Александр Больных

Пуля-дура

Поднять на штыки Берлин!

Глава 1

Год на дворе стоял 1759-й от Рождества Христова. Уже несколько лет в Европе полыхала очередная война, которую позднее назовут Семилетней, хотя Уинстон Черчилль написал, что это была первая по-настоящему мировая война. И основания для такого заявления у потомка герцога Мальборо имелись, ведь в войну оказались вовлечены все основные европейские державы, а ее первые выстрелы вообще прогремели на противоположном берегу Атлантики – Англия и Франция затеяли передел американских владений. Позднее начались бои в Индии, на Филиппинах, в Центральной и Южной Америке, почти на всех морях. Но главные сражения происходили в Европе, многотысячные армии под командованием славных полководцев – короля Фридриха, генерала Зейдлица, принца Лотарингского, графа Салтыкова, герцога д’Эстре, принца Субиза – старательно обирали и объедали города и деревни, совершая великие подвиги и одерживая грандиозные победы. В этом клокочущем водовороте причудливо переплелись судьбы людей знаменитых и безвестных, больших и маленьких, причем часто дела людей обыкновенных и незаметных решали судьбы империй.

* * *

Товарищи по полку говорили, что Петеньке Валову добрая бабка ворожит. Ну, это они, конечно, не всерьез, однако ж нотка легкой зависти все-таки проскакивала. Ведь родителей своих Петенька не знал, папенька умер буквально через год после его рождения, матушка ненадолго его пережила, и в памяти Петеньки остались лишь смутные воспоминания. Воспитанием мальчика занимался дядюшка Василий Петрович, который почему-то с крайней неохотой говорил о родителях Петеньки и как-то обрывочно. Он лишь старательно подчеркивал, что родители его вполне достойные люди, и то, что Петеньку девяти лет от роду зачислили в Преображенский полк, подтверждало это. Хотя дядюшкина деревенька была совсем захудалой, едва тридцать душ, в деньгах дядюшка стеснения не имел, а потому и племянника пусть не баловал, но и не в черном теле держал. Петенька был мальчиком смышленым и развитым, а потому ясно увидел, что милый дядюшка не особо скрывает свою радость, когда юноша, подросши, отправился в полк. Впрочем, в лейб-гвардии Петенька не задержался и обнаружил, что числится в Пермском мушкатерском полку с надлежащим повышением в чине. При этом почему-то никто не потребовал, чтобы новоиспеченный поручик выехал к месту расквартирования полка. Вот тогда-то и начались легкие шепотки про добрую бабку, которая Петеньке ворожит, так как чинами его не обходили, в Шляхетском корпусе обучаться не препятствовали и деньги от дядюшки поступали исправно, хотя не изрядные, но молодому офицеру хватало не только на жизнь, но и на маленькие радости. Впрочем, нрава Петенька был скромного, даже застенчивого, разгульного веселья сторонился, а потому расходов лишних не производил и долгов не имел. Но вдруг все переменилось в одночасье.

День этот поручик Валов запомнил на всю жизнь. Старые гвардейские приятели уговорили-таки его отправиться в кабак, благо повод нашелся моментально – поручик Ханыков построил новый мундир, сие надлежало отметить незамедлительно. Вместе с ними были только прапорщики Саблуков да Окунев, бывшие сослуживцы по гвардии и молодые шалопаи, если говорить честно.

С утра подмораживало, мела легкая поземка, поэтому душа просто требовала согрева, каковой герой дня Ханыков предложил отыскать в австерии на Литейном. Предложение было поддержано энтузиастически, и вскоре компания с треском ввалилась в низенькую дверь.

Внутри было умеренно грязно, умеренно темно, умеренно пьяно. Публика, как всегда бывает в подобных заведениях, подобралась самая разнообразная. В углу мрачно и методично, как это положено данному роду войск, наливалась компания артиллеристов. Россыпью околачивались несколько штатских, замечать которых гвардейцам, настоящим или даже бывшим, было не с руки. Чистую половину австерии занимала кучка совершенных сопляков, которым даже мундиры корнетов солидности не добавляли. Хотя какие там корнеты, пару лет назад ходили бы в фанен-юнкерах. На самом же светлом месте сидели семеро господ, преисполненных сознания собственной важности, поскольку облачены были в куцые синие мундирчики голштинской гвардии наследника-цесаревича. Саблуков, завидя их, скривился и достаточно громко произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Однако и здесь не без паразитов…

Голштинцы, судя по всему, его просто не поняли, а даже если поняли, то предпочли не обращать внимания. Зато услышали корнеты, которые сразу оценили не слишком завуалированный намек и разразились громким хохотом. Один из голштинцев бросил злобный взгляд в их сторону, но решил не связываться с мальчишками. Вообще-то эта компания сразу Петеньке чем-то не понравилась. Он не мог сказать, чем именно, но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что добром этот вечер не кончится.

Саблуков небрежно махнул рукой, и выросший словно из-под земли половой почтительно осведомился:

– Чего изволите?

Господа изволили по-простому: водочка и закусочка. Первый штоф улетел совершенно незаметно под холодец, и господам потребовался второй. Ханыков даже расстегнул новый мундир, чтобы в полной мере насладиться приятным сочетанием. Но тут взбунтовался Петенька. Он помнил приятный отдых в поместье у дядюшки. Нет, неправы те, кто называет помещиков людьми дикими и необразованными, нелюдимыми. Сам Василий Петрович полагал себя прогрессистом и потому почитал обязательным делать визиты соседям, а равно принимать их у себя. И всякая подобная визитация завершалась пречудесным обедом, на который дядюшкин повар был великий мастер. Петенька лишь удивлялся, как такого искусника еще никто не перекупил, ведь слава об Афоньке шла по всей губернии, и Петеньке доподлинно было известно, что не раз и не два подкатывались соседи, особенно некий Троекуров, обещавший немалые деньги. Откуда взялся Афонька и в каких академиях обучался, неведомо, но слава о Вологодском Вателе гремела. И дядюшка, гордясь своим прогрессизмом, на предложение продать Афоньку каждый раз неизменно отвечал:

– Я своими рабами не торгую, потому что сие противно закону божескому!

Петенька вспомнил вдруг приятные дядюшкины обеды, треснул кулаком по столу и заявил:

– Хватит нам вареных костей. Желаю чего-то более приятного.

– Уж не венгерского ли? – подозрительно осведомился Ханыков. – Ну так это для девочек.

– Нет, разумеется. Просто я так полагаю, что вареные кости приличны для подлого сословия, ну, как те голштинские оборванцы. – Наверное, Петенька произнес это несколько громче, чем полагается, потому что теперь на него оглянулись. – Эй, чла-ек, – махнул он рукой. – Сюда!

– Чего изволите, ваш сиясь? – угодливо согнувшись, подскочил половой.

– Еще штоф и чего-нибудь горяченького на закуску, – Петенька описал рукой полукруг. – Этакого…

– Не извольте беспокоиться, ваш сиясь, все исполним в наилучшем виде, – обрадовался половой. – Жюльенчики из перепелов, прямо с плиты. Грибной жюльен опять же. Тако же мусс из рачьих шеек, если пожелаете. Почки заячьи крученые, в брусничке-с вымачивали. Расстегайчики с вязигой, если пожелаете. Ну еще кулебяка на четыре угла со щеками осетровыми. Буженинка горячая имеется.

Петенька плотоядно облизнулся:

– Ну, как, господа, берем?

Ханыков отчаянно махнул рукой:

– Берем! Все тащи, и, помнится мне, была у вас настоечка брусничная такая. Чудо!

– Не извольте беспокоиться, с ледничка подадим.

Саблуков опасливо спросил:

– А не лишка будет?

– В самый раз, – беспечно бросил Петенька. – Случай-то какой!

Так или иначе, но веселье, поначалу немного скованное, постепенно начало набирать обороты. Ничто так не способствует веселью, как приятная беседа под хорошую закуску. Разговор порхал над столом, точно легкокрылая бабочка, в причудливых его вензелях мелькала то захромавшая борзая сука Ханыкова (Нет, господа, это просто натуральная трагедия! Я ведь за нее Несвижскому пять душ отдал. Вы только подумайте! Собирался вязать, а тут подобная конфузия. Псарь, скотина, не углядел! Запор-рю, мерзавца!), то вдруг разворачивались отрезы мундирного сукна – у кого лучше покупать, да и вообще аглицкое сукно прочнее или нашенских мануфактур (Не говорите, не говорите! Куда нам еще до Европы, с суконным-то рылом…), а сквозь сукно прорывалась сверкающая сталь европейской политик.

– Фридрих Прусский, нет, каков… Покусился на курфюрста Саксонского, правильно матушка-государыня ему войну объявила. Давно пора укорот дать волку германскому.

– Бросьте, прапорщик, не нашего ума сие дело. Да и неизвестно еще, кому в той войне профит будет.

– Что нам до профита. Солдатское дело простое: прикажут – иди дерись, прикажут – иди мирись.

– Нет, нет, господа, воин должен быть одушевлен целью благородной…

– Ты еще скажи, что война ради славы единой ведется. Нет, давно уже миновали времена рыцарские. Сейчас генерал если о чем и думает, так лишь сколько талеров контрибуции с мещанишек содрать. Какая уж там слава.

Коль скоро речь пошла о стали, вспомнили и последний дядюшкин подарок Петеньке. Дело в том, что на день ангела дядюшка прислал новую саблю, да такую, что все приятели обзавидовались. Вот и сейчас Саблуков пристал: покажи да покажи. Пришлось Петеньке брать отложенные в сторону ножны и вытаскивать клинок. Окунев не сумел удержать завистливого вздоха. И правда, сабля была просто чудо: по синеватому лезвию бежали коленца настоящего булатного узора, а возле эфеса красовалась золотая гравировка – бегущий волк.

– Везет же людям, – вздохнул Саблуков. – Мне бы такого дядюшку.

Все расхохотались, потому что прекрасно знали, что дядюшка Саблукова отменный скупердяй, у которого зимой снега не выпросишь. Зато он охотно раздает добрые советы и постоянно обещает: «Вот когда умру, все ваше будет». Хотя там действительно было что наследовать, больше двух тысяч душ, наверное, но пока что Саблукову приходилось только зубами скрежетать да занимать у приятелей под небрежное честное слово с обещанием точно отдать после получения наследства.

– Настоящий «волчец» из Золингена, – не без гордости произнес Петенька.

– Умеют люди делать, – согласился Окунев, бережно проводя пальцем по лезвию. – Европа, господа, Европа.

– Говорят, что у Демидовых, коих государь Петр Алексеевич привечал, не хуже клинки отыскать можно, – возразил Ханыков.

– Да что там, где теперь эти Демидовы, где их клинки… – безнадежно махнул рукой Окунев. – И вообще поговаривают, что государыня-матушка в разумении наибольшей исправности и пользы намерена отдать демидовские заводы какому-то саксонцу. Он-де, привычный к европейскому орднунгу, приведет их в надлежащее состояние. Дядя-сенатор говорил, наверное.

– Приведет. К себе в карман, – хмыкнул Саблуков. – Однако ж, господа, вам не кажется, что сей клинок только выглядит достойно, на самом же деле он ничуть не лучше нашей казенной железяки, каковую новобранцам всучивают.

После этого пришлось выпить за исправность оружия российского и за офицерские сабли в особенности. Петеньке хмель ударил в голову, поэтому он в запале предложил немедленно испытать клинки – и свой, и казенный Саблукова. Оставалось лишь решить вопрос: на чем именно испытывать? Мелькнувшее было предложение вызвать на дуэль голштинцев пришлось с сожалением отвергнуть. Конечно, каждому лестно попытаться разрубить голштинца от плеча до бедра, но ведь их не удастся уговорить стоять спокойно! Они же по-русски ни бельмеса не понимают! Обидно.

В общем, доказывать свою удаль пришлось, разрубив надвое блюдо с копчеными колбасками. Лихо получилось, только сабля завязла в столе, пришлось ее оттуда силой выдирать. Хорошую все-таки сталь умеет варить проклятая немчура! Саблуков тут же заорал, чтобы половой немедленно подал второе такое же блюдо, а когда принесли, долго пытался вытащить свою саблю. Когда ему это все-таки удалось, он дважды промахивался по блюду, после чего решили, что он спор проиграл. Прапорщик еще трепыхался и пробовал доказать, что вот если бы, то он сразу и напрочь… Но ему сунули еще один стакан, и он утихомирился.

Тем временем веселье в австерии стало общим и шумным. Но вот кто-то из господ корнетов отпустил шуточку язвительную, полагаясь, что голштинцы за громким гамом и языка незнанием не разберут. Однако ж разобрали, и тогда в ответ пролетело «Junge Russiche Schwein». Белобрысый корнетик побагровел, будто ему кипятка в лицо плеснули, и вскочил было. Товарищ, либо более трезвый, либо более рассудительный, повис у него на плечах, пытаясь усадить обратно. Но тут уже повскакивали голштинцы и бросились на мальчишек. Началась вульгарная кабацкая драка, ровно не господа дворяне здесь отдыхали, а мужичье подвыпившее.

Силы были неравны, так как голштинцы превосходили корнетов и числом, и статью. Вот уже белобрысый, получив в зубы увесистым кулаком, полетел прямо к столу, за коим сидели наши приятели. Другой от души засветил высокому голштинцу под глаз, но и его приласкали в четыре кулака.

– Господа, да что же мы смотрим! – вскинулся Ханыков. – Ведь наших же бьют!

– Пить меньше н-надо, – наставительно, но не слишком твердо возразил Петенька.

– Все едино, это будет к ущербу нашей чести, если мы допустим, чтобы какая-то шваль иноземная наших мальчишек побила, – вылетел из-за стола Саблуков.

Ханыков присоединился к нему без промедления и, не говоря худого слова, приложил одному из немцев кулаком по затылку. А надо сказать, кулаки у Ханыкова знатные, ежели в раж войдет, одним ударом лавку пополам переломит, и если поручик кому по затылку ударит – хватает с запасом. Так получилось и на этот раз. Голштинец моментом полетел, да так неудачно, что врезался головой в стену, оставшись лежать смирно. Тут уж Петеньке просто неприлично было оставаться в стороне, и он с треском опустил блюдо с расстегайчиками прямо на стриженую голштинскую макушку.

Однако ж голштинцы были не робкого десятка и постарались дать отпор. Прапорщик Окунев получил прямо в лоб и тоже лег немного подумать. После этого началось настоящее веселье, которое Петенька вспоминал с большим трудом – либо из-за выпитого, либо из-за пары увесистых плюх. Единственное, что он помнил твердо, как какой-то хам с грязной половины попытался вмешаться в господское дело. Нет, конечно, голштинцы вели себя совершенно неподобающим образом, но все равно они были дворянами. Наверняка какие-нибудь риттеры, если не фрайхерры, поэтому пришлось мужику дать по зубам, потому что подлое сословие должно знать свое место везде и всегда, иначе это добром не кончится. Сегодня он голштинского барона ударит, а кого завтра ударить захочет? Вот Петеньке и пришлось отвлечься, чтобы вразумить забывшегося хама.

Но за это время ситуация несколько изменилась. Кабацкая драка сама собой прекратилась, плавно перейдя в настоящий бой. Первыми за шпаги схватились голштинцы, которые бой на кулачки проигрывали безнадежно. После этого потащили шпаги из ножен корнеты, но вынужденно, стоять с голыми руками против шпаг не хотелось. Немного помедлив, взялась за шпаги и наша компания, решив не отставать от остальных. На какое-то время австерия превратилась в поле боя, лязгало железо, раздавались хриплые выкрики и проклятья. И вот тут голштинцам пришлось туго, потому что против их парадных шпажонок наша компания имела тяжелые кавалерийские сабли (повезло еще, что не кирасирские палаши). В общем, довольно быстро голштинцы были разбиты наголову и позорно бежали, хотя пытались грозить и вопили: «Scheiße! Luderzeug!»

Разгоряченные победители выскочили на улицу, размахивая оружием, но догонять неприятеля почему-то не захотелось. Зима все-таки, и вообще там на столе недоедено и недопито. Тем более что преславную викторию обязательно требовалось отпраздновать. Не каждый день удается безнаказанно голштинской сволочи рыло начистить, уж очень они в последнее время силу набрали, великий князь Петр Федорович их повсюду защищает и отличает. Когда б не матушка-государыня, вообще проходу бы не дали. Ну а тут еще корнеты пришли с поздравлениями и благодарностями.

* * *

Короче, празднование затянулось настолько, что при общем одобрении было решено никуда не уходить, а посидеть до утра. Так и было сделано. Утром они поднялись с большим трудом, пришлось немножечко поправить здоровье, и в результате наша четверка выбралась на улицу почти что трезвая и в плохом состоянии духа. Нет, конечно, Саблукова время от времени приходилось аккуратно поддерживать под локоток, но в целом достоинство офицера российской армии они поддержали. Куда там партикулярным до них, только шуметь способные…

Компания двигалась по Литейному, шумно обсуждая события прошлого вечера. Конечно, февраль – не самое лучшее время для прогулок по Петербургу, и народу на улице было немного, но приятели не обращали на это внимания. Зато Окунев неожиданно заметил, что прохожие почему-то испуганно жмутся к стенам домов и вздрагивают при малейшем звуке. Когда они попытались узнать, что же это такое, пойманные за воротник мещане пугливо крестились и бормотали что-то невнятное. Наконец Ханыкову это надоело, он ухватил какого-то писарчука за плечо и крепко встряхнул:

– А ну, песий сын, говори, что тут такое творится.

– Не спрашивайте, вашбродь, не надо.

– А ну, говори, мерзавец, если жить хочешь, – вконец озверел поручик, еще не совсем стряхнувший последствия вчерашней вечеринки.

– Ах, вашбродь, это все голштинцы.

– Не понял. Зачем голштинцы?!

– Ах, ваше благородие, они снова затеяли скачки по улицам.

– Ну скачки, и что из того? – не понял Ханыков.

Но тут издали донеслись визги, вопли и пальба пистолетная. Писарчук задергался в руках Ханыкова, забился и, вырвавшись, торопливо юркнул в ближайшую подворотню. Петенька недоуменно пожал плечами:

– И чего они все так?

Ответить никто не успел. Из переулка вывернулась кавалькада, всадники, бешено горячившие коней, десяток саней, битком набитых людьми в синих голштинских мундирах да плащах внакидку. Сани были шикарные – медвежья полость, по бортам изукрашены медным чеканным узором, не иначе немецкая работа. Над ними трепыхались на промозглом невском ветру красные флажки с белым крестом – ну до чего же подлый народец, и флага-то своего нет, только датский в герцогстве и имеется. Хотя нет, болталась пара флажков с белым как бы кленовым листом посередине, внутри в желтом круге два синих льва. Позади катила пара саней попроще, в которые офицеры, похоже, запихали полковой оркестр – там гнусаво хрипели горны, брякали барабаны, кажется, даже мелькал жезл тамбурмажора.

Голштинцы были пьяны до изумления, потому что кричали что-то неразборчивое, размахивали саблями и пистолетами. Впрочем, из их воплей складывалось нечто похожее на «Holstein, Holstein über alles!». Головные всадники пару мгновений покрутились на месте, а потом припустили по Литейному, причем прямо по тротуарам. Вот теперь приятели поняли, почему народ разбегался от голштинских скачек. Хорошо еще сами они успели прижаться к стене, пропуская ополоумевшего всадника.

Саблуков от души выругался, Ханыков его поддержал, Петеньке пришлось не отставать от товарищей и тоже сказать пару ласковых. Но тут он вдруг почувствовал неприятный царапающий взгляд из саней. Петенька вскинулся, но сани уже промчались мимо.

– Черт знает что! – рявкнул Саблуков и от души добавил нечто из жаргона, который используют матерые унтера на занятиях с новобранцами. Хорошо загнул, кудревато!

– Да, вконец распоясались голштинцы, никакой управы на них нет, – согласился Ханыков, отряхивая снег с плаща. – Хорошо бы кто им укорот дал.

– Пойди попробуй, – уныло возразил Окунев. – Они в чести у наследника Петра Федоровича. Ходят слухи, что, когда он взойдет на престол, вообще всю армию перестроят на голштинский лад. Заставят присягать голштинским знаменам, яко принесенным от наследственного владения государя. Вот тогда попляшем.

– Не бывать тому! – вскинулся Саблуков. – Чтобы знамена Петра Великого, кои под Полтавой и Гангутом себя прославили, заменить тряпками голштинскими?! Да чем они знамениты? Тем, что Фридриху Прусскому прислуживают – и только!

– Вот тебя спросить забыли, – так же мрачно возразил Окунев. – Прапорщик Саблуков будет государю-императору указывать, как ему лучше государством Российским управлять.

Но тут снова вдали послышался полоумный кошачий концерт голштинского оркестра и пьяные вопли, только на сей раз к ним примешивался треск пистолетных выстрелов.

– Да что они, вконец с ума сошли, что ли? – с легкой ноткой испуга спросил Саблуков. – Не лучше ли нам убраться подальше, господа?

– Испугался? – съехидничал Ханыков.

Но Саблуков даже не обиделся.

– Я без колебаний поведу свою роту на вражескую картечь, но я не хочу погибнуть в собственной столице под копытами коня какой-то пьяной голштинской гниды. Позорная и бессмысленная смерть получится. Посмотри, как умные люди поступают.

И действительно, прохожие снова шарахались в стороны, прижимались к стенам, взлетали на ближайшее крыльцо, только чтобы не оказаться на пути сумасшедшей кавалькады, которая с криками и гиканьем мчалась обратно. Причем на этот раз время от времени кто-то из голштинцев, особенно пьяный, хватал пистолет и палил по окнам. Но благо всадники были настолько пьяны, что на звон разбитых стекол не оборачивались.

Но не все успели скрыться. Какая-то молоденькая девушка, явно из хорошей семьи, ведь ее сопровождала надменная бонна, явно англичанка по виду, замешкалась неосторожно. Не привыкли хорошенькие девушки к тому, что их лошадьми могут потоптать иноземные унтера. И замерла, бедная, словно гром ее ударил, стоит, смотрит на несущегося красномордого голштинца, хоть бы в какую сторону шагнула. Так нет… А тот рот разинул, глаза выпучил, коня горячит, чтобы вернее ее сшибить.

Даже наши друзья растерялись. Ну никак не предполагали такого поворота, думали: побуянят-побуянят, да и только. Да, всякие там синяки да порванные пелерины, нехорошо, конечно, ну да чего не бывает. Сами не без греха. А тут ведь к смертоубийству идет!

Единственный, кто опомнился, так это Ханыков. Бросился к девушке, прямо под копыта коня, считай, оттолкнул ее в сторону. Девица отлетела да прямо на руки Петеньке, который сразу поставил ее за спину и саблю из ножен потащил, как раз ту самую, которой блюдо рубил. Зато Ханыкову плохо пришлось, сшиб его голштинский конь, послышался треск противный, какой-то влажный, с хлюпаньем, дикий крик, и голштинцы унеслись прочь, гогоча, как безумные.

Наша троица бросилась к лежащему. Лицо Ханыкова казалось даже белее снега, вероятно, потому, что приняло какой-то синеватый оттенок. Его еще сильнее подчеркивала красная струйка крови, сбегавшая из уголка рта. А на епанче совершенно четко виднелись два отпечатка копыт: один на животе, второй на правой стороне груди, и дышал он как-то странно, со стонами.

– В полк надо, к лекарю, – сразу решил Окунев.

Они перехватили первую же карету, которая осмелилась показаться на проспекте после того, как исчезли голштинцы, благо сидевший в ней надворный советник оказался человеком совестливым и понятливым. Он даже предложил сразу перевезти пострадавшего к нему в дом, который, на счастье, находился совсем рядом, потому что долгая дорога и тряска могли дурно сказаться, и затем уже отправить карету хоть за полковым лекарем, хоть за каким другим. После недолгих колебаний предложение было принято, так как Ханыков окончательно впал в забытье и лишь постанывал жалостно.

Петенька уже собрался было прыгнуть на запятки, потому что в карету втиснуться было невозможно, но тут его остановила девица, буквально повисшая на локте.

– Сударь! – возопила она. – Неужели вы бросите меня одну?! Ведь они могут вернуться!

– Что вы, сударыня, ни в коем случае, – возразил Петенька, бросая беспомощный взгляд на Окунева, который уже садился в карету.

– Нет, вы просто обязаны проводить меня до дома. Кто бы только мог подумать, что даже в самой столице могут встретиться такие опасности? Сударь, неужели вы столь бессердечны?

– Но…

В этот момент оглянувшийся Окунев широко ухмыльнулся, хоть сие совсем не приличествовало положению, и махнул рукой:

– Иди! Без тебя обойдемся, все равно там лишние люди не нужны. Оттуда ступай в полк, мы тоже приедем.

– Вот видите! – воскликнула девица. – Теперь у вас просто нет иного выхода.

Петенька вздохнул и капитулировал.

– Кстати, – продолжала трещать девица, – воспитанные люди имеют обыкновение представляться дамам из опасения быть принятыми за невоспитанного парвеню.

– Ах, сударыня, до того ли было. Сами же видели, что сейчас на улицах столицы творится… – вздохнул Петенька. – Однако ж я готов исправиться незамедлительно. Пермского мушкатерского полка поручик Валов, – щелкнул он каблуками.

Девица лучезарно улыбнулась и изобразила книксен.

– Княжна Дарья Шаховская. А это моя бонна мисс Дженкис, Энн Дженкинс… – Княжна завертела прелестной головкой и растерянно спросила: – А где же она?

Увы, английская гувернантка исчезла, как ее и не было. Поэтому Петеньке не оставалось ничего иного, как предложить свою мужественную руку юной княжне, дабы сопроводить ее в родительское гнездышко. Хорошо, что гнездышко оказалось не столь далеко, хотя кто бы такую девицу на другой конец города отпустил.

Гнездышко оказалось солидным домом, хотя и не столь внушительным, как дворец графа Шувалова, который Петеньке приходилось видеть. Сразу при входе их встретила переполошенная стайка девиц – горничные да всякие камер-фрау, которыми верховодила сурового вида дама, оказавшаяся матерью Дашеньки. Девицы сразу оглушили Петеньку стрекотанием: да что, да где, да как, да почему, да зачем. Но княгиня лишь сдержанно поблагодарила, а рассказ о голштинцах оборвала в самом начале, заявив, что молодым девицам неприлично слушать подобное.

Но Дашенька, похоже, думала иначе, потому что никак не могла остановиться, пересказывая всяческие ужасы, причем по ее рассказу выходило, что главным героем оказывался вовсе не пострадавший Ханыков, а Петенька, в одиночку разогнавший злодеев и вырвавший девицу из лап огнедышащего дракона. Этот рассказ вызвал откровенное неудовольствие княгини. Действительно, какие могут быть драконы на Литейном?! Однако обрывать дочку она не стала, а лишь мягко укорила. Кажется, княжне в этом доме позволялось многое. Еще она высказала сожаление, что князя Михаила Ивановича нет дома, дабы он мог лично выразить свою благодарность поручику. Впрочем, она рискует от своего имени пригласить господина поручика сделать визит позднее, потому что не в обычае князей Шаховских оставаться неблагодарными. Дашенька горячо подтвердила, что да-да, наша семья обязательно вас отблагодарит. И при этом так стрельнула глазами, что Петеньке лишь осталось гадать, в чем именно будет заключаться эта благодарность. В общем, в полк господин поручик возвращался в чувствах слегка растрепанных, зато обнадеженный.

* * *

В офицерском собрании настроение царило самое мрачное. Вернувшиеся Саблуков и Окунев ходили чернее тучи, злобно огрызались и ни с кем не разговаривали. Выяснилось, что вызванный доктор определил состояние Ханыкова как крайне тяжелое. Его пришлось оставить в доме милосердного самаритянина, чему господин надворный советник был не слишком рад. До таких пределов его милосердие не распространялось, однако ж он не посмел выставить раненого офицера на улицу, тем более что доктор настрого запретил неделю трогать его. Саблуков хорошо заплатил доктору и намекнул самаритянину, что его милосердие потом также будет оценено по достоинству. Кажется, это несколько примирило надворного советника с печальной действительностью.

Сейчас же в собрании самым живейшим образом обсуждали, как именно отомстить голштинцам за столь возмутительное покушение на честь и достоинство русского офицера. Понятное дело, что даже самого последнего обывателя давить на улицах нежелательно, но вот офицеров нельзя, ни в коем случае нельзя. Тем более гвардейских. В общем, решено было на следующий же день вызвать оскорбителей на дуэль. Дело оставалось за малым – выяснить, кто же они такие. Мелькнула было светлая мысль: вызвать на дуэль поочередно вообще всех голштинцев, какие только заимеют наглость высунуть нос из своего Рамбова на питерские улицы, но одобрения не получила. Как ни задирайся, но было понятно, что Петр Федорович не одобрит, если лейб-гвардейцы всю его голштинскую свиту перережут. Хотя – соблазнительно!

В общем, решено было учинить свидетелям допрос с пристрастием участникам событий, но прежде всего сидельцам в австерии. Потому как общим согласием приняли, что это были те самые голштинцы, которые ну никак не успевали отъехать в Рамбов, а остались в городе, дабы продолжить веселье, примерно так же, как поступили наши приятели. Вести оный допрос поручили как раз Петеньке Валову как человеку наиболее трезвому и здравомыслящему, а вдобавок еще и незаинтересованному. Отчислен из Преображенского полка? Отчислен. Значит, будет совершенно беспристрастным. Правда, это означало, что Петеньке придется производить допрос самого себя, что придавало ситуации особую пикантность. Поскольку серьезное дело требовало серьезной подготовки, денщиков отправили за венгерским.

Подготовка прошла успешно, и после второй бутылки Петенька почувствовал себя если не Ушаковым, то Шешковским наверняка. Тайная канцелярия однако! В запале он даже потребовал было принести с конюшни кнуты, но ему задали резонный вопрос: как он намеревается сечь самого себя, ведь допрос-то с некоего Валова начинать надлежало. Поймали неосторожного фендрика, не ко времени пробегавшего мимо, и посадили его протоколистом – заполнять допросные листы.

Когда спустя еще три бутылки, то есть спустя три часа, допросные листы были прочитаны, выяснилось, что почти наверняка бравая компания схлестнулась в австерии с офицерами любимейшего полка наследника-цесаревича – мушкатерского принца Вильгельма. С одной стороны, немного боязно было задевать любимцев наследника, его злопамятность была всем известна, однако ж соблазн был слишком велик. Да и какой гвардеец откажется подергать тигра за усы?! Решено было назавтра отправиться в Рамбов, дабы передать формальный картель. Кому? А вот это было уже совершенно неважно. Гвардейцы решили, что отвечать должны первые три попавших офицера, а уж причину для дуэли найти можно будет в момент. А ежели отыщутся истинные виновники, коих в лицо наша троица помнила более чем смутно, так и вообще прекрасно.

В последний момент кто-то вспомнил о том, что в драке участвовали, да что там – были причиной драки, какие-то корнеты. Может, стоило бы постараться найти их, они смогут сообщить дополнительные сведения. Но тут же посыпались возражения, что-де мальчишки ничего толкового не скажут, да и вообще нет смысла связываться с молокососами, тем более что все уже решено. На том и остановились. Ежели корнетам что-то нужно, они ведь кричали там о кодексе дуэльном и правилах, они сами офицеров найдут. А завтра надлежит приличной компанией отправиться в Рамбов повидать голштинцев, каких бог пошлет.

* * *

На следующий день собралась довольно большая компания, причем к преображенцам и мушкатерам совершенно неожиданно примкнула парочка кавалергардов и измайловцев, которым тоже показалось лестным позлить голштинцев. Все собравшиеся прямо-таки пылали боевым духом, подогретым с помощью ренского и венгерского. Погрузивших в пять саней, они с шумом и хохотом отправились в путь, а уже на выезде из города к ним неожиданно присоединилась группа гренадер, которым, как оказалось, все рассказал Саблуков.

В общем, к лагерю голштинских полков в Рамбове подъехала уже внушительная процессия. Какой-то солдатик рядом с кордегардией, вроде как часовой, попытался было вякнуть, но ему дали по шее, отобрали эспонтон и дали по шее второй раз. На шум выскочил майор и начал орать что-то невнятное по-немецки. Пришлось и ему дать по шее, чтобы перешел на человеческий язык. Не помогло. Так по-человечески и не заговорил.

Компания двинулась дальше. Похоже, их появление было замечено, потому что из казармы, выкрашенной в прусские черно-белые цвета, вылетела группа офицеров и направилась навстречу жаждущим мщения русским. Впереди, напыщенный словно индейский петух, шагал какой-то генерал. Во всяком случае, так можно было решить по количеству позументов и аксельбантов. Но нашей компании уже сам черт был не брат, поэтому кто-то из задних рядов довольно непочтительно осведомился:

– А это еще что за гусь?!

Голштинец все прекрасно понял, но предпочел сделать вид, что не услышал реплики. Щелкнув каблуками, он торжественно представился:

– Генерал Эберхард фрайхерр фон Мюникхузен фон Гросс Цаухе унд Камминец. С кем имею честь?

Русские офицеры на мгновение смешались, но потом вспомнили, зачем явились, и вытолкнули вперед Петеньку, решив, что, коль скоро он зачинщик всего дела, ему и ответ держать. Поручик сразу сообразил, что представляться ему совсем не след, может кончиться довольно скверно. Поэтому он предпочел ответить обтекаемо:

– Российской лейб-гвардии офицеры.

При этих словах генерала перекосило, словно он хлебнул уксусу. Однако ж он счел приличным выдавить почти вежливо:

– Мы все верные слуги императрицы и наследника-цесаревича. И нам не совсем понятно, почему господа русские официрен позволили себе такое грубое нарушение субординаций.

– Ваше высокопревосходительство, – начал официальным тоном Петенька, подталкиваемый в спину товарищами, – вчерашним днем в столице имело место прискорбное происшествие. На Литейном проспекте офицерами голштинскими был сбит Преображенского полка поручик Ханыков, какой ныне пребывает при смерти. Мы пришли взыскать с виновника сообразно чести офицерской и кодексу дуэльному.

Генерал посмотрел на него, потом оглянулся, и тут Петенька подметил, что трое или четверо голштинцев шкодливо потупились. Более того, ему даже показалось, что он узнает двоих: один из них участвовал в приснопамятной стычке в австерии, а другой и был тем самым красномордым, который сбил Ханыкова. Генерал внушительно откашлялся и наставительно произнес:

– Вы должен понять ситуация. Это есть национальная гольштейн традицион – конная скачка по городской штрассе. Гордый гольштейн официр должен выразить свой гордость, каковой способ есть поездка по городской штрассе с гольштейн флаг и Schreckschuß! Это есть старинный красивый гольштейн обычай. И ничего более.

– Но при этом страдают невинные обыватели.

Фрайхерр фон Мюникхузен фон Гросс Цаухе унд Камминец недоуменно пожал плечами:

– Какой мне есть дело до обыватель? Um so mehr рюсски. Это не есть наш долг – следить за целость обыватель. Наш долг есть честно служить наш герцог, который есть наследник русский престол, который есть органичный дополнений гольштейн княжество, которые есть светоч цивилизаций и культур для Россия, который есть дикий, варварский страна. Полагаю, вы как истинный дворянин разделяете такой мнений. Официр обязан престол, и никто больше!

– Это так, – согласился Петенька. – Однако ж сей случай не подходит, потому что пострадал не обыватель, а офицер лейб-гвардии. Таковое не может быть прощено и забыто. А потому я прошу, почтительно прошу, господин генерал, – он подпустил меду в свой голос, – помочь нам восстановить справедливость и отыскать оскорбителя.

– Каким образ?

– Благоволите приказать своим офицерам, участвовавшим во вчерашних скачках, представиться, дабы мы смогли обсудить с ними вопросы чести. В противном случае пятно ляжет на все голштинские полки, что послужит ущербу чести наследника, коему вы столь усердно служите, – Петенька нашел политичный ход.

Генерал ненадолго задумался, потом еще раз внимательно посмотрел на русских, словно прикидывал, и пролаял что-то по-немецки, но с таким ужасным акцентом, что его поняли только голштинцы. Те, собравшись кучкой, пошушукались недолго, а потом вперед вышли четверо, в том числе и красномордый. Генерал торжествующе и зловеще ухмыльнулся:

– Господа, я полагаю, что вопросы честь может быть решен просто. Вот лейтенанты Кноблох, фон Шеель, Эрхард и капитан фон Заукен. Я полагать, что вы можете решить вопросы честь с ними так, как вам будет угодно. Вы будет удовлетворен.

Петенька даже растерялся и оглянулся, ища поддержки товарищей. Те тоже растерянно переглядывались, не зная, что именно ответить. В предложении генерала заключался какой-то подвох, но какой именно – никто не мог даже предположить. И вообще у Петеньки сложилось впечатление, что для генерала все происходящее не стало сюрпризом и он ожидал визита русских. Почему? Непонятно, но имелось такое странное чувство. На всякий случай Петенька отвесил генералу самый вежливый поклон и сообщил:

– Мне надо посовещаться с друзьями, потому что дело сие касаемо не только до одного меня, но до всех нас.

– Как вам будет угодно, meine Herr, – не менее вежливо ответил генерал.

– Ну и что скажете, господа? – спросил Петенька собравшихся тесным кружком офицеров.

Господа, с одной стороны, слегка озадачились, но с другой – им было совершенно все равно, с кем драться, лишь бы драться. Тем более что и Саблукову начало казаться, что именно красномордый фон Шеель повинен во всем. Поэтому согласились офицеры довольно быстро, возник лишь небольшой спор насчет того, кому именно драться первым. И здесь совершенно неожиданно встрял Окунев, который категорически потребовал, чтобы ему предоставили это право. Что за вожжа попала под хвост обычно спокойному прапорщику, Петенька мог только гадать, хотя догадаться так и не удалось. Спор быстро перешел на повышенные тона, и Петенька уже приготовился было сам принять в нем участие, но вдруг заметил снисходительные ухмылки на мордах голштинцев. Еще бы! Русские заявились, чтобы вызвать их на дуэль, но вместо этого едва не передрались между собой. Пришлось вмешаться, чтобы погасить спор и успокоить разошедшихся офицеров.

Затем последовал вежливый обмен поклонами с голштинской четверкой, и ей выделили те самые сани, на которых прикатили гренадеры. Те разместились в остальных санях, в тесноте, да не в обиде. И все сообщество отправилось к небольшой полянке, которую преображенцы присмотрели по дороге в Рамбов, симпатичная полянка, вполне подходящая для различного рода встреч. Уже по дороге выяснилось, что за спешкой и всеобщей ажитацией забыли захватить с собой полкового лекаря. Но ведь не возвращаться же? Это дурная примета.

Присыпанная легким снежком неровная промерзшая земля прекрасно подходила для дуэли на шпагах, о чем Окунев немедленно заявил голштинцам. Однако ж те, сделав надменные лица, сухо отвечали, что право выбора оружия принадлежит вызванным, а потому они должны немного подумать, особливо же потому, что вызов был совершенно неожиданным. Добавлено было также, что они и так пошли навстречу русским, согласившись уладить спорные вопросы немедленно, без всяких приготовлений. Тогда русские снова принялись ожесточенно спорить, кто будет драться, кроме Окунева, ведь в наличии оказались целых четыре голштинских офицера.

На это голштинцы ответили категорическим отказом, процитировав дуэльный кодекс, в котором четко говорилось: «Один вызов – одна дуэль». Поскольку вызов за вчерашнее был лишь один, то и драться противники будут один на один. Это известие было встречено с крайним неудовольствием, но возражать никто не посмел, против кодекса дуэльного идти будет ущербно для чести, да и просто рискованно. Ну как прознает кто, тогда неприятностей не оберешься, да еще цесаревич припомнит.

Когда после небольших переговоров голштинцы выбрали шпагу, это особенно никого не удивило, но вот то, что дуэлировать вызвался фон Заукен, Петеньку огорчило до чрезвычайности. Он знал, что Окунев владеет шпагой совсем неплохо, и до самого последнего момента надеялся, что драться тот будет с красномордым фон Шеелем. Но, с другой стороны, все, что ни делается, делается к лучшему, у Петеньки остается возможность лично разобраться с этой голштинской гнидой.

Дуэлянты скинули епанчи и мундиры, оставшись только в белых рубашках. Прохладно, конечно, по зимнему времени, но не холодно. Шпага голштинца была, кажется, несколько длиннее, чем шпага Окунева, хотя не настолько, чтобы беспокоиться всерьез. Противники подняли шпаги и медленно закружили смертельный вальс, не решаясь нанести первый удар. Затем голштинец не выдержал, и началось.

Шаг, укол, изящный отбив. Лезвия резко звенели, сталкиваясь. Вальс перешел в нечто вроде кадрили, не столь изысканной, как на вощеном дворцовом паркете, только гораздо более притягательной, потому что кровавой. Два шага вперед, шаг назад, еще два шага назад и снова два вперед. Лезвия выписывали круги и петли, хотя рукояти обеих шпаг оставались практически неподвижны. Высшее искусство – работать одной кистью, не размахивая шпагой, словно склочная баба помелом, и оба противника этим искусством владели в полной мере.

Однако ж дуэль – это не демонстрация своего искусства в фехтовальном зале, и Окунев первым сломал изящный рисунок. Он сделал шаг назад, кажется, нога его все-таки поехала по промерзшей земле, потому что он неловко пошатнулся.

– Donnerwetter! – обрадованно взревел фон Заукен и бросился вперед, нанося такой укол, словно собирался пробить насквозь каменную стену.

Но оказалось, что это не более чем обманный маневр Окунева, он шагнул в сторону, пропуская фон Заукена, и нанес горизонтальный удар в левый бок, однако не успел как следует двинуть шпагу, и все ограничилось глубоким порезом. Белая рубашка голштинца стремительно окрасилась кровью. Он взвыл и молниеносно шарахнулся в сторону, разрывая дистанцию. Все-таки фон Заукен был грозным и опытным противником.

Когда Окунев бросился за ним, намереваясь добить растерявшегося, как он полагал, голштинца, тот даже не стал пытаться отбить круговой рубящий удар сверху, а кувырком ушел в сторону, моментально вскочил на ноги и нанес ответный удар. Теперь уже Окунев спасся лишь тем, что судорожно отшатнулся в сторону, хотя шпага голштинца все равно пропорола ему правый бок. Буквально вершок в сторону – и лезвие пробило бы печень, а так все тоже закончилось болезненным порезом.

