души движенья,

Улыбкой странною – из света в тень,

Пыльцой в лучах летают привиденья

Прошедших дней.

Открытыми души глазами

Внимаю этой жизни каждый день;

Прикосновенья дней твоих запоминаю

Через их свет, через их тень.

Так просто скользят, переходя друг в друга,

Земной реальности часы передо мной;

Но им не избежать воспоминаний —

Лихого багажа дарованных мне лет,

Другого измеренья назиданий

На мой вопрос, на мой ответ.

Надежда

Хочу отдать тепло огня в камине

Морозящему лапу псу или же спину.

И не по вкусу мне вино – кровавым дивом,

Мне душу не развеселит оно, пока есть льдина.

На глыбу равнодушья-льда – разутым сердцем,

Чтобы – до дна, чтобы до льда достать всей

честью.

Мне радостью эта война,

Топленье – силой;

По льду – весной,

По центру льда – тепла плотиной.

Оглянись

Откройте, наконец, сердца и оглянитесь!

Тоской у вас весь мир в глазах,

А жизнь – в зените.

Мы человечность, как цветок в себя посадим,

Чтобы она цвела в других, когда не станет

Нас – себя и каждого.

А люди – пас, души – в кювете, и надо захотеть

Помочь, чтобы спасти и быть в ответе.

Вы захотите? – Ах, да ведь жизнь – в зените,

И надо многое успеть во многих сферах:

И в жизни, суете, детях, проблемах.

Не суть, как важно, что у бездомного

Бродяги-пса кость голодом застряла в горле,

И также мечется в душе тоска – безвыходно,

Бесповоротно.

А нужно только – оглянуться и посмотреть

В ту сторону, где есть добро и солнце есть;

И душу накормить с руки, как того пса из

подворотни.

Проблемы? Долгов не счесть? – Должны.

– Мы все —

Душе должны, тем, что не сделано и сделано

не будет;

И жни-не жни, один на всех нам и кузнец,

и жнец,

И с смертью мы убудем.

Вот, только, перед этим не забыть бы —

(Забудем! Не каждому дано!)

Душу разбудить, чтобы и тело научила она

песню петь.

Чтобы стареть, и с каждым днем, мертвея

телом,

Не умирать, а – создавать – неспящею душой

и делом.

Ох, научиться бы! – Хотите? – Сможете. —

Кормя других и с сердца, и с руки – себя

накормите.

Он – накормил. Всех. В пустыне выбрав голод.

Не в царстве, но в кресте Cвоем найдя ответ

И зная, что за всех в ответе.

Но каждый выбирает сам – встать за каким

ответом.

И пища нам дается днем, и светом, и чтобы

жить

Неспящею душой и, как бы ни страшила всею

смертью ночь —

Вот, только б оглянуться!

Смочь!

«Все в этом мире – не конец…»

Все в этом мире – не конец,

Все в этом мире – не начало.

И матери вкус молока

Для каждого лишь дня начало.

И в просьбах к миру проку нет,

Они – лишь наших душ веленье.

В надежде – тихий, вечный свет,

И с миром этим – примиренье.

Срываем радостно цветы

И с жадностью к себе подносим,

Вот, также и цветы любви

К ногам печали преподносим.

Ты не спеши топтать любовь,

Разменивать монетой грусти;

Ты лишь смотри, вдыхай и чувствуй,

Любовь есть жизни – кровоток.

И, если в тайну ту проник,

Что для любви и жизни мало,

Ты верь до самого конца

И верой начинай с начала.

Content

Сола Инна Сила любви

Инна Сола Сила любви

«Меня ты узнаешь по косам…»

Выбор

«Островами-кронами платанов вечных дышу…»

Душе

Сладость-расплата

«Дремать с бумагой и пером мне не в новинку…»

«Моя кожа, как кружево ночи…»

Полезное

Петунья-фея

Бесприданница

«Он сказал, что вся жизнь эта – сон…»

«Мой поцелуй стеклу я доверяю…»

Билет мой – грусть

«Пичужку ту не узнают…»

Последняя попытка

Любовь

Певунья с Калемноса

Стихия

Борису Пастернаку

Свобода

Молитва

«Ортодоксальная Эллада плени меня своею литургией…»

Ты и я

Память

Быть поэтом

Бабушке

Марина

Музе

«Никогда не знавала столь нежных я пальцев…»

Телу

Зачем ты такой

«Кто ты, зверь сильногрудый, кружащий…»

Пещера Диру

Неспящие в ночи

Начало

Бал

Венеция

Баллада о Казанове и любви

Утро в Риальто

Жасмины

Крольчонок

Бабочка

Подруге

Пробуждение

Воспоминания

Надежда

Оглянись

«Все в этом мире – не конец…»