Теперь уже оба противника отбросили в сторону изящество и перешли к сабельному фехтованию, обмениваясь рубящими ударами, благо тяжелые шпаги это позволяли. Постепенно становилось понятно, что такой поединок более на руку фон Заукену, который был старше, сильнее и опытнее. Окунев наскакивал на него, словно разъярившийся волк. Голштинец отбивал его удары как бы небрежно, сам почти не атаковал, и пара его выпадов распорола рубашку Окунева, которая теперь вся пропиталась кровью. Раны неопасные, но обидные и болезненные, еще более взъярили молодого офицера. Он даже зарычал, бросился на противника, но теперь уже фон Заукен чуть шагнул в сторону, восьмерка, перевод, короткий свист… и Окунев без стона рухнул ничком, вокруг головы на истоптанном снегу расплывалось темно-красное дымящееся пятно.

Фон Заукен отсалютовал шпагой упавшему и повернулся, намереваясь уходить. Голштинцы, радостно галдя, окружили его, хлопали по плечам, накинули на плечи плащ и направились к саням. Русские чуть было не бросились на них, намереваясь отомстить здесь и сейчас, но пара наиболее трезвых офицеров остановили буянов:

– Господа, успокойтесь! Не забывайте о кодексе дуэльном!

– Так ведь убили!

– Нет, жить будет! Не навзничь упал, значит, выживет, если только успеем к лекарю отвезти.

– В Рамбов?

– Да, сейчас. Будет голштинец поганый его смотреть, скорее вообще постарается убить.

– Перевяжите ему голову поскорее, а то кровью истечет.

– В Питер, в Питер побыстрее!

Петенька смотрел на все это и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается. Кончилась веселая столичная жизнь, в одночасье кончилась. Была развеселая компания, всегда готовая к удовольствиям: вино, женщины, драки – и не стало ее. Сначала Ханыков, теперь Окунев, может, вскоре и еще кто в этот список попадет. Зато теперь у него появилась четкая цель: месть. Кого там генерал называл? Кноблох, фон Шеель, фон Заукен, Эрхард. Петенька их запомнил.

Глава 2

Король Фридрих уже давно пребывал в состоянии непреходящего бешенства, которое летом этого года особливо усилилось. Все шло не так, как он хотел и как он планировал. Вместо серии блестящих побед, на которые он рассчитывал, война то и дело подносила жестокие поражения. Нет, на Западе все шло прекрасно, его генералы исправно били французов там, где только встречали, сам король нанес несколько жестоких поражений австрийцам, которых полагал своим главным противником. Хотя, сказать по правде, австрийцы в ответ больно огрызались и пару раз изрядно потрепали королевскую армию. Зато при Россбахе он нанес такое поражение лягушатникам, что эта битва навечно станет позором Франции. Между прочим, надо сказать, что король охотно думал по-французски, оставляя немецкий язык для команд на плацу, но это совершенно не мешало ему до глубины души презирать легкомысленных французишек. В общем, мелкие неудачи не слишком беспокоили Фридриха, благо нравы европейские позволяли переносить поражение совершенно безболезненно. Сдалась саксонская армия, привели к присяге, выдали новые знамена, поставили своих офицеров – и получилась армия прусская.

Беда пришла с той стороны, откуда король ее совершенно не ожидал, – с Востока. Ну кто мог помыслить, что русский медведь покажет себя таким страшным противником?! Когда русские разгромили фельдмаршала Левальда при Гросс-Егерсдорфе, король не особенно встревожился. Но ведь вслед за этим произошло немыслимое – Восточная Пруссия, которую Фридрих считал своей исконной вотчиной, вдруг взяла и переметнулась под покровительство русской короны. Кто мог ожидать, что эти мерзавцы принесут присягу русской императрице?! Никогда еще самостоятельное царство не было завоевано так легко, как Пруссия. Но и никогда победители в упоении своего успеха не вели себя столь скромно, как русские. Фридрих был вынужден лично заняться этими восточными варварами, королевская армия двинулась навстречу русским. При Цорндорфе он одержал победу, во всяком случае, король твердо убедил себя, что сражение завершилось его победой, несмотря на страшные потери королевской армии. Но эти подлые русские! Нет, никогда они не поднимутся до высот европейской цивилизации. Пленным вполне вежливо предложили вступить в прусскую армию, обещали сытную кормежку и приличную званию плату – так ведь хоть один согласился бы! Саксонцы согласны, баварцы согласны, кроаты согласны, а русские нет. Ну что с них взять – дикари!

Самое же скверное, что даже эта славная победа никак не повлияла на настроения мещан и юнкеров Восточной Пруссии. Никто и не подумал переходить обратно в подданство прусское, это было очень даже оскорбительно. События на Востоке явно вырвались из-под контроля, что совершенно недопустимо в период жестокой войны. Но ведь совершенно недаром Фридриха называют великим. Король ухмыльнулся. Он никогда не принимал официально титул «Фридрих дер Гроссе», но и не протестовал, если так называли за глаза. Не в глаза величали, нет, ни за что, король Пруссии не поддается на низкую лесть. Но если подданные хотят выразить свою любовь и восхищение, почему король должен им в этом мешать? Нет, король Фридрих не тиран какой-нибудь, он уважает мнение народное.

Но такие прозвища просто так не даются, и Фридрих прекрасно освоил сложное искусство правления. Он умело сочетал силу оружия и хитрость, хотя всегда отдавал предпочтение «Ultima ratio regis» – последнему доводу королей, то есть пушкам. Однако ж стоило делам обернуться нелучшим образом, как рыкающий лев тут же превращался в лису, метущую пышным хвостом. Вот и сейчас пришло время очередного превращения. Фридрих помнил бесславную кампанию короля шведского Карла XII, завершившуюся ужасным разгромом при Полтаве, который навсегда похоронил военную мощь Швеции. И ему совсем не хотелось испытать что-то подобное. Россию нужно победить, силой оружия это сделать не удается и, скорее всего, не удастся никогда. Что тогда остается? Правильно, умелая политика.

Король усмехнулся. Нет, не лисой, похоже, придется сейчас обернуться, а ядовитым скорпионом, который тайно подкрадется и ужалит насмерть беспечного противника. Вопрос только, кто именно послужит жалом этого скорпиона и кто будет направлять жало, чтобы оно ударило в нужное время и в нужном месте. О, Фридрих прекрасно понимал значение тайной войны. Он ухмыльнулся, вспомнив, как обиделся принц де Субиз на его фразу: «За принцем Субизом идут сто поваров, я же предпочитаю, чтобы передо мной шли сто шпионов». В этом отношении русские генералы, вроде Апраксина или Фермора, недалеко ушли от ничтожного лягушатника. Они тоже тащат за собой обозы с пуховыми перинами, крепостными оркестрами и любимыми мартышками, но подумать о разведке будущего места боя не в состоянии.

Фридрих задумался, а потом решительно ударил ладонью по столу. Да, именно так он и будет действовать, тем более что в его распоряжении имеется козырной валет, невелика карта, но если ее правильно разыграть, может много пользы принести. А если постараться и сделать его королем… Нет, даже если русским варварам и посчастливилось выиграть пару сражений, это совершенно ничего не значит. Дикие монгольские орды Чингисхана прошли полмира просто потому, что были многочисленны. Если на каждого померанского гренадера приходится по двадцать вонючих калмыков и татар, сделать что-то просто невозможно. Но для того Господь и даровал просвещенной Европе разум, дабы она могла смирять дикие азиатские орды если не штыком, так умом. Толпы вонючих варваров покорно склонятся перед силой просвещенного разума! Правда, говорят, что русские учредили какую-то там Тайную канцелярию. Ну это уж и вообще смешно! Разве русские дикари способны хотя бы приблизиться к высокому искусству тайной дипломатии? До скончания веков – нет! Поэтому России еще предстоит пасть к ногам короля Пруссии.

* * *

Граф Петр Иванович Шувалов, жуир и бонвиван, не любил заседания Конференции. Полагал, что это пустая говорильня, изобретенная его недругом канцлером Бестужевым для неведомых пока целей, но, скорее всего, по наущению Венского двора и для его пользы. Давненько слухи ходили, что канцлер более печется об интересах Марии-Терезии, нежели о пользе государыни Елизаветы. Но, как ни старался братец Александр Иванович, не могла его Канцелярия тайных и розыскных дел ухватить за хвост эту скользкую змею, слишком хитер и изворотлив был Бестужев, да и умел влюблять в себя юнцов зеленых. Там подмигнет, тут подшепнет – и все, уверился, дурачок сопливый, что ради России старается. Костьми ради канцлера ляжет, не подозревая, что только за бестужевскую мошну радеет.

Петр Иванович вздохнул. А ведь не денешься никуда, сейчас заявятся гости дорогие. Граф даже фыркнул от раздражения. Не поспоришь, не возразишь – родом не вышел новоиспеченный граф, не с Бутурлиным либо князьями Голицыным и Трубецким знатностью мериться. Конечно, покойный Петр Алексеевич отмечал и приблизил батюшку, но только пропасть до родовитого боярства за десять лет не закопаешь, а Трубецкой так и вообще Рюрикович. Вот и оставалось лишь богатством да роскошью брать.

И то правда, дворец Петра Ивановича на берегу Мойки знаменит был на весь Петербург и обстановкой своей, и лукулловыми пирами. Особо же граф гордился своей оранжереей, где всяческие диковинные фрукты произрастали, другие бояре ананаса в глаза не видели, а у Петра Ивановича их на стол подавали. Экипаж графа сверкал золотом, а, глядя на его английских жеребцов, многие познатнее зубами скрипели, ведь недаром он заплатил безумные деньги за прямого потомка самого Годольфина из конюшни не кого иного, как герцога Кумберлендского. Однако ж графа Петра Ивановича интересовало совсем другое, куда как далекое от скачек и ананасов, недаром же государыня Елизавета его генерал-фельдцехмейстером пожаловала, сиречь главноначальствующим всей артиллерией российской армии. В связи с этим имелись у Петра Ивановича кое-какие мыслишки, однако он пока не знал, можно ли их излагать остальным членам Конференции.

А, кстати, вот и они появляются. Пришел вице-президент Бутурлин, как всегда, с красноватым носом, вероятно, успел с утра причаститься. Прибыл князь Никита Юрьевич Трубецкой – Петр Иванович усмехнулся про себя, когда вспомнил, как фельдмаршал Миних бросил ему в лицо: «Единственно, о чем жалею, что не повесил тебя, вора!» Но в России воров не вешают, особливо если они из князьев. Примчался конференц-секретарь Дмитрий Васильевич Волков, следом за ним братец Александр Иванович, при виде его Трубецкой сразу скривился, не забыл мерзавец дел Тайной канцелярии, от которых спасла его матушка-императрица. Генерал князь Михаил Голицын имел вид важный и озабоченный, еще бы ему спесью не надуваться. А вот когда появились братья Бестужевы, скривился уже сам Петр Иванович. Впрочем, Михаил Петрович уже был назначен послом в Париж, а потому его можно было не брать в расчет, зато с канцлером считаться приходилось всерьез.

– Ну-с, господа, я полагаю, мы можем начинать? – у всех сразу и ни у кого именно спросил Петр Иванович.

Канцлер поднял руку:

– Ни в коем случае. Мы должны дождаться Его Высочества, наследник Петр Федорович обещал сегодня быть.

После этого граф Шувалов скривился, словно ему привелось раскусить хороший спелый лимон из собственной оранжереи. Вот уж кого он меньше всего хотел видеть, так это цесаревича, однако ж были в этом и положительные моменты, ведь наследник терпеть не мог канцлера. Вопрос только в том, насколько одно уравновесит другое. И действительно, вскоре в дверях возникла нескладная фигура в тесном синем камзольчике, члены Конференции поспешно вскочили. Цесаревич прошел к председательскому креслу, неловко переставляя прямые ноги в высоких грубых ботфортах, от которых явственно разило дегтем, дождался, пока все отдадут положенный поклон, и брюзгливо предложил:

– Садитесь, господа, садитесь.

Петр Иванович тихо вздохнул. Его шелковый кафтан буквально сиял золотом и камнями, брабантские кружева… Ну, не скажите, только серебряные. Говорят, что кафтан графа Разумовского тоже бриллиантовые пуговицы украшали, но у Шувалова они, пожалуй, покрупнее. Братец Александр не раз пенял ему, что-де живет не по средствам, но Петр Иванович досадливо отмахивался: пустое, если есть долгу двести тысяч, нужно перехватить еще триста, тогда ровно полмиллиона получится. Хотя заводы уральские изрядную прибыль приносят, но все равно деньги нужны отчаянно, особливо же для новых начинаний.

Петр Иванович встал, откашлялся и произнес:

– Господа, сегодня мы должны решить, как лучше исполнить повеление Ея Величества о привнесении военных действий во владения короля прусского.

– Действительно, – тут же заторопился канцлер, – согласно союзному трактату мы должны оказать всемерную помощь Австрии, дабы совместными усилиями укротить этого хищного волка, терзающего Европу. Ведь он уже проглотил Силезию и Саксонию, кто же станет его следующей жертвой? А наши австрийские союзники уже разбили пруссаков при Колине! Сейчас самое время нанести им новый удар!

Петр Иванович видел, что при каждом новом слове Бестужева цесаревич все больше и больше мрачнеет. Голова его постепенно уходила в плечи, и только длинный нос торчал, словно клюв цапли. Вообще в эту минуту наследник больше всего походил на потрепанную, полинявшую цаплю. Наконец Петр Федорович не выдержал, вскочил и в ажитации закричал:

– Глупцы! На что вы рассчитываете?! Великий Фридрих уже разбил австрийцев при Праге, занял Дрезден, и Саксонии больше нет. Его армия непобедима! Он величайший вождь, выше Цезаря и Александра, Солона и Ликурга! Он сотрет вас в порошок! – Как всегда, когда он терял равновесие, становился заметным грубый немецкий акцент. – Да если бы на то была моя воля, ваш армий давно стояль бы под знаменами der Grosse короля! Это война не нужна России, но лишь врагам ее.

– Но государыня… – заикнулся было Бутурлин.

– Молчать! – взвизгнул цесаревич. – Если бы я был императором, войны этой не было бы, запомните сие хорошенько, господа.

Петр Иванович видел, как помрачнели генералы. Действительно, получается неловкое положение, ведь всем было известно, что у государыни Елизаветы неважное здоровье, и когда корону возложат на Петра Федоровича, еще неизвестно, как дела повернутся. Проиграешь сейчас баталию – накажут незамедлительно, а выиграешь – так жди неприятностей в скором будущем. Вот и выкручивайся как знаешь. Граф Шувалов усмехнулся про себя, он-то сам давно решил, что и как следует делать, но пока не торопился говорить об этом. Для задуманного потребна будет помощь брата Сашеньки, но не дал ему бог ума великого, так что пусть узнает обо всем как можно позднее. И к двоюродному братцу Ивану Ивановичу тоже придется обратиться, он ведь конфидент государыни. Петр Иванович вздохнул. Скверно все-таки, что в решении дел государственных приходится полагаться на всяческих ласкателей.

А цесаревич тем временем продолжал буйствовать:

– Армия прусская непобедима! Выучка ее солдат совершенна и не имеет ни малейшего изъяна! Зольдатен маршируют как идеальный автомат. Вот я долго разбирал уроки великого Фридриха, хотя кто-то еще называл это глюпый игрой в зольдатики. Нет, я изучил искусство победы великого Фридриха! И когда я стану императором, моя армия будет походить на прусскую, солдаты станут не хуже, чем в Потсдаме. Моя голштинская гвардия есть образец, по которому будет вылеплена вся российская армия. Ах, если бы только мне стать прусским полковником! Это ведь мечта каждого немецкого принца.

Петр Иванович постарался подавить нараставший гнев. Вот, оказывается, о чем мечтает наследник российского престола! Но тут снова заговорил канцлер:

– И все-таки мы должны будем перейти к активным действиям. Мало того, что Фридрих напал на Австрию, которая связана с Россией союзным договором, и тем бросил вызов нашей государыне, так нет, его планы идут дальше. Он собирается обменять уже захваченную Саксонию на Чехию, а потом посадит своего брата Генриха на Курляндский престол. После этого Польша превратится в вассала Пруссии, и вот на границах государства Российского появляется новый прожорливый хищник.

– Das ist клевета на благородные помысель короля прусского по привнесению порядка в земли польские, кои терзают смуты, проистекающие от своеволия польского шляхетства, – окрысился цесаревич. – Мы, наоборот, должны всемерно помочь ему истребить крамолу. Фридрих есть естественный союзник России.

Конференция замялась. С одной стороны, возражать канцлеру никто не хотел, в большую силу вошел Бестужев, но и с наследником ссориться не с руки было. Петр Федорович был памятлив, но злопамятен втрое, и неизвестно еще, как оно дальше повернется.

Наконец князь Голицын нашел способ вывернуться:

– Конечно, мы, как верные слуги Ея Величества, обязаны исполнять монаршее повеление, однако ж то должно быть обращено к пользе государства, а не ко вреду. Армия наша пока еще не готова в должной степени, солдаты глупы и необучены, магазейны не построены, а потому при выдвижении в сторону неприятеля армия будет терпеть жестокую нужду. Нет, мы пока еще не готовы к войне.

– Именно! – с жаром подхватил наследник. – Фельдмаршал Миних начал приведение армии в надлежащий порядок и написал новый устав, в коем делается упор на ведение огня. Великий Фридрих одерживает свои победы весьма просто. Его гренадеры делают шесть выстрелов, пока противник делает всего лишь пять, и тем прусская армия как бы получает еще несколько полков в каждой баталии.

– Но государь наш Петр Великий одерживал победы молодецким штыковым ударом, – встрял вдруг князь Трубецкой, молчавший доселе. – Нашей армии всегда был присущ дух наступательный!

– Фу, какое варварство! – поморщился великий князь. – Это мужицкая драка, а не высокое искусство. Нужно беречь обученных солдат, солдат стоит дорого!

– Так то, ваше высочество, ежели он обученный, – как бы в сторону произнес Шувалов. – А наш солдат туп и глуп. Он свою фузею тащит словно дубину и вместо штыка скорее прикладом по голове приласкает. Стреляет раз в году на Пасху, да и то не всегда. Помните, граф Шереметев изволил сказать, что людишков у нас хватит. Хватить-то хватит, только для чего? Для победы может и не хватить.

– Вот, граф Петр Иванович, – с энтузиазмом подхватил цесаревич, – и вы со мной согласны! Я же говорю: нужно их учить, яко моих голштинцев. Образцовое войско!

– И все-таки нельзя забывать заветы Петра, – назидательно произнес Бутурлин. – А вообще-то, господа, не пора ли заканчивать? Все ясно, армии переходить в наступление. Так по сему поводу, я полагаю, можно немножко причаститься…

– Однако даже в славной баталии Полтавской, как вы помните, когда дело до штыков дошло, шведы Новгородский полк опрокинули, и когда бы не вмешательство самого государя, еще неизвестно, чем бы дело закончилось, – снова как бы в сторону произнес Шувалов.

Цесаревич снова обрадовался:

– Вот я снова повторю, что нельзя нам следовать варварским обычаям. Тот же царь Петр всемерно завещал следовать европейскому маниру, прежде всего в организации военной.

– Мы и будем ему следовать, – кивнул Шувалов. – Надобно Артиллерийскую школу, великим Петром учрежденную, привести в надлежащий порядок. После этого наша артиллерия ни в чем не уступит европейской. Полагаю даже, что и артиллерия Фридриха не сможет с нашей тягаться, тем более что у нас есть чем его удивить. Однако на это потребуется время и время, подготовить солдатика не так просто, особенно если приходится вытесывать его из российского Ваньки.

– О да! – с энтузиазмом подхватил великий князь. – Это есть великое искусство: воинская экзерциция. Рюсский мушик не может постигать этот великий искусство. Совершенные экзерциции могут быть достигаемы только в просвещенной Ойропп!

Но его пламенную речь вдруг прервал грубый гогот. Это оказался Бутурлин, выпивши, он никогда не мог промолчать, даже если стоило.

– Ну, это ты, ваше высочество, хватил. Знаешь, у нас на Руси есть поговорка: когда солдат палки не боится, ни в строй, ни в дело не годится. Так что палка капральская истинные чудеса творить может, если только правильно ее приложить.

– Истинно так! – подхватил Петр Иванович. – Вот здесь король Фридрих совершенно прав! – При этих словах Петр Федорович прямо-таки расцвел. – Нужно солдата вышколить так, чтобы он превратился в совершенный автомат! Особливо же это касаемо наших артиллеристов. Солдат не должен думать, на то у нас офицеры имеются, солдат должен исполнять устав и приказ, больше от него не требуется.

– О да! – не выдержал великий князь. – Именно так учит нас великий Фридрих! Безрассудное повиновение есть основа армейского орднунга!

– Это тяжелая задача, – вздохнул Петр Иванович. – С одной стороны, солдат не должен рассуждать, сие верно безусловно. Но с другой – ему же приходится иметь дело с воинской снастью. Ладно там штык, дело немудреное, и Митюха из деревни сгодится, скирды, чай, метал, вот и штыком помашет. Но ведь фузею зарядить и стрельбу плутонгами освоить уже какие-то проблески требуются. А они у Митюхи есть? Не знаю.

– Что вы, граф, да как такое можно, – елейным голоском вдруг заметил князь Трубецкой. Да с таким постным выражением лица, что не сразу и поймешь: всерьез говорит или издевается. – Не оскорбляйте наших солдатиков. Помните ведь, что блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное. Вот и я полагаю, что в душе мужицкой благодать Господня просвечивает. А вы ее хотите богомерзкими западными экзерцициями вытравить и ядовитые плевелы сумнений посеять. Нехорошо это, граф, не по-божески.

Но тут вдруг вспыхнул князь Голицын:

– Негожее говоришь, князь Никита Юрьевич, негожее! Эко ляпнул: в навоз божью благодать опустить вознамерился. Нет! Мужик был, есть и останется навсегда гнусной скотиной. И в душе его только вонь и свинство – девку пошшупать, водки хлобыстнуть и помещика поджечь. Ничего другого ты там не найдешь. И потому надлежит овец сих пасти жезлом железным, как Господь заповедал.

Петр Иванович вспомнил, что не так давно слушок пролетел, будто крестьяне князя Михаила Михайловича пошумели маленько в паре имений, слишком уж управители притеснили. Кому-то там бока намяли, а кого и вовсе на вилы подняли. Нет, ничего серьезного, даже воинскую команду присылать не потребовалось, однако ж страх в графской душе, похоже, мужички посеяли преизрядный. Ишь как вскинулся! Во всяком случае, спор разгорелся нешуточный, к нему подключились и другие члены Конференции. Наверное, не меньше получаса выясняли, что же именно в мужичьей душе обретается: Господь Бог и святые воздыхания или скотство полное, однако ж к какому-то выводу так и не пришли, каждый остался при своем мнении.

Граф Петр Иванович смотрел на все это с презрительной усмешкой, не требовался ему ни дух святой, ни навоз деревенский. Для него идеальным солдатом был механический гомункуль, в совершенстве выученный артикулу воинскому и приемам оружейным, но одушевленный, как это было с Франкенштейном. Берется этакий деревенский парень, и начинают ему долбить по макушке уставами и правилами, долго бьют и упорно, пока в башке вообще ничего не останется, как на плацу перед высочайшим смотром – ни святынь, ни навоза. Вот в этом месте Фридрих Прусский и останавливается, полагая, что сего достаточно для образования идеального солдата. Ошибается король, ох как ошибается! Таковая бездушная деревяшка не способна на верную службу и легкостью необычайной переменит хозяина, как только обстоятельства возникнут. Это еще только заготовка идеального солдата, бессмысленно-исполнительная машина, в которую надлежит вдунуть истинный солдатский дух, то есть безграничную преданность командиру, и только лишь через посредство командира любовь к царю. Мужик туп и глуп, у него в голове не поместятся две мысли, поэтому пытаться заставить его любить царя и Родину – напрасный труд. Солдат должен знать своего командира, любить и беспрекословно повиноваться ему, но не более.

Ну и, конечно, солдат должен испытывать лютую ненависть ко всем, на кого командир укажет. Эта ненависть должна возникать мгновенно. Приказал командир: ненавидь пруссака – и солдат должен быть готов загрызть супостата, но как только укажет командир нового супротивника, солдат обязан тотчас забыть пруссака и броситься на него. У наемника такое чувство не воспитаешь, в глазах солдат Фридриха только талеры светятся и ничего более. Нет у него ни любви, ни ненависти, а значит, они неполноценные солдаты. Вот если Шувалову удастся воспитать свой Обсервационный корпус так, как он хочет, тогда армия российская станет поистине непобедимой.

* * *

Заседания венского Гофкригсрата проходили более чем мирно, никто не хотел беспокоить неприятными новостями или острыми вопросами президента – графа фон Гарраха. Почтенный фельдмаршал совсем недавно отпраздновал очередную круглую дату, ему стукнуло целых восемьдесят лет, поэтому на заседаниях он постоянно клевал носом, лишь изредка вскидываясь, чтобы сказать: «Да-да, разумеется, это надо хорошенько обдумать». Впрочем, это никого особенно не волновало, потому что уже давно все дела под себя подгреб канцлер Кауниц. Его любимой фразой была: «Война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее генералам». Поэтому и сегодняшнее заседание катилось ни шатко ни валко. Некоторое оживление возникло, лишь когда кто-то из генералов (не позвать их совсем на военный совет было бы просто некрасиво) вдруг возник с вопросом:

– А как нашей армии взаимодействовать с русскими?

– С какими русскими? – изумился фон Гаррах. – А они что, тоже воюют?

– Так точно, господин фельдмаршал, – отрапортовал любопытный генерал, – воюют.

– И с кем? – продолжал допытываться президент Гофкригсрата. – Вдруг они уже подходят к Вене? Их нужно остановить, а у нас в столице войск никаких не осталось.

Кауниц сморщился, словно вместо стакана мозельского хватанул стакан уксуса.

– Русские воюют на нашей стороне.

– Это как? Быть того не может, – не поверил фон Гаррах. – Они сюда татар приведут.

Кауниц поморщился еще раз и ответил откровенно загрустившему генералу:

– Вместе с ними действует корпус фельдмаршал-лейтенанта Лаудона. И все операции согласовываются с нами.

– Но ведь корпус Лаудона совсем небольшой, там в основном кавалерия, – усомнился генерал.

Но тут вмешался фельдмаршал Ласси, который пользовался большим авторитетом у Кауница, ведь ему удалось пару раз разбить пруссаков.

– Генерал, вы неправильно понимаете ситуацию. Не Лаудон послан на помощь русской армии, это русские должны помогать Лаудону. И мы ставим задачи только своим генералам, а восточные варвары должны внимательно выслушивать наши инструкции и по мере своего разумения их выполнять. Лаудон обязан их контролировать и руководить.

– Вы ведь служили у русских, помнится, – заметил еще кто-то.

– Вот именно, – твердо ответил Ласси, – и потому на основании личного опыта я способен совершенно точно характеризовать эту нацию и ее армию. Если они на что и способны – это лишь исполнять приказания мудрых австрийских или прусских офицеров. Их собственные офицеры и генералы ленивы и глупы, постоянно пьянствуют и бьют солдат.

– Короче, – прекратил вечер воспоминаний Кауниц, – мы должны послать Лаудону приказ повернуть в Силезию и привести с собой русскую армию. Господа, не забывайте, что причина этой войны – Силезия, и только Силезия. Мы обязаны вырвать ее из хищных лап короля Фридриха.

– Но в прошлый раз это не удалось, – с тоской произнес внезапно очнувшийся фон Гаррах.

Кауниц усмехнулся:

– В этот раз мы подготовились гораздо лучше. За нас воюют французы и русские, поэтому я уверен в конечном успехе. Мы должны предоставить этим глупцам возможность умирать во благо австрийской короны, дабы наша императрица получила то, что принадлежит ей по праву.

– Но получится ли? – усомнился Ласси. – Я прекрасно помню упрямство русских. Что, если Фермор или Салтыков – кто там у них командует? – не захочет исполнять приказы Лаудона? Мне кажется, мы допустили ошибку, не поставив во главе корпуса полного фельдмаршала. Если бы командование было отдано мне, то я по праву старшинства в чине мог бы просто приказывать, не вдаваясь в объяснения.

– Не волнуйтесь, фельдмаршал, – ухмыльнулся Кауниц. – Кто бы у них там ни командовал, он получит надлежащие приказы прямо из Петербурга от Военной конференции. Мы в свое время добились того, что русские переняли у нас передовой опыт руководства военными действиями, вырвав его из когтей кровожадных и недалеких генералов. Теперь у них руководство войной тоже находится в надежных руках императорских чиновников.

– Ну и что? – не понял настырный генерал.

– То, что вопрос решен давно и надежно, – успокоил Кауниц. – Русский канцлер Бестужев всегда в первую очередь учитывает интересы Австрии, а генералы… Ну кто их спрашивает?

– То есть мы попросту купили Бестужева? – с солдатской прямотой рубанул Ласси.

– Это слишком резкая формулировка. Мы всего лишь выплачиваем ему субсидию, приличную его достойному положению, совершенно ничего не требуя взамен. Мы лишь указываем, какие действия, по нашему мнению, принесут максимальную пользу нашему общему делу. А принимает решения он совершенно самостоятельно.

– Как же вы передаете ему свои… м-м… пожелания? – нашелся фельдмаршал.

– Это организовал сам Бестужев. Он умеет находить людей, которые служат ему, воображая, что служат стране. Канцлер обладает исключительным даром убеждения.

– Как и вы, – польстил Ласси, на что Кауниц скромно улыбнулся.

– Но что, если король Фридрих перекупит его? – робко вопросил кто-то с конца стола.

– Никогда! – уверенно ответил Кауниц. – Король Фридрих жаден, самоуверен и неумен! Ему жаль денег, поэтому он делает ставку на русского наследника, точнее на его, так сказать, рыцарские чувства и преклонение перед Пруссией. Но золото гораздо прочнее чувств, поэтому я полагаю, что в данном случае Фридрих проиграет. И он слишком верит в свою армию, которая действительно сильна, однако ж не является непобедимой, что доказал присутствующий здесь господин фельдмаршал Ласси. Фридрих сумел оттолкнуть поддерживавшую его Францию и теперь стоит перед лицом трех сильнейших континентальных держав. Поэтому он неумен. Прусская политика беспомощна по сравнению с нашей!

* * *

Тем временем спор в зале Военной конференции перешел в другую плоскость. Господа конференты никак не могли договориться, куда именно двигаться русской армии. Собственно, спорили в основном великий князь и канцлер. Бестужев утверждал, что необходимо повернуть армию на юг, чтобы в Силезии действовать вместе с австрийской армией фельдмаршала Дауна. Наследник упрямо повторял, что необходимо идти прямо наоборот – на север, чтобы наказать Данию. При чем тут Дания, никто не мог понять, и лишь в самом конце наследник проговорился: проклятая Дания угрожает священным землям Голштинии, а потому следует ее безотлагательно и сурово наказать за таковые покушения.

– Но, ваше высочество, Дания вообще не участвует в этой войне, – осторожно напомнил Волков.

– Молчать! Мы объявим ей войну за многие неправые обиды. Великий Фридрих поможет покарать дерзецов! Войска русские и прусские вмиг сокрушат проклятых датчан.

Тут уже оторопели буквально все. Великий князь окончательно перестал соображать, что происходит, но кто посмеет напомнить ему об этом? Рискнул все тот же Бутурлин:

– Ваше высочество, почтительнейше осмелюсь напомнить, что наша страна находится в состоянии войны с Пруссией, поэтому никакие альянсы между нами невозможны. К тому же это будет нарушением союзных договоров с Австрией и Францией.

Великий князь обвел всех выпученными от бешенства глазами и снова завопил:

– Молчать! Когда я стать императором, никто не осмелится даже помыслить о том, чтобы возражать государю! Воля монарха есть непреложный закон для подданный под страхом наисуровейшего наказаний! Как я буду приказать, так вы и будет делать, ohne Einwände! Молчать!

– Осмелюсь напомнить, ваше высочество, здесь собрались высшие сановники Российской империи, – осмелился напомнить князь Трубецкой. – Негоже разговаривать с ними, как с конюхами.

Однако Петр Федорович закусил удила и уже не мог остановиться:

– Вы ошибаетс! Русский дворянин есть ничто по сравнению с голштинским! Конюх великой Голштинии стоит выше любой русский князь! Stillgestanden, когда говорит наследник престол!

Видя, однако, что генералы и фельдмаршалы не собираются вскакивать, как новобранцы по команде капрала, цесаревич еще раз выпучил белые от ненависти глаза и вылетел из залы, с треском захлопнув дверь.

– Ну, какие будут мнения, господа? – после затянувшейся мрачной паузы спросил Бутурлин.

Александр Иванович Шувалов тяжко вздохнул и неопределенно произнес:

– Главное, чтобы король Фридрих обо всем этом не узнал.

– Вы полагаете, он еще не знает? – кисло вопросил князь Голицын.

– Догадываться и знать – это две очень разные вещи, – сухо ответил Александр Иванович.

– Вы совершенно правы, – кивнул Бестужев. – Однако ж вопрос остается нерешенным. Какой ордер надлежит отправить командующему армией, да и вообще, кого назначить командующим? Нам также надлежит продумать нашу политику на занятых нашей доблестной армией территориях. Генерал Фермор в прошлом году показал себя изрядным дипломатом, когда привел к присяге ее величеству население Восточной Пруссии, каковое с тех пор в российском подданстве пребывает. Скажем, естественным будет присоединить к империи княжество Инфляндское, каковое станет натуральным мостом, накрепко соединяющим Восточную Пруссию с территорией империи.

– Но ведь оное княжество принадлежит королю Польши, – неуверенно заметил Волков, проявив познания в географии.

– После того как саксонские полки короля Августа сдались Фридриху, ему пристойнее будет молчать. К тому же мы ведь даже не думаем посягать на его саксонские владения, – пожал плечами Бестужев. – Он ведь тоже больше видит себя курфюрстом саксонским, недели королем польским. Вот пусть им и остается.

– А я предложил бы наступать прямо на Берлин, – неожиданно сказал Александр Иванович.

– Вот это правильно! Вот это по-нашему, по-русски! – возликовал Бутурлин. – Просто и без затей! Раз-два – и в дамки!

Но Бестужеву такая простота совсем не понравилась.

– Граф, согласно союзному договору мы должны действовать совместно с австрийской армией. Я получил известие из Вены, что Гофкригсрат направил на помощь нашей армии корпус генерала Лаудона. Поэтому наипервейшей задачей нашей армии будет идти на соединение с ним. И уже после этого мы совместно с нашими союзниками определим план дальнейших действий. То есть самое главное – не спешить. Постепенность и осторожность – вот ключ к успеху. Мы должны оставить азиатские наскоки и действовать осторожно и постепенно, в тесной связи с союзниками, учитывая их маневры.

– То есть подчинить наши планы планам австрийцев? – в лоб спросил Трубецкой.

– Князь, вы совершенно неправильно оцениваете ситуацию. К тому же, как ни печально признать сие, но наша армия вряд ли сумеет справиться с войском Фридриха Прусского в одиночку. Если мы желаем добиться победы, то просто обязаны действовать совместно с австрийской армией. Только стремлением к скорейшей победе продиктованы мои пожелания. Заметьте: пожелания, не более того. Я не собираюсь что-либо навязывать господам генералам.

– Но ведь наше войско уже однажды разбило Фридриха, – возразил Бутурлин. – Так почему бы не сделать это и во второй раз?

– Ну, скажем прямо, сражение при Цорндорфе завершилось… скажем так… несколько неопределенно. К тому же наша армия понесла в этом сражении огромные потери, – возразил Бестужев. – И после выигранного сражения армия была вынуждена отказаться от дальнейшего наступления.

– Ну, это произошло потому, что армия была плохо готова, – самоуверенно заметил Петр Иванович Шувалов. – Сейчас моими стараниями положение изменилось. Я подготовил прекрасное пополнение – Обсервационный корпус, я снарядил его прекрасным оружием, прежде всего артиллерией. На моих заводах изготовлено достаточное количество секретных гаубиц, которые вполне справятся с прославленной прусской артиллерией.

– Ну, тогда, граф, вам, как говорится, и карты в руки, – постно произнес Бестужев. – Коль скоро вы вложили столько труда в создание новой армии, то справедливым будет вручить вам командование ею. Докажите, что вы способны вести победоносные российские полки, – подпустил он льстивую нотку.

Шувалов довольно ухмыльнулся. Он давно мечтал о главнокомандовании, и теперь оно само шло в руки.

– На том и порешим, – твердо сказал Петр Иванович. – Мы сейчас подготовим надлежащий рескрипт и представим его на благоусмотрение государыни-матушки. Ну а потом – в путь, в армию!

Глава 3

Хотя дворец и назывался Большим, его два этажа не могли идти ни в какое сравнение с императорской резиденцией – Большим дворцом в Петергофе. И уж совершенно точно его затмевал строящийся на берегу Невы Зимний дворец, творение итальянца Растрелли, который обещал превзойти даже Версаль и Сан-Суси. Последнее особенно огорчало наследника-цесаревича Петра Федоровича, ведь резиденция прусского короля, как и все его деяния, по мнению цесаревича, заслуживала безмерного восхищения и подражания, состязаться с ним было неможно, а уж помыслить превзойти великого пруссака для цесаревича было сродни святотатству. Вот и двор, обосновавшийся в этом дворце, также получил прозвание «малый». Вполне справедливо, заметим, причем не только по размеру штата – где уж там набрать фрейлин да камергеров, но и по размаху мысли. Хотя сам наследник цесаревич так не считал.

После заседания Конференции великий князь пребывал в состоянии крайнего раздражения. Шуваловы медленно, но верно забирали такую власть, какой не имел даже светлейший князь Меншиков, и чем это могло кончиться – страшно подумать. Нет, Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский приложит все силы, чтобы такое не случилось. Наедине с самим собой цесаревич всегда себя так называл, ему было ненавистно даже имя Петр Федорович, но пока что приходилось притворяться.

Он прошел в свою спальню и достал из запертого на ключ шкафа поясной портрет прусского короля Фридриха, вставленный в рамку черного дуба. Великий пруссак однажды прислал этот портрет государыне-матушке, та посмотрела, поморщилась и приказала убрать, да так, чтобы больше на глаза не попадался. Великий князь успел перехватить портрет, который гофмаршал уже готовился запихнуть в сырую кладовую, и приказал отвезти к себе во дворец. Там он спрятал портрет в потайной шкаф в своей спальне, и когда был уверен, что никто ему не помешает, доставал и любовался им. Вот и сейчас он, улыбаясь, сдернул со стены портрет императрицы и торжественно водрузил на его место портрет Фридриха. Потом он снова бросился к потайному шкафу и вытащил оттуда кургузый голштинский кафтанчик, неловко напялил его, без камердинера это всегда получалось плохо, но нельзя камердинеру доверять в таком важном деле, вдруг да проболтается, ведь тогда неприятностей не оберешься.

Трепеща от восторга, он вытянулся во фрунт перед портретом и отдал честь прусскому королю, преданно глядя в глаза ехидному Старому Фрицу. Ах, это было истинное счастье – приобщиться к отблеску славы Фридриха! Еще бы анненскую ленту надеть, так нельзя, государыня – цесаревич скривился, словно лимон надкусил, – не позволяет.

Но вдруг цесаревич подскочил, словно ужаленный. Раздался тихий шорох и скрежет задвижки – кто-то посмел войти в его святая святых, да еще в самый неподходящий момент. Петра Федоровича прошиб холодный пот. Нет, он не думал, что там может оказаться злобный покуситель, кто посмеет поднять руку на наследника престола?! Однако ж неведомый гость застал великого князя в неподходящий момент, если бы стало известно о его тайных забавах, это весьма повредило бы цесаревичу.

– Кто там?! – вскрикнул, скорее даже взвизгнул он.

Невысокая фигура, с головой закутанная в черную пелерину, выступила вперед. Цесаревич лихорадочно облизнул пересохшие губы и уже собрался было крикнуть часовых, однако таинственный пришелец сдернул капюшон с головы, и Петр Федорович узнал свою сердечную подругу графиню Елизавету Воронцову. Он тихонько вздохнул, схватившись за сердце:

– Лизанька, дружочек, как же ты меня напугала! Ну нельзя, нельзя так…

Грубоватое, изрытое оспинами лицо, на которое ложились дрожащие тени канделябра, казалось ему исполненным неземной прелести, глаза лучились сиянием. Это была высокая, стройная особа, хотя излишняя худоба несколько портила ее фигуру. Ее бледное желтоватое лицо можно было бы назвать почти безобразным, если бы его не украшали прекрасные живые глаза, постоянно менявшие свое выражение и придававшие этому лицу особенную привлекательность. Великий князь не замечал нескладной фигуры, неуклюжих движений, ведь Лизанька была единственной женщиной, для которой он был целым светом, во всяком случае, он искренне в это верил. Она казалась ему соблазнительней и прекрасней, чем когда-либо, цесаревич совершенно не замечал жесткого, оценивающего взгляда графини.

– Ах, дорогой мой повелитель, как же я стосковалась по тебе, как я стражду рассеять твои заботы и печаль, каковые многократно умножатся в тот роковой день, когда чело твое увенчает российская корона. Я одна твой истинный друг, только я готова бескорыстно помочь тебе в трудах твоих.

Князь судорожно вздохнул и, словно загипнотизированный, повторил:

– Да, ты одна мне друг. – Но тут же опомнился: – Нет-нет, есть еще один человек великий, который мне всегда помощью служил и примером.

– Да, да! – привзвизгнула Воронцова. – Это великий Фридрих Прусский! Он мне такую дивную шкатулочку музыкальную прислал, что неможно глаз отвесть. Там такие куколки красивые менуэт танцуют, что сердце само заходится. Музыка столь сладостная играет, что и слез не удержать. Предивную механику прусские мастера измыслили, таковой в этой варварской стране не изыскать и в тысячу лет. И король великий подлинное благодеяние оказал, прислав сей образец совершенства, чтобы возвеселилась душа!

Петр Федорович судорожно вздохнул, потому что проникновенные слова графини были созвучны самым тонким струнам его души. Ах, когда он только мог оказаться в благодатном подданстве прусском, отринув прочь всю мерзость и запустение российское! Всесжигающее пламя страсти вспыхнуло в нем, он подскочил к графине и так сжал ее в своих объятиях, что она вскрикнула жалобно.

– Ты всегда была моим самым верным другом, – прорычал он, потому что животная страсть полностью овладела всем его существом и туманила голову, великий князь уже не мог сдерживаться. – Я никогда не забуду того, ведь я пока что беспомощен и беден… Но берегитесь, лукавцы! Придет день, и я стану императором! И настанет день расплаты со всеми, кто меня презирает, кто прусское ненавидит!

– Но пока что надо ждать! – прервала его графиня. – Наш час еще не пришел, однако он придет неминуемо. И я всегда буду помнить в великом императоре своего друга. – Она потеснее прижалась к великому князю, так, что он полностью ощутил теплоту ее тела. – Ты для моего сердца все, утешать и веселить тебя – мое наивысшее блаженство и предназначение. Ах, если бы не корона, которая неизбежно похитит тебя, друг сердечный.

Ее волнующаяся грудь коснулась груди Петра Федоровича, и он уже не мог совладать с собой. Сдавленный хрип вырвался у него из горла, он схватил графиню за плечи и резким движение нагнул вперед. Путаясь в завязках, спустил тесные панталоны и толкнул графиню лицом на узорчатый столик. Далее скромность повелевает нам удалиться, хотя отнюдь не все были столь скромны. Один зритель происходившего таки имелся, однако он в том не признался бы и на дыбе.

Раскрасневшийся великий князь поддерживал едва не падавшую от изнеможения графиню, бормоча:

– Ты всех прекрасней, ты и только ты… Ты умеешь приводить меня в восторг чарами своей любви, и неужели я должен отказаться от тебя теперь, когда получил право наслаждаться всем, что есть прекрасного в этом мире? Неужели мне нельзя будет иметь награду за все мои хлопоты и заботы о государстве? Нет, нет, пусть говорят что угодно, но ты останешься со мной! Тайно? Нет, явно! Я повелитель, я император, мне дозволено все. Я изгоню эту ядовитую ехидну, именующую себя моей женой. Разве дед мой не волен был короновать, кого похочет?! Так я и могу даровать корону всякой, кто будет со мною в моих трудах на благо королевства Прусского.

И опять звериное рычание вырвалось из его груди. В глазах Воронцовой блеснул хищный огонь, однако, лишь графиня повернулась к великому князю, он тут же пригас. Она медленно высвободилась из объятий Петра Федоровича и гибким движением опустилась перед ним на колени, прошептав:

– Ты мой господин и повелитель, делай со мной, что хочешь!

Впрочем, делать начала именно она, и то, что делала Лизанька Воронцова, вознесло великого князя к новым вершинам блаженства. Однако намеренный свидетель сей вакхической сцены остался совершенно спокоен и холоден, в голове еще словно щелкали костяшки счетов, отмечая дебет и кредит, предстоящие расходы и прибытки. Второй свидетель, одобрительно смотревший из своей дубовой рамы, тоже предпочел промолчать, хотя вряд ли увиденное ему понравилось, у короля Фридриха были весьма своеобразные вкусы.

Когда все закончилось, Воронцова поднялась и подошла к шкафу, в котором стояли бутылки, налила большой бокал старого венгерского и протянула его Петру Федоровичу. Тот моментально проглотил его, не разбирая вкуса, и графиня, не помешкав, тут же налила второй. Теперь великий князь пил медленней, по его багровому лицу катились крупные капли пота.

– Так и будет! – уже с некоторой запинкой промолвил он. – Так будет, потому что так должно быть. Я буду царствовать и властвовать для блага своего голштинского народа. Вино и ты, Лизанька, дадите мне радость и блаженство, поможете мне претерпеть тягости жизни в России. – Он уже сам протянул бокал, и Воронцова охотно наполнила его в третий раз. – Ты, ты, нежный друг, будешь моей императрицей. Ж-жена… Какая жена? Я ее вышлю из России, посажу в тюрьму… Нет, в Сибирь, в каторгу… За измену…

Он пошатнулся и обнял графиню, чтобы только не упасть. Сильная, совсем не женская рука Лизаньки поддержала его, и графиня промолвила так тихо, что сие ускользнуло от слуха великого князя:

– Да, строй свои планы, мне нет дела до них. Но корона, корона российская должна быть моей, и она моей будет, чего бы это ни стоило.

Петр Федорович качнулся еще сильнее и повернулся было к кушетке, намереваясь уснуть, как это часто бывало после обильных возлияний, однако ж графиня удержала его. Медово улыбнувшись, она мягко проговорила:

– Сейчас самое время уделить толику внимания нашему другу. Он должен сообщить тебе сведения важности чрезвычайной, которые требуют монаршего внимания и решения беспромедлительного.

Замутненный разум великого князя уловил лишь одно слово «монаршего», и оттого он сразу загорелся.

– Зови, з-зови его сюд-да… – проговорил он и мешком рухнул в кресло, запутавшись в спущенных панталонах.

Графиня укоризненно улыбнулась, подошла к нему, нежно поцеловала и подтянула панталоны, но великий князь уже был не в состоянии даже приподняться и потому так и остался полуодетым. Воронцова поморщилась, но исправить что-либо было уже невозможно. Она тенью проскользнула к двери и осторожно поскреблась, ответом был столь же тихий, незаметный звук. Лизанька толкнула дверь, и в комнату так же незаметно проник Брокдорф. Его хитрые глазки, спрятавшиеся в толстых щеках, моментально обежали комнату, хотя он наверняка почти все видел и слышал благодаря предусмотрительно просверленной дырочке, спрятанной среди позолоченной резьбы, украшающей дверь. Увы, такова особенность почти всех дворцовых дверей…

Брокдорф, согнувшись в почтительном поклоне, мелкими шажками приблизился к сидящему в кресле великому князю и почтительно приник жирными губами к вяло свисающей руке. Петр Федорович встрепенулся, мутно оглядел шелковую спину и промямлил:

– Wer sind Sie?

Брокдорф неловко выгнул шею и, глядя снизу вверх, льстиво прожурчал:

– Вашего высочества наипокорнейший слуга барон фон Брокдорф, голштинской службы полковник.

Петр Федорович икнул.

– Was wollen Sie?

Как всегда, теряя контроль над собой, он переходил на немецкий язык, чему уже никто из окружающих не удивлялся. Русский язык великий князь презирал, считая его грубым и немелодичным. То ли дело немецкий! «Stillgestanden! Linksum kehrt!» Это же музыка! Впрочем, в данный момент столь высокие мысли не обременяли великого князя.

– Ваше высочество, узнав о том, какие опасности грозят вам, я почел своим первейшим долгом поспешить к вам, дабы предотвратить угрозу и развеять козни противников.

– Мне? Угрозу? – пьяно вскинулся великий князь.

– Да-да, – торопливо вставила графиня, прильнув к его второй руке. – Слушай его, свет очей моих. Ведь это он мне подарил шкатулочку предивную, а значит, никак тебе врагом быть не может.

– Ты права, Лизанька, – вяло проговорил Петр Федорович, проводя рукой по ее распущенным волосам. – Ты мне друг, и тот, кто друг тебе, должен быть другом и мне самому.

Брокдорф поклонился еще ниже, справедливо полагая, что этим дело не испортишь, и вкрадчиво произнес:

– Ваше высочество, позвольте вашему верному слуге сослужить вам службу наиважнейшую. Вы даже не представляете, сколь рискованно положение ваше, поколику трехглавая гидра уже вьет свои злокозненные кольца вкруг трона российского, угрожая не токмо благополучию вашего высочества, но даже самоей вашей жизни. Однако ж ваш верный друг король Пруссии Фридрих поручил мне блюсти ваше высочество, дабы сохранить в неприкосновенности баланс интересов европейских. Ведь эти заговорщики погубить не только Россию измыслили, но и через посредство этого сокрушить самое Голштинию, чего король допустить не желает, предвидя последствия наитягчайшие не токмо для вашего высочества, но и для всей Европы.

– Г-вр-те, б-рон, – запинаясь, выдавил Петр Федорович, потому что в эту минуту венгерское окончательно взяло верх над его невеликим рассудком.

– Ну, первую главу сей гидры вы, выше высочество, можете видеть повсюду, столь она многолика и многовидна. Это офицеры армейские, коим, словно волкам хищным, только война видится. И даже помыслить страшно, куда это хищничество их завести может. Вот вы знаете о затее братьев Шуваловых?

Петр Федорович с трудом мотнул головой, на большее сил у него просто не было.

– Эти изменники затеяли построить в России не менее как корпус янычар! Вы же знаете, ваше высочество, сколь опасны для владетелей турецких эти буйные толпы, не подчиняющиеся ни закону, ни даже, сказать страшно, самому монарху, но единственно главноначальникам своим. Янычары исполняют самые подлые желания оных, а что те могут восхотеть – один бог весть. Ведь сие даже произнесть неможно, однако янычары не раз жизни султанского величества угрожать дерзали, а коих султанов вообще жизни лишали, только по хотению своего аги. Нет, я понимаю, что султан турецкий не миропомазанный христианский владыка и беды большой в том нет, чтобы порешить его. Неверный он и есть неверный. Однако кто именно на такое посягать смеет? Предерзкие холопы, удел коих пресмыкаться у ног владыки!

Великого князя вдруг прошиб холодный пот, хотя в комнате было очень душно. Он попытался вскочить, но полуспущенные панталоны предательски опустились, и пришлось поспешно падать обратно в кресло, прикрывая рукой срам. Брокдорф сделал вид, будто ничего не замечает.

– Казнить! Дыба! – взвизгнул великий князь, но потом вдруг немного опамятовался: – Барон, какие янычары в нашей стране? Откуда? Их, помнится, слуги султанские вывозят из разных стран, а потом насильно в магометанство обращают. Уж не хочешь ли ты сказать, что тот же Александр Иванович Шувалов – тайный магометанин? Нет, это лишка…

Брокдорф понял, что перехватил, и потому поспешил отыграть назад:

– Нет, у меня и в мыслях ничего такого не было! Полагаю графов Шуваловых исправными христианами, хотя в мысли их заглянуть и не получится. – Он не удержался, чтобы не подпустить каплю яда: – Вспомните тамплиеров. Рыцари Храма Христова, но ведь оказались еретиками хуже последнего мусульманина. Те тоже веруют в бога единого, а тамплиеры вообще сатане поклонялись. И кто знает, что таится в душах графов Шуваловых. Однако ж мы сейчас не об этом. Королю прусскому стало доподлинно известно, что генерал-фельдцехмейстер Шувалов тайно формирует в губерниях, далеких от пригляда монаршего, отдельный корпус, называя его корпусом Обсервационным. Слухи бродят, будто Шувалов какие-то для него особливые орудия изобрел. Но то и подозрительно. Разве в России можно что изобрести? Это ведь не европейская страна, споспешествующая наукам. В своем послании король Фридрих указует, что корпус сей будет подчиняться одному только генералу-фельдцехмейстеру и главноначальствующему над армией, а сие есть самый верный признак янычарства. Да и разве можно вообще доверяться русскому солдату? Вот вы, ваше высочество, только потому и живете спокойно, что вас ваши голштинцы охраняют. Более ни на кого в этой варварской стране опереться нельзя.

Великий князь поник головой.

– Вот тут вы правы, барон. Я одинок, я так одинок, что и помыслить неможно. Ах, если бы мне разрешили перевести из Голштинии еще несколько полков моей гвардии. Ну почему в России нет обыкновения заводить войско наемное? Вон у того же Фридриха саксонцы и баварцы преотменно воюют, понятно, под строгим приглядом профосов. А вот государыня императрица все мои прожекты на сей предмет отвергала, не рассматривая. Нет, когда я стану императором, все переменится категорически! Я не буду больше отрывать землепашца от исконного его занятия, я запрещу это! Воевать будут голштинские солдаты. Великая Голштиния станет истинным оплотом ничтожной России!

– Но как быть с шуваловскими янычарами? – вкрадчиво напомнил Брокдорф. – Надо пресечь это опасное начинание. Шувалов оправдывает это войной с Пруссией, но таковые объяснения не более чем жалкие увертки. Какая может быть война, если эти покусители благополучию трона угрожают? Нет, такие солдатики для вашего высочества куда страшнее, чем все пруссаки, вместе взятые, даже под водительством короля Фридриха…

– Который такую механику предивную прислал, – встряла Лизанька. – А еще он обещал, как только замиримся, птичку прислать механическую, сообразную натуре. Оная птичка должна крылышками махать и петь сладостно. Ах, душа моя, поговори с государыней-матушкой, пусть замирится поскорее. Что нам Пруссия, уж очень мне птичку хочется.

– Ты права, права, свет очей моих. Давно пора прекратить эту ненужную, бессмысленную войну, докучающую великому человеку. – Муть отошла от глаз, и Петр Федорович даже заговорил внятно: – Как только я стану императором, то сразу положу конец кровопролитию и приструню зарвавшихся генералов. Берегитесь, волки хищные! Берегитесь!

– Так пропишите Конференции, дабы та новации графа Шувалова пресекла, – как бы вскользь предложил Брокдорф.

Но во взбаламученной голове великого князя прокрутились новые колесики, и он вдруг неожиданно воскликнул:

– Однако ж закон должен быть превыше всего. Даже оные преступники не должны быть каре подвергнуты иначе как после доказательств. Вот вы, барон, обвинили Шуваловых. Ежели они виноваты, пощады им не будет, но доказать вы можете?

Брокдорф замялся:

– То доподлинно известно…

– Нет, барон, этого мало. – И тут же великий князь снова вскочил было, и снова полуспущенные панталоны его остановили. – Я пошлю туда своих офицеров, они все точно установят, доложат, и тогда… Тогда я им ужо!

Брокдорф расплылся в довольной улыбке:

– Вот решение истинного владыки! Справедливость превыше всего. А я сам подберу офицеров и надлежащие дирекции им выдам.

Он незаметно подмигнул Воронцовой, и та понятливо налила еще один изрядный бокал венгерского, тут же подав его великому князю. Петр Федорович с минуту разглядывал бокал, непонятно как оказавшийся у него в руке, потом решительно его осушил, жадно облизнулся и протянул бокал графине:

– Еще!

Та с еле заметной усмешкой подлила еще вина. Великий князь выпил и этот бокал. А Брокдорф продолжил:

– Вторая же голова гидры, которая ничуть не менее, а то и более ядовита, ведь сидит она гораздо выше, чем первая. Избегнуть ее ядовитых укусов будет затруднительно, но ваше высочество…

Ваше высочество с трудом разлепило глаза и невнятно промямлило:

– Грит-те, бар-рн…

Брокдорф кисло поморщился, в его планы явно не входило накачать великого князя до потери сознания. Надо было что-то делать, и тут он вовремя вспомнил про пузырек волшебного средства, которое он получил от некоего флорентийца, весьма известного составлением всяческих микстур и декоктов. Средство, правду сказать, весьма вонючее и омерзительное на вкус, но очень действенное. Вздохнув, он достал заветную скляночку и плеснул запашистой изумрудной жидкости в бокал. Оставалось совсем немногое – заставить великого князя выпить это. Брокдорф сделал знак Воронцовой, чтобы та помогла ему, и общими усилиями они не только влили декокт в рот пьяному, но и даже заставили его проглотить питье.

Настой подействовал безотлагательно. Великий князь дернулся, потом вскочил, словно его кто шилом в седалище кольнул, но сразу же закашлялся и, путаясь в полуспущенных панталонах, бросился к стене, где его вырвало. И еще раз. И еще. Да так, что противный гнилостно-кислый запах поплыл по комнате. Брокдорф вытащил из-за обшлага камзола надушенный платочек и поднес к носу.

Когда Петр Федорович немного оклемался и даже привел панталоны в надлежащее состояние, барон, вежливо улыбаясь, предложил перейти в соседнюю залу, дабы ничто не отвлекало от занятий делами государственными. Великий князь шумно втянул воздух, раздувая ноздри, и согласился, к величайшему облегчению и Брокдорфа, и Воронцовой.

В соседней комнате обнаружился воспитатель наследника граф Панин. Завидев великого князя, он низко поклонился.

– Вот, ваше высочество, настоятельно советую выслушать то, что скажет граф Панин, – льстиво прожурчал Брокдорф. – Он вам все детально обскажет про вторую голову гидры. Он как воспитатель вашего сына знает многое.

Но Панин не спешил начинать, он поклонился Петру Федоровичу еще раз и довольно холодно заметил:

– Ваше высочество, разговор имею высшей конфиденции, а потому при посторонних его вести никак неможно. Мы должны соблюдать сугубую осторожность, но, как говорится, «Was wissen zwei, wisst Schwein». – Он улыбнулся уголками губ и при этом выразительно посмотрел на графиню Воронцову. Графиня вспыхнула и бросилась к великому князю. Тот невольно пробормотал:

– Здесь нет посторонних. Для меня офицер голштинской службы есть самый близкий человек. – При этих словах Панина заметно передернуло, однако он промолчал. – А графиня Елизавета Романовна мой друг сердечный. – Он нежно пожал руку Воронцовой. – Поэтому у меня нет и не может быть от них никаких тайн.

Панин по-прежнему холодно произнес, ни на кого не глядя:

– Не сомневаюсь в преданности барона вашему высочеству, однако ж дела Российской империи не имеют касательства до подданных герцога голштинского. И уже тем более до графини Воронцовой. Я не признаю ее права присутствовать здесь. Впрочем, если ваше высочество пожелает, мы можем отложить сей разговор.

– Да как вы смеете! – взорвался великий князь. – Я и есть герцог великой Голштинии, и как только я стану императором, не миновать вам Сибири!

– Но пока что вы еще не император, – тихо произнес Панин.

Брокдорф, видя, что из-за упрямства великого князя дело заходит в тупик, решительно произнес:

– Ваше высочество, вспомните великих героев древности, коим мы должны подражать во всем, но прежде всего в мужественности решений. Великий Цезарь никогда не советовался с женщинами, даже с прекраснейшей Клеопатрой! – Он одарил Воронцову самой очаровательной улыбкой, на которую только был способен.

Великий князь заколебался, но потом все-таки виновато попросил:

– Лизанька, свет мой, подожди пока в соседней зале.

Воронцова недовольно фыркнула, но, видя непреклонную решимость Панина, подчинилась. Бросив испепеляющий взгляд на графа, она удалилась, но было совершенно понятно, что «милый друг Лизанька» еще припомнит Панину это унижение. Правда, оставалось еще одно препятствие в лице Брокдорфа, но Петр Федорович так сурово нахмурился, что Панин не стал более настаивать, тем более что он прекрасно знал вздорный характер великого князя.

– Видите ли, ваше высочество, наша матушка-императрица – да продлятся дни ее! – не раз уже высказывала желание передать престол в обход вашего высочества сыну вашему Павлу. Известно, что духовенство и войска не любят вас и только обрадуются такому решению. Но это противно самой сути власти монархической и не должно быть допущено.

– Ты прав, граф, – кивнул великий князь.

– Ваше высочество, ваша голштинская гвардия готова умереть, отстаивая ваши права, – вставил Брокдорф.

Панин криво усмехнулся:

– Российская гвардия охотно поможет им.

– Ах, если бы только я не был облечен долгом помочь возвышению Голштинии, – вздохнул Петр Федорович. – Видит бог, я претерпеваю ужасные муки ради этой великой цели! Но с каждым днем счастье становится лишь дальше и дальше.

Панин снова поморщился, но все-таки продолжил:

– Вам, ваше высочество, надо обязательно вместе с вашей супругой и великим князем Павлом Петровичем навестить государыню-матушку, да так, чтобы это видели сколько можно многие. Ежели вы получите благословение императрицы, то многие проблемы решатся сами собой, против монаршей воли ваши супротивники открыто выступать не посмеют, поэтому трон перейдет к вам надежно и бескровно. Вам нужны помощники и опора, вы найдете ее в Сенате. Это собрание высших и благороднейших дворян Российской империи, неустанно пекущихся о благе ее. В царствование государыни Елизаветы Петровны Сенат почти что бездействовал, однако ж простой народ верит своим хозяевам, и через посредство Сената вы, ваше высочество, обретете всеобщую любовь.

– Но в Сенате многие настроены против меня, – неуверенно возразил великий князь.

– Пустое, – улыбнулся Панин. – Я берусь все уладить, я уже говорил с сенаторами. Они лишь видимо выступают против вас, на самом же деле большинство жаждет оказаться под благодатным и щедрым скипетром вашего высочества. Остальные просто не посмеют противиться им. Нужно только озаботиться благорассмотрением просьб и нужд сенаторов, дабы они без помех и отвлечений могли заниматься делами государственными. А я постараюсь собрать Сенат, как только императрица отойдет в лучший мир. Вам же надлежит явиться незамедлительно и провозгласить себя императором. Все командиры полков гвардейских явятся в Сенат, уж это я обеспечу, и они должны присягнуть вам незамедлительно. Тогда я ручаюсь за успех.

– А если они не захотят, у нас будет средство их принудить, – вставил Брокдорф. – Потому что император, как и положено, прибудет в Сенат в сопровождении своих верных преторианцев.

– Вы хотите привести в Сенат голштинцев?! – ужаснулся Панин.

– А что в том? Лишь в голштинской гвардии я не питаю никаких сомнений, – сказал Петр Федорович. – Они своим бравым видом и покорностью подадут пример русской гвардии.

– Забудьте даже думать о таком! – пылко воскликнул Панин. – Одно только появление солдат иноземных в Сенате разрушит мгновенно все наши планы. Время действовать силой еще не настало, пока надлежит действовать хитростью. Вот когда ваше высочество коронуется, тогда и наступит время окончательных расчетов.

– Да, ты прав, граф, – согласился великий князь, но глазки его хитро блеснули.

– А пока я советую вам, ваше высочество, без промедления отправиться к вашей супруге и переговорить с ней самым примирительным тоном, упомянув то, что я говорил вам сейчас. Она сумеет растопить лед в сердце государыни-матушки и склонить ее в вашу пользу.

– Да, да, я так и сделаю, – рассеянно пробормотал великий князь. – Корона стоит того, чтобы потрудиться ради нее. Иди, Никита Иванович, иди и договаривайся с нашими друзьями в Сенате. Теперь я вижу, что и в Русской земле у меня есть верные друзья и надежные помощники. Я никогда не забуду того, кто помог мне сделать первый шаг к трону, и я уже знаю, кто станет канцлером при новом правлении, которое станет временем порядка и процветания России во славу великой Голштинии. С помощью верных слуг я подниму Россию из бытия ничтожного к высотам истинного величия!

На лице Панина засияла улыбка, которую он не мог скрыть. Почтительно склонившись, он поцеловал руку великого князя и вышел из зала. Дождавшись, когда дверь закроется, Петр Федорович повернулся к Брокдорфу. Пренебрежительно скривившись, он процедил:

– Граф хитер, хитер, но неумен. Неужели русские бояре всерьез решили уладить свои дела моими руками? Да и кто это такие, русские бояре?! Холопы, не достойные ботфорты чистить моим голштинцам! Однако ж в одном граф правду сказал: время силы пока еще не наступило.

– Истинно так, – поклонился Брокдорф. – Причем граф даже сам не подозревает, насколько он прав. Все обстоит много хуже, чем представляется людям несведущим, в том числе и вашему высочеству, простите мне мои дерзновенные слова.

Петр Федорович помрачнел.

– Что же может быть хуже того, что есть?

– Помните, ваше высочество, я говорил о трех головах гидры ядовитой, кои угрожают благополучию вашему и, помыслить страшно, могут воспрепятствовать благополучному вашему правлению? Две головы уже поименованы. Первая – это хищное армейское офицерство, мыслящее только о новых войнах и сражениях, не принимая в расчет благополучия государственного. Вторая голова – это русское боярство, которое пытается отвратить благорасположение императрицы от вас, дабы привести на трон малолетнего наследника и править самочинно, прикрываясь лишь именем императора. О, эти русские коварны! Видите, как они пытаются обратить и вас к своей пользе?! Панин рассчитывает так: передаст императрица корону малолетнему наследнику, бояре сами будут править, прикрываясь регентством. Не удастся – так они постараются поставить вас в свою полную зависимость. Должно ли миропомазанному государю принимать корону из рук свои слуг негодящих? А ведь Панин намеревается обставить это именно так. И получится, что вы вовсе не самодержавный государь, а только ставленник боярский, принявший корону не в силу божественного права, а лишь по милости Сената.

Глаза великого князя налились кровью, он вскочил так резко, что плохо заправленные панталоны снова с него свалились. Однако ничего не замечая, он треснул кулаком по столу и прорычал:

– Не бывать тому! Никогда!

И Брокдорф поспешил подлить масла в огонь, торопливо добавив:

– Но есть еще и третья голова, причем самая опасная, потому что находится ближе остальных. Можно сказать, совсем рядом.

Великий князь, набычившись, тряхнул головой и спросил:

– Это ты о ком?

Брокдорф делано засмущался, потом, словно бы совершенно нехотя, но уступая настояниям господина, прошептал:

– Жена Цезаря должна быть выше всяких подозрений…

– Это она?! Жена?! – взвизгнул великий князь, попытался вышагнуть из-за стола, но снова запутался в приспущенных панталонах и упал бы, если бы только предусмотрительный Брокдорф не успел подхватить его с видом величайшей почтительности.

– Именно так, ваше высочество. Она лелеет коварные замыслы, в коих поддерживает ее нынешний канцлер Бестужев. Мысли их сходны с намерениями боярскими, но гораздо более опасные. Пользу они собираются извлечь только для себя, а для того намерены отстранить ваше высочество от правления…

– Тоже регентство? – спросил великий князь, поймав непослушные панталоны и вернув их в надлежащую позицию.

– Нет, ваше высочество, нет. Много хуже. Екатерина, подстрекаемая Бестужевым, который, как известно, не более чем марионетка в руках австрийского двора, вознамерилась, подумать страшно… Нет, я не могу, не могу!

– Говори, я приказываю!

– Так вот, она дерзает мыслить о самовластном правлении, жаждет короны для себя одной.

Великий князь, выпучив глаза, уставился на Брокдорфа:

– А я?!

– Все хотят заставить вас подписать отречение от престола, только далее замыслы их расходятся. Насколько мне известно, бояре хотят, опаски ради, заточить вас в крепость.

– Как?! Меня?! Законного императора?!

Брокдорф отвел глаза в сторону, не желая смотреть в лицо великому князю, и промолвил тихо:

– Но ведь заточен в крепость Шлиссельбургскую император Иоанн…

Петр Федорович буквально рухнул на стул.

– Нет, не посмеют… В конце концов, Елизавета Петровна – дочь императора, а эти черви кто?

– Кстати, вот и четвертая голова гидры, – по-прежнему в сторону добавил Брокдорф. – О ней даже я сначала запамятовал.

– Ладно, а что Екатерина?

– Ваше высочество, о подлинных замыслах вашей супруги мне достоверно не известно ничего. Но могу полагать, что, как персона, воспитанная в правилах и нравах европейских, она, скорее всего, просто отправит вас обратно в Голштинию. Ну, если только не вмешаются эти проклятые русские.

– Да, барон, ты совершенно прав. Подлая страна, подлые нравы, подлые люди. И за что бог покарал меня повинностью управлять ими? Но, может, это есть испытание прочности веры? И я должен смиренно нести свой тяжкий крест, хотя душа моя рвется обратно в Голштинию, где я много пользы могу принести великому Фридриху. – Но тут в его голове что-то щелкнуло, потому что он без паузы продолжил: – Но это все русские, русские ее подбивают. Сама она ни на что не способна.

Брокдорф хитро прищурился, так как сейчас, по его мнению, настал самый удобный момент для исполнения задуманного.

– И еще поговаривают, ваше высочество… Нет, мой язык отказывается повиноваться мне.

Петр Федорович приказал:

– Говори!

– Ну, если ваше высочество повелевает… Говорят – только говорят! – что своим появлением на свет Павел Петрович… Нет, я не смею, это кощунство…

– Говори!

И тогда Брокдорф с отчаянным видом, словно собирался нырнуть в котел с кипящей водой, даже зажмурился слегка, запинаясь, проговорил:

– Говорят, что это Петр Салтыков…

Великий князь снова взлетел над столом, и панталоны его, не выдержав неравной борьбы, свалились окончательно.

– Не-ет!

Потрясая кулаками, Петр Федорович заметался по комнате, выкрикивая нечто нечленораздельное, но Брокдорф верноподданнически делал вид, что все обстоит как должно. Однако едва он увидел лицо великого князя, как прямо позеленел – ничего человеческого не осталось там, это была морда взбесившейся гиены. Но наконец гнев будущего монарха немного улегся, он остановился и вперил пылающий взгляд в Брокдорфа.

– Барон, – шипящим голосом произнес великий князь, – барон, готов ли ты оказать услугу герцогу Голштинскому и смыть позор оскорбления непрощаемого с нашего герба? Зачем рубить сучья и ветки, если можно и нужно вырвать самый корень всех зол?! Готов ли ты отсечь голову ядовитую этой гидре?

Тут Брокдорф перепугался, так как его интрига зашла гораздо дальше, чем он намечал. Он ведь совершенно не собирался участвовать в цареубийстве и хотел всего лишь отстранить Екатерину, может быть, даже отправить ее под домашний арест, но никак не более. А уж ссориться с достаточно могущественной семьей Салтыковых и вовсе не входило в его планы. Но, похоже, декокт действовал не слишком долго, и сейчас цесаревича снова начало заносить.

– Ваше высочество, решительные действия могут быть неправильно истолкованы подданными вашими, равно как и державами иностранными. Торопливости и неосмотрительности должно избегать при решение дел государственной важности. Граф Панин дал хороший совет – действовать хитростью. Вот я и предлагаю вам, ваше высочество, сначала все расследовать достоверно, а уже потом начать карать или миловать. Благо есть еще у вас верные слуги.

– Откуда? – вяло возразил цесаревич, непроизвольно почесавшись.

– А гвардия голштинская? Это люди вам преданные без лести. К тому же король Фридрих не оставляет вас своим попечением. Письмом цифирным он известил меня, что есть офицеры, кои споспешествуют успехам его, и он готов приказать этим офицерам оказывать вам всемерные услуги.

– Да-да, – загорелся Петр Федорович. – Только на пруссаков и голштинцев и можно рассчитывать в этой verdammt стране.

– И первым делом, ваше высочество, надлежит точно выяснить, что затевают проклятые Шуваловы, что творится на их заводах уральских, каковы замыслы касательно Обсервационного корпуса. Я полагаю, надобно послать туда офицеров с секретной экспедицией для прояснения всех обстоятельств. Только вручить им письма за подписью вашего высочества, дабы приказные и прочие чины препятствий чинить не смели, а, напротив, всемерную помощь оказывали.

– Быть по сему, – решил великий князь. – Готовь бумаги.

Он поднял с пола валявшие панталоны, перекинул их через плечо и вышел из зала.

Глава 4

Печальная препозиция вырисовывается, – мрачно промолвил Петр Иванович, глядя куда-то в потолок. – Я так все хорошо обустроил, так хорошо подготовил, и вдруг появляется этот лупоглазый урод и все рушит.

Александр Иванович добродушно усмехнулся:

– Я ведь сейчас должен кричать «Слово и дело государево за мной!» и без промедления волочь тебя в каземат.

– Развоевался ты, братец, не на шутку. Неужто и на меня руку поднимешь в случае чего?

Александр Иванович назидательно поднял палец:

– Я поставлен следить за всякими противугосударственными умышлениями, а то, что ты говоришь сейчас, есть прямая измена.

– Брось пустое молоть, братец. Ты все прекрасно знаешь и понимаешь, сам сегодня на заседании Конференции присутствовал, слышал, что это голштинское отродье говорило.

– Опять ты за свое… – вздохнул Александр Иванович.

Присутствовавший при братском разговоре третий начал чувствовать себя лишним, пока вдруг Петр Иванович не повернулся к нему и не спросил в упор:

– А ты что, братец, на сей предмет думаешь?

Граф Иван Иванович неопределенно промычал что-то.

– И зря! Ты что, надеешься, что этот голштинец тебе простит и забудет? Ты сколько раз на ушко государыне нашептывал, что и как, сколько раз ты планы голштинские порушил? Нет, конечно, на плаху тебя не отправят, равно как и в острог сибирский. Но ссылка деревенская тебе обеспечена наверняка. Очень тебе понравится на ощипанных зайцев охотиться да девок деревенских?

Ивана Ивановича даже в пот бросило от подобной мысли:

– Да что ты, кузен?! Как такое можно!

– Вот и я говорю, что нельзя этого голштинца полоумного к трону допустить. Он нас всех головой Фридриху Прусскому выдаст, ботфорты ему чистить заставит.

Александр Иванович побарабанил пальцами по столу, хмыкнул громко, но ничего не сказал. Тут Петр Иванович вдруг озлился:

– Напрасно ты в стороне намереваешься отсидеться, братец! Я ведь тебя прекрасно знаю, у тебя на того же цесаревича наверняка два шкафа всяких бумаг припасено: и письма подметные, и речи противные. Одно только сегодняшнее заявление, что мы должны воевать вместе с Фридрихом заодно, уже есть измена государственная.

– Не каждой бумаге ход дать можно, братец, – кисло промолвил Александр Иванович. – Не каждое письмо читать надлежит.

– Это ты правильно сказал, – кивнул Петр Иванович. – Но я так мыслю. Иные письма непрочитанные сильнее вывешенных на Сенатской площади окажутся. Таковыми письмами нужно пользоваться умело и осторожно, и тогда большую выгоду поиметь можно. Фридрих вертит дурачком голштинским, как захочет, значит, и нам нужно найти способ свою волю показать.

– Ты знаешь что-то?! – вдруг вскинулся Александр Иванович.

– Ага, попалась Лиса Патрикеевна, – расхохотался Петр Иванович. – Смотри, Сашка, однажды ты в собственных плутнях запутаешься, перестанешь различать, где что деется, где свой, где чужой. Нет, пока я не об этом, – Петр Иванович старательно выделил голосом слово «пока». – Я о братце Ванечке.

– А что я? – не понял Иван Иванович.

– А ты должен внушить государыне, что тягость дел военных несоразмерна Петру Федоровичу, не привык он к делам империи обширной. Пока сидел в своем герцогстве захудалом, так и не научился мыслить по-государственному. А потому надлежит наследника-цесаревича временно от дел Конференции отвести, дабы он мог приобрести опыт надлежащий. Скажем, придать его войскам голштинским пару полчков, дабы он привел их в состояние полной исправности и тем самым доказал свою многополезность и ум воинский. Великие дела начинаются с малого шага. А потом уже можно будет ему бестрепетно вручить начальствие над всею армией российской.

– Хитро придумал, хитро, – покачал головой Александр Иванович. – Хочешь его на полгода убрать подале. Но потом-то что?

– Ну как, Иван, возьмешься? – не слушая его, спросил Петр Иванович.

Иван Иванович тяжко вздохнул и совсем по-мужицки поскреб затылок.

– Не знаю, не знаю… Государыня-матушка последнее время охладела к великому князю, я полагаю, что сегодня она уже не вызвала бы его наследовать престол. Елизавета Петровна склоняется к мысли передать престол Павлу Петровичу.

– Который ведь еще в люльке качается, – вскользь заметил Александр Иванович.

– При надлежащем регентстве, – равнодушно закончил Иван Иванович.

– Ну ты и змей, Ванька! – восхитился Петр Иванович. – Всех на повороте обошел! Ты смотри, каков!

Александр Иванович также заинтересованно посмотрел на кузена, словно видел его впервые. Впрочем, действительно, таким Ивана они видели впервые.

– А что, было уже. Вспомни Иоанна Антоновича и регента Бирона. А здесь, чай, не курляндец какой, а природный русак.

– И вспомни, чем тот регент кончил, – возразил Александр Иванович.

– Ну, там много чего намешано было, – сказал Петр Иванович. – Прежде всего, как Ванька правильно вспомнил, там были одни только иностранцы. Бирон – курляндец, эта брауншвейгская парочка тоже туда. А еще лейб-кампания была.

– Это ты о чем, братец? – как бы не понимая, поинтересовался Александр Иванович.

– Да все о том же. Слышал, что голштинец поганый молол про моих янычар? Ну, янычары не янычары, однако ж Обсервационный корпус я вырастил и выпестовал, он мне верен, особливо артиллерийские полки, которые я особо отличаю. Куда скажу, туда и пойдут.

Иван Иванович ужаснулся:

– Ты что такое говоришь, кузен?

– А ты что сию минуту говорил?

– И куда же ты свой корпус направить намерен, братец? – невинно поинтересовался Александр Иванович. – Уж не нового ли регента арестовывать?

– Видно будет, – угрюмо ответил Петр Иванович.

– Нет, дорогие братцы, вы оба неправы, – жестко рубанул Александр Иванович. – И ты, Иван, когда вознамерился в регенты проползти, и ты, Петр, если возжелал уже третий переворот учинить. Таковые дела шумно не делаются, а уж свои собственные руки марать – так и просто глупость несообразная.

– Значит, ты надеешься чужие руки в крови измарать? – прищурился Петр Иванович.

– А регентом кто? – встрял Иван Иванович.

Александр Иванович чуть прищурился и приподнял уголок рта.

– Ну, это совсем просто. Кто, как не мать, лучше всего справится с опекой сына?

– Так она ведь тоже немка! – возмутился Петр Иванович.

– Ты не прав, братец, люди не делятся на русских и немцев, высоких и низких, рыжих и брюнетов. Они делятся на умных и глупых, все остальное несущественно. Так вот, Екатерина человек умный. Не слишком, правда, но ей хватает ума понять, в чем заключается ее подлинная выгода и как эту выгоду приумножить. Помните, я говорил о письмах? Так вот, король прусский, по скудости ума, вздумал писать Екатерине эпистолии с наставлениями, како ей по приезде в Россию действовать надлежит, дабы королю от того польза была и ее княжество Ангальтское в убытке не осталось. Однако ж принцесса оказалась девушкой умной и те прусские эпистолии повыкидывала, а потом и мамашу с ее нотациями обратно в Ангальт благополучно отправила. Принцесса Фике свою выгоду за кирпичной стеной разглядит, а сейчас ее выгода в том, чтобы голштинского урода убрать.

– А ты откуда про те эпистолии знаешь? – спросил Иван Иванович.

– Не все выкинутое пропадает бесследно, да и вообще, кузен, зачем тебе обременять память вещами ненужными и опасными? Меньше знаешь – крепче спишь.

– То есть ты, братец, решил поставить на регентство Екатерины? – спросил Петр Иванович.

– Именно. И тут твои янычары могут понадобиться, лишь когда кто-то на ее власть покусится. Ну, и на всякий иной потребный случай. А пока моя задача в том заключается, чтобы побольше доказательств измены оных голштинцев добыть. Если же выяснится, что они действовали по умышлению наследника да с подстрекательства короля прусского, так и вообще все преотлично сложится. В общем, братья дорогие, каждому из нас сейчас надлежит свою роль играть. Кому во дворце, кому в армии, кому в царстве невидимок. Но самое главное – никому ни слова. Я ни секунды не сомневаюсь в том же Бутурлине, у него в голове мысль об измене не поместится, потому что там любой мысли тесно, но и ему знать говоренное незачем. Про остальных я уж и не вспоминаю, а такому змею, как Бестужев, и подавно ни полслова.

* * *

Настроение было препоганым, если не еще хуже. Вспоминалась скверно окончившаяся стычка с голштинцами, которая, можно сказать, еще даже не закончилась вовсе. Во всяком случае, Петенька не забыл угрозы фон Мюникхузена и очень даже верил, что угрозы эти более как реальны. С него станется ябеду наследнику-цесаревичу поднести, и что из этого воспоследует, предсказать совершенно невозможно. Во всяком случае, Петенька не сильно удивился бы заключению в крепость или ссылку. Поэтому, когда раздался повелительный стук в дверь, он воспринял это как нечто должное, тяжко вздохнул, пригладил волосы и предложил:

– Входите.

На пороге возник некий офицер с надлежащей суровостью в очах, и Петенька сразу понял – Тайная канцелярия. Поэтому, когда офицер сухо приказал ему: «Извольте собираться и следовать за мной», Петенька лишь обреченно поинтересовался:

– В крепость?

Офицер качнул головой, и в глазах его мелькнула усмешинка.

– Нет-с. Пока велено доставить вас к его высокографскому сиятельству Александру Ивановичу Шувалову.

Петенька так и обмер. Не к какому-то там поручику или майору, а прямо к генералу и кавалеру. Основательно же он попался, если делом его сам начальник Канцелярии тайных и розыскных дел решил заниматься. Однако медлить не следовало, он торопливо накинул мундир, епанчу и выскочил следом за посыльным.

Самые мрачные его предчувствия сбывались – рядом с легкими санками красовались двое конных полицейских, которые на мгновение показались Петеньке архангелами, готовыми повлечь грешную душу в чистилище, то есть в узилище. Но к чему это? Неужели они всерьез опасаются, что поручик будет сопротивляться или, паче того, попытается бежать? Дурное предзнаменование. Но, с другой стороны, в Петропавловскую крепость не повезли – уже хорошо, и Петенька, упавший было духом, слегка приободрился.

Изрядно попетляв, санки остановились возле неприметного домишки на Васильевском. Совершенно заурядный такой домик, мимо проходить будешь – и не глянешь даже.

– Выходите, сударь, – вежливо предложил офицер.

Петенька, успокоенный его вежливостью, бодро вспорхнул на крыльцо, рывком открыл дверь, шагнул внутрь… И тут же его без всякой вежливости схватили за локти два великана, заломили руки за спину, так что он едва не уткнулся носом в собственные колени, и толчком направили из сеней в горницу, причем дверь ему пришлось открыть собственным лбом. Шутки закончились.

В небольшой темной комнате наличествовал стол, за которым сидели грустного вида господин в партикулярном платье и писарь, выглядевший ну совершенно как дьячок-пропойца. Кстати сказать, партикулярный на графа Шувалова не походил совершенно. В углу комнаты жарким багровым светом лучилась чугунная жаровня, набитая углями, которые деловито ворошил неопрятный мужик в кожаном фартуке. У Петеньки моментально пересохло в горле, когда он понял, что это палач.

Не успел наш поручик распрямиться, как его снова схватили за локти все те же верзилы. Партикулярный господин сочувственно поглядел на него и серым голосом поинтересовался:

– Будем признаваться?

– Как вы смеете?! – петухом возопил наш герой. – Я поручик Пермского мушкатерского полка!

– Вы в этом совершенно не виноваты, и за таковое обстоятельство отвечать не будете, – обрадовал его партикулярный. – Вам поставлены иные вины, тяжкие, но могущие быть прощенными при полном раскаянии. Ежели только, сударь, вы начнете запираться, то разговор пойдет иначе.

– В чем?!

Но партикулярный возвел очи горе и монотонно, словно на молитве, начал читать видимые только ему одному письмена, начертанные на грязном потолке:

– Обряд, како обвиненный пытается. По приходе судей в застенок и по рассуждении, в чем подлежащего к пытке спрашивать должно, приводится тот, которого пытать надлежит, и от караульного отдается палачу; которой долгую веревку перекинет чрез поперечный в дыбе столб, и, взяв подлежащего к пытке, руки назад заворотит, и положа их в хомут, чрез приставленных для того людей встягивается, дабы пытанной на земле не стоял; у которого руки и выворотит совсем назад, и он на них висит; потом свяжет показанным выше ремнем ноги, и привязывает к вделанному нарочно впереди дыбы столбу; и растянувши сим образом бьет кнутом, где и спрашивается о злодействах и все записывается, что таковой сказывать станет.

Петенька только и сумел пискнуть полузадушенным зайцем. Партикулярный скучно вздохнул и взял со стола желтоватый лист.

– По розыску показано, что оный поручик вел речи предерзостные, непотребно отзывавшись о верных слугах государевых, голштинской гвардии наследника-цесаревича и сверх того всяческие обиды им чинил, бия смертным боем при помощи подручников своих. Таковое изложено было в рапорте капитана фон Заукена, поданном на высочайшее имя, по каковому рапорту розыск провести надлежит. – Партикулярный поднял снулые глаза вареной рыбы, легонько зевнул, деликатно прикрыв рот ладошкой, после чего спросил: – Кто были те подручники, с коими ты достойным голштинским офицерам обиды чинил?

Петенька собрал в кулак остатки мужества и хрипло выдавил:

– Никаких подручников не было.

Партикулярный снова чуть-чуть зевнул. Ему было скучно, ему было душно (хотя Петеньку, несмотря на духоту, пробил ледяной пот), его совершенно не интересовало происходящее. Он отбывал положенную службу в казенном присутствии, причем служба эта, как было совершенно ясно видно, надоела ему до зла горя. Он с удовольствием отправился бы в какую-нибудь австерию, но вместо этого был вынужден возиться со всякими злодеями, также надоевшими ему. У партикулярного из всех чувств осталась одна только скука, но свои обязанности он исправлял пунктуально, а потому снова начал цитировать потолочные письмена:

– Если же из подлежащих к пытке такой случится, которой изобличается во многом злодействе, а он запирается, и по делу обстоятельства доказывают его к подозрению, то для изыскания истины употребляются нарочно тиски, сделанные из железа в двух полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты сверху большие два из рук, после чего оные свинчиваются от палача до тех пор, пока или повинится, или не можно будет больше жать перстов, и винт не будет действовать. – Он задумчиво почесал нос. – Злодей отказывается. Ладно. Давай, что ли, Федька.

Палач вскинулся:

– Чего изволите, ваша милость? Дыба?

Только теперь Петенька заметил, что кроме невидимых писаний на потолке имелось большое железное кольцо, закрепленное намертво. Похоже, здесь имело место небольшое отступление от процитированной партикулярным должностной инструкции, потому что перекладина не наличествовала.

Партикулярный вяло мотнул головой:

– Нет, рано. Давай пока обойдемся тисками, без особого членовредительства. Три оборота хватит, полагаю.

Палач задумался.

– Нет, ваша милость, если без членовредительства, то больше двух нельзя. Вон какие у него персты толстые, поломаем.

– Ну, смотри, Федька, тебе виднее, – не стал спорить партикулярный.

Верзилы еще крепче сжали локти несчастного поручика, так, что он даже трепыхнуться не мог. Палач подошел, держа в руках странного вида приспособление в виде двух толстых железных полос с выемками для пальцев, взял Петеньку за руку и попытался втиснуть большой палец его левой руки между полосами. Не получилось, палец не протискивался между полосами. Вздохнув, палач принялся откручивать проржавевшие винты, которые жалобно заскрипели, но не поддались. Палач опасливо оглянулся на партикулярного, выругался тихонько под нос и снова взялся за винты, даже побагровел от натуги. Винты снова не поддались.

– Ну что там у тебя? – по-прежнему тускло промямлил партикулярный, да так, что сразу было понятно: все это ему глубоко безразлично.

– Не извольте беспокоиться, ваша милость. Сей минут.

Но «сей минут» не получилось. Несчастный палач продолжал неравную схватку с проржавевшими тисками до тех пор, пока партикулярный не проявил наконец подобие человеческих чувств, выразив нечто вроде нетерпения.

– Скоро? – вопросил он.

– Не получается, ваша милость. Заржавели проклятые.

– Накажу я тебя, Федька, – зевнул партикулярный. – В который раз уже подводишь, негодяй. Вот прикажу дать батогов за небрежение и воровство. Опять масло для снасти на рынке продал, скотина. Батогов тебе, батогов. Как ты сам себя бить будешь? Или вон сержантам отдам, они тебя мигом в разумение приведут.

Палача это ничуть не испугало, по всему было видно, что подобные вялые препирательства здесь дело обычное. Он шумно почесал в бороде и предложил:

– Так, может, все-таки на дыбу?

– Попортим его.

– А мы аккуратненько, одну только виску и без бревна. Даже кнутом бить не будем, только пару раз поддерну – и все.

Партикулярный зевнул.

– Вот так с тобой всегда. Нет, выдеру я тебя однажды, Федька, выдеру, наверное, как сидорову козу. Аккуратно, говоришь? Ну, ладно. Только смотри, если что, я тебя самого на ту же дыбу вздерну. Только уже с кнутом.

– Ничего, ваша милость. С нашим удовольствием сделаем.

Он кивнул здоровякам, которые, как теперь понял Петенька, были сержантами, и те заломили ему руки, снова заставив согнуться в три погибели. Успокоившийся было поручик снова похолодел. Хоть и казалось все происходящее неким спектаклем, оборачивался этот спектакль довольно скверно. Федька сноровисто накинул петлю на сведенные вместе кисти рук и поддернул, заставив Петеньку согнуться еще сильнее. Он почувствовал резкую боль в плечах, суставы захрустели… Оставалось надеяться на чудо, и оно свершилось!

Внезапно (подобные вещи обязательно происходят внезапно) стукнула низенькая дверца, незаметная в темном углу, и в комнате появилось новое действующее лицо. Высокий мужчина в плаще и шляпе со страусиными перьями с таким треском захлопнул дверцу, что партикулярный подскочил на своем стуле, а Федька от неожиданности выпустил веревку, и Петенька мешком рухнул на пол. Вошедший глянул на палача, и тот, вжав голову в плечи, попятился, мелко задрожав, сержанты дружно вытянулись в струнку и выпучили ставшие вмиг оловянными глаза, только партикулярный так и не сбросил скучающе-сонное выражение.

– Так-с, – барственно произнес вошедший, – что тут у нас происходит?

– Допрашиваем упорного злодея, ваше высокографское сиятельство, – сообщил партикулярный и, кажется, снова зевнул.

– Так-с, – было повторено. – Почему дыба, барон? Я ведь настрого приказал без повреждения членов.

– Мы так и сделали. Собственно, даже поднять на дыбу не успели. А с палача я взыщу сурово, не извольте беспокоиться.

Его сиятельство поморщился и небрежно швырнул на стол свою шикарную шляпу. Партикулярный барон почтительно отодвинул стул, чтобы вошедшему было удобнее сесть, и тогда Петенька понял, что появился самый опасный человек в империи – граф Александр Иванович Шувалов, камергер, начальник Канцелярии тайных и розыскных дел, гвардейский поручик, генерал, сенатор, член Санкт-Петербургской конференции. Граф небрежно махнул рукой, и палач моментально испарился, как не было его, легкий кивок, и бравые сержанты исчезли с неменьшей скоростью, прихватив с собой дьячка-писаря. Однако партикулярный барон исчезать даже не подумал, наоборот, занял место секретаря, хотя писать ничего не собирался.

– Так-с, – в третий раз повторил граф, обращаясь теперь уже к Петеньке, который успел подняться на ноги, – признаем свою вину?

– Не знаю за собой никаких вин, ваше сиятельство, – ответил Петенька.

– Не спеши, юноша, не спеши. Дело о побоях голштинцам пустое, не стоит внимания, никто ничего не докажет. Хотя рапорт великому князю положить под сукно довольно затруднительно, но возможно. Еще не хватало Тайной канцелярии кабацкими драками заниматься, пусть полковые командиры сей вздор разбирают. Но вот генерал фон Мюникхузен написал рапорт гораздо более опасный. Он обвиняет вас в преступлении воинском, каковое заключается в нарушении сто тридцать девятого воинского артикула, принятого еще в 1715 году императором Петром Великим. Таковой артикул настрого запрещает дуэли офицерские. Ты же, по словам генерала, не токмо заявился в расположение полков голштинских, но вел себя предерзко, вызвав на дуэль не одного фон Заукена, но пытался вызвать чуть ли не всех офицеров голштинских. Напомнить, чем грозит нарушение артикула воинского?

– Нет, ваше сиятельство, я сам помню. Таковое нарушения карается смертной казнью через расстреляние.

Шувалов многозначительно поднял палец:

– Не обязательно карается, но вполне может. Учти, юноша, ты сейчас находишься под мечом Дамоклеса, и нить может оборваться в любой момент. И тогда за твою жизнь не дадут и полушки, хотя пока еще все это поправимо. Но вообще-то ты ведешь себя очень неосторожно. Грустно было бы родителям потерять сына в столь нежном возрасте.

– У меня нет родителей, ваше сиятельство.

Шувалов сочувственно покивал.

– Сирота?

– Да, ваше сиятельство.

– Но ты помнишь своих родителей? – поинтересовался граф.

Петенька изумился неожиданному обороту, который принимает допрос в застенке Тайной канцелярии, однако послушно ответил:

– Никак нет, ваше сиятельство. Меня растил дядюшка Василий Петрович. Не могу сказать о нем дурного слова, однако ж все-таки не отец.

Но граф Шувалов тут же показал, что его настроение способно меняться моментально. Опасно шутки шутить с тигром, никогда не знаешь, когда ему вздумается пустить в ход клыки.

– Ладно, хватит сантиментов. Поговорим о твоих делах, поручик. После официальной ябеды, принесенной фон Мюникхузеном, положение твое незавидное. Вот разве что барон по добросердечию своему обошелся с тобой непозволительно мягко. – Партикулярный барон с совершенно отсутствующим видом пожал плечами. – Благодари фон дер Гребена, иначе быть тебе жжену и рвану, потому как не где-нибудь, а в Тайной канцелярии пребываешь, голубчик. Тут, знаешь ли, не контрдансы на балу у полицмейстера, а допрос по всей форме. – Он повернулся к фон дер Гребену: – Сообщил что сей злодей касательно умыслов своих?

– Нет, ваше сиятельство.

– Подручников своих поименовал?

– Нет.

– Ну и что ты думаешь по такому поводу?

Партикулярный погрузился в размышления, а потом как-то очень нерешительно произнес:

– Не знаю, ваше сиятельство. Нет у меня такой уверенности.

– А возражения?

– И возражений нет. Собственно, сей молодой человек пока что из себя решительно ничего не представляет, так сказать, глина в руках Господа Бога, который вылепит из нее все, что ему угодно будет.

– Так оно и хорошо.

– Хорошо, да не совсем. Лучше все-таки обрабатывать черновую болванку, нежели работать ab ovo, как говорили латыняне. Вам решать, ваше сиятельство.

– То-то что мне, – усмехнулся граф. – Стоит его далее испытывать?

– Полагаю, нет, ваше сиятельство.

– Быть по сему! – решительно подвел итог Шувалов. – Итак, молодой человек, я намерен тебе сделать предложение, отказываться от которого не рекомендую. Впрочем, воля твоя, но в этом случае барон фон дер Гребен разберется с вами подробно, все твои злодейства и вины откроет, что делал и чего не делал. – Заметив, что Петенька намерен возразить что-то, Шувалов предостерегающе поднял ладонь, останавливая его: – Молчать! Я еще не кончил! Насолил ты со своими приятелями голштинцам преизрядно, и они наверняка захотят отомстить тебе. Впрочем, как я знаю, и у тебя счет к ним имеется серьезный, вот только оплаты ты потребовать не можешь, руки коротки. – Шувалов усмехнулся, но страшна была эта ухмылка. Петенька сразу понял, что неспроста его высокографское сиятельство опасным человеком почитается, ничего человеческого в той ухмылке не было, только волчье. – Так вот, в моих силах помочь тебе получить по этим векселям. Не только тебе одному голштинцы напакостили, слишком многим честным русским людям сия компания хуже кости в горле стоит.

– Помогите, ваше сиятельство, и тогда рабом вечным вашим буду, – с чувством произнес Петенька, перед глазами которого мелькнуло бледное лицо Ханыкова. Такой приступ ослепляющей злобы накатил, что, попадись ему сейчас голштинец, верно загрыз бы его!

И снова странная тень пролетела по лицу Шувалова, мимолетная, однако чувства поручика сейчас были обострены до такой степени, что он успел заметить все.

– Нам рабы не надобны, – возразил граф. – Нам надобны люди верные, готовые на все пойти, любой приказ исполнить. Но не только ради мести голштинцам, сие дело нужное и обязательное, но все-таки мелкое слишком. Не стоит оно больших усилий, а нас, поручик, ждут великие дела! И потому нам нужны люди, готовые Отчизне порадеть, не токмо самим себе.

– Сие есть первейший долг любого офицера, – поддакнул Петенька.

Шувалов скривился, словно бы хватанул горького хрена не в меру.

– Дурак ты, поручик! – в сердцах бросил он. – Верно, забыл, как говорится: от врагов внешних и внутренних. Так последние аспиды ядовитые куда как опаснее внешних. Штыком махать – дело глупое солдатское, ума не требует, да и смелости особой тоже. Ломить стеной – самое милое для мужика. А ты поди попробуй врага умного и хитрого обыграть так, чтобы и сражение не потребовалось, – вот где искусство высшее. И доблести война тайная требует подчас не меньше, а то и больше, чем война явная, потому что не знаешь, с какой стороны удар нанесут. Ворог тайный – это тебе не голштинцы дурные.

– То есть, ваше сиятельство, вы предлагаете мне работать на Тайную канцелярию? – наконец прямо спросил Петенька.

– Нет, поручик, не «на», а «в». В Тайной канцелярии. Только в этом случае я смогу не дать хода рапорту фон Мюникхузена. Кстати, змейка маленькая, но крайне ядовитая, так как великий князь в нем души не чает. В общем, молодец, есть у тебя сейчас два выхода. Либо идти на службу в Канцелярию тайных и розыскных дел, либо… Барон, палач, я чаю, рядышком дожидается?

– Дожидается, ваше сиятельство, – кивнул партикулярный, опять принимая безразличный вид снулой рыбы.

– Ну как? – спросил Шувалов, глядя Петеньке прямо в глаза.

Поручик тяжко вздохнул. В Тайную канцелярию ему совершенно не хотелось, ни так, ни этак. Но по здравому рассуждению этак оказывалось все-таки приятнее, чем так, поэтому он согласился:

– Как прикажете, выше высокографское сиятельство.

Но Шувалов совершенно неожиданно расхохотался.

– Да не огорчайся ты, поручик! Мундир мы тебя снимать не заставим и в застенок, палачами командовать, не отправим. Тут тебе с бароном не сравниться, он у нас непревзойденный мастер розыск вести. Будешь исполнять мои особые поручения. – И тут же Шувалов посерьезнел, а глаза его красным огнем блеснули. Или Петеньке это только почудилось в полумраке пытошной избы? – Но если хоть одно слово об этом на сторону уйдет, ты еще пожалеешь, что как простой злодей к фон дер Гребену не попал. Здесь у нас так, разговоры разговаривают, а в равелинах крепости Петропавловской уже истинный сыск производится. Вот туда попадать совершенно не советую.

Петенька мгновенно помрачнел, и его смятение столь отчетливо проступило на лице, что Шувалов снова развеселился.

– Да не бойся, не бойся. Верных слуг своих государыня-матушка изрядно жалует и привечает. Нам ведь про тебя известно все. Мелкопоместный дворянчик непонятного происхождения и благородства более чем сомнительного. И мечтаешь ты постоянно о титле, чтобы хоть вон с бароном сравняться. Будешь служить исправно – все появится. И титул, и деньги, имение тебе отпишут. Сможешь тогда спокойно к княжне свататься. – Петенька даже побелел, а Шувалов снова ухмыльнулся: – Я же говорил, что мы знаем все обо всех, даже то, о чем сам человек и думать забыл. Самое же главное – ты будешь и далее Отечеству служить. Мы не занимаемся вздорными делами типа «как кура петухом кричала», сия ерунда при Ушакове осталась. Будешь искать злодеев черных, кои измену лелеют, врагов государыни, глупцов, кои, о вселенском счастии помышляя, готовы того ради страну погубить. Понял?

– Так точно, понял! – по-армейски вытянулся в струнку Петенька.

Шувалов благосклонно кивнул:

– Ну, ступай пока. Я за тобой пришлю, когда понадобишься, причем скоро пришлю. И познакомься с сержантами, кои тебя сюда пригласили. Они будут тебе помощники в делах твоих. – И соглядатаи, понял недосказанное Петенька. Когда дверь за совершенно ошалевшим поручиком закрылась, граф повернулся к партикулярному: – Ну, что скажете, барон?

– Все равно, ваше сиятельство, нет во мне полной уверенности. Конечно, с виду он ваш сейчас душой и телом, но внутри… В душу ему не заглянешь.

– А ты и не пытайся, барон. Незачем тебе это, – неожиданно жестко отрезал Шувалов.

* * *

В общем, покинул Петенька Тайную канцелярию в состоянии легкой остолбенелости, слишком много на него свалилось всякого. Хоть по молодости и не до конца ему верилось, что ретивые служители его действительно на дыбу поднимут, но спина все равно мокрой от пота была. Особливо же Петеньку перепугал партикулярный барон фон дер Гребен, с первого взгляда видно исправного остзейского служаку, который любое дело исправляет строго прилежно. Кто-то в канцелярии гербовые бумаги перебирает, а этот людей на дыбу поднимает и никаких чувств при том не испытывает: ни жалости, ни ненависти, ни радости. Должностными циркулярами не предписано чувства иметь. Как ни странно, этот канцелярист от дыбы и кнута Петеньку впечатлил сильнее, чем зловещий граф Шувалов, потому что граф оказался именно таков, каким его представляли в рассказах – всемогущим и ужасным. Единственное, что крепко Петеньку озадачило, так это предложение перейти на службу в Тайную канцелярию, не такое учреждение, куда люди рвутся. Разве что некую особую душевную склонность имеют. А Петенька таковой склонности за собой не замечал, не волновали его ужасные тайны и заговоры. В общем, для поправления расстроенных душевных кондиций приобрел он по дороге полуштоф, каковой и употребил со всем прилежанием.

Проснулся поручик наутро в премерзком состоянии душевном и физическом. Не шли из памяти вчерашние приключения, перед глазами то и дело мелькал грязный кожаный фартук палача Федьки. Тьфу!

Но едва Петенька успел хлебнуть поправляющего здоровье рассола, как в дверь загрохотали чьи-то кулаки. Знакомые кулаки, кстати. Когда Петенька, пошатываясь, подошел к двери и отворил ее, так оно и оказалось: прибыли два вчерашних сержанта.

– Господин поручик, прибыли к вам по приказанию их высокографского сиятельства! – отрапортовал один из них. – Велено далее неотлучно находиться при вас, дабы оградить от покусительства со стороны злых голштинцев.

– Тако же велено передать вам коня из конюшни их высокографского сиятельства, – доложил второй. – Означенный конь сейчас пребывает в конюшне при доме расквартирования.

– А-а… – от изумления Петенька не сумел выдавить ничего более осмысленного.

– Их высокографское сиятельство также изволили приказать подготовиться к путешествию по делам неотложным и тайным.

– А-а…

– Приказ на таковое будет доставлен из канцелярии послезавтра, потому вам велено из города не отлучаться и пребывать в готовности.

Петенька помотал головой, она, бедная, и так болела нестерпимо, а тут еще эта парочка в глазах двоится. В ушах гудение, а его рапортами и ордерами мучают. Нет, правильно говорят, что в Тайной канцелярии одни только изверги служат.

– Одевайтесь, вашбродь, надо будет коня проманежить, познакомиться, – подвел итог сержант – который именно, Петенька уже не различал, и они выскочили из комнаты.

Выйдя на свежий воздух, поручик сначала почувствовал себя хорошо, но довольно быстро ему стало плохо, лишь некоторое время спустя он окончательно оклемался и сумел по достоинству оценить подарок Шувалова. Конь и правда оказался превосходным, недаром английские скаковые ценятся превыше всех остальных, даже хваленых арабов. Как охотно пояснил один из сержантов, это был внук знаменитого Годольфина именем Годревур. Петенькиных познаний в британской мифологии не хватило, чтобы разобрать, кто это такой, а сержанты, само собой разумеется, помочь ничем не могли.

Как-то так совершенно случайно получилось, что небольшая кавалькада направилась к дому князя Шаховского. Нет, Петенька был здесь совершенно ни при чем, это своевольный Годревур такой маршрут избрал, а оскорблять жеребца благородных кровей плеткой поручик совсем даже не желал. И то, что конь совершенно сам начал исполнять замысловатые вольты и курбеты под окнами, тоже было ненамеренно. Своевольник этот конь британский оказался.

Поэтому, когда в окне мелькнуло знакомое личико, Петенька просто вынужден был вежливо снять треуголку и поклониться, за что был вознагражден приятной улыбкой. После этого поручику просто не оставалось ничего иного, как спешиться и направиться к парадному крыльцу. Один из сержантов заикнулся было про неотступную охрану, но Петенька так посмотрел на него, что сержант смешался и забормотал невнятно про приказы графа и голштинцев и быстро умолк.

Ливрейный швейцар почтительно отворил дверь, а лакей сопроводил в залу, куда немедленно впорхнула прелестная княжна, сопровождаемая сухопарой английской бонной – ну кто же с первого взгляда не опознает английскую гувернантку, более всего схожую видом с вяленой селедкой?! Петенька предпочел бы встретиться с Дашей наедине, но молодой девице неприлично встречаться с молодыми офицерами тет-а-тет, сие может быть истолковано превратно. И вообще он только и успел отвесить княжне изысканный поклон, как в зале появился и князь Михаил Иванович – не сказать, чтобы старик, но мужчина годов более чем преклонных. На приветствие Петеньки он ответил вежливо, но тут же не замедлил поинтересоваться, где сей бравый вьюнош служит и из каковских будет.

Вот здесь Петенька стал в тупик. Откровенно врать ему не хотелось, однако ж он понимал, что служба в Тайной канцелярии вряд ли в княжеском доме будет принята с радостью. Поэтому пришлось заявить, что служит он в мушкатерском полку, поскольку служба в гвардии не предоставляет возможности отличиться на полях сражений. Княжна ахнула, прижав руки к сердцу, а старый князь как будто немного отмяк.

– Так вы служили в гвардии?

– Служил в Преображенском полку, вышел оттуда в армию с надлежащим старшинством в чине. Как вам известно, гвардия квартирует в столице, занимаясь охраной священной особы государыни, и потому в сражениях не участвует. А мне с детства хотелось испытать себя в делах ратных, вот я и попросил перевода в армию. Сейчас мы ожидаем отправки в Пруссию.

Князь довольно кивнул:

– Это похвально, что молодой человек рвется послужить Отечеству не на столичном паркете, а на полях Марсовых. Если бы все гвардейцы придерживались таких же взглядов… Но времена меняются.

Петенька почтительно поинтересовался, в каких кампаниях участвовал сам князь, ведь воинские подвиги достойных предков всегда служат примером юношеству, а походы великого Петра достойны быть воспеты наравне и «Илиадой». Как оказалось, он нащупал верную струну. Князь немедленно расчувствовался и пригласил бравого поручика к себе в кабинет, куда велел подать венгерского. Даша попыталась было последовать за ними, но старик кашлянул столь внушительно, что она тут же ретировалась, состроив, однако, недовольную гримаску. Следующие два часа пролетели как один миг. Рассказчиком князь Шаховской был отвратительным, зато вино оказалось превосходным и весьма способствовало продолжению беседы. От Петеньки, сказать по правде, требовалось совсем немного: время от времени почтительно уточнять диспозицию и вздыхать восхищенно, когда князь переходил к описанию собственных подвигов. Правда это была или вымысел – Петенька разбираться не стал, да и не требовалось это. В общем, расстались они совершенными друзьями. Князь Михаил Иванович уверился, что молодежь нынче вежлива и почтительна и едина мысль молодых офицеров о поддержании славы оружия российского. Окончательно умилившись, он пригласил поручика по возвращении из Прусского похода бывать у них запросто, без визитов. А пока что в виде особого благоволения он даже разрешил ему попрощаться с княжной, чем Петенька не замедлил воспользоваться, почтительно приложившись к изящной ручке, хотя хотелось ему, конечно же, несколько большего.

Промерзшие сержанты встретили его крайне недружелюбно, но Петенька даже не заметил их недовольства.

* * *

А дальше – понеслось… Уже на следующий день из полка прибыл курьер с пакетом, в том пакете обнаружилась бумага за подписью полкового командира, в коей говорилось, что поручику Валову предоставляется годичный отпуск для исправления личных дел, по истечении которого надлежит опять явиться в полк под страхом быть взятым за караул, яко дезертир. А время военное, между прочим.

Еще через день прибыл и приказ из Тайной канцелярии в толстом засургученном пакете, на печатях красовались внушительные двуглавые орлы. Что говорилось в том приказе, нам знать не положено, вот мы и не будем интересоваться. Известно только, что выехали они в тот же день куда-то в Ингрию. Куда именно, неведомо, что делали, незнамо, и вернулись лишь через месяц. За это время суматоха вокруг дуэли голтиншской понемногу улеглась, участники ее позабылись. Так что граф Александр Иванович показал себя изрядным дипломатом и человеком предусмотрительным. В столице каждодневно имели место новые скандалы и происшествия, гораздо более волнительные, нежели какая-то дуэль.

Петенька успел сойтись близко с обоими сержантами, Иваном да Василием, какие оказались людьми вовсе даже не злыми. Бывшие крепостные графа Шувалова, забритые в солдаты, но графом же вырванные из ничтожной доли и произведенные в сержанты, а вдобавок еще и определенные на службу в Тайную канцелярию, были по-собачьи преданы своему хозяину. Граф ценил их за силу безмерную и стать богатырскую, а также за готовность без рассуждений исполнить любой приказ. И они исполняли. Василий как-то обмолвился ненароком, что приводилось им и людей жизни лишать по приказу графа. К тому же они свято верили, что карают злодеев и изменников, никого боле. Петенька подумал, что и его судьба в чем-то повторяет судьбу этих мужиков, только на более высоком уровне.

Самым скверным оказалось одно известие, полученное уже после возвращения в Петербург. Его сообщил пришедший повидать Петеньку Окунев. Прапорщик был все еще бледен, на лбу его виднелся толстый красный рубец после удара шпаги. Однако ж он-то остался жив, а вот поручик Ханыков, помятый копытами лошадей голштинских, так и не оправился и неделю назад помер. Услыхав об этом, Петенька зубами скрипнул и про себя поклялся расплатиться с голштинцами, чего бы это ему ни стоило. Но даже недолгое время на службе в Тайной канцелярии переменило его совершенно, и потому он не стал произносить громких речей и размахивать кулаками, что непременно сделал бы пару месяцев назад. Он лишь грустно улыбнулся и похлопал Окунева по плечу, пожелал ему окончательного выздоровления и охотно опрокинул чарку за упокой души новопреставленного раба божьего. На том и расстались, потому что теперь поручик был уже куда как далек от своего гвардейского прошлого.

А далее пошла служба рутинная, если такое можно сказать про Тайную канцелярию, где каждое дело есть происшествие чрезвычайное. Петенька постепенно втянулся, пообвык. Даже по казенной надобности побывал пару раз в домике барона фон дер Гребена, хотя удовольствия от того не получил ни малейшего. И саднящей занозой сидели воспоминания о голштинских скачках. Видел он несколько раз на улицах своих оскорбителей, но не смел даже приблизиться, граф Александр Иванович ему это настрого запретил. Главной же отрадой были визиты к Шаховским. Старый князь ему откровенно благоволил, про юную княжну и говорить не приходилось. Препятствие оставалось одно: девице старинного рода невместно было выходить за простого офицера, понятное дело дворянина, но мелкопоместного. Да и чин его пока был незавидный. Но князь накрепко обещал, что, ежели поручик Валов в войне с супостатом прусским отличится, он более препятствовать ему не станет. Впрочем, Петенька прекрасно понимал князя: пять девиц нужно было куда-то распихать. Да, Шаховские вели родословие свое от князя Рюрика, но то дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, а ныне на дворе стоял просвещенный XVIII век.

И все-таки однажды, когда пришел солнечный май, Петенька напросился на аудиенцию к его высокографской светлости. Шувалов встретил его приветливо, но просьбу Петеньки отправить его в армию действующую встретил недоуменно. Поручик что-то бормотал и мямлил невнятно, но граф даже слушать не стал.

– Прекрасно понимаю, в тебе все еще юность бурлит, успокоиться не может. Я-то полагал, что ты успел в разумение войти и проникнуться важностью дела своего, так нет же, тебе опять хочется в солдатики поиграть, – ворчливо отчитывал он поручика. – Я уже устал повторять, что дело наше важней неизмеримо.

– Так за отличие в делах Тайной канцелярии не жалуют…

– Ах, вот оно что! – усмехнулся Шувалов. – Так ведь ты уже в поручиках ходишь, иные до седин сержантами числятся. Я же никогда не забываю своих слуг верных.

– Ну не то это. Вот армия…

Шувалов вдруг весело расхохотался.

– Знаю я твою армию! Прости, не подумал как-то сразу. Ладно, будет тебе армия. – Заметив, как обрадовался Петенька, он погрозил пальцем: – Не спеши, всему свое время. Вот когда граф Петр Иванович закончит подготовку своего Обсервационного корпуса, ты отправишься вместе с ним в Пруссию. Братец наизобретал всяческого снаряда воинского, надо его секреты от врага сохранить, чем ты и будешь заниматься. Секретные шуваловские гаубицы должны остаться секретными до того мига, когда пруссаки с их картечью близко познакомятся. – Он задумался, а потом обрадованно треснул ладонью по столу: – Вот и познакомишься с ними поближе. Сии гаубицы льет на Урале заводчик Демидов Никита Акинфич. Надо бы проверить, что там на его заводах и вокруг творится. Есть сведения, что туда отправились голштинские подсылы, дабы выведать секреты армии российской.

Лицо Петеньки перекосила злоба:

– И здесь голштинцы!

– А куда без них в нашем благословенном государстве? Вот коронуется наследник-цесаревич Петр Федорович, что тогда начнется… Но ладно. На то Тайная канцелярия и основана, дабы за всем следить и все знать. Мне доподлинно известно, что встретишь ты там своих старых знакомых – Эрхарда и фон Заукена. Тебе надлежит их перехватить и доподлинно выпытать, по чьему наущению оные подсылы действуют, что им ведомо стало и кому они должны сведения полученные передать.

– А что делать с самими голштинцами?

Пристально глянув поручику прямо в глаза, граф Шувалов твердо ответил:

– А это ты сам на месте решать будешь. Но только чтобы никаких следов. Бумаги, при голштинцах найденные, мне передашь. Да и с Демидовым переговорить следует. Своевольничать что-то стал хозяин уральский, пора бы его в чувство привести. В Империи может быть только один хозяин – государыня миропомазанная, а мы усердно исполняем волю владычицы по вразумлению забывшихся. Но Демидов человек полезный, об этом ты тоже не забывай. Все инструкции и ордеры властям тамошним тебе передадут, остальное же сам увидишь и сам решишь.

И Петеньку захлестнул такой поток черной радости, что он едва чувств не лишился.

Глава 5

К демидовской цитадели они подъехали уставшие донельзя и пропыленные, поэтому Петенька даже не удивился толком увиденному – краснокаменная башня, напоминающая кремлевские, только выстроенная по-хитрому, с наклоном, как в преславном итальянском городе Пизе. Одно только различие – Невьянскую башню венчала островерхая железная крыша с флюгером на тонком шпиле. До половины башня была четырехгранная, а выше – восьмиугольная, с узорчатыми литыми перилами. Неподалеку стоял двухэтажный дом, а всю демидовскую вотчину окружал высокий каменный забор. Однако ж кто-то явно предупредил хозяина, потому что ворота были отворены и караульщики истово кланялись в пояс, но при всем при том хозяин на крыльцо гостей встречать не вышел.

– Остерегись, вашбродь, – шепнул на ухо Петеньке один из сержантов. – Говорят, хозяин здешний с нечистым знается, что кто ни скажет – все Демидову враз известным становится. И вообще… В подвалах башни прямой ход в преисподнюю.

– Ну, это ты брось, Иван. Такого быть не может. И помалкивай, не ровен час, какой поп услышит, не миновать тебе покаяния, а то и покруче чего.

– А что я, – вздохнул сержант, – я ничего. Так люди говорят, я думаю, все едино, нужно держаться сторожко.

– Видно будет.

А на крыльцо уже выскочила четверка лакеев – молодые мордатые парни в шитых золотом ливреях и пудреных париках. Впрочем, парики сидели на них ровно как на корове седло. Тут же появился мажордом, как прикинул Петенька, золотого шитья на его ливрее как бы не с полпуда, в руках трость с золотым же навершием.

– Их высокородие, статский советник и кавалер, Никита Акинфич Демидов просят господина поручика пожаловать, – и тростью пристукнул.

Петенька спрыгнул с коня и бросил поводья караульщикам.

– Давай, веди.

Сержанты двинулись за ним, но лакеи попытались было преградить им дорогу. Однако ж плохо они знали порядки Тайной канцелярии. Иван, недолго думая, с ходу двинул первому же попавшемуся под руку в ухо, да так, что лакей полетел в одну сторону, парик в другую. Второй сержант до половины выдвинул саблю из ножен, и лакеи, явно не привыкшие к подобному обхождению, шарахнулись прочь, поэтому по вощеному паркету они шли вместе, печатая шаг, прямо как на плацу. Вообще-то это походило на прибытие арестной команды, и, кажется, такие мысли мелькали у слуг, потому что они старались не попадаться на глаза бравой троице. Вот таким порядком они добрались до парадной залы.

Хозяин, Никита Акинфич Демидов, сидел в голове длинного стола и не сделал даже попытки привстать, не то что шагнуть навстречу гостям. Хоть и имел он чин статского советника, однако ж носил простую косоворотку, плисовые штаны и грубые смазные сапоги. Петенька невольно покривился, уж больно неавантажно выглядел знаменитый заводчик, хотя гонору у него хватало на троих, если не на пятерых. Сухой и черный, не то от природы, не то от злобы, Демидов привиделся ему несытым коршуном.

– Почто слуг моих пугаешь, поручик? – вместо приветствия спросил Демидов. – Невежлив гость получаешься, придется дать тебе урок.

– Пугаешь, Демидов? – столь же неприветливо ответил Петенька.

– Николи. Совсем даже наоборот. Ты, как я смотрю, с дороги протомился, изгрязнился, так что давай-ка, братец, сначала в баньку, потом закусишь хорошенько, в постельку мягкую отдохнуть с дороги. Ну, а завтра уже о делах разговаривать будем, господин Валов. Петр Александрович, если я не ошибаюсь? Лейб-гвардии Семеновского полка поручик.

– Но у меня… – начал было Петенька, потом осекся. – А откуда вы меня знаете?

– Да мы много чего в наших палестинах знаем, о чем в столицах слыхом не слыхивали. Как там Андрей Иванович? Ну, полковой ваш, майор Вельяминов-Зернов. Еще не сдал командование его высокографскому сиятельству Александру Ивановичу?

– Э-э… – только и сумел промямлить Петенька, совершенно пораженный тем, что Демидов в курсе даже смутных слухов. – Я временно откомандирован из полка для исполнения сугубых поручений.

– Бог с ними, с поручениями, никуда они не денутся до завтра. Сейчас в баню, такой в столицах не отыщешь, попаришься по-нашенски, по-варнацки, – Демидов почему-то хихикнул. – Потом отужинаешь, чем бог послал, только не обессудь, я сейчас отправлюсь на завод, дела неотложные, так что встретимся завтра. А тебя мои слуги обиходят, как должно. Ну и о сержантах твоих позаботятся, только в моем доме нижних чинов не привечают.

Петенька вспыхнул было, но Демидов пристукнул пальцами по столу, и получилось это так властно, что поручику невольно захотелось щелкнуть каблуками. Сержанты тоже поняли намек и, повернувшись, точно на плацу, вышли следом за возникшим из ниоткуда лакеем. Петеньку же к бане, оказавшейся во дворе, сопроводил мажордом, который угодливо распахнул дверь и заверил, что далее о его высокоблагородии позаботятся.

Когда Петенька открыл дверь из предбанника в парную, то буквально задохнулся от волны горячего влажного жара, ударившего в лицо. Да, расстарались на славу и протопили баньку от души. Он закрыл за собой дверь, шагнул к полку… и снова задохнулся. Прямо перед ним стояли две девки, совершенно голые. Не то чтобы Петенька был скромником, таковых среди мушкатерских поручиков не водится, а если и объявится, его от подобной напасти моментально избавят, но вот так, сразу… Лишь теперь он понял тот смысл, который сам Демидов и его холопы вкладывали в слово «позаботятся».

– Идите сюда, барин, мы вас и помоем, и попарим, – пригласила та, что повыше и черная.

– Никита Акинфич приказали вас вокабулам французским обучить, – сообщила вторая, блондинка.

Тут уже Петенька окончательно впал в столбняк и потерял всякую возможность соображать и сопротивляться. Впрочем, справедливо было бы заметить, что обучение вокабулам оказалось более чем приятным и мушкатерский поручик из стольного града узнал много нового. После завершения курса его действительно отмыли дочиста и так отхлестали вениками, что ни о каком ужине думать уже не хотелось. Совершенно разомлевшего поручика закутали в персидский халат и, видя его состояние, прямиком доставили в спальню, уложив на пуховую кровать. Петенька искренне надеялся, что теперь-то его оставят в покое и он сумеет хорошенько отоспаться, потому что никакие иные мысли его уже не тревожили, но не тут-то было. Девки – хотя какие девки? Нимфы! Сильфиды! – не собирались покидать его и улеглись рядом, благо размеры кровати это позволяли. Умелые ручки и сладкие губки быстро помогли воспрянуть… духом, и французские экзерсисы закрутились по новой. Петенька в конце концов окончательно потерял счет времени, и последней мыслью в угасающем сознании было: «А ведь завтра вставать придется».

* * *

– Милейший Никита Акинфич, потрудитесь объяснить нам, куда же вы дели высоких гостей из Петербурга? – совершенно официально вопросил Петенька, изо всех сил стараясь не зевнуть во весь рот, потому заснул он только под самое утро, хотя молодость и здоровье позволили ему относительно благополучно пережить испытание духа и тела.

Демидов глянул на него исподлобья, но потом вскинул голову и постарался улыбнуться. Лучше бы он этого не делал! Улыбка получилась совершенно страшная, примерно так улыбается медведь-шатун, дожевав очередную жертву и старательно слизывая кровь с когтей.

– Господин поручик, так не принято. Перво-наперво извольте откушать, чем бог послал, а вот потом уже пожалуйте ко мне в кабинет, там и потолкуем. Вы в своих стольных градах совсем уже позабыли исконные русские обычаи. Нет, не дело прямо с утра и в галоп.

Собственно, Петенька не собирался отказываться, тем более что он примерно представлял, каков может быть завтрак уральского набоба. Стол поражал и роскошью посуды, и изобилием. Посуда и приборы были золотыми, во всяком случае, мысль о пошлой позолоте как-то не приходила в голову. А сам стол изумлял изобилием – икра черная и красная грудами высилась в мисках, жареное и копченое мясо, разнообразнейшая рыба, ну, рябчиков Петенька угадал сразу, грибочки, маленькие огурчики, хрустальные вазочки со всяческими вареньями, душистый мед. Не менее завлекательно выглядели подернутые испариной хрустальные графины с разноцветными наливками. Да, таким столом, пожалуй, не мог похвастать и граф Петр Иванович, разве что заморские диковины из собственной оранжереи. Но было совершено понятно, что, возжелай хозяин – и у него была бы оранжерея ничуть не хуже графской, вот просто не хотел он, и все.

– Чем богаты, тем и рады, – радушно потчевал хозяин. – Мы тут живем по-простому, по-купецки. Где уж нам до столичных ассамблей. Зато все наисвежайшее, только вчера по лесу бегало да порхало. Ну и всяческих там заморских питий не держим-с, опять же – домашние наливочки. Но кре-епкие…

Петенька не стал чиниться и охотно навалил себе на тарелку – не что-то, севрский фарфор да еще с вензелем короля Людовика – всякой всячины, потом налил в золотую чарочку клюквенной, вилкой подцепил крепенький масленок и выжидательно посмотрел на хозяина. Тем более что после бурной ночи он чувствовал себя изрядно голодным.

Никита Акинфич небрежно поднял свою чарку и провозгласил:

– Выпьем за приятную встречу.

Опрокинул чарку в рот, чуть поморщился и зажевал огурчиком. Далее последовали неизбежные тосты за матушку-государыню, за здоровье гостя, за здоровье хозяина, за русское оружие, за процветание… вот это уже Петенька помнил не вполне отчетливо. Наливочки оказались зело коварными, вроде и не крепкие, что бы ни говорил хозяин, и в горло сами льются, аромат неописуемый, так-таки просит повторить. Петенька повторял, успев лишь промямлить, что хорошо бы позаботиться о его сержантах, на что Никита Акинфич лишь мотнул головой, сообщив, что сержанты сейчас ни на что не жалуются.

В общем, когда господин поручик очнулся, то обнаружил, что лежит у себя в постели, а в окошке уже розовеет вечерняя заря. Но вот что примечательно – голова ясная, можно сказать, прозрачная даже, не то что после гарнизонных посиделок. Петенька с опаской встал, но пол однако ж под ногами не шатался, а стало быть, можно было переходить к делу. Правда, когда он собирал бумаги, ему показалось, что кто-то успел пошарить в его сумке, что неприятно резануло. Хотя, с другой стороны, секретных депеш при себе поручик не имел, а все бумаги, которые ему подписали братья Шуваловы, все равно пришлось бы показать хозяину. Иное дело, что теперь, похоже, хозяин все знал заранее. Впрочем, все да не все, устные инструкции, которые ему дал Петр Иванович, Демидову никак не проведать.

Встретил его Никита Акинфич не менее радушно, чем утром, и сразу же зазывно щелкнул по очередному графинчику, судя по цвету – смородиновая. Однако на сей раз Петенька категорически отказался, заметив, что сначала дела, потому что они не терпят отлагательства. Демидов поморщился, но протестовать не стал, похоже, и ему хотелось побыстрее разобраться с неприятными вопросами.

– Нам доподлинно ведомо стало, что вы, господин Демидов, изволили принять у себя офицеров голштинской службы Эрхарда и фон Заукена. Где оные офицеры ныне обретаются и с какой целью вы их принимали?

Демидов дернул уголком рта, но ответил прилично:

– Господин поручик, мне странно, что вы требуете от меня отчета в делах моих.

Но Петенька, приняв суровый вид, поправил его:

– Не я спрашиваю, Тайная канцелярия спрашивает.

– Ну, мы таких спрашивальщиков повидали много, – снисходительно произнес Демидов. – Вон, господин Татищев никак успокоиться не может, все спрашивает да спрашивает. И что? Из Петербурга спрашивальщики наезжали, так где они сейчас? Наследник-цесаревич Петр Федорович, опять же, благосклонно на дела наши смотрит.

– Ты, Никита Акинфич, не путай! – жестко отрезал Петенька. – С тебя сейчас спрашивает Тайная канцелярия, и это не Берг-коллегия, к коей приписан был господин Татищев. И у нас спрос совсем другой! Да и Петербургом нас не пугай. Где там Петербург? Не властен он над Тайной канцелярией! Она над ним властна. Нешто забыл, чем Остерман да Волынский кончили? А ведь поболе тебя люди были.

– Вот это ты, поручик, правильно заметил, – оскалился Демидов. – Петербург это одно, Тайная канцелярия совсем другое, а Урал-камень вовсе даже третье. Далеконько отсюда и до Петербурга, и до катов Тайной канцелярии. Я здесь хозяин! – вдруг вызверился он. – Я один! И мое слово здесь закон. Захочу, прикажу тебя кнутом ободрать, да потом в железа и в шахту! Что тогда, господин поручик, запоешь?!

– А ты не пугай! – также остервенел Петенька. – Человек что? Человек прах, что поручик, что тайный советник, что камергер! А ты сейчас не с человеком схватиться пытаешься, с Тайной канцелярией! Ты ее в железа не забьешь, она сама кого угодно уничтожит! Меня ты можешь в свою шахту послать, только потом сам в Зерентуйские рудники отправишься, а там куда как похуже. Посмотрим, как ты, господин заводчик, среди клейменых злодеев петь будешь! Да и рябчиков с ананасами там тебе не поднесут.

– Да кто ж узнает, куда поручик Валов сгинул? Медведь задрал или варнаки зарезали, много здесь у нас напастей, не стольные першпективы, Урал, однако.

Петенька откровенно рассмеялся:

– Да ты, Никита Акинфич, и впрямь ума лишился в своих берлогах. Многое переменилось в государстве Российском. Ежели я в Петербург не вернусь, с тебя уже совсем другой спрос будет. Причем его высокографское сиятельство Александр Иванович и разбираться не будет, что да как. Просто пришлют сюда роту гренадеров, и тогда ты сам в Зерентуй проситься станешь, чтобы на собственных воротах не повесили, да еще вместе со всей семьей. У Александра Ивановича разговор короткий, не всегда даже до кнута и дыбы дело доходит, особливо когда выяснять нечего. Он сам тебе вышний судия будет, ибо сказано: «Надлежит овец пасти жезлом железным!»

Но Демидов так треснул кулаком по столу, что золотые стопки подпрыгнули и в разные стороны раскатились.

– Нет у вас на Демидовых управы!

– Есть! У тебя только деньги, а у нас слово и дело государево, гренадеры. Да и деньги тоже имеются, – ядовито добавил Петенька. – Или забыл ты, что еще пять лет назад государыня-матушка изволила отдать Гороблагодатские заводы его высокографскому сиятельству Петру Ивановичу? Поперек встанешь, так и Невьянские заводы ему же отпишут! Московский прибыльщик, Сабакин фамилие ему, давно на демидовскую вотчину зубы точит. И тогда пойдешь ты, Никита Акинфич, с сумой по миру. Братца твоего Прокошку вовремя окоротили, а то бы продал их Москве али вообще саксонцам каким. Тайная канцелярия окоротила, потому неможно хищные лапы до пушечного производства допускать.

– Неправду врешь, – невольно вырвалось у Никиты Акинфича.

– Ну, хватит, Демидов, отвечай: будешь ты далее воле Тайной канцелярии супротивничать? Покорись!

Демидов ненадолго задумался, а потом спросил:

– А что как я сам в Петербург обращусь?

– Эк ты хватанул, – снова усмехнулся Петенька. – Да кто ж тебя туда пустит? Ни тебя самого, такоже твоих посланных. Дальше Перми не уедете, про то строго-настрого приказано. Ну а сумеет кто-то чудом до Петербурга доехать, все равно к матушке не попадете, Александр Иванович да Иван Иванович, лучший друг государыни, не допустят.

Демидов помрачнел, но сдаваться не собирался.

– Так ведь можно не в Петербург отправиться, а в Питерштадт… – предположительно заметил он.

– К наследнику-цесаревичу? А вот это будет совсем уж напрасно, Никита Акинфич. Сейчас с Пруссией война, поэтому малый двор не в чести, за ним сейчас особый пригляд имеется. Да и правильно сказано про Питерштадт – потешная крепость. Потешная, не более того.

– Так ведь это поклеп на наследника-цесаревича! Поносные слова! А что, если я сам сейчас выкликну «слово и дело государево», кого тогда твои сержанты в железа забьют? Уж не тебя ли самого?

– Тебя, Никита Акинфич, тебя. Ибо ты, пожелав снестись с наследником в обход матушки-государыни, умыслил на власть самодержавную, а сие есть злодейство непростимое. За меньшие грехи на плаху отправляли. С огнем играешь, Демидов. Еще раз говорю: покорись!

Демидов набычился.

– Так чего ты от меня хочешь, господин поручик?

– У меня приказ, написанный Александром Ивановичем. Да ты, полагаю, и сам его уже прочитал, – не удержался от шпильки Петенька. – «Понеже из Ораниенбаума на Урал посланы с некоторою важною комиссиею и с письмами офицеры голштинской службы Эрхард и фон Заукен, таковых ради высочайших Ея императорского величества интересов всемерно потребно зело тайным образом на горах означенных перенять и со всеми имеющимися при них письмами. Ежели по вопросам о них где уведаете, то тотчас ехать в то место и искать с ними случая компанию свесть или иным каким образом их видеть, а потом наблюдать, не можно ль таковых офицеров или на пути, или в каком другом скрытом месте, где б доглядчиков не было, постичь. Ежели такой случай найдется, то надлежит оных умертвить или в воде утопить, но письма прежде без остатка отобрать. Любых супротивников властью моею и Канцелярии приказываю устранять без пощады, не мешкая, и в том даю вам полную волю и прощение». Вот так-то, Никита Акинфич. Подумай, поперек чего стать норовишь, крепко подумай. А после того, как означенные голштинцы иманы будут, начнется другой разговор, сугубо приватный. Сначала о заказах для армии нашей, а потом еще кое-какие конфиденции. Это уже его высокографское сиятельство Петр Иванович приказал, без всяких свидетелей и бумаг.

Демидов тяжело вздохнул, но ничего не ответил. Налил себе стопку наливки, махнул, не закусывая, еще раз вздохнул. Потом медленно выдавил:

– Ладно, подумаю, как ты, поручик, и советуешь. А утром свое решение скажу, но только тогда не взыщи. Как решу – так оно и будет, мое слово здесь закон. А ежели что, до Петербурга далеко, до матушки-государыни высоко, кто скажет, как оно еще обернется.

* * *

Как только Петенька вернулся к себе в спальню, тотчас туда же впорхнули две давешние нимфы, и все дневные проблемы как-то сами собой вылетели из головы, ведь началось самое волнующее зрелище – раздевание. Петенька глубоко задышал, наблюдая за хорошо знакомым, но всегда волнующим зрелищем. Идеальные формы груди Катеньки (которая чернявая) заставили его нервно сглотнуть, а когда Машенька (которая блондинка) начала расстегивать его камзол, он буквально впился поцелуем в ее сладкие губки, пахнущие малиной. Мерцающий свет настенного канделябра придавал обнаженным девичьим телам какой-то странный волшебный ореол. Через пару минут его возбуждение настолько возросло, что он сам сорвал рубашку и панталоны и, плохо понимая, что делает, опрокинул девушку на диван. Какую? Он и сам в этот момент не смог бы ответить. Да и так ли это важно?

Утром наяды столь же бесшумно ускользнули. Петеньке полагалось бы задаться размышлениями: а не приснилась ли ему волшебная ночь, однако ж утомленность и некоторая натруженность совершенно четко напоминали – нет, не приснилась. Впрочем, дело молодое, утомленность и усталость – понятия различные, а он даже успел вздремнуть еще часик, поэтому, когда в дверь осторожно поскребся лакей, Петенька поднялся без особого труда. Он легко отбил попытки лакея одеть его, заметив, что офицер на походе все должен делать сам. Слуге оставалось лишь подчиниться и с почтительнейшим поклоном сообщить, что Никита Акинфич уже встали и изволят ожидать господина поручика в кабинете. Оставалось только гадать, что именно подготовил хлебосольный хозяин.

Никита Акинфич сидел чернее тучи, круги под глазами, лицо помятое. Похоже, ночь у него была тяжелой, но Петенька даже не сомневался – не постельные утехи тому причиной, Демидов явно пытался решить тяжелую задачу – к какому лагерю примкнуть. Кроме него в кабинете находился постного вида мужичок – ни ростом не вышел, ни обличьем. Редкие серые волосы, изрядные залысины, даже и борода хоть была густой, но тоже какой-то серой и невидной. Но когда Петенька перехватил взгляд мужичка, ему стало не по себе – глаза черные и пустые, как два колодца ночью. Вот у Демидова они еще вспыхивали красным огнем, а у этого нет, ровно два провала бездонных. И еще он заметил витую плеть за поясом у мужичка.

– Знакомься, поручик, это мой приказчик, Северьян Кондратьич. – Мужичок сдержанно кивнул. – Он тебе поможет дальше. Голштинцы на мои тагильские заводы отправились, вот там их и ищи. И поторопись вернуться, поручик, потому что у нас другой разговор будет, и там уже на Тайную канцелярию не уповай.

Поручик щелкнул каблуками и вышел, мужичок двинулся следом. Петенька успел заметить, что при виде Северьяна Кондратьича домашняя челядь шарахалась в стороны, словно им навстречу шествовало привидение. Петенька приказал ему седлать лошадей и вызвать сержантов, а сам заскочил ненадолго в комнату, чтобы собрать вещи. Услышав неясный шорох, он резко обернулся, непроизвольно хватаясь за пистолет, лежавший на столе, но это оказалась всего лишь Машенька.

Она вдруг с плачем бросилась на грудь поручику, Петенька не успел отстраниться.

– Ой, ба-арин… – захлебывалась девушка.

– Э-э… – ни на что более осмысленное Петеньки пока не хватило.

– Погубят тебя! Не ездий…

Он встряхнул девушку за плечи, но та продолжала рыдать.

– Прекрати! Говори, в чем дело.

– Знаешь, кого к тебе хозяин приставил?

– Приказчика какого-то.

– Да какой он приказчик. Это же главный кат демидовский, Северьян-убойца прозванием. Он из бар, свои деревни имел, да всего решился. А все из-за лютости своей. Сколько-то человек до смерти забил, да еще которых из чужого владенья. Ну, огласка и вышла, прикрыть никак не возможно. Суд да дело – Северьяна и присудили в Сибирь либо на здешние заводы. Ничего не умеет, ничего не знает, а только могет человека бить. Северьян себе подручных набрал, один другого страшнее. Если кто Демидову не по нутру, он только Северьяну мигнет – и нет человека. Берегись, барин. Ты такой молодой, такой красивый, такой сильный… Береги-ись… А ежели Никита Акинфич узнает, что я тебя упредила, так он и меня убьет.

– Ладно, успокойся, – отстранил ее поручик. – Разберемся мы с твоим убойцей.

* * *

Копыта коней цокали по слегка раскисшей дороге, местами еще подернутой ледком. В другое время Петенька наверняка залюбовался бы картиной весеннего леса, но сейчас он нервно крутил головой, стараясь уловить лишь одно: из-за какого дерева высунется ствол фузеи? Предупрежденные сержанты также нервничали, то и дело хватаясь за пистолеты. В общем, достаточно быстро все это поручику надоело, и он тронул лошадь шпорами, подъехав вплотную к Северьяну Кондратьичу, а затем, ласково улыбнувшись, выхватил из-за пояса пистолет и упер дуло в горло демидовскому приказчику.

– А ну, братцы, хватай его, потолкуем по душам! – скомандовал он сержантам.

Те не заставили себя долго ждать и тотчас сдернули приказчика с седла. Северьяна прислонили к стволу трухлявой березы, и Петенька демонстративно проверил пистолет и убедительно покачал им. Приказчик побледнел и срывающимся голосом спросил:

– За что, поручик?

– Дай-ка ему для вразумления, Иван, – кивнул Петенька одному из сержантов. Тот, коротко размахнувшись, так врезал приказчику, что зубы хрустнули. Однако бил Иван умело – ни одного выбитого.

– За что?! – петухом возопил приказчик.

– А чтобы понял, с кем ты дело имеешь, – наставительно произнес Петенька. – А то вы тут с Никишкой совсем забылись, царями вообразили себя! Власть же в России едина: государыня-матушка и ея верные слуги. То есть мы, Тайная канцелярия. И кто на нас умышляет, тот умышляет на самое государыню. Злодейство непростительное, кнут и плаха. Вот и думай, как тебе сейчас быть.

– Да разве я… – захлебнулся Северьян. – Да никогда… Да ни за что…

– Значит, так, Северьян, докладывай без утайки: что тебе Никита Акинфич приказал? Способствовать нам аль, наоборот, названным голштинцам головой выдать. Или еще что такое?

– Батюшка… Барин… Ваше высокородие… – захлебнулся Северьян слезами и пал на колени. – Да ни в жисть!.. Всей душой… Живота не щадя… Па-амилуй!

– То-то же, – наставительно произнес Петенька. – Докладывай, не мешкая.

– Изволил Никита Акинфич приказать отвести вас в Нижнетагильский завод, куда фон Заукен и Эрхард отбыли как бы для инспекции литья пушечного. И там совместно с заводской стражей оных голштинцев имать и в железа ковать. Ну а после на все уже ваша воля, мы люди маленькие, в дела государственные нам не след входить. Как Тайная канцелярия порешит, так оно и будет.

– Когда мы там будем?

– Если немедля дальше скакать, то ввечеру должны.

– Хорошо, – кивнул Петенька. – Давай, братец, снова садись на коня и веди. Но помни – мы не верим никому и никогда, и в случае чего первая пуля твоя. Но ежели поспособствуешь, все может статься. Тайная канцелярия сурова, но справедлива и верных слуг вознаграждает соразмерно заслугам. Может, ты и вернешься еще в прежнее состояние из нынешнего подлого, это как их высокографское сиятельство Александр Иванович указать соизволит.

Северьян лишь угрюмо глянул через плечо да шапку поглубже натянул, но не сказал ни слова. Однако в глазах его мелькнул злой зеленый огонек, точно рысь на мгновение из лесной чащи выглянула.

Заводской поселок завиднелся уже в сумерках – низенькие черные избенки, низенькие гнилые изгороди, низенькие чахлые елки кругом. Северьян, не говоря ни слова, сразу направил своего жеребца к большому каменному дому со стоящей рядом вышкой, как понял Петенька – заводскому управлению, где размещалась и заводская стража. И действительно, они еще не успели подъехать, как от стены отделилась черная фигура и, угрожающе поднимая фузею, хрипло спросила:

– Кто такие?

– Не узнал, что ли, болван? – раздраженно ответил Северьян. – Это я, а со мной господа из Петербурга.

– Ах, не признал, Северьян Кондратьич, не признал, прости за ради бога, – зачастил караульщик, срывая шапку и кланяясь. – А гостей-то понаехало, раньше за год столько не было.

– Так, где голштинцы остановились?

– Так их управляющий определили к вдове Маньке, – угодливо сообщил караульщик. – Там им удобно будет и приятственно.

– Это уж точно, – хмыкнул Северьян. – Значит, так, поднимай стражников, пять человек при оружии, – он оглянулся на Петеньку, тот молча кивнул. – Чтоб сей момент здесь были.

– Не извольте беспокоиться, Северьян Кондратьич, не извольте.

К указанной избушке подобрались молчком, вообще в заводе очень тихо, разве что какая собака спросонья гавкнет – и снова тишина. Петенька поставил двоих стражников у окон, хотя это была лишняя предосторожность, вряд ли кто оттуда выпрыгнет, но и лишним такое не будет. После этого вместе с остальными стражниками и своими сержантами подошел к двери, посмотрел на нее, усмехнулся – удержит только петуха, не больше, кивнул Ивану:

– Давай, братец.

Сержанты переглянулись и почти без разбега дружно ударили в дверь, та вылетела с треском, и они едва не кубарем вкатились в избенку. Петенька на всякий случай знаком приказал одному из стражников ударить прикладом в ставни, для внушительности. Грохот, треск бьющихся мисок и горшков, железное бряканье, и тут же сержанты появились, волоча две белые фигуры. Одна фигура была в исподнем, вторая вообще в костюме Адама, в избе раздавались тихие всхлипы, но вопить в голос бабенка не осмелилась. И то хорошо, подумал Петенька, иначе хлопот не оберешься.

– Один из стражников пусть остается здесь, чтобы Манька не орала и народ не переполошила. А этих берем с собой и везем… Где тут у вас потолковать можно без помех?

Северьян, не помешкав, предложил:

– Тут за околицей старая кузня осталась, сейчас заброшена, все в заводских делаем, так что там никто не бывает.

– Отлично, – согласился Петенька, – везем туда. Иван, возьми еще одного человека и собери все вещи, особливо смотри, чтобы бумаги до последнего клочка были. И лошадей прихвати.

– Все сделаем в лучшем виде, вашбродь, – осклабился Иван.

Тот из голштинцев, который был в подштанниках, прошипел:

– Hillmelsreih! Was ist das?

– Halt die Klapp! – отрубил Петенька. – И вообще, говорить только по-русски, вам тут не ваша вшивая Голштиния.

– Вы отфетить за этот произволь! Мы есть официрен!

– Ну, кому и за что отвечать придется, это мы еще посмотрим, – философски заметил Петенька. – А пока помалкивай, милейший. Да, кто-нибудь там, дайте этому дураку подштанники, а то как-то срамно получается для официрен, – ухмыльнулся он. Стражники угодливо подхихикнули, но Северьян лишь нахмурился.

В заброшенной кузне было темно и холодно, даже когда стражники воткнули пару факелов в щелястые стены, лучше не стало, лишь какие-то дикие кривые тени заплясали вокруг, создавая впечатление бесовского шабаша. Петенька уселся на подвернувшийся чурбан и кивнул Северьяну. Тот понятливо приложил обоим голштинцам по загривку, так что они невольно брякнулись на колени. Тот, который и раньше пытался возражать, снова возмутился:

– Не сметь! Я есть барон фон Заукен.

– Это нам известно, – кивнул Петенька. – Офицеры голштинской службы Карл фон Заукен и Фридрих Эрхард, посланы в уральские заводы… Кстати, а кем посланы?

– Нас послал феликий князь Карл Петер Ульрих, – гордо заявил второй голштинец. – И фы будет отвечать за произволь. У нас есть саморучный рескрипт феликий князь на инспекций уральский штальверкен.

– А вот это очень кстати, – обрадовался Петенька. – Ну, ежели Иван таковой рескрипт в ваших бумагах не отыщет, я ведь с вас кожу рвать буду. Да, кстати, вы взяты за караул Тайной Ея императорского величества канцелярией по обвинению… Ну, с этим мы погодим немного. Сначала мы выясним кое-что другое. Вам знаком барон Христиан-Август фон Брокдорф?

– Я не знайт его, – быстро ответил Эрхард, а фон Заукен согласно кивнул. Слишком быстро, как показалось Петеньке.

Он делано вздохнул и развел руками:

– Ну, не знаешь так не знаешь, что поделать. Что же, Северьян Кондратьич, теперь поспрашивай ты, может, тебе он больше расскажет. Ты здешние дела до тонкостей знаешь, выясни, что им ведомо, что нет. И кто все-таки их послал. С этого начни. Либо наследник-цесаревич Петр Федорович, либо все-таки фон Брокдорф.

Северьян с некоторым сомнением глянул на Петеньку:

– Как спрашивать, господин поручик?

– Как умеешь, так и спрашивай. Только чтобы всю правду рассказали и бумаги нужные подписали. Кстати, распорядись, чтобы огонь в горне вздули, холодновато-то как-то. Да и вообще.

Глаза Северьяна снова блеснули зеленым и пригасли. Он медленно прошелся перед стоящими на коленях голштинцами, потом вдруг развернулся и с размаху пнул Эрхарда в грудь. Тот хрюкнул невнятно и повалился навзничь. Побелевший фон Заукен с трудом – губы тряслись – пробормотал:

– Вы не сметь так и официр… Это есть… Это…

– Продолжай, голубчик, продолжай, – кивнул Петенька.

Северьян, хекнув, ударил Эрхарда в живот.

– Ну что, – скучающе спросил поручик фон Заукена, – еще не надумали сказать мне, кто именно подослал вас? Нет у тебя выбора, сволочь голштинская! Все равно скажешь, рано или поздно, но скажешь. Зачем зря себя мучить? Признайся, тебе послабление выйдет. Матушка-царица милостлива, глядишь, просто ссылкой отделаешься.

Но фон Заукен, похоже, перестал понимать, что происходит, потому что Северьян, разгорячась, еще несколько раз ударил Эрхарда кованым сапогом по ребрам, да так, что у голштинца изо рта побежала струйка крови. Кстати, Петенька лишь сейчас обратил внимание, что сапоги у Северьяна очень даже своеобразные – тупые, квадратные носы, толстая подошва, усеянная гвоздями с большими шляпками, железные подковки на каблуках. И когда Северьян наступил этим каблуком на руку Эрхарда, тот аж взвыл.

– Ты не очень-то, – встревожился Петенька. – Как он мне бумаги подписывать будет?

– Не извольте беспокоиться, господин поручик. Я ему токмо леву. Правая-то вот она, цела-целехонька. Счас заговорит, стервь.

Но Эрхард потерял сознание, фон Заукена трясло, как в лихорадке, у него зуб на зуб не попадал. Однако ж голштинец пока ничего не сказал.

– Что же это ты, Северьян Кондратьич, попусту хвалился? – ласково поинтересовался Петенька. – Молчат ведь проклятые.

– Ништо, сейчас заговорят. – Северьян шумно потянул воздух и снял с пояса скрученный тугими кольцами кнут, который тут же развернулся, показав острые ребра. – Заговорят. А ну-ка, братцы, распластайте мне этого гуся, – показал он стражникам на фон Заукена.

Стражники сноровисто, что выдавало большой опыт, схватили голштинца, мигом содрали с него исподнюю рубаху и повалили на скамейку. Потом связали фон Заукену руки под скамейкой, вставили в рот какую-то деревяшку, чтобы невзначай не откусил язык, и один из стражников сел на ноги голштинцу.

– Готово, Северьян Кондратьич, можете начинать.

Северьян отступил на два шага, снова шумно втянул воздух, раздувая ноздри, размахнулся и аккуратно, чтобы не задеть стражника, ударил с оттягом. Кнут вспорол кожу не хуже булатного ножа, брызнула кровь. Петенька просто не мог не восхититься умением Северьяна, хотя зрелище было преужасное. Фон Заукен забился, что-то зарычал невнятно – мешал кляп, а демидовский приказчик так же быстро и точно нанес еще два удара. Три кровавые полосы легли рядом на желтоватой спине голштинца. Северьян, довольно осклабившись, сказал:

– Теперь спрашивай, господин поручик, он уже на все согласный. Доподлинно расскажет, ничего не утаит, а ежели утаит, так мы повторим. Я пока тихо бил, с бережением, а могу и до кости пропахать.

Он выдернул деревяшку изо рта фон Заукена и напутственно треснул его по затылку. Петенька удовлетворенно кивнул и вежливо поинтересовался:

– Ну как, барон, теперь будете отвечать? В общем-то, мне не особо много и нужно. Давно известно, что есть тайный подсыл прусского агента фон Брокдорфа, и нам требуется лишь оного агента на чистую воду вывести. А ты особливо и не нужен. Да, кстати, – повернулся он к стражникам, – а почему огонь в горне все еще не вздут? Холодновато что-то барону.

Двое стражников, отталкивая друг друга от усердия, бросились к горну, набросали туда щепок, благо какие-никакие дрова в кузне остались, и забренчали кресалами.

– Я жду, барон, – зевнул Петенька.

Фон Заукен хлюпнул разбитым носом и попытался вывернуть голову, чтобы увидеть поручика, однако сделать это привязанному к лавке было трудно. Тогда он монотонно забубнил:

– Мы, как официрен личный полк фюрст Карл Петер Ульрих, получит бефель от майне командир. Ми должен ехать Уральский гор и проводить инспекций шталь унд ваффенверке. Seine Hoheit приказать нам, мы простой зольдатен. Мы исполнять приказ, поручик, вы должен понимать, нам приказ – мы испольняйт. Это есть основа военный орднунг.

– Что вы должны были выведать здесь? Какие заводы посетить?

– Ми посещайт зафод господин Демидофф… – замялся фон Заукен.

Петенька кивнул Северьяну:

– Два!

Приказчик радостно оскалился и дважды вытянул голштинца кнутом по спине. Тот взвизгнул совершенно по-поросячьи, дернулся было, но веревка держала прочно, да и стражник по-прежнему сидел у него на ногах.

– Зафод… Зафод граф Шувалофф в этот… Гороблаг… не знайт точно, Эрхард знает, Эрхард, не я… – По щекам фон Заукена потекли слезы.

Петеньку в одно мгновение прошибли холодный пот ужаса и бурный восторг. Ужас от того, что ему стало понятно: великий князь подкапывается под семью Шуваловых. Сначала заводы отберет у Петра Ивановича, подорвав богатство семьи, а куда дальше дело повернет, и представить страшно. Радость тоже была понятна – теперь голштинцы полностью у него в руках, Александр Иванович закроет глаза, что бы тут поручик ни натворил, и благодарность графов также будет соразмерна его заслугам.

Но тут в кузницу ворвался ликующий Иван, который размахивал фельдъегерской сумкой с голштинским гербом на застежке – стилизованный белый кленовый лист на красном фоне.

– Отыскали, вашбродь, все отыскали, как и приказано! Только ничего не понятно, там бумаги не по-нашенски написаны, а которые вовсе цифирным письмом. Но все – избенку вверх дном перевернули, все здесь. Схоронено было под завалинкой! Все едино – нашли!

– Та-ак, – хищная улыбка заиграла на лице Петеньки. – Ну вот теперь мы с вами побеседуем, господа заморские. Обоих связать, кляп в рот, чтобы пискнуть и трепыхнуться не могли, пока я с бумагами разберусь. – Он на мгновение задумался, покусал нижнюю губу и знаком подозвал к себе сержанта: – Иван, теперь сделаешь вот что… – и зашептал что-то на ухо тому.

Иван, услышав, выпучился и даже отшатнулся.

– Да разве можно так, господин поручик!

– Поговори мне! Не токмо можно, но и нужно обязательно. Причем обязательно его шпагою. И не рассуждать, ибо сие – дело государево!

– Слушаюсь, вашбродь, – мрачно козырнул Иван и вылетел из кузни.

Поручик тем временем взялся за сумку. Сержант был прав, половина бумаг оказалась зашифрованной. Наверное, можно было поломать голову и разгадать шифр, вряд ли он был так уж сложен, но заниматься этим совершенно не хотелось. Прочие письма тоже оказались куда как интересными. Прежде всего, это было своеручное указание «по ордеру от наследника-цесаревича и великого князя проведать доподлинно, каковые заводы в шуваловском владении обретаются, в разор оным приведенные, лейтенанту же Эрхарду уяснить, которые заводы для лучшего произвождения в казну надлежит записать, и, приняв за благо, обязательства и привилегии на имя ЕИВ наследника-цесаревича и великого князя перевести. В рассуждении пользы приумножения милостиво поручено войти в управление оными заводами генерал-майору службы голштинской и кавалеру фон Брокдорфу».

Вот оно! Теперь Петенька уже не сомневался, кто именно стоит за всей этой авантюрой, однако что Брокдорф, Брокдорф не более чем пешка в большой игре, за ним стоят настоящие игроки. Причем вряд ли эти голштинцы что-то знают, но попытать их все-таки следует. Ну а о том, что в лице братьев Шуваловых цесаревич приобрел смертельных врагов, говорить уже не приходилось. Поэтому Петенька приказал караульщикам облить Эрхарда водой из ведра, дабы привести в чувство, и усадить на скамейку. Одновременно он показал Северьяну на ржавый железный шкворень, валявшийся в углу, и на огонь, весело потрескивающий в горне. Сначала приказчик не понял, что от него требуется, но когда поручик нетерпеливо махнул рукой, Северьян сначала удивленно выпучил глаза, а потом уважительно хмыкнул в бороду и сунул шкворень в огонь.

Эрхард, сидя на лавке, ненавидяще сверлил Петеньку взглядом, и хотя изо рта у него продолжала сочиться кровь, вид у голштинца был самый вызывающий.

– Ну, вот мы и снова встретились, – прошипел Петенька. – Забыл небось? Не узнаешь? Напомнить тебе скачки голштинские по прошпектам столичным? И поручика Ханыкова тоже забыл, думаю? А я вот нет, я все помню, всем обидам счет веду, и теперь ты этот счет до последней полушки оплатишь!

– Я не понимайт, о чем вы гофорить, – кисло произнес Эрхард. Скрученный, с кляпом во рту, фон Заукен задергался у стены, но не смог издать ни звука.

– Зато я все прекрасно понимаю, – криво усмехнулся Петенька. – Твой сообщник показал, что вы получили дирекцию от наследника-цесаревича произвести инспекцию заводов Уральских, что видно также из бумаги, подписанной Петром Федоровичем. Но с каковой целью? Передать заводы великому князю? Это тоже, но не верю, что этим все заканчивается. Что написано в листах цифирных и кто оные листы вам вручил?

– Я ништего не буду гофорить, – огрызнулся Эрхард. – Мой господин Карл Петер Ульрих, только перед ним я отвейчат. А тебя за самоуправство на дыбу поднимут.

– Но-но, не грозись, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Петенька. – Если что и будет, то еще где и когда, а тебя я спрашиваю здесь и сейчас. И отвечать ты будешь. Зачем противиться? Нам лишние хлопоты, а тебе мука напрасная, в Тайной канцелярии говорят все. Северьян, давай сюда.

Приказчик вытащил из горна шкворень, один конец которого уже светился малиново-жарко. Обмотав второй конец шкворня оборванным рукавом голштинской рубахи, Северьян медленно пронес раскаленное железо перед самым лицом Эрхарда. Тот побледнел, но все-таки нашел в себе силы ответить хрипло:

– Вы не смеете… Unmöglich…

– Вероятно, еще как вероятно. Северьян, левый! – рявкнул поручик.

Двое стражников схватили Эрхарда за плечи, чтобы не отстранился, и Северьян плавным движением вдавил раскаленное железо в левую глазницу Эрхарда. Тот вскрикнул дико и обмяк.

– Хватит, – приказал Петенька, – облить водой, привести в чувство. – Потом потянул носом и подозрительно посмотрел на фон Заукена, на подштанниках которого расплывалось рыжее пятно. – Тьфу!

В общем, голштинцы запирались не слишком долго. Очень быстро выяснилось, что помимо официальных бумаг, выправленных адъютантами цесаревича, согласно каковым им надлежало разобраться с шуваловскими заводами, имелось и другое указание, записанное в тех самых цифирных листах, которые они получили также у Брокдорфа. Но там было указано выяснить, сколько пушек могут лить демидовские и шуваловские заводы, особливо тяжелых, могут ли на тех же заводах фузеи быть изготавливаемы, главное же задание было выяснить конструкцию секретных шуваловских гаубиц и по возможности раздобыть соразмерные чертежи. Кроме того, надлежало составить краткий обзор медных и прочих шахт, каковые для военного строения могут быть употреблены, приисков золотых и каменных… Ну, в общем, всего, что только мог дать Урал-камень. Все сведения должно записывать мудрой литореей на немецком языке, а готовые цифирные листы представить генерал-маэору и кавалеру фон Брокдорфу.

Петенька даже плюнул от отвращения.

– Невысоко же нас ценит Брокдорф! Чтобы такую цифирь разгадать, много времени не требуется!

– Господин поручик, – осторожно вставил Северьян, – а что теперь с этими делать? Они ведь расскажут, да и вид у них сейчас…

– Да, да! – загорелся фон Заукен. – Мы фсе будет рассказывайт! И фас будут erhаngen!

– Ну, это уж совершенная глупость, – немного рассеянно пробормотал Петенька, озабоченный чем-то иным. – Значит, так, – обратился он к стражникам, – злодеев голштинских связать надежно, усадить на лошадей. А потом проваливайте и накрепко забудьте все, что только что здесь видели и слышали. Это есть слово и дело государево, занималась всем Тайная канцелярия, и не дай вам бог в наш розыск попасть. Не было ничего, ничего не видели и не слышали, на том стойте крепко.

И не слушая заверений стражников, Петенька тронул коня с места. Когда они отъехали немного от завода, Петенька от души зевнул, все-таки провозились они почти всю ночь и спать хотелось, и обратился к приказчику:

– А что, Северьян Кондратьич, ты тут все окрестности хорошо знаешь, подскажи, куда нам лучше злодеев спрятать. Ведь не нужны они больше. Все, что требовалось, сказали и теперь могут сказать лишь то, что нам вовсе не требуется.

– Да бросить их просто в лесу, пущай волки порадуются, – по простоте душевной предложил Иван.

– Цыть, ты! – не слишком грозно оборвал его поручик. – А вдруг кто другой наткнется? И да где здесь сейчас волки, всех давно пораспугали. В пруд, может, какой спустить?

– А ну как всплывут? – усомнился сержант. Вся эта беседа велась так, словно голштинцев здесь уже и не было. Да, собственно, для Петеньки так оно и было: задание Александра Ивановича он исполнил точно и быстро, вражеские подсылы обезврежены, теперь следовало отчитаться. А вот фон Заукена и Эрхарда била крупная дрожь, они даже пытались что-то сказать, но сержанты предусмотрительно заткнули им рты, поэтому ничего, кроме невнятного мычания, у них не получалось. Наконец Северьян рассеянно, как бы о чем-то постороннем, тихо произнес:

– Тут неподалеку есть старые шурфы. Когда-то покойный ныне владетель Акинфий Никитич розыск делал руд всяческих, били шурфы и дудки, вот они и остались. Где, что, как – никто уже и не помнит, но если поискать, времени много не займет. А в шурфы те точно никто уж и не полезет.

Петенька на секунду задумался, потом решительно тряхнул головой:

– Так и сделаем. Веди. Уж ты, старый волк, точно знаешь, где они.

Северьян ухмыльнулся, но глаза его так и остались непроглядно черными, зеленые искры куда-то запропали.

– А то… Токмо пристрелить их, может, сначала?

– Зачем? – не понял Петенька. – Так сбросим, возиться еще. К тому же изменники государыне и наймиты прусские. Четвертовать положено, но я человек мягкий.

– Ну, ты, поручик… – покачал головой Северьян. – С таким служить завсегда за удовольствие почту.

* * *

Переночевать им пришлось в лесу, поручик не хотел более показываться на заводе и отвечать на неловкие вопросы. Май на Урале – не самый теплый месяц, а потому спалось не слишком хорошо, однако ж кошмары Петеньку не мучили, гораздо больше его волновал предстоящий разговор с Демидовым, потому что нужен был сейчас, ох как нужен такой союзник. А вдобавок поручику вдруг загорелось переманить к себе Северьяна, очень уж полезным оказался демидовский приказчик и, судя по всему, не боялся запачкать руки, Тайной канцелярии такие люди нужны.

Когда же они вернулись в демидовскую вотчину, хозяин встретил их с прежней холодностью. Ну не рад был Никита Акинфич визитерам из стольного Петербурга – и все тут, однако пригласил Петеньку снова в свои палаты, да и о сержантах приказал холопам позаботиться. Стол был накрыт ничуть не менее роскошно, чем в прошлый раз, и Петенька с удовольствием отдал должное наливочкам и закусочкам. Ночевка в весеннем лесу весьма даже способствовала пробуждению аппетита. Лакеев и слуг не было, потому что оба понимали: разговор предстоит непростой и свидетели лишние совершенно не нужны.

Никита Акинфич недолго играл радушного хозяина, выждал только, пока гость немного перекусит, и поинтересовался вроде бы равнодушно, как о чем-то совсем постороннем:

– Ну как, нашлись голштинские офицеры?

Петенька уловил фальшь в его тоне, однако в любом случае откровенничать на сей предмет он не собирался и потому со вздохом ответил:

– Милейший Никита Акинфич, как правильно вы предупреждали, что дороги местные полны лихих людей. Подозреваю, что бедные голштинцы попали к ним в лапы и сгинули безвестно. Во всяком случае, нам их отыскать не удалось, как мы ни старались. Да, собственно, вы своего слугу спросить можете, который вместе с нами ездил, Северьян вам все детально обскажет.

Демидов долго молчал, исподлобья глядя на Петеньку, словно никак не мог прийти к какому-то решению. Потом вздохнул тяжко и кивнул:

– Так и сделаю.

– Кстати, – ласково улыбнулся Петенька, – а не согласитесь ли вы отпустить такового Северьяна с нами? Очень, знаете ли, пришелся он мне по душе, многополезный человек. И умный не в меру нынешнему подлому состоянию. Хозяину предан, аки пес.

Демидов даже подскочил в кресле, едва не выронив хрустальный бокал.

– Да вы что, господин поручик?!

– Совершенно серьезно говорю: позвольте Северьяну поехать с нами. Тайной канцелярии такие люди очень даже нужны, жаль только, отыскать их сложно. Ну а за его высокографским сиятельством Александром Ивановичем благодарность не пропадет. Он хорошо помнит и друзей своих, и врагов не забывает, – как можно равнодушнее произнес Петенька.

– Опять грозить?! – вспыхнул Никита Акинфич.

– Да ни в коем случае, – поспешил успокоить Петенька. – Мне после завершения розыска преступных голштинцев велено вам передать еще один ордер, только теперь от генерал-фельдцехмейстера графа Петра Ивановича Шувалова. Полагаю, вам будет интересно с ним ознакомиться, секретные рескрипты и ордеры наша канцелярия хранить умеет. – И то правда, помянутый пакет Петенька в свое время передал сержантам со строжайшим наказом беречь пуще глаза, что они и сделали. А потому во время ревизии, демидовскими служками учиненной, пакет не был найден. – Дело касается литья пушечного и вообще изготовления воинского снаряда на ваших заводах. Дело крайне секретное и важное, потому обычным фельдъегерем вам пакет и не послали, офицер Тайной канцелярии выбран был. Сами же понимаете, если даже досюда голштинские подсылы добраться сумели, то веры нет никому.

– И мне? – с кривой усмешкой поинтересовался Демидов.

– И вам, – твердо ответил Петенька. – Верить должны попы, а Тайная канцелярия обязана знать. Потому она и бдит неустанно за всеми и каждым, потому что лишь такое знание может обеспечить спокойствие империи и расстроить козни и происки врагов ее. Неусыпный надзор за всеми и каждым есть незыблемая основа государственности!

Демидов покрутил головой и снова внимательно посмотрел на поручика, только на этот раз к удивлению откровенно примешалось уважение. После этого он сломал сургучные печати, достал из конверта лист бумаги, пробежал его, шевеля губами. Хмыкнул. Прочитал еще раз, уже более медленно и внимательно. Откинулся на спинку кресла и глубоко задумался, потом спросил:

– И это серьезные предложения?

– Не могу знать! – отчеканил Петенька. – Сие дело государственное, до нас не касаемое, каждый знает только то, что положено – и не более! Мое дело – имать голштинских подсылов, передать пакет. Сверх того мне ничего не приказано. Одно могу сказать – его высокографское сиятельство Петр Иванович такими вещами не шутит.

– Да, придется, видимо, мне самому в Питер ехать, чтобы это дело с Петром Ивановичем обсудить. – Петенька буквально увидел, как в голове Демидова защелкали счеты, прикидывающие: туда прибыль, сюда возможные убытки, только странные это были счеты. Вместо костяшек по проволочкам скользили золотые монеты и черепа человеческие. Впрочем, чего только человеку не помстится.

– Только спешите, потому что летом начнутся великие сражения с врагом и тогда говорить уже должны будут не люди, а пушки.

– Да вы, поручик, знаменитым риторам прошлого ничуть не уступите, – ухмыльнулся Демидов. – Прямо-таки Цицерон какой. А предложения очень даже интересные. Впрочем, как я понимаю, вы, поручик, отправляетесь в столицу немедленно?

– Совершенно верно. Мне нужно доложить начальнику Тайной канцелярии об исчезновении голштинцев, дабы были организованы надлежащие поиски. Кроме того, наверняка будет учреждена особая инспекция, каковая будет обеспечивать секретность работ на Урале. Король Фридрих получит преизрядный сюрприз, когда встретится с нашей артиллерией, оснащенной вашими пушками. – Он широко улыбнулся, но ответной улыбки Демидова не дождался, тот был хмур и серьезен. – И мы сделаем все возможное, чтобы заводы уральские остались неизвестными нашим врагам. Но самое главное – оставить в неведении про заводы да про пушки, на них отлитые, друзей наших лучших. – Видя, что Демидов не до конца его понимает, Петенька пояснил: – Вы ведь желаете остаться владельцем своих заводов, приисков и шахт? Желаете. А ведь, не приведи господь, случится что с матушкой-государыней, да продлятся дни ее счастливого правления, Карл Петер Ульрих Голштинский живо перепишет их какой-нибудь сволочи саксонской али вюртембергской! Нет, Никита Акинфич, связаны мы накрепко одной веревочкой, даже не веревочкой, цепью корабельной. Нет у русского заводчика иной защиты от пиявок иноземных, кроме нас!

– Но и себя его высокографское сиятельство не забывает, – съязвил Демидов.

– Гороблагодатские заводы графа Петра Ивановича тако же будут употреблены для литья пушек, – строго указал Петенька. – И для него есть большая разница, кого именно защищать: временщика и льстивца, обманом вкравшегося в доверие к монахине, паче того к чужеземцу, который в России видит лишь средство низкого обогащения.

– Да при словах таковых мне самому впору «Слово и дело!» кричать! – ухмыльнулся Демидов.

– Не крикнешь, Никита Акинфич, не крикнешь, ибо вот она, Канцелярия тайных и розыскных дел, тут уже и всякие коварные происки и помыслы прозрит и разоблачит без промедления. Да к тому же, как я уже сказал, мы сейчас должны держаться заодно, потому что жестокие времена наступают.

Никита Акинфич снова задумался, потом решительно взял серебряный колокольчик, стоявший рядом на столе, и взмахнул. Тут же из ниоткуда возник послушливый лакей.

– Пригласи сюда Северьяна Кондратьевича, – приказал Демидов.

Северьян появился практически немедленно, словно бы ожидал поблизости. А может, действительно ожидал? Никита Акинфич исподлобья посмотрел на него, пожевал губами, а потом произнес:

– Его благородие господин поручик говорит, что очень ему твоя служба понравилась. А потому хочет поручик тебя с собой забрать в Петербург, определить в служители Тайной канцелярии. Да я вот не слишком хочу отпускать верного слугу, который мне тут во многих делах помогал. Да он и сам, наверное, не захочет, не так ли?! – с нажимом произнес Демидов, вперив взгляд в Северьяна.

Но, как давно понял Петенька, смутить Северьяна-убойцу было невозможно, а потому тот бестрепетно ответил:

– Хочу послужить матушке-государыне, искупить свои вины перед всемилостивейшей императрицей и прощение заслужить.

– Да-да… – рассеянно подтвердил Демидов. – Забыл уже, как я тебя от острога, а то и плахи спас? Ты же мне по гроб жизни обязан. Или, может, ты хочешь в Тайной канцелярии рассказать о делах Демидова и этим свою голову выкупить?

– Да как же такое можно, Никита Акинфич? – даже обиделся Северьян. – Как вы такое о слуге своем верном подумать могли? Я ведь никогда ни словом, ни помышлением даже вашему делу не изменял. Всегда ровно верный пес служил. Нешто я не знаю, что изменникам нигде веры нет, потому что предавший однажды обязательно предаст и второй раз. Так что не извольте беспокоиться, Никита Акинфич, все, что я видел и слышал здесь, так и останется со мной, так и умрет со мной. Просто ведь служба ваша не пожизненная каторга, можно и перейти на государственный кошт.

– Вот это ты верно сказал. Умрет с тобой, потому что демидовские тайны тяжкие, а демидовские руки длинные.

– Это ты напрасно, Никита Акинфич, – успокоил его Петенька. – И Северьян прекрасно понимает, и я сам знаю, что есть тайны, которым надлежит оставаться сокрытыми, потому что никто не выиграет, если они на свет выплывут, зато проиграть могут все. К тому же помнишь, что я тебе сказал? Мы сейчас союзники, и ссориться нам не стоит. К тому же у тебя слуг верных хватает, одного можешь отпустить.

Демидов даже головой покрутил.

– Умеешь ты, поручик, уговаривать, умеешь. Ладно, быть по сему. Северьян у меня не крепостной, держать не могу, неволить не хочу. Более того, за службу верную награжу тебя по-демидовски, не скупясь. – Он ухмыльнулся. – Хотя не всем демидовская награда по душе. – Он кивнул слуге: – Передашь ключнику, чтобы отсчитал Северьяну Кондратьичу за службу верную да на добрую память о Демидовых две тысячи рублей.

– Никита Акинфич, благодетель, – согнулся в поклоне Северьян. И то правда, сумма была более чем внушительная, поручику ее и не выслужить, генеральская награда.

– Ну ладно, – решительно хлопнул по столу Демидов. – Раз ты, поручик, торопишься, так и нечего нам засиживаться. Завтра поутру подадут тебе возок, тогда же и ты получишь от меня подарок, да такой, что еще не раз поблагодаришь и вспомнишь. Ты ведь поручик? Вот и будет тебе кое-что из воинского снаряда, а ты, Северьян, – голос Демидова вдруг подернулся льдом, – сослужишь мне на прощание последнюю службу. Тоже чтобы помнил подольше о Демидовых…

* * *

В общем, проснулся Петенька в наипрекраснейшем настроении, в эту ночь сильфиды ему спать не мешали. С одной стороны, конечно, досадно, зато с другой – выспался без всяких помех, тем более что предстоял отъезд, а это дело нудное и утомительное. После скромного (всего девять блюд) завтрака в компании Никиты Акинфича лакей сообщил, что возок ждет, и они вместе, чуть ли не под руку, вышли на крыльцо.

Возок и впрямь стоял у крыльца, но главное – их дожидался еще один лакей в пудреном парике, державший в руках некий предмет, завернутый в синюю саржу. Демидов довольно осклабился и сделал ему знак подойти.

– Вот, господин поручик, как я и обещал, мой тебе подарок.

Лакей, повинуясь знаку хозяина, развернул сверток, и Петенька увидел длинную саблю с почти прямым клинком и непривычно длинной рукоятью. Не успел он спросить, зачем, собственно, ему еще одна, как Демидов взял черные кожаные ножны, выложенные серебром, и ловким движением выхватил саблю. И вот здесь Петенька удивился – клинок сверкнул на солнце непривычным фиолетовым отсветом. Демидов вежливо подал ему оружие.

– Вот она, красавица. В ваших столицах таковых не видывали, нет там их и быть не может. Токмо в наших краях такое чудо и сыщется, любую вашу словно соломину рассечет!

Петенька обиделся:

– Не уверен! У меня отличный клинок, мне его дядюшка подарил, когда меня в офицеры произвели. Золингеновская сталь! Знаменитый «волчец»!

Демидов расхохотался:

– Волчец!.. Шавка дешевая! Клади свой клинок сюда, покажу тебе, на что способна настоящая уральская сталь! Это тебе не паршивым европам чета!

Оскорбленный Петенька выхватил из ножен свою саблю, которая тут же явила взору настоящие булатные коленца и клеймо славных немецких мастеров «Solinger Eisenhauer Damaststahl».

– Вот! Настоящий рубитель железа! Ему цена – на вес золота!

Но Демидов только скривился презрительно:

– Тогда моя – втрое против золота! Сказал же я: не может немчура несчастная с моими мастерами состязаться, куда немцу жидкому против русского. Держи крепче свою саблю!

Взбешенный Петенька поднял свою саблю лезвием вверх, Никита Акинфич размахнулся с плеча, свистнул фиолетовый клинок, сильный удар, резкий треск… И Петенька квадратными глазами уставился на огрызок длиной полпяди, который только и остался от прекрасного клинка.

– Ну что, поручик, а как бы в бою встретил такую саблю?! – издевался Демидов. – Сумел бы ты потом рассказать о славной баталии? Вот каков мой подарок тебе. Держи, – и он протянул Петеньке клинок.

Поручик благоговейно взял его двумя руками и поднял к глазам, чтобы рассмотреть получше. Да, сабля была действительно необычная. Длиной чуть более вершка, изогнутая меньше, чем обычная гусарская сабля, что позволяет достаточно свободно не только рубить, но и колоть. Сабля почти не утончалась у обуха, зато к лезвию сходила до тонкости волоса. Петенька внимательно оглядел клинок – ни единой зазубрины! Вообще никакого следа, хотя она легко перерубила знаменитую золингеновскую сталь. Непривычный фиолетовый оттенок говорил о каком-то совершенно особом составе, но спрашивать Демидова было бы глупо и опасно. За такие секреты убивают людей и поважнее поручика Тайной канцелярии. Необычная рукоять длиной около двух четвертей, витая серебряная гарда. А на клинке, возле самой рукояти, красовалась чеканка – золотой грифон, припавший к земле и яростно разинувший клюв, словно бы готовый броситься на врага.

– Никита Акинфич, – растерянно промямлил Петенька, – я не могу принять такой подарок. Таковую саблю впору царю носить, да и то не у всякого найдется.

– Нет-нет, ваше благородие, не обижай. От чистого сердца дарю, чтобы между нами любовь была да приязнь. Сам же говорил – мы одной веревочкой повязаны. А ежели откажешься дар принять, так я ее сам в пруду утоплю, поскольку уже своей и не считаю. А чужие вещи дома зазорно держать. Немецкие же железки выкинь и забудь, а графу Петру Ивановичу так и скажи: Демидов, мол, может лучше, чем в преславных европах, работать. Хотя сам понимаешь, такая сабля не для всех.

Впрочем, Петенька не особо и сопротивлялся, потому что искус был слишком велик.

– Благодарствую, Никита Акинфич, все как есть Петру Ивановичу да Александру Ивановичу обскажу. Думаю, дело у нас сладится к обоюдной выгоде. Но уж и ты, как говорили, не затягивай с визитом в столицу нашу. Генерал-фельдцехмейстер ждать не любит.

– Не затяну, не бойся, – странным тоном заверил Демидов. – Северьян, подь сюды! – гаркнул он вдруг во всю глотку.

Тут же появился Северьян, непривычно благостный, в чистой синей поддевке. Вежливо поклонился:

– Звать изволили, Никита Акинфич?

– Изволил, – недобро ухмыльнулся Демидов. – Помнишь, Северьян, говорил я тебе, что придется последнюю службу сослужить мне?

– Помню, Никита Акинфич.

– Ну так вот… Позволь, поручик, на минутку саблю одолжить.

Петенька, ничего не понимая, передал Демидову саблю, но тот сразу вручил ее Северьяну. Северьян побледнел немного, но тут же в глазах его заплескала непроглядная черная водица.

– И ты, поручик, запомни, каковы иногда бывают дары Демидовых, – прошипел Никита Акинфич голосом, больше всего напоминающим гадючий. – Слуги! – Он дважды хлопнул в ладоши. – Приведите-ка сюда девку негодящую.

Двое здоровенных конюхов притащили… По спине Петеньки пробежала холодная струя. Притащили одну из тех сильфид, что обучала его вокабулам французским, потом предупредила о Северьяне. Руки ее были связаны за спиной, рот заткнут какой-то тряпкой, а в глазах… Второй раз взглянуть ей в глаза Петенька не посмел.

– Дурные слуги имеются в каждом доме, – наставительно произнес Демидов. – И каждый хозяин с ними по-своему обращается. Помнишь, Северьян, я говорил тебе, что предателям веры нет и предавший один раз предаст и второй? Ты поступил по правде хозяйской и все мне рассказал, а уж выяснить, кто предупредил питерского поручика, труда не составило. Кнут любой язык в момент развяжет. Вот я искореняю измену в доме своем сразу и бесповоротно, тебе и поручаю суд справедливый свершить над языком длинным да головой пустой.

Петенька понял, что сейчас произойдет, хотел было возмутиться, но увидел в глазах Никиты Акинфича ту же самую непроглядную чернь, что у Северьяна, и не посмел сказать ничего. Девка даже и не трепыхалась в руках конюхов, похоже, Никита Акинфич хорошо вышколил дворню, понимали людишки, что любая попытка сопротивления себе же дороже обойдется.

– Вот и покажи, Северьян, на что ты способен и на что способен клинок демидовский. Пусть причастится крови, ему ведь теперь долгая жизнь в кровавых баталиях предстоит. – И не понять было, всерьез он это произносит или насмехается. – Рассечешь ее с одного удара, пожалую тебе еще сто рублей, не рассечешь – пожалую сто плетей. И помни, что теперь ты кровью повязан прямо на глазах поручика Тайной канцелярии, а что за душегубство бывает… Сам знаешь. Поэтому, ежели что, не три, но семь раз подумаешь, изменять ли Демидовым. Ну, давай, голубчик, не тяни, а то кони уже застоялись.

Глава 6

По возвращении в столицу Петенька должен был незамедлительно явиться с докладом к графу Шувалову, но решил не слишком торопиться. Все-таки вояж на Урал подзатянулся изрядно, поручик вымотался и отощал, а потому для начала отправился на свою квартиру, чтобы почиститься и отоспаться. Никого из товарищей он не встретил, супротивников тоже не видел, чему был только рад. После хорошей баньки, напарившись и отмывшись до скрипа, он завалился спать, однако рано утром был разбужен бесцеремонным стуком в дверь. Кулаки были увесистые, и дверь жалобно потрескивала. Перепуганный поручик поспешно схватил пистолет – за время своего путешествия он привык класть рядом с подушкой заряженный пистолет – и осторожно спросил:

– Кто там?

– Господин поручик, вас незамедлительно в канцелярию требуют, – пробасили в ответ.

– Кто требует? – Петенька начал лихорадочно вспоминать: чем же таким он мог провиниться, что за ним караул прислали, да вот так прямо с утра? Вроде бы не за что.

– Не могу знать, вашбродь. Только их высокографское сиятельство приказали, чтобы немедля.

– Хорошо, братец, сейчас оденусь и пойду.

– Не могу, вашбродь. Так что приказано дождаться и сопроводить!

Петенька нервно передернул плечами. Явиться в Тайную канцелярию за караулом ему совсем не улыбалось. Неужели все-таки что-то стряслось? Кляузы голштинские всплыли? И всю дорогу в сопровождении здоровенного преображенского капрала он мысленно перебирал свои вины и проступки, но никак не мог найти ответа.

Однако ж граф Александр Иванович повел себя как-то немного странно: вместо того чтобы потребовать отчет, он долго разглядывал Петеньку и внушительно молчал. Лишь после того, как поручик совсем разнервничался, предчувствуя что-то нехорошее, начальник Тайной канцелярии поинтересовался:

– Ну как тебе конь показался?

Оторопевший Петенька невпопад ляпнул:

– Какой конь?

– А у тебя их уже несколько? – усмехнулся граф.

Петенька покраснел до ушей.

– Ах, ваше сиятельство, не имел до сих пор возможности поблагодарить вас. Это поистине сокровище, а не конь.

– Ладно, пустое, – отмахнулся граф. – Тайная канцелярия имеет возможность дать своим офицерам все самое лучшее, потому как сие необходимо для исполнения их обязанностей. Вот, предположим, тебе потребуется нагнать какого-либо злодея, и как ты это сделаешь, если конь у тебя будет ледащий? А злодея упускать никак нельзя. Вот потому и получаешь ты такого жеребца.

Объяснение показалось Петеньке надуманным, но спорить он не стал.

– Ну-с, давай рассказывай, чего ты на Урал-камне натворить успел, – добродушно предложил граф. – Слухами земля полнится, говорят, у вас там сплошные приключения, прямо «Тысяча и одна ночь»: темные пещеры, несметные сокровища, коварные злодеи, благородные халифы…

– Насчет благородства я бы повременил, – осторожно возразил поручик. – Никита Акинфич Демидов – это человек себе на уме. Все делает к своей выгоде и противников уничтожает беспощадно.

Александр Иванович криво усмехнулся.

– Ну, значит, помогал нам он из своей выгоды. Впрочем, ему с Урала торговать со всякими Пруссиями или Швециями несподручно, мимо нас мышь не проскочит, не то что обоз с железом, а тем паче с пушками. Так что уральскому набобу дружить с Тайной канцелярией сам бог велел. Интересно, тебя подарками завалил тоже ради собственной выгоды?

– Это какими подарками? – сделал оскорбленное лицо Петенька.

Шувалов откровенно расхохотался.

– Ну, один сейчас у тебя на боку висит, не так ли?

– Разве это подарок… – смутился Петенька.

– Между прочим, подарок дорогой. Если уж сабля оказалась лучше золингеновского клинка, значит, дорогой. Раньше такие клинки дороже золота шли. Да, научился Демидов сталь варить, не чета всяким там Европам. Говорят, тамошние шаманы много секретов знают, в том числе и до железа касаемых. Но сабля ладно, это как бы ерунда. Но вот что с изумрудами делать?

Петенька остолбенел. Вроде никому не показывал, никому ни полслова, а поди ж ты. Дело в том, что, уже отъехав из Невьянска, он в своих вещах нашел красную сафьяновую шкатулку, открыл – и остолбенел. В глаза так и брызнули мириады зеленых искр. Изумруды! Да еще какие! Когда и каким образом слуги демидовские подложили шкатулку с золотым гарнитуром, изукрашенным дорогими камнями, неведомо. Да, расщедрился уральский заводчик не в меру. Но не поворачивать же назад, чтобы украшения вернуть? Вот и промолчал Петенька, да только, видимо, молчание далеко не всегда спасает.

– Какие изумруды? – беспомощно трепыхнулся он.

– Те, что тебе Демидов преподнес. Колье, серьги, брошь. Ты хоть знаешь, какая им цена?

– Нет.

– Вот тот-то и оно, что не ведаешь. Тысячи три, не менее. – У Петеньки волосы дыбом встали. – За такой подарок Демидов с тебя много потребует. Хотя что с тебя, голодранца, взять, – вздохнул граф, – с меня требовать будет. Хитер, змей.

– И что теперь делать?

– Да ничего не делать, – совершенно неожиданно сказал Шувалов. – Я так полагаю, лично ты это колье носить не собираешься. Так что можешь подарить своей невесте.

– Какой невесте? – тупо переспросил Петенька.

– Мальчик, не забывай, где ты находишься, – наставительно произнес Шувалов. – Мы – Тайная канцелярия, значит, мы обязаны знать все и про всех. Всевидящее око государево, вот мы кто, и ты должен привыкнуть к этому, раз ты служишь у меня. Для нас нет секретов, для нас нет запретных тем. Поэтому можешь смело дарить изумруды княжне Даше. Но послушай совет человека опытного: не спеши кидать все сразу, ведь нового подарка тебе Демидов не сделает. Подари сначала брошь, а уже потом, когда потребуется, и все остальное.

Петенька зарделся. Шувалов встал из кресла, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, потом посмотрел ему прямо в лицо, но теперь взгляд его заледенел.

– Ладно, оставим пока личные обстоятельства. У преступных голштинцев были изъяты цифирные листы. Где они?

– Вот, – вскочил Петенька, протягивая ему засургученный пухлый пакет, – прочитать пока не удалось, однако оные преступные подсылы говорили, что действуют по приказу великого князя Петра Федоровича.

– Почему-то я в этом не сомневался. Хотя даже цесаревич здесь не более чем простая пешка. Мы знаем, кто этой пешкой вертит, голова сия находится в Берлине. Но вот где находятся руки преступные? Конечно, мы должны выкорчевать корни измены, сколь глубоко они ни сидят, но также должно и выполоть тщательно все побеги. Без побегов корни безвредны, и если нам недостанет сил вырвать глубоко сидящий корень, то побеги мы изничтожим беспощадно. Ну как, установил, кто главным подручником выступает?

– Установил, ваше сиятельство. Оные злодейские голштинцы фон Заукен и Эрхардт действовали по наущению генерала голштинской службы Брокдорфа. Ему же должно было передать все цифирные листы со сведениями, на Урале полученными. Кому их Брокдорф далее передавать собирался, не ведали.

– Небось расспрашивали со всей строгостью? – ухмыльнулся Шувалов.

– Как положено в делах изменных.

– И допросные листы имеются?

– Имеются, ваше сиятельство. По всей форме. Сержанты подтвердить могут, потому как при допросе присутствовали, все видели и слышали.

– Молодец, в нашем деле правильно оформленная бумага большую силу имеет, – похвалил Шувалов. – Но более никто к делам изменным касательства не имел?

Петенька понял, что запираться с начальником Тайной канцелярии себе дороже, совершенно неведомым образом граф Шувалов узнавал всё и вся, даже такие вещи, которые обычно прячешь от самого себя. Поэтому он сразу признался:

– С разрешения господина Демидова забрал я себе служителя заводского, некоего Северьяна.

– Помню, как же, – кивнул Шувалов. – За многие зверства была отобрана деревня и сослан в рудничные работы. Значит, Никита Акинфич решил его надсмотрщиком поставить? Дельно. А ты его в каком качестве приспособить решил?

Петенька даже растерялся, вот об этом он как-то не подумал. А говорить, что взял Северьяна-убойцу личным палачом, было совсем не с руки. Поэтому он, немного помявшись, ответил:

– Приказчиком для особых поручений, ваше сиятельство.

– И чего оный Северьян от тебя потребовал? – жестко спросил Шувалов.

– Хочет за службу верную и заслуги особые возвращения достоинства дворянского и имения, в казну отобранного.

– И ты ему это посулил? – изумился Шувалов. – Смел же ты, мальчик, если за государыню-матушку решать взялся.

– Никак нет, – по-солдафонски вытянулся поручик. – Обещано было похлопотать по казенной линии, оставив решение на благоусмотрение вашего сиятельства. Ежели решите перед государыней ходатайствовать, прошение ей представлено будет. Не решите – останется в прежнем подлом состоянии.

Шувалов подумал немного, а потом решительно хлопнул ладонью по столу:

– Быть по сему! Сейчас ступай, мы тут разбираться будем с листами цифирными, как прочтем, так я призову тебя для дальнейшего. А пока сиди тише воды ниже травы, потому что фон Мюникхузен свою ябеду так и не отозвал. Поэтому попадаться на глаза голштинцам тебе не следует. Княжну Шаховскую проведать разрешаю, но чтобы без особой огласки!

* * *

Хитер был граф Александр Иванович, ох как хитер! Никогда и ничего он не делал запросто, обязательно с какой-то потаенной целью, а часто так и двумя целями или вообще тремя. Он прекрасно знал, что брат его Петр Иванович, хоть и был генерал-фельдцехмейстером и человеком наибогатейшим, все-таки имел противников при дворе государыни. Да, многие вельможи заискивали перед ним и по богатству его, и потому что двоюродный брат Иван Иванович был в большом фаворе у императрицы, но находились и противники. Та же семья князей Шаховских холодно смотрела на графа, хотя первую скрипку здесь играл князь Яков Иванович, человек надменный и самовлюбленный. Он презирал недавних графов, поскольку вел свой род от Рюрика, чем немало кичился. Иван Иванович пытался их примирить – безуспешно. Но Яков Иванович не поддался и заявил однажды Петру Ивановичу: «Теперь вы уже довольно богаты и имеете большие доходы, а я при всех высоких титлах своих и не мыслил еще о каких-либо приобретениях! Дадим, в присутствии его превосходительства, честное слово друг другу: отныне впредь не заниматься более увеличением нашего достояния, не следовать влечению страстей своих, отступая от обязанностей и справедливости, но идти прямым путем, куда долг, честь и общая польза сограждан будут нас призывать. Тогда только соглашусь я носить имя вернейшего друга вашего; в противном случае молчать перед вами, угождать вам и ласкать вас я не буду, чего бы мне то ни стоило».

Вот Александр Иванович и решил, что если не годится прямой штурм, то подойдет обходной маневр. Если удастся, примет князь Михаил Иванович его любимца, так, глядишь, и непреклонный старик помягчеет. Тем более что и на самого Петеньку Валова у Александра Ивановича имелись особые виды. Породниться со старинным дворянским родом ему будет очень даже полезно. Собственно, поручик уже понял, что пользуется особым благоволением начальника Тайной канцелярии, вот только никак решить не мог: радоваться ему такому счастью или, наоборот, печалиться.

Правда, сначала подумал было граф о том, чтобы поручика бросить прямо в горнило, чтобы мог он отличиться по всем статьям. Братец Петр Иванович затеял выяснить досконально состояние прусской Литвы, с каковой целью отправил туда нескольких офицеров, дабы те прояснили состояние крепостей и дорог. Оные офицеры были, опаски ради, снабжены аттестатами о полном абшите, сиречь отставке, «дабы они, в случае взятия их, могли отзываться, что они из службы уволены». Но не потребовалось. А пользу они принесли преогромную, русская армия видела и знала, куда идти и что делать. Иначе б тот же Кенигсберг не взяли с такой легкостью. В военное время таковая задача впятеро опаснее, но вдесятеро полезней. Так, может, отправить? Но нельзя молодцем так рисковать, пусть лучше в армии отличится.

* * *

Тяжела солдатская лямка. Нет, в деревне куда как лучше жить. Там, конечно, тоже работы хватает, особенно если барин требует, зато настала зима – отдыхай не хочу. Да и летом всегда можно найти денек-другой, чтобы забыться от трудов праведных. Разве что посев да страда, так это недолго. Ну, там барин прикажет на конюшне выпороть, так это он ведь не со зла, а для вразумления убогих, по отеческой своей заботе. Да и редко такое бывает. Если же барин совсем в лютость войдет… Ну, за грехи наши еще Христос страдать заповедал, как сам страдал. Жить можно.

Армия совсем другое дело, нет здесь мужику несчастному ни покоя, ни отдыха. Как заберут в рекруты, так и начинается каторга адова. Поднимают ни свет ни заря, что летом – ну, летом-то дело привычное, что зимой. Не успеешь глаза продрать, капрал тут как тут. У него не забалуешь, чуть что – так сразу в зубы. Бьют сильно, но аккуратно, потому его высокографское сиятельство Петр Иванович не велели солдату личину портить. Сказывали, грозил: «Если увижу зубы выбитые, тому самолично на сторону рыло сворочу!» А что, он может, он такой. Ежели навыдумывал всяких штук хитроумных, значит, в рыло дать может запросто. А братец егойный так вообще Тайной канцелярией начальствует, так что у Шуваловых не забалуешь.

Капрал злющий, ровно пес цепной, но рожа толстая, красная, видать, жрет от пуза и больше. Солдата тоже кормят, жаловаться грех, в деревне, особенно ближе к весне, о таком мечтать не приходится. От бескормицы ровно заяц кору глодать начнешь, а тут каша каждый день, щи, солониной тоже балуют. Жисть! Только капралу все лучше вот бы самому выслужиться, тогда ужо душу отвести можно будет. Сам любому в зубы дам, а тот в ответ не моги, ежели шпицрутенов не желаешь. Одежа опять же хорошая, кафтан суконный, какой в деревне разве что у баринова приказчика был, пуговицы медные. Хотя с пуговицами страх, недоглядишь – потеряешь. Капрал снова в зубы. И чистить каждый день надо, чтобы на солнце горели.

Капральство строят в линию, и начинается мука. Капрал надувается и орет: «Марш!» Да не как-нибудь, а обязательно в ногу, сам скачет рядом ровно петух и подсчитывает: «Ать! Два! Левой!» А какая она, левая? Сроду не задумывался, ненадобно то русскому крестьянину. «Правый-левый» – это немец поганый выдумал. Капрал-то русский, но, наверное, душа в нем немецкая, подлая. Вот если сам капралом стану, тогда они у меня попляшут! Строй ровный должен быть, ежели линия гнется, капрал по загривку отстающему. Обед потом, хороший обед, и снова на плац. Учиться, учиться и учиться. Строй неразрывный, как стена каменная, штыки наперевес – «Ура! Ура!».

Но строй еще полбеды, беда начинается, когда начнут метать артикулы по флигельману. Вот это уже и не упомнить. Ружейная экзерциция самая ненавистная. Тут обязательно офицер появится, сам вполпьяна, на ногах еле стоит, но команду знает исправно. Тоже немец поганый, разве русскому столько помнить можно? Трость в руках, это не капрал, если что – тростью с плеча, его-то граф Шувалов не тронет. Да, барское дело тонкое, всегда промеж себя договорятся. Вот, началось…

– Слушай! – поручик кричит. – Метать артикулы. К приему!.. На пле-ечо!.. ать… два… три!.. Шай на кра-ул!.. ать… два!.. Звонче делай прием. Приударь по суме! Вот так!.. На пле-чо!.. Положи мушкет!.. Оправься!

Медные антабки, чуть ослабленные в кольцах, звенят с каждым приемом, в прикладах дырки высверлены, туда камешки и стеклышки вложены, чтобы брякало звончей.

– Слушай! Метать артикулы по флигельману, без команды! Зачинай!

Капрал выходит вперед и начинает показывать, как должно. А ты смотри, отставать не моги, а то вечером ротный пропишет шпицрутены или фухтеля. Вот капрал «на руку» взял – и ты повторяй: «на плечо», «на караул», «на молитву»… Нет, тяжела наука непонятная. Один собьется – все капральство по новой переделывать будет, потом свои же приласкать могут. Едкий пот течет по лицу, разъедает глаза, но не моги вытереть, в руках фузея должна летать ровно ласточка.

В деревне-то хорошо как! Всей снасти – топор да соха, а здесь в одной фузее столько всего, что никак не выучить. Вечером развод, караул – снова недоспать, наутро опять на плац – учения, смотр. А, не приведи господь, полкового командира принесет, тот вообще парад учинит, тогда уже не капрал, сам ротный озвереет. Такое начнется – думать жутко. Потом, говорят, начнут учить из пушек стрелять, вот где страх-то. Пушку тоже немец выдумал, чтоб ему в аду на вилах сидеть.

Вон какие-то офицеры скачут, принесла нелегкая. Ротный подскочил, крикнул было что-то, но конный глянул на него сурово, так что ротный сам будто новобранец в струнку вытянулся и честь отдал. Только и долетело обрывком «Тайная канцелярия!». Ой, что будет-то… чего доброго объявят «Слово и дело государево» – так сразу дыба и кнут. Примчался батальонный командир, так его тоже построили. Он что-то объяснил этому страшному… А сзади за тем двое сержантов росту преогромного, не иначе гвардейцы, туда, говорят, берут, в ком три аршина росту. Кулачищи – что твой самовар. Но не сержанты самые страшные, с ним еще один в суконной поддевке, а под ей рубаха красная. Не иначе палач. Действительно, как Тайная канцелярия и чтобы без палача. Нельзя.

* * *

– Господин полковник, имею к вам ордер от его высокопревосходительства генерал-фельдцехмейстера! Согласно таковому ордеру надлежит ваш полк сугубо секретно и спешно перевести в состав вновь учрежденного Бомбардирского корпуса секретных гаубиц! Кроме того, имею особый ордер от Канцелярии тайных и розыскных дел на предмет розыска офицеров голштинской службы и удаления оных от вашего полка.

– Помилосердствуйте, поручик! Да как такое можно! У меня премьер-майор Аллефельд прислан лично наследником-цесаревичем. Я не смею его удалять из полка.

Петенька холодно глянул на потеющего от страха и усердия толстого полковника и холодно поинтересовался:

– Вы оспариваете приказ его высокографского сиятельства Александра Ивановича? Может, мне вас безотлагательно взять за караул и крикнуть «Слово и дело»? Потому как неисполнение прямого приказа есть нарушение артикулов воинских и может караться через расстреляние. У меня надлежащая бумага от Военной коллегии имеется.

Полковник даже побелел. Впрочем, Петенька его понимал: попал бедняга между двумя жерновами, провернутся, от полковника только мелкая мука и останется. И поручик предпочел добить его окончательно:

– Потому и прислан офицер от Тайной канцелярии, а не от Главной канцелярии артиллерии и фортификации, что приказано секретность наивысшую обеспечить. Ежели хоть одно слово наружу просочится, вам, полковник, отвечать придется лично. Граф Петр Иванович в предвидении сражений генеральных приказал армию достаточной артиллерией снабдить и достойными артиллеристами и инженерами наполнить. Как я вижу, ваш полк занимается экзерцициями неустанно, это похвально, и я не премину отметить сие в докладе его светлости. – Полковник слегка порозовел, жизнь к нему возвращалась. – Однако ж я хотел бы лично проследить за учениями ружейными, дабы определить окончательную исправность вашего полка. И тогда я смогу дать надлежащую аттестацию вам перед Военной коллегией, что наверняка послужит к вашей пользе. Но прежде всего представьте мне майора Аллефельда! – снова перешел на командный тон Петенька.

Подобные сцены уже повторялись неоднократно, потому что отправили поручика инспектировать полки дивизии графа Шувалова, а полков тех аж семнадцать штук. Но директиву поручик имел наистрожайшую: самым беспощадным образом очистить дивизию от голштинской швали, чтобы духу ее близко не было, когда начнется перевооружение. Александр Иванович не заблуждался, вряд ли удастся сохранить в полном секрете труды по перевооружению армии, найдутся прусские доброхоты при дворе наследника. Главное было спрятать детали и подробности, чтобы при первой встрече прусская армия получила неприятный сюрприз.

Граф Шувалов потребовал, в самое короткое время войска начали пополняться новыми орудиями – «секретными гаубицами», «близнятами», «вновь инвентованными пушками с овалистым калибером». Кроме того, предписывалось организовать подготовку канониров, не жалея пороха.

Но Петеньку все это волновало не слишком. После отъезда из Петербурга он непрерывно находился в состоянии розово-возвышенном. Дело в том, что, исполняя приказ Александра Ивановича, он повидался с княжной и поднес ей изумрудную брошь, полученную от Демидова. Щечки Даши зарделись, ровно маков цвет, когда она увидела камни, разбрасывающие по комнате зеленые искры. Не колеблясь, она обняла Петеньку за шею и жарко его поцеловала. Конечно, он не стал возражать и ответил не менее пылким поцелуем. Как такое могло случиться и где в это время пребывала строгая английская бонна мисс Энн Дженкинс, спросите вы. Ответ простой: в это время она любезничала с Северьяном, очарованная совершенным зверообразием и силой этого «Russian Muzhik». Поэтому молодым никто не мешал, и они могли целоваться в полное свое удовольствие, которое для миленькой Даши стало приятным открытием. Она и не подозревала, что… Мы скромно умолкаем.

Так вот, поручик Валов продолжал витать в облаках, когда перед ним выросла долговязая фигура и гневно вопросила:

– Was ist das, Herr Porutschik?

Безжалостно опущенный с небес на землю, поручик окрысился:

– Потрудитесь разговаривать по-русски, господин майор. Вы находитесь на службе в армии российской, а не прусской. Потому разговаривать только по-русски!

Голштинец выкатил голубые мутные глаза, раскрыл было рот, но тут вмешался полковник:

– Господин поручик от Тайной канцелярии!

Аллефельд буквально подавился тем, что намеревался заорать, поперхнулся, покраснел и метнул в Петеньку такой взгляд, как словно намеревался испепелить его на месте. Поручик понял, что приобрел еще одного смертельного врага среди голштинцев. Чем дальше – тем больше. Хотя что ему голштинская сволочь? Хоть всех передави, как вшей, армия от того лишь поздоровеет.

– Чего угодно? – хмуро поинтересовался голштинец.

– Имею сугубое предписание генерал-аншефа Шувалова по его дивизии. Незамедлительно откомандировать всех офицеров голштинской службы в распоряжение Военной коллегии.

– Это почему?

– Не могу знать. Приказы генералов поручикам не разъясняются, – с некоторой издевкой ответил Петенька. – Приказ надлежит к немедленному исполнению.

– Будет исполнено, – зловеще пообещал Аллефельд и еще раз неприязненно глянул на поручика.

– А пока, господин поручик, не изволите ли отобедать? – льстиво предложил полковник. – Ружейное учение мы вам покажем завтра в наилучшем виде, равно как и полковой маневр.

Ужин, надо сказать, мало походил на те, к которым Петенька привык в Петербурге. Началось все с полного стакана водки, который пришлось осушить, дабы не уронить чести Тайной канцелярии.

– Прикажете повторить? – вежливо спросил председательствовавший полковник.

– Прикажу подать огурец на закуску, – уже слегка заплетающимся языком ответил Петенька.

Далее все продолжилось в том же незамысловатом духе. Изысканных столичных питий не имелось, зато водка лилась рекой, количеством компенсируя качество. Закуска тоже была самая немудрящая: сало до огурцы. Поручика с дороги развезло довольно быстро, он успел только сказать, чтобы о его людях позаботились.

– Не извольте беспокоиться, все сделаем в лучшем виде! – весело пообещал какой-то майор с шикарными усами. – Накормим, напоим и спать уложим.

Почему-то Петенька даже не усомнился, что обещание будет исполнено. Когда все закончилось, он окончательно уверился, что попал куда-то не туда. Ну не может в комнате быть пять углов, никак не может! Вот если бы семь, счастливое число… Почивать его провожал неведомо кто, аккуратно поддерживая под руки.

В результате наутро поручик проснулся бледно-зеленым и со страшнейшей головной болью, зато хозяева были бодры и веселы. Оценив страдания гостя, они незамедлительно поднесли ему чарку лекарства для поправки здоровья, поэтому измученный организм немедленно воспрянул, Петеньку охватила неукротимая жажда действий, и он сразу потребовал продолжения учений, и любезные хозяева не стали противиться.

Поначалу дело пошло гладко. Командовать взялся тот самый майор с примечательными усами, и получалось у него довольно лихо. Фузеи так и мелькали в руках солдат, радуя слух дружным бряком.

– Слушай! Мушкет к заряду-у! Без темпов: открой полку! Примерно: сыпь порох на полку! Закрой полку! Перенеси мушкет на левую сторону, приклад поставь на землю! Вынь патрон! Примерно: скуси патрон! Клади в дуло! Вынь шонпал, ать, два! Окрачивай к груди! Примерно: набивай мушкет! Вынь шонпал, ать, два… Три-и-и!.. Окорачивай коло груди. Клади в ложу! Подыми мушкет на краул! Взводи курки, кладсь! Прикладывайся не к щеке, а к плечу-ю! Мушкет держи ровно, чуть нагнувся наперед… Стреляй!..

Полковник просто сиял, не каждый полк мог похвастаться такой выучкой. Часто бывало, и Петенька это сам видел, что пуговицы у солдат начищены, фузеи на солнце блестят, но солдаты орудуют ими, ровно вилами на сенокосе. Цепляться к тому, что приказы дают согласно старому артикулу и фузею мушкетом называют, он не стал.

Плохое началось потом, когда Петенька, ссылаясь на ордер, потребовал показать не просто ружейные приемы, но стрельбу, хотя бы плутонгами. И вот здесь полковник растерялся, выяснилось, что полк вообще не стрелял ни разу, мишеней отродясь не было и вообще надо беречь порох и патроны. Вот когда в дело солдатики пойдут, там и научатся. Таковое объяснение столичного визитера ничуть не устроило, хотя слышал он его не то в пятый, не то в седьмой уже раз. Глянув на полковника ледяными глазами, отчего у бедняги и сопли в носу замерзли, поручик скучным голосом сообщил:

– Приказано учинить в каждом полку стрельбы учебные, дабы отобрать солдат, для службы канонирами способных, кои похвальную меткость покажут. Пороху и свинца не жалеть, составивши надлежащие бумаги, представить оные в Главную канцелярию артиллерии, где все будет оплачено. Однако ж все счета проверены будут, и ежели какое мошенство обнаружится, сыск пойдет по всей строгости. Генерал-аншеф Шувалов приказал привесть полки дивизии в полное и совершенное благоустройство, поскольку в наиближайшее время они отправлены будут в Пруссию в состав действующей армии. Ибо постановлено: «Все сии корпусы, как в экстракте конференции объявлено, ныне в разные места по границе располагаемые, ко единому главному принадлежащие, до особливого указу поручить в команду генерал-аншефу и кавалеру графу Петру Ивановичу Шувалову».

Тогда полковник, чтобы хоть как-то оправдаться, предложил показать полковое учение, ведь перестроения полка всегда были самыми трудными и требовали слаженности и отменной выучки. Полковник не преминул вставить льстиво, что учения будут в согласии с «Описанием пехотного полкового строя», составленным графом Шуваловым.

* * *

Ну, вот, опять суета началась, опять этот от Тайной канцелярии что-то такое придумал. По полю побежали флигельманы со значками, на которых цифирь нарисована. Но то офицерам знать положено, а солдату грамота ни к чему. Ее, грамоту, тоже немец проклятый выдумал, через него кабальные записи получились. Капральства собирались вместе, и строились роты и батальоны. Полковник сам схватил протазан и вышел вперед, не иначе полковое учение, будь оно неладно.

Как положено по уставу, батальоны строились в четыре шеренги, гренадеры и мушкатеры вместе. Так оно надежнее, всем опчеством себя надежнее чувствуешь. Шум постепенно затихал, реже становилось звяканье штыков и шлепанье патронных сумок, завяла тихая ругань солдат и офицеров. Наконец весь полк замер, и полковник, надсаживаясь, крикнул:

– Смир-р-рна!

Тут же вразнобой майоры при батальонах и поручики при ротах повторили:

– Смир-рна!

Над полем повисла мертвая тишина. Сейчас не зевай, начнется. Самое обидное, когда из-за соседей наперекосяк перестроение, виноват один, всыплют всем. Среди солдатских треуголок видны обшитые галуном унтер-офицерские, сверкают офицерские бляхи, четко разделяя роты и батальоны, холодно поблескивают иглы штыков и широкие лезвия алебард.

– Слушай! Будет учинен батальон де каре!.. – заорал полковник. – Правое крыло швенкуйся налево, левое швенкуйся направо!.. Средние две части подавайтесь к вашим надлежащим местам и смыкайтеся!

Тотчас подхватили майоры и поручики:

– На-пра-во!.. Ступай!.. На-ле-во!.. По-прежнему!.. Стой!.. Стой!..

Но не получилось, вместе железного квадрата батальоны сбились в непонятную кучу, стройные шеренги сломались, волнуясь и изгибаясь. И зачем солдату все это? Перестроения какие-то. Встали ровненько и пошли ломить стеной, никакой немец со всеми выдумками своими погаными не устоит. А полковник совсем озверел, капралы страшно очами засверкали. Ну, ясно, будет вечером…

– Отставить, – люто взвыл полковник. – Позор! Что за галдеж!.. Почему вторая рота пошла вразнобой с третьей?.. Неравномерно подаете команды!.. Ворон ловите, господа офицеры!.. Потрудитесь смотреть на мой знак! Зачинайте сначала!.. Барабанщики, бей…

Снова пошел мерный грохот слаженного шага батальонов, но теперь все получилось. Один батальон вышел вперед, другой осадил назад, иные зашли плечами, и вот уже вместо длинной ровной линии на поле стоит квадратная крепость, как и предложено. Постепенно фасы крепости выровнялись, она стала неприступной.

– Первая шеренга на изготовку! Задняя приступить! Первая шеренга на колено!.. Стрельба нидерфалами!..

Господи, слова-то какие жуткие! Как их только немец выдумал? Нет чтобы быстро, марш-марш – и вперед! Штык да приклад – верное дело, никакие там нидерфалы не нужны. А полковник с этим из Тайной канцелярии опять о чем-то говорит, не иначе новую экзерцицию начинают. Ну, спаси, господи, и так вечером поручики да капралы за ошибку при маневре всем выпишут. Если же снова ошибутся – и подумать страшно. Но нет, поручик полковника по плечу хлопает, благодарит вроде. Да, силен он, если его высокородие так вот запросто потчует. А полковник и доволен. Так, может, обойдется? Авось…

– Слушай! – снова полковник надсаживается. – Наша всемилостивейшая государыня императрица Елизавета Петровна повелеть соизволила полк в армию отправить, на войну. Так не посрамим славы оружия русского, великим Петром своим детям оставленной!

А что война? Война хорошо. Там точно не до экзерциций будет, а ежели в бою капрала убьют, так и самому повезет капралом стать. Лепота! И еще, помнится, старики рассказывали, что после сражения солдатам город на три дня отдают. Вот бы такое взаправду! Уж мы-то не растеряемся… Покажем немцу проклятому! А слава… Ну, слава – дело господское, до нас не касаемое.

* * *

Петенька понемногу начал впадать в меланхолию. Во всех инспектируемых полках он видел примерно одно и то же. Строю солдаты были обучены, где-то получше, где-то похуже. Ружейные приемы знали, но никто и нигде не стрелял ни разу, все полковники в один голос отговаривались нехваткой пороха и свинца. Поэтому первоначальная задумка – отобрать наиболее метких стрелков для обучения канонирами – разлетелась в прах. Полки были, но стрелков в них не имелось как таковых. Осторожные расспросы показали, что их и быть не могло, потому как никто из рекрут до того, как забрили, ружья в руках не держал. Крестьяне, что с них взять. Это тебе не казаки, которые с ружьем в руке рождаются и в седле вырастают. Собственно, не раз офицеры говорили ему: «Учить крестьянина стрелять?! Да я же не враг себе! Это же все равно что волку железные зубы вставить! У меня в имении даже приказчик ничего, кроме кнута, не имеет. Мне спокойнее, и крестьянин послушливей».

Вот такие мирные размышления были прерваны внезапным грохотом и диким вскриком. Откуда-то из-за елей прогремел выстрел, и раненый сержант Василий, обливаясь кровью, мешком свалился с лошади. Петенька даже растерялся, ну никак он не ожидал, что в Смоленской губернии на воинскую команду могут засаду устроить. Он бестолково закрутился на коне, и лишь Северьян, который сильным толчком сбросил его на землю, спас от второго выстрела. Василий только стонал, зажимая простреленную руку, из которой толчками била кровь, но Иван уже сорвал фузею с плеча и, спрятавшись за деревом рядом с дорогой, высматривал, откуда стреляли.

А стреляли с правой стороны, потому именно там, в чаще, мелькнул голубоватый дымок, и еще одна пуля с треском срубила ветку над головой Ивана, который, не замедлив, выстрелил в ответ. И, кажется, метко, потому что из чащи долетел протяжный стон. К этому времени Петенька с Северьяном тоже уползли с дороги, утащив с собой постанывающего Василия. Затаились.

Время тянулось мучительно медленно, назойливо звенели комары, норовя залезть прямо в глаза, но больше выстрелов не было.

– Посмотреть бы, – неуверенно предложил Петенька. До сих пор с разбойничьими засадами он не сталкивался ни разу, а потому просто не знал, что делать.

– Так это нужно уметь по лесу красться, как наши кержаки, – резонно ответил Северьян. – Они звериной тропкой пройдут, листик не шелохнется, к спящему зверю подкрадутся, тот ухом не шевельнет. А мы такому не обучены.

– Дело говорит, – согласился Иван. – Давайте лучше Ваську пока перевяжем да подождем. Нам спешить некуда.

Рана сержанта оказалась не слишком тяжелой, хотя кровила изрядно. Пуля пробила руку выше локтя, но, по счастью, кость не была задета. Иван рванул исподнюю рубаху и перетянул рану, Василий к этому времени опомнился. Стонал раньше он больше от неожиданности, чем от боли, потому что сейчас только шипел злобно да ругался сквозь зубы. Подождали еще, но больше никто не стрелял, кусты не шуршали, ветки не шевелились и, судя по всему, нападавшие, видя, что затея не удалась, удрали.

– Пойдем посмотрим? – не выдержал наконец Иван. – Только ты, ваше благородие, оставайся здесь с Васькой. Полагаю, охотились на тебя, сержанты им ни к чему. А грабить воинскую команду уж точно никто не станет.

– Да кому я нужен? – удивился Петенька.

– Э, не скажи, ваше благородие, – не согласился Иван. – Тебя его сиятельство зачем отослал? Чтобы ябеда голштинская заглохла, а ты опять на рожон попер. Забыл, какими глазами на тебя тот майор посмотрел, коего ты от службы отрешил?

– Ты думаешь, это голштинцы?! – У Петеньки даже глаза на лоб полезли.

– Ничего я не думаю, пойдем да посмотрим, кто там кроется.

И они вместе с Северьяном, пригибаясь, сторожко пошли в сторону, намереваясь большим крюком обойти засаду и выйти к ней сзади. Петенька остался с Василием, который ругался, словно заведенный, время от времени щупая раненую руку, словно хотел убедиться, что она не отпала. Прошло довольно много времени, Иван с Северьяном воротились, уже ни от кого не прячась, с шумом и треском.

– Ну что там? – бросился навстречу им Петенька.

– А ничего, – ответил Иван. – Только лужа крови, и все. Ушли злодеи и раненого али убитого с собой унесли. По следам видно было, что тащили что-то тяжелое. Человека три их было, так что мы легко отделались. Или просто у них не было ружей в достатке, потому стрелял один. Темное дело.

Глава 7

– Ну ты, братец, резв оказался, я даже и представить себе такого не мог! – Александр Иванович не без удовольствия оглядел нервно ежащегося Петеньку. – Ну кто бы только подумать мог! Я его отправляю подальше от столицы, чтобы утих шум, так он и там ухитряется скандал учинить.

– Простите, ваше сиятельство, я не понимаю, в чем дело, – твердо ответил Петенька, действительно не знавший за собой никакой вины.

Шувалов неодобрительно покачал головой, однако в глазах его промелькнула лукавая искорка.

– Премьер-майор фон Аллефельд, прибыв в Петербург, незамедлительно принес жалобу наследнику, яко начальствующему над войсками голштинскими. Что-де поручик Валов, инспектируя полк, прилюдно лаял его матерно, и за грудки хватал, и взять за караул грозился, а тако же смертоубийством угрожал. А потому майор слезно просит обиды с оного поручика настрого взыскать. Ну-с, сударь, извольте объясниться.

У Петеньки от изумления даже глаза на лоб полезли, за чем граф наблюдал с немалым удовольствием.

– Не так все было! – жалобно проблеял он. – Совсем не так!

Шувалов довольно потер руки.

– А еще оный майор донес, что поручик Валов нанял разбойников, которые на майора в пути напали и тяжко его ранили. Потому майор обвиняет поручика Валова в умышлении на его жизнь.

Петенька даже дар речи потерял, а когда снова в сознание пришел, то взвыл трубой иерихонской:

– Все наоборот было! Совсем наоборот! Это в нас по дороге стреляли, и я теперь понимаю, кто именно. Это как раз сам Аллефельд подстроил, только не понимаю, когда он успел татей отыскать! Один из моих сержантов пулю в руку получил.

Шувалов кисло улыбнулся:

– Ну а доказательства ты, поручик, имеешь? Или только слова одни?

Петенька пригорюнился:

– Нет у меня доказательств. Мы тогда обыскали место засады, но ничего, кроме пятен кровавых, не нашли. Никаких следов больше. – Потом он обрадовался: – Так ведь и у голштинца никаких доказательств быть не может!

– Как бы не так! – остановил его Шувалов. – Майор Аллефельд представил труп злодея, умышлявшего на него. По уверениям майора, оный злодей перед смертью показал, что был подкуплен поручиком Валовым с целью убийства.

Поручик призадумался, но все-таки нашелся:

– А какие доказательства означенный майор, кроме собственных слов, предъявил? Злодей, как я понимаю, мертвый был уже, ничего на правеже не показал, ничего не подтвердил. Поэтому если и есть что, так это мое слово против его слова.

– Да, я всегда говорил, что ты хитер, – покивал Шувалов. – Но вот беда: его слово сказано в ухо цесаревичу, а кто твое слушать будет?

– Так это же форменный заговор голштинский против русской армии! – взвыл Петенька. – Этак любая гнида голштинская оговорит русского офицера, и тому форменный абшит получится, если не вообще крепость! Так не должно быть!

– А вот здесь ты совершенно прав, – моментально посерьезнел граф, – такое имеет место быть, хотя быть не должно. Но мы пока не можем дотянуться до истоков этого зла. Голштинцы? Голштинцы мелочь, не стоят они серьезного внимания, потому что не в них дело. Ты думаешь, что главный злодей сидит в Рамбове? Как бы не так. Там находится всего лишь марионетка прусская, вольно или невольно, по злому умыслу или по простоте душевной, только играет он на руку королю Фридриху, и вот в этом наша самая большая проблема. А офицеры голштинские, с которыми у тебя столько неприятностей возникло, не более чем подручники подручника. Но нам еще предстоит найти того, кто здесь руководит всем этим.

– Как, разве это не… – Петенька замялся, не в силах назвать цесаревича.

Шувалов скривился, словно у него заболели зубы.

– Господи, да кто же этому дурачку серьезное дело доверит? Я же говорю, что король прусский вертит им, как хочет. Но не прямо же из Берлина приказы в Малый дворец идут, ведь кто-то их получает и в уши Петра Федоровича вкладывает. Вот этого человека нам и требуется найти.

– Голштинцы, которых я перехватил на Урале, говорили, что их послал генерал фон Брокдорф.

– Вот и надо разобраться с ним хорошенько. Но только так, чтобы об этом никто не узнал.

– Поискать у него дома? – предложил поручик.

– А почему бы и нет? Мне недосуг было этим заниматься после того, как ты с Урала вернулся, хотя помню, помню, что ты мне тогда говорил. Но вот сейчас и займись. Но! – Шувалов строго поднял палец. – Об этом никто не должен знать, даже сержанты, которые в твоем распоряжении пребывают.

Петенька довольно ухмыльнулся:

– Им сейчас не до того, Василий лежит, рану залечивает, а Иван его обихаживает. Но вот Северьяна я с собой прихвачу, одному не справиться.

Шувалов кивнул:

– Хорошо. Тем более, насколько я знаю, оный Северьян тебе всем обязан и служит, как пес, в надежде имение и имя дворянское вернуть.

Александр Иванович еще что-то говорил, но Петенька его уже не слышал. Он предвкушал, как сегодня же отправится с визитом к Шаховским, и гадал, что именно может этот визит принести.

* * *

Петенька пребывал на седьмом небе от счастья или даже на восьмом, он точно не считал. Дело в том, что княжна Даша согласилась сделать визит в его скромную конурку, чтобы насладиться рассказами о страшных приключениях и заговорах, в которые оказался замешан против своей воли скромный поручик Тайной канцелярии. Ну почему бы не порадовать девушку? Конечно, строгая, как вяленая треска, мисс Энн Дженкинс сопровождала ее, однако ж звероподобный Северьян тоже был, как ни странно, рад встрече с чопорной англичанкой. Он сразу подхватил ее под руку и увлек к себе в комнату, бонна слабо трепыхнулась, но более для порядка, потому что так положено. И вот уже никто не стоит между молодыми.

Петенька наклонился и губами нашел губы Даши, поцелуй получился долгим и нежным, и она ответила ему неумело, но страстно. Потом последовали новые поцелуи, и они унеслись куда-то ввысь, к мерцающим звездам, чей свет пронизывал тела… но мы уже и так слишком нескромны. В общем, Петенька презентовал Даше изумрудное ожерелье, привезенное с Урала. Жид-ювелир, которому поручик опаски ради показал его, подтвердил, что ожерелье стоит не менее трех тысяч. Подарок получился царский, и свежие щечки княжны прямо-таки запылали. После чего Петенька сообщил, что намерен идти к ее отцу и просить руки девушки, потому что сердце ее, он давно это понял, и так отдано ему навечно.

Им пришлось дождаться, пока появится бонна, вся томная и раскрасневшаяся. Северьян почтительно провожал ее вежливыми поклонами, но сам при этом походил на довольнющего шкодливого кота, который только что уволок прямо со стола у любимой хозяйки превкуснейшую колбасу и сожрал ее, не оставив даже шкурки.

Вот в таком расслабленном состоянии они и отправились с визитом к барону Брокдорфу, прознав, что тот отправился в Рамбов по вызову великого князя. Визит был успешным, Петенька даже не ожидал такой удачи, потому что в шкатулке обнаружились письма короля прусского, который указывал, что именно надлежит делать голштинцу, каковые письма были незамедлительно изъяты. Слуги почти не пострадали, Северьян прирезал всего-то двоих лакеев. Чтобы все выглядело натуральнее, Петенька прихватил какие-то золотые побрякушки, валявшиеся в спальне, и горстку золотых монет. Если уж нельзя скрыть пропажу писем, так пусть все выглядит как обычное ограбление. Добычу Петенька отдал Северьяну, и тот, надо сказать, ничуть не смутился. А потом…

Словом, Петенька еще ни разу не видел начальника Тайной канцелярии в таком гневе и только радовался, что не приводилось ему видеть подобное. Граф Александр Иванович орал и топал ногами, ругался, словно пьяный матрос, и даже треснул кулаком по столу. И, что самое обидное, речь шла о его, Петенькиной, глупости. Ну скажите на милость, зачем нужно было выкрадывать письма? Какой вор, утащив деньги и драгоценности, польстится на клочки бумаги? Скопировать нужно было все тщательно и оставить, где лежало. Добро бы еще утащили вместе со шкатулкой! Когда Петенька вякнул было, что шкатулка была самая негодящая, не серебряная и даже не красного дерева, граф сгоряча даже треснул его по уху.

Дело в том, что Брокдорф, обнаружив покражу, не стал шуметь об этом и обращаться в полицию, а просто исчез. Пропал, растворился, словно его и не было. Граф Шувалов прямо сказал проштрафившемуся поручику, что теперь Брокдорф почти наверняка мчится, не жалея коня, в Пруссию, к своему истинному хозяину, потому что в письмах такое обнаружилось, что великий князь его бы защищать не стал.

– Упустил! Упустил! – стонал Александр Иванович. – Ну где его теперь искать?! – Он даже зубами скрипнул. – Вот теперь и отправляйся, лови его снова.

– Куда? – поинтересовался Петенька.

– В действующую армию! К графу Салтыкову! Будешь там вести розыск, я дам тебе соответствующие письма. И помни: кроме Брокдорфа, нужно отыскать еще и австрийских подсылов. С этими будет проще, они наверняка будут приезжать к генералу Лаудону, чей корпус сейчас действует вместе с русской армией. Но главное – Брокдорф!

Вот так и не получилось у влюбленного поручика сватовство, единственно позволил ему граф Шувалов маленькую записочку князю Шаховскому отписать с извинениями.

* * *

Всю дорогу в Литву Петенька ломал голову над тем, как же выполнить поручение графа Александра Ивановича. Смущало оно его изрядно, сказать по правде, никак Петенька не мог себя представить офицером Тайной канцелярии. Слишком уж разнообразные они получались, и то право – одно дело съездить на Урал-камень в качестве ока государева, расследовать непорядки, изловить подсылов и совсем иное – выследить неведомых шпионов. Да и с какой стороны браться за это дело, Петенька тоже представлял крайне смутно. Однако ж приказ был дан, и надлежало его исполнить, хотя в подчинении у него оставались все те же два сержанта да неизменный Северьян.

Кстати, Северьян постарался принять более цивильный вид. Исчезла красная косоворотка, неизменно вызывавшая в памяти Лобное место, смазные сапоги, ну, про армяк уже и говорить не приходилось. Нет, преобразился Северьян. Теперь он щеголял в зеленом сюртуке и белых панталонах. Тупоносые кирасирские ботфорты с отворотами заменили вонявшие дегтем сапоги. Но, несмотря на это, дружбы с лошадьми у Северьяна все равно не получалось, сидел он в седле если и не как собака на заборе, то лишь немногим лучше. Зато глаза у него ничуть не переменились, они остались все такими же пустыми и мутными, лишь где-то в глубине по-прежнему металась черная пелена безумия. Даже хищные зеленые искры пропали, один мрак бездонный остался.

Но вот от своего замечательного кнута Северьян отказываться даже не подумал, так и ходил постоянно, держа в левой руке смотанный кольцами. Петенька как-то подсмотрел, что он на спор с драгунским сержантом кнутом сначала аккуратно ободрал листики с подвернувшегося куста, а потом одним ударом, ровно саблей, перешиб напополам несчастную кошку. Сержант долго крутил головой, отказываясь верить увиденному, но все-таки отдал проигранную полтину.

Петенька вспомнил, что его высокографское сиятельство особо предостерегал от австрийских шпионов, рядящихся в русскую форму, а потому решил поступить прямолинейно. Кто у нас австрийский генерал при русской армии? Лаудон. Значит, и надо следить за Лаудоном, рано или поздно оборотни обязательно покажутся. Вот и приказал следить за палаткой австрийского генерала, не подумав о том, что делать в австрийском лагере русским сержантам совершенно нечего.

Это выяснилось буквально в первый же день. К прогуливающемуся Ивану вдруг прицепился какой-то настырный кроат. Лопотал что-то там по-немецки да по-кроатски, потом начал за рукава хватать. Иван его честью просил отвязаться, даже богом увещевал – не отвязывается кроат, сукин сын. В общем, терпел Иван, терпел, да и засветил ему кулаком от души прямо в лоб. Аккуратно бил, с бережением, чтобы, упаси бог, зубы не повышибать. Кроат, понятное дело, кувырком. Тут же шум, гам, набежали австрияки, Ивана повязали, хоть и не сразу он им дался, отбивался как мог.

И вот связанного Ивана притащили к генералу Салтыкову. Тот, осерчав, собрался было за шумство и непорядки вообще Ивана повесить. Но потом, охолонув сердцем, решил просто выпороть наглеца, другим в урок, чтобы не сеяли розни промеж союзников. Впрочем, Петр Семенович даже и этого не слишком хотел, потому что не верил ни минуты в добрые намерения австрияков и постоянно ждал от них какой-нибудь каверзы. Венский Гофкригсрат он почитал своим вторым врагом – первым все-таки оставался Фридрих. К тому же Салтыков прекрасно знал, что и петербургская Военная конференция пляшет под австрийскую дудку, в которую дудит скользкий Бестужев.

Вот поэтому Салтыков даже в глубине души обрадовался, хотя вида, разумеется, не подал, когда Иван, услышав про предписанные ему пятьдесят кнутов, заорал: «Слово и дело!» Ох и завертелось же все! Салтыков незамедлительно приказал вызвать прикомандированного к армии секунд-майора Канцелярии тайных и розыскных дел Валова. Прибывший по приказу главнокомандующего Петенька увидел своего сержанта в самом жалком состоянии – кафтан сорван, руки связаны, рядом стоят двое мушкатеров, фузеи с примкнутыми штыками.

Вежливо поклонившись Салтыкову, Петенька спросил, в чем же провинился его сержант. А когда услышал ответ, то не знал, смеяться или плакать. Оказалось, что русский Ванька от широкой души навалял по сусалам гусарскому корнету Елачичу, каковой оказался вдобавок вообще графом фон Елачич де Бужим. Австрийцы возмущались несказанно, что какой-то там сержант посмел на графа руку поднять. Они требовали наглеца повесить, и никак иначе, ведь сие было неслыханное поношение офицерской и дворянской чести, а потому подлежало самому суровому наказанию.

Выслушав все это, Петр Семенович и вправду заколебался. Действительно, непорядок. Сегодня вот такой Ванька кроатскому графу по морде дал, а завтра, глядишь, и своему, русскому, засветит. Но вот «Слово и дело!» крикнуто было прилюдно, а это поопаснее набитой кроатской морды. Поэтому Салтыков сухо – нельзя показывать колебания – спросил:

– Ну и что ты нам сказать хотел, скотина?

Но тут вмешался Петенька, понявший, что ничем хорошим все это кончиться не может, причем не только для сержанта, но и для него самого. Поэтому он, конфиденциально присунувшись к самому уху Салтыкова, прошептал так, чтобы слышали все:

– Ваше высокографское сиятельство, дела Тайной канцелярии не могут быть обсуждаемы публично, особливо же в военное время. Да еще в присутствии чинов иностранной службы, – он выразительно мотнул головой в сторону кроатов.

– Ну и что же ты, братец, предлагаешь?

– Прошу вашей аудиенции, дабы все изложить, не подвергая дело лишней огласке. Имея серьезные сомнения касательно секретности, почитаю необходимым принять сугубые меры.

Салтыков испытующе посмотрело на него:

– А ты не лукавишь? А то смотри, у меня власти хватит и на него, и на тебя.

– Никак нет, господин фельдмаршал. Благоволите выслушать.

Петенька постарался изъяснить Салтыкову, что всего лишь исполняет приказ Тайной канцелярии о неукоснительном наблюдении за австрийскими агентами. Салтыков удивился, заметив, что австрийцы все-таки союзники, на что пришлось уточнить: да, союзники, но не друзья, никогда ими не были и никогда ими не станут. И сейчас, в этой войне, они преследуют только собственные интересы. Ведь господин фельдмаршал прекрасно помнит, что война началась потому, что Австрия никак не может примириться с потерей Силезии. Он сам должен помнить, сколько усилий приложил тот же генерал Лаудон, чтобы направить русскую армию на юг, где ей делать совершенно нечего. Нет, поручик Валов ни в чем не подозревает австрийского генерала, Лаудон честный солдат, но именно поэтому он скрупулезно исполняет все приказания венского Гофкригсрата. И среди них наверняка есть те, о которых он не ставит в известность своих русских союзников. И что самое страшное – кое-кто из Петербурга поддерживает связь с австрийцами и играет им на руку. Вот потому и прислан сюда поручик Валов, чтобы следить не только за врагом явным – пруссаками, но и бдительно приглядывать за союзниками-австрийцами. Это сегодня они союзники, а кем завтра будут – бог весть…

Фельдмаршал внимательно выслушал его и только вздохнул:

– Ну, поручик, умеешь ты заводить себе врагов. Я ведь знаю, почему тебя из Петербурга сюда отправили, слишком многим ты там насолил. Вот и оставался выбор: на соляные рудники, – он усмехнулся собственному каламбуру, – или на войну. На войне-то побезопасней будет. Но ты и здесь не сумел сидеть тихо. – Салтыков недовольно покачал головой. – А ведь твое дело шума не любит, даром, что ли, канцелярия Тайной называется. Ты же по молодости лет и горячности всюду только шум поднимаешь. Значит, так. Придется отправить тебя еще дальше, туда, где уж точно, кроме врагов, нет никого. Там ты не сумеешь ни с кем поссориться. Молчать! – рыкнул он, видя, что поручик собирается возразить. – Смел не по чину! Конечно, граф Петр Иванович в письме приватном просил за тобой присмотреть, вот это я и делаю. Сейчас к пруссакам отправлено несколько партизанских отрядов, коими командуют достойные офицеры. Ты также примешь командование таким отрядом, приказ получишь завтра, в нем все будет подробно изложено. Ну, за пару месяцев австрийцы утихнут, тогда и возвращаться можешь. Особливо этому своему сержанту скажи, чтобы сидел тише мыши, а то ведь отдам его австрийскому суду. Ну, ступай.

* * *

Нельзя сказать, что Петеньке пришелся по душе приказ графа Салтыкова, скорее даже наоборот, очень не понравился. Он возмутился было, заявив, что таковое предписание противоречит рыцарским обычаям и правилам ведения войны. На это Петр Семенович искренне изумился, заявив, что ежели война, то какие уж тут правила. Он даже процитировал старого персидского поэта, написавшего однажды: «Все то хорошо, что к победе ведет, война есть война, остальное не в счет». А потом довольно ядовито напомнил, что поручик во время своего вояжа в Ингрию уже успел натворить много дел, плохо отвечающих понятиям рыцарской чести, о чем по войскам слух пробежал, хотя доподлинно никто ничего не знает. Петенька несколько смутился, но все-таки возразил, что то были дела Тайной канцелярии, а посему ни о каких правилах речи быть не могло. Однако, похоже, графу Петру Семеновичу сей спор прискучил, потому что он довольно резко поинтересовался, собирается или нет поручик исполнять прямой приказ главноначальствующего. Возразить на это было нечего, поэтому поручик лишь щелкнул каблуками и пошел исполнять означенный приказ. Впрочем, утешало то, что в тыл пруссакам было направлено уже несколько отрядов и, по слухам, русские партизаны там очень даже отличились. Подполковник Суворов чувствительно подергал прусского короля за тощую косичку, за что был отмечен сначала Фермором, а потом и самим Салтыковым. Так почему же поручику Валову также не отличиться?

Надо отдать должное писарям Салтыкова, ордер был составлен в таких выражениях, что придраться к нему не представлялось возможным. Поручику Валову надлежало принять под свое командование два эскадрона казаков и отряд киргизцев и оными силами произвести поиск в провинции Бранденбург в общей дирекции на Франкфурт, дабы выяснить, где находятся силы прусские, взявши пленных, расспросить таковых, а также внушить обывателям прусским трепет и почтение к оружию российскому и склонить оных мещан к принятию присяги государыне-императрице Елизавете Петровне. Тако же предписывалось на селения и местечки, упорствующие в подчинении королю прусскому, накладывать соразмерную контрибуцию. При этом граф, глядя в сторону, заметил, что поручик вполне может поправить личные обстоятельства, потому что военное время весьма способствует подобным изменениям.

Командовать столь буйной командой Петеньке еще не приводилось, поэтому он переложил все на плечи казачьих сотников, оставив за собой общий надзор. Казаки, конечно же, шельмы и разбойники, но воины знатные, были тому откровенно рады. С башкирским баем или нойоном – Петенька так и не понял, кто это именно, – он даже не пытался договориться. Это была фигура прелюбопытная – толстяк в полинялой алой шубе на вытертом куньем меху, явно содранной с какого-то купца, слишком тесной для него, и рысьем колпаке. Поручик просто поднес к носу нехристя кулак и рыкнул внушительно, тот зажмурился, со свистом втянул воздух между зубов и покивал:

– Все сделаем, бачка. Как прикажешь, бачка.

На всякий случай Петенька дал ему пару раз по морде, но все равно доверием не проникся. Заверения башкирца показались не очень искренними, да и вообще физиономия этого потомка Чингисхана была лукавой и совершенно злодейской. Поэтому он на всякий случай приказал сержантам и Северьяну караулить всю ночь поочередно опаски ради. Кто знает, что нехристям в голову взбредет? Вдруг захотят собственному командиру голову отрезать? Береженого бог бережет.

Когда он в первый раз увидел башкирцев, то даже посмеялся. В дикой степи их конница могла считаться силой, особенно если воевать против диких орд киргиз-кайсаков и тому подобных кочевников. Конечно, низкорослые скуластые всадники заслужили репутацию свирепых и отважных воинов, которые метко стреляли из луков и не боялись лихого сабельного удара. Те, кто побогаче, имели ружья и доспехи, и вообще все башкирцы, выступившие в поход, были о двуконь. Маленькие, росточком не более двух аршин, калмыцкие лошади преимущественно гнедой и бурой масти славились выносливостью и способностью совершать без еды и отдыха переходы в сто верст. Но как они покажут себя при столкновении с благоустроенной европейской армией, особливо с кирасирами прусскими? Это осталось загадкой, решать которую в деле Петенька не хотел.

А в том, что верить этому сброду особенно не следовало, Петенька убедился очень даже скоро. Как только его отряд вошел в первый то ли дорф, то ли берг, его солдатики развернулись вовсю. Он и слова сказать не успел, как в небо взметнулись столбы пламени, и понять, кто первым начал поджигать аккуратные домики, было решительно невозможно. Постарались и те и другие. Стоны и вопли немецких крестьян совершенно не трогали этих разбойников, которые старались перещеголять один другого в зверствах. Они требовали от немцев денег, те отдавать нажитое не хотели, вот в ход и шли ножи и раскаленное железо, хотя убивать немцев отряднички не смели – поручик это запретил настрого. А когда увидел, как кто-то из казачков полоснул ножом по горлу несговорчивого бауэра, то, не медля ни минуты, приказал тут же повесить ослушника на воротах усадьбы.

Петеньке не слишком все это нравилось, в конце концов, в душе он все-таки не до конца еще зачерствел, однако приказ был хоть и расплывчатым, но недвусмысленным. Поэтому сам он рук в крови не мочил и приказов никаких не отдавал, но и головорезов своих не останавливал. Да если уж на то пошло, то лилась кровь не православная, а еретическая, поэтому дело сие было если не богоугодное, то уж ни в коем случае не богопротивное.

Он вскинулся было, когда до него долетели вопли насилуемых женщин, но Иван остановил его:

– Не лезь, вашбродь, а то как бы чего не вышло.

– То есть как?

– Мужики на походе уже, почитай, месяца три, я с сотником говорил. Вот столько времени баб и не шшупали. Кровь кипит, успокоить надо, и когда начнут, тут окончательно голову теряют. Что поручик им, что сам фельдмаршал – никто не остановит. Не лезь, сгоряча и пришибить могут.

Петенька кисло усмехнулся:

– А сам ты, сержант, как?

– Я что… Я ничего, – несколько смутился Иван. – Мы по способности…

Что это означало, поручик прекрасно понял, но не сказал ни слова. Окончательно его добило то, что нойон приволок к нему за волосы молодую немку и, почтительно кланяясь, сказал:

– Это тебе, бачка-барин, девка молодой, красывый.

Петенька вспыхнул, словно маков цвет, и уже открыл рот, чтобы обругать башкирца, но тот опередил его:

– Эфенди, не карашо от подарок отказываться. Кровный обида будет. А не хочешь, я девка свой отдам, ей хуже будет. Вон там кроват стоит.

Поручик невольно оглянулся – и действительно, казаки для полного удобства вытащили из ближайшего дома массивную кровать, и кто-то уже успел опробовать ее в деле. Но, заметив, что начальство смотрит, казачки торопливо шарахнулись прочь с глаз. Петенька если и продолжал колебаться, лишь потому, что перед глазами всплыл эфирный образ княжны Шаховской. Как-то немного неловко было перед ней, но эта неловкость стремительно улетучилась, особенно когда бей, желая услужить «эфенди», рванул платье, обнажив юное тело. Поручик хмыкнул и отбросил колебания: княжна в Питере, там мирное житие, а здесь война, соответственно закон и мораль военные. Наше дело солдатское. И он спрыгнул с коня.

В общем, удовольствие получилось специфическое и довольно острое. Девица, правда, сначала верещала довольно громко, но потом примолкла. В конце концов, он ведь не зверь, не так ли? Просто во время войны, среди крови и грязи, невольно грубеешь. Он вдруг почувствовал себя легендарным героем, взявшим Трою, все теперь его – золото, рабы, женщины. Исчез просвещенный XVIII век, время повернуло вспять, победителю дозволено все. Когда Петенька встал, то перехватил жадный взгляд Ивана, второй сержант уже куда-то исчез. Петенька расслабленно махнул рукой:

– Давай, если хочешь. У меня другие заботы.

И действительно, ему пришлось заниматься приведением в порядок отряда. Дорвавшиеся до добычи и казаки, и башкирцы волокли с собой кучи всякого добра, найденного в домах. Буквально за полчаса отряд потерял всю боеспособность: какой из казака воин, если у него за седлом приторочена пуховая перина? И венский стул в придачу. В общем, пришлось устроить своим мародерам хорошую нахлобучку. Петенька долго вразумлял их: не стоит волочь за собой всякое барахло, следует брать только деньги, предпочтительно золото, и, в конце концов, добился своего. После небольшой задержки отряд двинулся дальше, оставив позади себя дымящиеся развалины, впрочем, значительная часть деревни все-таки уцелела.

Однако страшнее всяких развалин стал моментально разлетевшийся слух о нашествии диких монголов, которых привели русские. И слух этот возымел двоякое действие. С одной стороны, сельское население при приближении русских отрядов стремительно срывалось с места и, бросив пожитки, бежало куда глаза глядят. Однако горожане бежать, понятное дело, не могли. Поэтому бургомистры встречали Петеньку, поднося городские ключи, хотя крошечные городишки отродясь никаких ворот и ключей не имели. Поручик творил суд скорый, суровый, но справедливый. Как и приказано было, он налагал соразмерную контрибуцию, руководствуясь правилом: война кормит сама себя. Впрочем, и его самого она кормила, потому что башкирцы – да-да, именно они, а не казаки! – отдавали «эфенди» львиную долю добычи. Казаки тоже выделяли кое-что, но было понятно, что гораздо больше попадает в их переметные сумы. Проводить обыски Петенька не хотел, да, если сказать честно, и не рисковал. Он прекрасно понимал, что после обыска ближайшим же вечером откуда-то из темноты прилетит пуля, и гадай, кто ее выпустил.

Оказалось, что война партизанская совершенно не похожа на правильную войну, какой ее себе раньше представлял Петенька. Куда пропали героические бои? Клубы пушечного дыма, развернутые знамена, сверкание штыков… Ни-че-го! Картинная атака во главе доблестного полка и, вполне возможно, героическая смерть на глазах потрясенных однополчан с обязательной вечной славой. Так сказать, Пересвет, Челубей и Петенька Валов. Вместо этого утомительные конные переходы, постоянные свары между казаками и башкирцами из-за добычи, перепуганные обыватели. Но зато и несколько коней с тяжеленными тюками, набитыми серебряными талерами, и отдельные кошельки с золотыми дукатами. Это хоть немного, но утешало разочарованного поручика. Вообще, за последнее время слишком много романтичных представлений разлетелось вдребезги, только успевай осколки подметать. Но, с другой стороны, жизнь подбрасывала взамен одних другие увлекательные приключения, вроде знакомства с княжной Шаховской. Да, над этим следовало хорошенько подумать…

Но подумать ему не удалось, так как его бесцеремонно разбудили. Оказалось, Петенька задремал прямо в седле, поэтому он едва не рухнул наземь, когда примчался казачок с диким воплем: «Обоз!» Вообще-то это было событием: впервые за весь рейд по Пруссии отряду встретился военный отряд. Конечно, провиантский обоз – это не пехотный батальон, пусть даже резервный, но все-таки уже не кучка перепуганных обывателей.

И действительно, вскоре над проселком заклубилась пыль и показалась длинная вереница телег. Ее сопровождала жалкая горстка драгун, собственно, чего-то иного даже и ожидать не приходилось. Петенька ощутил укол разочарования: боевой дебют явно откладывался, рассчитывать на схватку с этим жалким конвоем явно не приходилось. Драгуны были какими убогими, явно не из отборных полков Зейдлица, сидели в седлах, ровно кули с мукой, вроде тех, что валялись на повозках. Поэтому Петенька не стал изобретать никаких хитрых приемов, а просто дождался, пока обоз втянется в небольшую рощицу, служившую укрытием его отряду, и скомандовал: «Вперед!»

Удивительно было, как пруссаки не заметили его конников среди реденьких деревьев, но не заметили, за что и поплатились. Грохнул нестройный залп из фузей и пистолетов, и половина конвоя разом полетела с коней. И тотчас башкирцы с диким визгом и криками «Алла!» ринулись на врага, словно стая разъяренных ястребов. Конечно, в открытом поле в регулярной стычке башкирец не противник обученному кавалеристу, тяжелый палаш располовинит его, точно колбасу, но здесь враг не успел опомниться. Вскоре все драгуны были перебиты, а за ними и возницы, почуявших кровь азиатов было не остановить, да, собственно, Петенька и не собирался этого делать. Лишь командир конвоя, похоже, рубака знатный, чертом вертелся на коне, ловко отбивая сабли башкирцев. Двое магометан уже лежали мертвыми, пока это были единственные потери отряда. Петенька решил, что следует постараться захватить офицера, и даже крикнул «Живьем!», но кто ж его услышит в горячке. Тем более что пруссак зарубил уже третьего башкирца, и тут они совсем озверели, схватили луки, и пруссак сразу превратился в подушечку для булавок. Какая жалость! Петенька очень надеялся выяснить, куда же именно направляется обоз. Это помогло бы угадать намерения пруссаков.

А потом началось то, что Петеньке вспоминать позднее совершенно не хотелось. Вроде бы и обвыкся в Тайной канцелярии, уже не морщился при виде крови или мяса паленого, что поделать, если злодеи сознаваться не спешат, однако ж подобного ему видеть не приходилось. Да что он, даже сержанты, на что люди бывалые, и то позеленели, глядя, что творят его партизаны. И башкирцы, и казаки принялись обшаривать трупы, раздевая их до исподнего в поисках денег. Между ними то и дело вспыхивали стычки из-за добычи, но все кончалось парой затрещин, хвататься за сабли на глазах начальника не решались ни те, ни другие, помнили повешенного казачка.

Жуткое это было зрелище, особенно же страшны были башкирцы с руками по локоть в крови. С ножами в руках они рыскали между повозок, волокли за ноги мертвецов в сторону, чтобы обобрать без помех. Обыскавши мертвое тело, они с диким смехом отрезали трупу голову и подбрасывали в воздух, словно при игре в мяч. Отрубить же палец, чтобы без помех снять кольцо, часто оказывавшееся и не золотым вовсе, – это было делом совсем обычным. Мертвые тела лежали грудами, под копытами коней чавкала застывающая кровь. Только Северьян смотрел на все это, не бледнея, лишь хищно раздувал ноздри, да в глазах его снова плясало черное пламя.

– Господин поручик, – оторвал его от размышлений казак, – мы обыскали офицера, при нем оказалась сумка с бумагами. Извольте глянуть. Может, важное что отыщется.

Он протянул Петеньке кожаную сумку с прусским орлом на застежке. Видно было, что сумку уже открывали, но этой шайке явно не нужны были официальные пакеты за сургучными печатями, которыми она была набита. А денег там, похоже, не оказалось, раз отдать решили.

Беглый просмотр доставшегося трофея отнял у Петеньки полчаса, пока по его приказанию отряд старательно поджигал повозки с провиантом. Конечно, казаки и башкирцы хорошо запаслись копчеными колбасами и крупой, эти шельмы ухитрились даже пару бочонков с водкой оприходовать. Петенька уж не стал протестовать, опять же – себе дороже. Был бы под рукой кроме этих хотя бы полуэскадрон кирасир, он бы навел порядок железной рукой, но поскольку было то, что было, приходилось терпеть.

А пока он сражался с витиеватой канцелярской скорописью документов, проклиная самого себя за то, что не послушал совета умного человека. Ведь говорил ему граф Александр Иванович, чтобы учил Петенька языки, потому как в Тайной канцелярии, особливо в делах, до заграницы касаемых, без языков ну прямо как без рук. Петенька тогда покивал согласно, даже пообещал всенепременно заняться языками немецким и французским, но сие так и осталось необязательным обещанием. Для объяснений с голштинцами хватало нехитрого набора: Geschmeiß, Schlampe, Mistkerl да Drecksack. Но в приказах таковые слова не фигурируют, и вот сейчас – хоть волосы рви. Единственное, что помогало, так это цифирь. Провиантские ведомости можно было разобрать и без знания языка. Но было в сумке несколько приказов, в которых Петенька уже вконец запутался. Разобрал только «Die erste Kolonne marschiert…». А вот куда эта колонна марширует и, главное, зачем, он уже совершенно не понял. Ладно, доставим эти бумаги в штаб армии, там найдется кому прочитать.

Но в совершенную панику его повергли два пакета, в которых лежали листы, исписанные крупным твердым почерком уже без всяких завитушек. Вот Петенька кое-как разобрал, хотя и не без напряжения. В обоих письмах неведомый автор, не счевший нужным подписаться, сообщал, что, по сведениям некоего «Nachtigall» из Sankt Petersburg, к армии следует генерал Schuwalow с отдельным корпусом и секретными приказами, содержание которых выяснить не удалось. Пока же следует ожидать, что армия повернет в Schlesien на помощь австрийцам. Здесь поручик помрачнел. Этот соловей, похоже, был прекрасно осведомлен в делах русской армии, причем сведения шли из самой Конференции. Вот только кто же эта голосистая птичка?! Из писем установить это было совершенно невозможно. Ясно было только одно – измена гнездилась на самом верху, и если эту измену не извести незамедлительно, все может кончиться очень скверно для русской армии. Получается поединок двух бойцов, у одного из которых глаза завязаны, а второй все видит. Исход такого поединка можно предсказать заранее.

К тому же из головы никак не шли визиты неизвестных офицеров к австрийцам. Петенька клял себя за то, что так и не сумел установить персоны тех предателей. Австрийцы, конечно, союзники, но все, что им надобно знать, командующий сообщит на военном совете, а что знать не надобно, то не сообщит. И, может быть, вовсе не в Петербурге тот соловей сидит, а здесь, при штабе Салтыкова, обретается? Словом, было над чем поломать голову.

А пока следовало немедленно прекращать рейд и возвращаться в расположение армии. Непонятно, всерьез ли граф Шувалов предлагал пленных допрашивать касательно планов короля прусского или просто так, проформы ради. Но получилось, что в руки Петеньке попали важные сведения, которые действительно следовало доставить командующему. Хотя, по здравому размышлению, он решил письма «соловья» в штабе армии не показывать, а оставить при себе. Это дело касалось Тайной канцелярии, но никак не штаба армии, он доложит графу, лишь когда будут результаты, а до того надлежит все это хранить в сугубом секрете.

Глава 8

Пехота медленно тащилась по прокаленным солнцем пыльным дорогам, можно подумать, что вовсе это не Пруссия, а какая-нибудь Туретчина. Говорят, там арапы живут насквозь черные, потому нехристи, и душа ихняя наружу проступает. Солдаты обливались потом, голова становилась свинцовой, перед глазами плавали цветные круги, вот-вот упадешь. И падали. Таковых поднимали с бережением и клали на лекарские повозки, которые тащились позади полка. Но такая наша служба солдатская – лямку тянуть и терпеть. Лица становились землистыми, во рту пересыхало, язык царапался, как занозистое полено.

Однако ж граф Петр Иванович настоящий отец солдату, заботится о нем. Перво-наперво приказал всех офицеров к порядку привести, а то разбаловались они не в меру. За каждым повозка катит с денщиком, а ежели кто познатней – так там целый обоз получается. Камердинер, повар, куафер, слуги всякие. Князь Мещерский привез с собой клетку с обезьянами для увеселения. Но все это было, пока граф не взялся за свой Обсервационный корпус: он тотчас разогнал всех камердинеров и гайдуков, обезьян в сердцах приказал в ближайшей речке утопить, едва князь сумел отспорить. Но их в тот же вечер отправили назад в имение. По корпусу вышел приказ наистрожайший: офицеру дозволяется иметь при себе только денщика, всю остальную челядь отослать, иначе она будет поверстана в солдаты без всякой милости. Ну, полковникам дозволили оставить посыльного. Для имущества офицерского давалась одна повозка на пятерых, опять же, полковнику разрешили иметь свою отдельную. На марше всем ротным и батальонным командирам велено идти вместе с солдатами, на коне только командир полка. Все коляски и кареты также приказано было отослать назад, несколько офицеров замешкались, так по приказу генерал-аншефа наутро все оставшиеся коляски были просто сожжены. Вот сейчас идут офицеры вместе с солдатами, вид у них такой же жалкий, такие же серые от пыли, шатаются.

Нет, его высокографское сиятельство точно солдату отец родной, строгий, но справедливый. Приказал специально озаботиться бочками с водой, каковые выданы каждой роте, ротный утром перед маршем проверяет, чтобы была полная. Граф как-то взялся проверить, и тем офицерам, у которых бочки полупустыми оказались, такой разгон устроил, что они чуть не сами с ведрами бегали. Но пить можно только на привале, а привалы редкие. Если раньше армия едва тащилась, более десяти верст за день не делали, то теперь каждый день сорок верст отмахать – пустое дело.

Конечно, суров его сиятельство, что и говорить, суров ужасно. Вот надысь приказ читали, чтобы не допускать грабежа и мародерства. Слова-то опять какие! Немец проклятый выдумал. Но поручик объяснил, что удовлетворять потребности соразмерно всегда можно. Вот это правильно! Вот это по-русски! Пруссаки должны понять, что мы пришли освобождать их от власти лютеранских попов, которые диавола возлюбили, пляски бесовские в своих кирхах устраивают. После, когда все по православному обряду построят, они поймут, что бог снизошел на их поганую землю.

А вот и сам граф Шувалов скачут. Сейчас будет кому-то на орехи, потому как справедлив, но суров, суров, но справедлив.

Действительно, это был генерал-аншеф со своими адъютантами. Он неспешно рысил вдоль пехотной колонны, держась обочины, потому что не хотел стеснять пехотинцев. Граф Петр Иванович ценил своих «янычар» и старался по возможности укрепить солдатскую любовь к себе. Солдат прост, но всякие мелочи замечает, и если, как Апраксин, катить в коляске прямо посреди дороги, вынуждая солдат поспешно шарахаться в разные стороны, любви солдатской не дождешься. Собственно, его высокографскому сиятельству не нужна была их любовь как таковая, но требовалось беспрекословное и немедленное повиновение в сражении, а такое возможно, только если солдаты верят полководцу и любят его. Фридрих Прусский набирает в армию всяческие отбросы со всей Европы, тратит время и деньги на их обучение, а эта сволочь норовит при первом удобном случае сбежать. Даром, что ли, он вынужден каждую ночь окружать свою армию конными пикетами, которые должны ловить дезертиров. Нет, в русской армии такое невозможно.

Вообще-то интересно, как встретит Салтыков приказ о своем смещении? Он и покомандовать-то всерьез не успел, месяц там или два? Граф человек спокойный, однако ж такой камуфлет кого угодно взорвет. И еще: его собственный корпус вышколен до совершенной исправности, но какова армия Салтыкова? Солдаты хоть стрелять умеют?.. И в этот момент монотонный шорох тысяч ног по пыльному проселку прервал отчаянный поросячий визг. Петр Иванович вскинулся.

– Что это? – спросил он адъютанта.

– Свинья, ваше сиятельство, – браво отрапортовал тот.

– Сам понимаю, что свинья, – раздраженно бросил Шувалов. – Что за свинья? Откуда свинья?

– Сейчас выясним, ваше сиятельство, – пообещал адъютант и, пришпорив коня, поскакал туда, где, по всей вероятности, верещало животное. Вскоре он вернулся, а перед ним, спотыкаясь, бежал вприпрыжку гренадер с подозрительно пухлым ранцем.

– Вот, извольте видеть, ваше сиятельство, отыскался добытчик.

Граф с любопытством посмотрел на «добытчика». Обычный замурзанный деревенский парень с пухлым ранцем, в котором что-то шевелилось.

– Ну, показывай, что там у тебя, – весело приказал Шувалов.

Парень грустно стащил ранец, повздыхал тяжело и открыл. Там обнаружился помятый и недовольный молочный поросенок, который, завидев белый свет, заверещал с новой силой и попытался удрать. Но гренадер совершенно автоматически схватил его за ногу, что вызвало новый припадок истерического визга.

– Как это понимать? – спросил Петр Иванович. – Вам зачитывали приказ о том, чтобы мирному обывателю обид и разорений не чинить? Или ты скажешь, что этого поросенка тебе немцы подарили?

Гренадер понурился уныло и помотал головой.

– Отвечай, скотина, когда тебя его сиятельство спрашивает! – рявкнул адъютант, крепко приложив виноватого кулаком по загривку.

Но тот молчал, лишь еще сильнее сгорбился.

– А ты знаешь, как приказано поступать с мародерами? – спросил Шувалов.

– Знаю, ваше сиятельство, – сумел наконец выдавить гренадер.

– Как?

– Приказано мародеров вешать.

– Ну и что мне с тобой тогда делать? – поинтересовался Шувалов.

Парень, сообразив, что подошел к последней черте, за которой может уже ничего и не быть, задергался, а потом с отчаянием произнес:

– Так что разрешите доложить, ваше сиятельство, что я эту свинку не крал!

– То есть?! – удивился граф.

– Она потерялась, и я помогаю ей разыскать маму, – глядя прямо в глаза командующему, ответил гренадер.

До Шувалова не сразу дошло, что ему сказали, поэтому он рассмеялся не сразу, а вот адъютант уже захохотал. Граф с трудом подавил смех, потом посмотрел внимательно на неудачливого мародера, махнул рукой и пришпорил коня.

– Ваше сиятельство, а что с этим делать?! – крикнул адъютант.

– Пусть его владеет, – разрешил Шувалов.

Нет, точно его сиятельство отец родной своим солдатам. Строгий, но справедливый, завсегда солдатскую душу поймет. Если аккуратно и в плепорцию – можно все, один пес, немецкое. У них даже свиньи не по-человечески хрюкают.

* * *

Граф Петр Иванович с нескрываемым любопытством смотрел на поручика Валова. Да, прыткий молодой человек, правильно братец приказал за ним присматривать, а то мало ли чего он натворит. С другой стороны, весьма полезный юноша. Братец на него имеет серьезные виды и просил присмотреть за мальчиком и поддержать его. Интересно, правду ли говорят злые языки?

– Итак, поручик, я ознакомился с вашим рапортом. Весьма интересно. Значит, как вы пишете, все населенные пункты, через которые проходил ваш отряд, просят о покровительстве российской короны?

– Так точно, ваше сиятельство. Прусские мещане и сельские хозяева мечтают отдаться под милостивую руку российской императрицы, дабы избавиться от тягостей и проторей военного времени. Они совершенно убеждены, что король Фридрих не в состоянии защитить своих подданных, а потому не по праву владеет этими землями. Восточная Пруссия уже присягнула государыне-матушке, сейчас очередь Померании и Западной Пруссии. Во всяком случае, города Штаргард и Драмбург уже внесли приличную контрибуцию, а их бургомистры подготовили надлежащие петиции.

Генерал-аншеф даже крякнул от неожиданности. Действительно, прыткий молодой человек.

– И как вам удалось убедить бургомистров?

– Ваше превосходительство, мои солдаты, особливо башкирцы, приложили все силы, дабы прусские обыватели осознали пагубность своих заблуждений.

Граф Шувалов покачал головой, живо представив, как именно выглядело это «убеждение». Видя его недоверие, Петенька поспешил успокоить:

– В кирхах лютеранских колокола звонили, бургомистры ключи городские подносили поспешно.

Шувалов ухмыльнулся, а потом поинтересовался более существенным:

– Деньги уже сданы казначею?

– Точно так, ваше сиятельство. Сданы казначею под расписку. Все до последнего талера.

– Неужели?

– Совершенно верно, – глядя на Шувалова совершенно честными глазами, подтвердил Петенька. Действительно, все талеры были пересчитаны и сданы, к радости казначея. Но ведь никто даже не упоминал гульдены и дукаты. Поручик не пытался выяснить, сколько монеток прилипло к рукам казаков и башкирцев, и уже совершенно никто понятия не имел, сколько золотых попало в переметную суму, которую вез Северьян. Если честно, сам Петенька тоже этого не знал.

Шувалов поразмыслил немного, потом принял сугубо торжественный вид и встал. Поручик вытянулся в струнку. Граф откашлялся и произнес:

– Властью, дарованной мне государыней императрицей яко главноначальствующему над войсками российскими, за неустанные труды и похвальное усердие присваиваю тебе звание секунд-майора. И если ты и дальше будешь проявлять такое же рвение к службе, полагаю, граф Александр Иванович также не оставит без награды твои труды.

И тут Петенька посерьезнел:

– Ваше сиятельство, как раз вот эта служба и заставляет меня просить о разговоре конфиденциальном.

Шувалов недоуменно поднял бровь:

– Даже так?

– Именно, дело требует совершенной секретности, под подозрением могут оказаться все. Поэтому я и настаиваю на разговоре с глазу на глаз.

– Ну хорошо, хорошо, – недовольно поморщился граф. – Выйди, – кивнул он адъютанту, а когда тот выскочил из палатки, сухо предложил: – Говори, что у тебя.

– Ваше сиятельство, полагаю, что граф Александр Иванович перед отбытием вашим из Петербурга сообщил вам, зачем он изволил откомандировать меня в действующую армию.

Шувалов даже головой замотал от удовольствия.

– Да кто ты такой, чтобы два генерала о тебе разговаривали? Получил ордер, вот и исполняй его с прилежанием.

Но Петенька нимало не смутился.

– Не сказал так и не сказал. Дело в том, что Тайная канцелярия давно уже подозрение имеет на умысел шпионский касательно воинских дел. И сейчас это подозрение только подтвердилось. Во время своего рейда мы перехватили прусский обоз, вместе с которым ехал курьер. У оного курьера удалось обнаружить письма к королю Фридриху, в которых сообщается о прибытии Обсервационного корпуса и о том, что ваше сиятельство примет командование над соединенной армией. Мы уже поймали в Петербурге голштинцев, писавших королю, но, получается, не всех, и главный подсыл Брокдорф успел бежать. Граф Александр Иванович подозрение имел не только о голштинцах, он строго приказал мне надзирать за австрийским командующим, потому как письма секретные могут и ему направляться. Именно из-за этого произошла стычка между моим слугой и кроатом. Думаю я, что неведомый подсыл сейчас может находиться при армии, отсюда не в пример удобнее информировать неприятелей о наших планах и действиях.

– Но ведь австрийцы наши союзники, – промолвил Шувалов.

– Граф Александр Иванович изволил выразиться: союзники, но не друзья.

– Ну, хорошо, – примирительно поднял ладонь Петр Иванович. – Так не подозреваешь ли ты моего адъютанта, что выгнал его прочь?

– Не имею пока к тому основания, ваше сиятельство. Но извольте посмотреть эти письма, прежде чем я отошлю их в Петербург. Тот, кто их писал, знает много, даже слишком много. Подписано «Соловей», вот и нужно эту птичку поймать, пока лишнего не напела.

Шувалов быстро пробежал письма и помрачнел. Действительно, автор подробно излагал состав его корпуса и маршрут похода. Если бы Фридрих получил эти письма, то мог бы попытаться перехватить корпус на марше превосходными силами и дело кончилось бы разгромом. Не мог Обсервационный корпус один сражаться против всей прусской армии.

– Ну и что ты хочешь от меня?

– Ваше сиятельство, я имею на подозрении нескольких офицеров и хочу, чтобы вы сделали так…

Петенька пригнулся к самому уху Шувалова и зашептал. В конце концов, полотняная палатка не самое надежное укрытие. Выслушав, граф даже головой покрутил.

– Ну ты и хитер, майор, хитер. Истинный змей. Ладно, дозволяю, действуй. Письма означенные напишу сам и сам же вручу тем, на кого укажешь. – Но тут он уперся в Петеньку свинцовым взглядом: – Однако смотри, майор, если не сработает твоя хитрость, ответишь.

– Не впервой, ваше сиятельство, – криво усмехнулся Петенька.

* * *

– Господа генералы, я пригласил вас сюда, чтобы составить консилию по поводу дальнейших действий. – Шувалов оглядел собравшихся строго и продолжил: – Однако ж должен сказать, что государыня-матушка повелеть изволила принять мне командование армией, потому я все и всегда буду решать сам. Впрочем, я со всем вниманием готов выслушать ваши советы и принять их во внимание, когда буду отдавать приказания.

Вызванные генералы растерянно переглянулись. Они уже успели привыкнуть к тому, что у Апраксина или Фермора военный совет начинался с обильного застолья и главными действующими лицами становились повара и лакеи, дела же военные отходили на второй, а то и на третий план. Вообще штаб Апраксина больше всего напоминал барскую усадьбу, впечатление дополняла роскошная золоченая карета, стоявшая неподалеку. Хотя карета не слишком помогла Апраксину. Салтыков, «седенький, маленький и простенький старичок», как его называли, не слишком переменил эту невоенную атмосферу, принеся с собой из Киева ланд-милицкие привычки. Кстати, Шувалов немало удивился, что граф Петр Семенович совершенно спокойно воспринял известие о передаче командования армией, даже, скорее, с юмором прочитал рескрипт императрицы. Дело в том, что русская армия менее чем за год переменила трех командующих, так стоит ли удивляться, если следом за ними появляется четвертый? Поэтому Салтыков, посмеявшись тихонько, без лишних церемоний сдал командование, посетовал на давно треплющую его злую лихорадку, которую он наконец получил возможность вылечить, сел в свою скромную колясочку и укатил, забрав с собой лавры победителя при Пальциге.

Так вот, командиры дивизий Вильбоа, Фермор, Румянцев, князь Голицын и австрийский генерал Лаудон немало удивились, когда в палатке Петра Ивановича обнаружили большой стол, заваленный картами и реляциями, а не заставленный аппетитными блюдами. Шувалов заметил это смятение и обрадовался, хотя виду нимало не подал. Нет, господа, кончились вам забавы, начинается настоящая война. Начал генерал Фермор:

– Позвольте поздравить ваше сиятельство с назначением главноначальствующим всех войск русских в Пруссии. Но, граф Петр Иванович, как получилось, что твой корпус прибыл столь скоро? Мы не ожидали его ранее конца августа, а то и позднее.

Ну, что ж, господа генералы, вот вам первая пилюля. Шувалов приятно улыбнулся и объяснил:

– Все дело в том, что я реорганизовал корпус по примеру победоносных легионов Цезаря. Ничего лишнего, никаких обозов, кроме самых необходимых – артиллерийских, провиантских. Поэтому у меня установлена своя скорость передвижения – сорок верст в день.

– Сорок верст?! – ахнул Фермор. – Но это совершенно невозможно! Согласно уставу положено не более пятнадцати верст!

– Возможно, и я это доказал. Не только римский легионер, но и российский солдат способен на подобное. Более того, я намерен реорганизовать вагенбург всей армии по данному образцу, точнее, просто ликвидировать эту тяжкую обузу. Нельзя передвигаться, если к ноге приковано пушечное ядро, как у каторжника. Вагенбург с надлежащим конвоем будет отправлен обратно в Россию.

– Правильно, ваше сиятельство! – искренне поддержал Румянцев. – Давно пора сбросить эти кандалы, стремительность – вот залог успеха.

– Я рад, что вы меня понимаете, – кивнул Шувалов.

– Но как так? Нельзя. Офицеры будут недовольны, – возмутился князь Голицын. – Им неможно воевать без правильно устроенной жизни!

– Господа, я уже сказал: мои приказы не обсуждаются, они исполняются неукоснительно. Вам напомнить, чем грозят артикулы воинские за неисполнение приказа начальника в битве? Всем вам будет вручена роспись штатов полка, извольте в течение трех дней привести свои полки в согласие с росписью. Лишнее долой! У меня, командующего армией, в личном обозе всего четыре повозки!

– Четыре?! – выпучил глаза Голицын. – Не может быть, ваше сиятельство! У меня их тридцать… – он даже замялся, вспоминая, – шесть. Кажется.

– Согласно росписи командир дивизии получает право иметь три повозки для своего скарба.

Голицын энергично замотал головой:

– Нет, это просто невозможно. Офицеры не согласятся. Они в отставку начнут подавать.

Шувалов холодно прищурился:

– Вам еще раз напомнить, что мы ведем войну и находимся на вражеской земле? Ни один рапорт конфирмован не будет, подавший его будет взят за караул яко трус и дезертир и передан аудитору. У меня нет времени возиться с церемониями военных судов, разбирательство будет коротким. Дезертиров и мародеров у меня вешают. Невзирая на чины. Господа, римляне правильно сказали: закон суров, но он закон. Именно это позволило им стать властелинами мира, и если мы желаем России такого же величия, мы должны следовать путем римских цезарей, в большом и малом.

Но тут вмешался Лаудон:

– Ваше сиятельство, австрийская армия имеет собственные артикулы и регламенты, не согласующиеся с русским. Мы просто не имеем права исполнить мудрое распоряжение вашего сиятельства.

– Господин барон, – Шувалов отвесил австрийцу изысканный поклон, – у меня даже в мыслях нет посягать на регламенты вашей армии. Просто я сообщаю, что впредь для армии российской установлен дневной марш в сорок верст, и уже вам решать, как вы сумеете выдержать такой темп. Если же в силу обремененности обозом или иных причин ваш корпус не сумеет следовать за мной, русская армия впредь не станет рассчитывать на помощь союзника, равно и согласовывать с ним свои действия. Но вы имеете полное право оставить часть обоза позади, приказав ей следовать за собой под приличным конвоем.

– Однако ж Конференция требует действовать совместно с австрийскими и саксонскими союзниками, – осторожно напомнил Фермор.

– Рескриптом государыни императрицы мне вручена верховная власть над войсками российскими, действующими против неприятеля. Потому я готов принять во внимание распоряжения Конференции и никак им не противлюсь, но действовать буду сообразно сложившимся обстоятельствам. Не думаю, что из Петербурга видны наималейшие детали, кои я должен учитывать, готовя диспозицию. А от совместных действий я не отказываюсь.

Лаудон мрачно посмотрел на Шувалова, но более спорить не стал. Петр Иванович помолчал внушительно и продолжил:

– Сейчас мы, господа генералы, должны решить один вопрос наиважнейший касательно дальнейших действий наших. Венский Гофкригсрат и Петербургская Конференция предлагают нам повернуть на юг, дабы помочь австрийским союзникам в борьбе за Силезию. Но я полагаю такой маневр ненужным и опасным. Ненужным потому, что он никоим образом не приближает победу. Наша армия может хоть до второго пришествия маневрировать в пределах силезских, но королю Фридриху от того хуже николи не станет. Армия его базируется не на Силезию, и даже если мы весь край предадим огню и мечу, результата это не даст. Опасен же сей маневр потому, что мы еще более удаляемся от наших баз и магазейнов в Польше, в результате чего наши коммуникации опасно растягиваются и повисают в воздухе. Пруссаки могут их в любой момент перерезать, и тогда наша армия останется без провианта и боеприпаса. При наличии нескольких прусских армий на территории Бранденбурга почитаю такой маневр немыслимым.

– То есть вы отказываетесь исполнить приказ Конференции? – вкрадчиво полюбопытствовал Голицын.

– Ни в коем случае! Мы исполним приказ, как только для этого сложится благоприятная обстановка.

– А разрешите спросить, ваше сиятельство, какую обстановку вы почитаете благоприятной? – спросил Вильбоа.

– Когда мы устраним угрозу нашим коммуникациям.

Первым замысел командующего понял Румянцев и обрадовался:

– Значит, ваше сиятельство, вы полагаете необходимым дать пруссакам генеральное сражение?

– Именно! – отрубил Шувалов.

– Но это варварство, – возмутился Лаудон. – Высокое искусство полководца заключается в том, чтобы искусными маневрами вынудить противника отступить под угрозой неминуемого поражения, не вступая тем не менее ни в какие сражения. В лучшем случае перестрелки пикетов и действия партизанских отрядов.

– Одно не исключает другого. Наши партизанские отряды изрядно пощипали пруссаков, особенно отличились отряды подполковника Суворова и секунд-майора Валова, за что помянутые офицеры мною отмечены.

– Самый прямой путь на Берлин идет через Франкфурт и Кюстрин, – вставил Румянцев. – Наступая в этой дирекции, мы обязательно вынудим Фридриха идти нам навстречу. Не может он бросить арсеналы берлинские и казну на произвол судьбы.

– Я рад, граф Петр Александрович, что ты меня понимаешь, – кивнул Шувалов. – Итак, господа генералы, вы можете привести убедительные причины идти в Силезию, кроме пожеланий венского двора? Нет? Значит, приказываю: армии готовиться выступать в направлении Франкфурта, там мы дадим королю прусскому генеральную баталию, там я его разобью и решу исход войны. После этого Силезия сама упадет нам в руки, как перезрелое яблоко. – И Шувалов приятно улыбнулся Лаудону. – Однако, господа генералы, напоминаю: вам дается три дня для приведения ваших полков в согласие с выданной росписью штатов. После этого мною будет проведена генеральная инспекция, а далее армия выступает в поход. Фридрих удивлял противников стремительностью своих движений, теперь наш черед удивить пруссаков.

* * *

А Петенька продолжал ломать голову над тем, как лучше выявить подсылов прусских и австрийских. Конечно, он предложил графу Шувалову наихитрейший план, но не было никакой уверенности в том, что он сработает. Передадут ли оные офицеры подметные письма Фридриху и на какое из писем он примет ответные меры? Да и примет ли вообще? Для начала он приказал своим сержантам продолжать дежурить посменно неподалеку от палатки Лаудона, лишь настрого запретил ввязываться во всякие распри с австрийцами и при первой неурядице срочно ретироваться в свой лагерь. Но это дежурство никаких результатов не дало, к Лаудону если и заходили, то лишь австрийские же офицеры. Никаких подозрительных незнакомцев, никаких русских офицеров.

Но потом события вдруг понеслись галопом, да с такой скоростью, что и вообразить было трудно. Иван после стычки с кроатским графом проникся искренней ненавистью к австрийцам и их подручникам и принялся следить за ними с утроенным вниманием. И долго ждать ему не пришлось – буквально через два дня он примчался к Петеньке возбужденный до крайности.

– Так что, вашбродь, разрешите доложить. Видел!

Петенька, страшно недовольный тем, что его выдернули из постели и не дали выспаться, буркнул:

– Ну что у тебя?

– Видел! – повторил Иван.

– Что видел?

– Как вы и приказывали, следил за шатрами генерала австрийского, и я видел, как к нему прокрался человек в черном плаще.

– Ну и?

– А потом так же тайно ушел.

– И ты проследил, куда он направился?

– Не могу сказать точно, вашбродь, только скрылся он среди кавалерийских палаток.

Вот здесь Петенька проснулся окончательно. Наконец-то показался желанный след. Ну, если не след, то хотя бы тоненькая ниточка, ведущая, куда он и предполагал. Сейчас следовало хорошенько продумать план дальнейших действий.

Изобретать что-то слишком мудреное он не стал и как бы совершенно неожиданно нос к носу столкнулся с теми самыми корнетами, которые и стали причиной его схватки с голштинцами. Секунд-майор имел большие подозрения касательно этих мальчишек, тем более что и граф Александр Иванович о чем-то подобном предупреждал.

Памятуя о далеко не лучших последствиях, проистекших от той кабацкой драки, отношение майора к зеленым кавалеристам было нелучшим. Однако мальчишки с таким горячим энтузиазмом и неподдельной радостью приветствовали старого знакомца, что неловко было изображать ледяную неприступность. Поэтому Петенька поздоровался с троицей юнцов и после недолгих отнекиваний принял приглашение вечером отпраздновать встречу. Позднее он не раз хвалил себя за предусмотрительность.

Празднование встречи довольно быстро превратилось в обычную пьянку, хотя Петенька старался держать себя в руках. Он помнил поговорку: «Пей, да дело разумей», а дела Тайной канцелярии исправляются ежедневно. Вообще поручик ловил себя на мысли, что за последние полгода изменился до чрезвычайности: стал жестким и даже жестоким, подозрительным и расчетливым. Но ведь он в этом совершенно не виноват, это проклятая голштинская сволочь сделала его таким. К тому же пора превратиться из веселого мальчика в сурового мужа, а это всегда тяжело и больно. Сам Петенька внутри по-прежнему верил, что остается все тем же наивным и восторженным юношей, только юноша этот уходит все дальше и дальше. Вот только почему эти глупые мальчишки приехали вдвоем? Помнится, в Петербурге они были троицей неразлейвода, куда же пропал белобрысый?

Поэтому Петеньке пришлось призвать на помощь Ивана, чтобы вернее и быстрее споить сопляков. Это удалось на удивление быстро, хотя корнеты очень любили к месту и не к месту цитировать «Юности честное зерцало», однакож крепкое венгерское оказалось сильнее любых наставлений. «Не сопи егда яси, первой не пии, будь воздержан, избегай пьянства, пии, и яждь сколько тебе потребно» – забыто было моментально. Сразу чувствовалось, что не привыкли они еще пить по-гусарски.

И вот когда мальчишки дозрели, Петенька аккуратно приступил к расспросам, делая упор на то, что давно не бывал в столицах, одичал в прусской глухомани и очень хочет быть в курсе всех столичных сплетен, тем более что приехали такие значительные, такие осведомленные персоны, вне всякого сомнения, причастные к интимным тайнам двора. В общем, мальчишки немедленно распустили павлиньи хвосты и начали хвастать напропалую.

Да, они не простые офицеры, нет, они присланы сюда со специальным заданием. Их сам канцлер Бестужев вниманием удостоил. Петербургской Конференции известно, что вскоре состоится генеральное сражение с королем Фридрихом, поэтому им приказано отыскать и изловить изменного злодея Брокдорфа, который при великом князе состоял, но бежал, прихватив с собой бумаги наиважнейшие. Вот здесь Петенька весь насторожился и подобрался, ровно кот у мышиной норки, когда заслышит слабое шевеление. Оч-чень интересно, даже он пока еще не подозревал, что готовится генеральная баталия. Откуда знают? Да им сам великий канцлер сказал перед тем, как послать сюда. И письма рекомендательные дал к генералу Лаудону.

А почему к Лаудону? О, у них имеется особливый пакет для венского Гофкригсрата, они не какие-нибудь там фельдкурьеры, нет, они специальные посланники. Вот выдаст им Лаудон пропуска, и сразу после сражения один поедет в Вену с пакетом, а другой повезет в Петербург бумаги Брокдорфа. Петенька изумился. Так ведь Брокдорфа можно и не поймать, откуда такая уверенность? Так у них есть другое письмо для Брокдорфа, каковое надлежит передать через прусские пикеты. У майора глаза на лоб полезли. Сношения с неприятелем в военное время?! Так ведь это прямая измена! На это глупому майору обстоятельно объяснили, что Брокдорф есть голштинский офицер и подданный Петера Карла Ульриха, более того, его камергер. И никто не смеет воспрепятствовать герцогу голштинскому своему камергеру приказывать и письма отписывать.

У Петеньки даже в глазах помутилось. Он уже решил было, что нашел того проклятого Соловья, который пруссакам на ухо чирикает, а оказалось, что в Петербурге целое гнездо соловьиное образовалось. Только там не певчие птички живут, а истинные Соловьи-разбойники, и что с ними делать – непонятно. Сейчас он бы много дал за то, чтобы вскрыть оные пакеты и прочитать, что в них написано, но ведь не получится! Вот в Петербурге умельцы Тайной канцелярии в момент восстановили бы печати порушенные, а как здесь пакеты вскрыть? Нет, вскрыть можно, как их обратно запечатать? Наверное, от отчаяния ему в голову пришла одна мысль. Небогатая, скажем прямо, но придумывать требовалось срочно, так что не взыщите.

* * *

Утром Петеньку разбудил ординарец графа Шувалова, майора срочно вызывали к главнокомандующему. Петенька поднимался долго и мучительно, голова была просто свинцовая, да вдобавок по ней колотили молотками какие-то злодеи. Однако ж после того, как Северьян поднес стаканчик лекарства для поправки здоровья, майор воспрянул духом и двинулся получать нагоняй. Почему-то он сразу догадался, что этот вызов не принесет ему ничего хорошего.

Предчувствия его не обманули: граф Шувалов буквально клокотал и фыркал от злости, как перекипевший самовар. Петенька вытянулся по стойке «смирно» и преданно посмотрел ему в глаза.

– Милостивый государь, потрудитесь объясниться, – начало было зловеще. – Ты знаешь, майор, что у нас в лагере имела место дерзкая покража?!

– Никак нет, ваше высокографское сиятельство! – бодро отрапортовал майор.

– Наши офицеры кричали «Караул!» и даже «Слово и дело!».

Петенька покачал головой.

– Если кто облыжно крикнет «Слово и дело!», того надлежит взять за караул незамедлительно и допросить с пристрастием на дыбе.

Шувалов нахмурился сурово:

– Смел не по чину, майор!

– Виноват, ваше сиятельство.

– То-то, виноват. За то и спрос будет. Куда только Тайная канцелярия смотрит?!

– А в чем дело? Где имела место быть покража?

– Вот, тебе сейчас расскажут, – мотнул головой Шувалов и хлопнул в ладоши.

По этому сигналу в палатку скромно вошли корнеты. Видок у них был, сказать прямо, не блестящий. Помятые, желто-зеленые и понурые – прямо так и хотелось их пожалеть, если бы не аромат, бивший на три аршина в стороны.

– Они? – изумился Петенька.

– Да, господин майор, мы. То есть нас…

– Что «вас»?

– Нас обокрали сегодня ночью.

– Но ведь я сам был у вас!

– После того как вы изволили уйти, господин майор.

– Так, понятно, – кивнул Петенька. Ему помнилось, что, когда он уходил, оба корнета были пьяны влежку и, собственно, так и лежали прямо на столе. – Говорите, что пропало.

– Злодеи пробрались в нашу палатку и вскрыли сундук секретный.

– Что в оном сундуке лежало?

– Деньги, целых триста рублей. Бумаги конфиденциальные.

Петенька напустил на себя суровость.

– Что пропало?

– Только деньги, господин майор, только деньги. Но все письма помяты и изорваны, сейчас их совершенно неможно вручать адресатам.

– И каковы эти адресаты? – честно поинтересовался майор.

Корнеты хоть и мучились жесточайшим похмельем, но сообразили, что говорить об этом во всеуслышание будет неудобно, поэтому выкрутились:

– Нам эти письма вручил канцлер граф Бестужев, накрепко запретив раскрывать их. Сие есть тайна государственная, и разглашение таковой может изменой почитаться.

– Ладно, ладно, – успокоительно произнес Петенька. – Нельзя так нельзя. Кроме денег что-либо пропало?

– Еще два перстня с каменьями драгоценными, шпага веницейская с золоченым эфесом.

– Но письма-то все до единого на месте?

– Точно так, только печати поломаны, бумага попачкана и порвана. Нельзя такое безобразие высоким особам вручать.

Петенька посмотрел на Шувалова, но граф сидел с видом абсолютно непроницаемым, словно все происходящее его нимало не касалось. Потом задумался глубоко и, протомив корнетов положенное время, важно произнес:

– Не усматриваю в сем воровстве никакого интереса для Тайной канцелярии. Вот если бы все наоборот было, письма бы пропали, а деньги на месте остались, тогда да, наша прямая обязанность за сохранностью тайны государственной следить. А деньги пусть Разбойный приказ сторожит, нас то не касаемо. В то же время Тайная канцелярия почитает необходимым сообщить канцлеру о небрежении, проявленном фельдкурьерами в деле охраны писем наиважнейших. Когда бы это был не тать ночной, а подсыл прусский, он бы завладел оными письмами без всяких помех.

– Но… – вякнул было один из корнетов.

– Хватит! – подвел итог граф Шувалов. – Вам ясно сказали: нужно меньше пить! – Он усмехнулся ядовито. – Пошли вон, ротозеи. И благодарите бога, что ваши письма не пропали, а то бы вас обвинили в сговоре преступном. Тогда один путь – на дыбу.

Корнеты, уже не желто-зеленые, а белые, словно мука, вылетели из палатки. Шувалов довольно рассмеялся, а потом спросил:

– А ты не перестарался, майор? Перстни-то зачем покрал?

– Не понимаю, о чем вы, ваше сиятельство, – оскорбился Петенька.

– Не понимаешь? Ну-ну… Но я тебе уже сказал – не зарывайся. Если что, так и заступничество братца тебя не спасет. Знай свое место!

Глава 9

Старый Фриц злился. Хотя уже минуло за полночь, он еще не ложился, и у него начала болеть голова. Вообще, король чувствовал себя совершенно непривычно – ни на что не мог решиться. Вроде бы все складывалось превосходно: обманув русских, он перебросил свою армию через Одер и выходил им в тыл. Можно было рассчитывать на очередную победу, прусский король ни в грош не ставил старика Салтыкова, пусть тот даже и разбил Веделя при Пальциге. Ведель был сам виноват, бросился опрометью на русских, почему-то решил, что перед ним только авангарды, вот и потерпел неудачу. Но в то же самое время даже разбитый Ведель нанес русским больше потерь, чем сам потерпел. Нет, старый Салтыков всего лишь помещик, таким он был, таким и останется, его Фридрих не боялся. Впрочем, говорят, несмотря на победу, сейчас командует другой. Каков же этот новый русский командующий граф Шувалов? По слухам, он что-то там сделал с русской артиллерией, а на что способен в поле, не знает вообще никто. Хотя как там говорили римские консулы? Если у варваров втрое больше людей, значит, кое-кто из них все-таки сумеет спастись.

Странная все-таки у русских традиция – едва генерал выиграл сражение, его тут же снимают. Сначала Апраксин, потом Фермор, а вот теперь и Салтыкова убрали. Фридрих довольно хмыкнул, вспомнив Апраксина. Нет, стоило этому голштинскому дурачку только пальцем погрозить, и русский фельдмаршал тут же в панике бросился удирать от разбитых пруссаков. Надо бы цесаревича (тьфу, язык сломать можно, произнося эти русские титулы!) покрепче на поводок посадить. Действительно, что ли, пожаловать его прусским полковником? Фридрих едва не расхохотался. Скажем, Сорок шестого фузилерного, который состоит целиком из швали, которую вербовщики наловили по разным кабакам. Полковник фон Бюлов будет, конечно, недоволен, но высокая политика требует!

Ночь. Днем все будет решено, хотя… Неприятный холодок пополз по спине. Говорить можно все, что угодно, но второе поражение за один месяц станет большой неприятностью, тем более что непонятно, чем еще кончится дело на Западе, ведь у принца Брауншвейгского сил меньше, чем у французов.

Фридрих склонился над картой. Русские будут вынуждены драться с перевернутым фронтом, а если еще косой атакой смять их левый флаг на Мельничной горе, то победа сама упадет в руки, тем более что прямо с утра эти позиции будут взяты под перекрестный обстрел. Пруссаки сумели незаметно развернуть несколько батарей на высотах вокруг Мельничной горы, что давало возможность смять русских прежде, чем они сообразят, что происходит. Тем более что на правом фланге стоит Обсервационный корпус, состоящий из новобранцев.

Фридрих выглянул из палатки и поежился. Август августом, однако ночная прохлада и сырость давали о себе знать. Прусский лагерь спал, солдаты жались к кострам, не выпуская из рук фузей. Лишь кое-где маячили фигуры капралов, слонявшихся, точно привидения, – за солдатом нужен глаз да глаз, его нельзя оставлять без присмотра ни на миг. Солдат подлец, каналья, вор, он только и думает, как бы сбежать от палок и фухтелей, а то и хуже… Король передернул плечами, ему вспомнилась фраза, которую обронил принц Евгений Вюртембергский: «Для меня самая большая загадка – почему мы остаемся в безопасности в собственном лагере». Нет у солдат причин любить своих командиров…

Король снова вернулся к столу с картой. Да, план боя готов, вычерчен с математической точностью, которую диким русским никогда не постичь. Вся прусская армия работает как идеальный механизм, в котором каждый винтик знает свое место, начиная от последнего рядового и кончая генералами. Да и его генералы, что бы о себе ни думали Зейдлиц, Финк или Цитен, даже они не более чем колесики огромной машины, которой управляют ум и воля одного человека – Фридриха Великого. Перед самим собой он слегка кокетничал, не отказывая в удовольствии примерить титул Цезаря и Александра. Примчавшийся в его штаб Брокдорф предостерегал короля от поспешных решений, но стоит ли слушать ничтожного голштинца? Главное, чтобы он исправно связывал Фридриха со своим господином, и довольно с него, а для советов у короля хватает своих генералов.

– Ганс!

Стройный адъютант откинул полог и вытянулся в струнку. Король хмыкнул. Еще со времен несчастного фон Катте он питал неодолимое пристрастие к молодым белокурым лейтенантам по имени Ганс.

– Передайте генералам – армию под ружье. Без барабанов! Тихо! Мы поднесем сюрприз этим варварам.

Действительно, кто будет ждать атаки прямо на рассвете? Солдаты не выспались, сейчас три часа ночи? Ерунда! Король вообще не ложился, так что о них и подавно нечего говорить.

Армия прусского короля начала свой марш к победе. Медленный тяжелый шаг, как на плацу, семьдесят пять в минуту, печатают гренадеры Шенкендорфа и фон дер Танна, фузилеры Бюлова и Хюльсена. Рядом медленно плывут в тумане кирасиры Зейдлица и драгуны Ашерлебена. Гусары Цитена, конечно же, остались при особе короля. Варвары варварами, но рисковать собой старый Фриц просто не имеет права, на нем лежит долг перед Пруссией и перед богом. Если не он, то кто же остановит эту мутную волну, поднимающуюся с Востока, оскорбляющую святую евангелическую веру самим фактом своего существования? Австрийцы положительно сошли с ума, связавшись с этими схизматиками, но чего еще можно ждать от выживших из ума папистов? Сегодня его армия будет сражаться за бога и короля!

Но вдруг движение остановилось, пехота замерла, упершись в крупы тяжелых коней Зейдлица. У короля неприятно задергалось веко, в часовой механизм неожиданно попала какая-то песчинка.

– В чем дело?! – рыкнул он.

– Не могу знать! – поспешно ответил генерал Шенкендорф. – Вероятно, кавалерия с чем-то столкнулась.

– Зейдлица сюда!

А, вот и он уже спешит, легок на помине.

– В чем дело, генерал?

– Пруды, ваше величество.

– Какие пруды? – оторопел Фридрих. – Никаких прудов на карте нет. Бишофзее мы оставили справа, а слева ничего, кроме рощицы. Мы должны выйти к Кунерсдорфу и под прикрытием деревни ударить по русским!

– Заболоченные пруды, ваше величество. Я даже не рискну послать своих кирасир через них.

Фридрих на секунду задумался, потом, не колеблясь, приказал:

– Кавалерии пропустить пехоту! Пехота – вперед, артиллерия за ней. Иначе у пехоты не будет времени развернуться. Зейдлиц, вы все-таки попытайтесь найти проход между прудами, тогда вы ударите во фланг русским. И поторопитесь, скоро Финк начнет свой спектакль. Вперед!

Зейдлиц криво усмехнулся, его совсем не обрадовала перспектива искать брод через болота, представьте себе дикую картину: кирасир на тяжелом гунтере по брюхо в зеленой жиже. Но перечить королю он не посмел, Фридрих давно отучил своих генералов от такой глупости, лишь со зла так дал коню шенкеля, что тот взвизгнул от обиды.

После небольшой заминки армия двинулась дальше. Пронзительно высвистывали флейты, глухо и как-то неубедительно стучали барабаны, подмокшие от утренней росы. Хорошо еще дорога была относительно неплохой, но свернуть налево в рощу Фридрих не решался. Чего доброго потеряешь треть армии, разбегутся ведь негодяи по кустам. Плохо другое: в результате затянувшегося марша армия выходила во фланг отряду Финка, расположившемуся возле Третина, и вместо неожиданного удара в тыл русским получался прямой штурм их правого фланга. Да, кстати, вот донеслись и первые отдаленные раскаты пушечных залпов – это Финк начал обстрел русских позиций, имитируя начало атаки.

* * *

Граф Петр Иванович Шувалов в эту ночь тоже почти не спал. Не то чтобы он боялся предстоящего сражения, граф был уверен в стойкости своих войск, которые уже несколько раз наносили пруссакам ощутимые удары. Он не знал, как проявит себя артиллерия, на которую граф сделал основную ставку, как покажет себя его Обсервационный корпус, который пока еще все принимают за толпу новобранцев. Поэтому, как только стенки палатки стали чуть-чуть светлее, он вскочил. Дремавший вполглаза камердинер тотчас взметнулся одевать барина. Денщик? Какие денщики, вы что, с ума сошли?!

Поеживаясь, Шувалов вышел из палатки и приказал отчаянно зевавшему дежурному офицеру вызвать командиров дивизий и особо Петеньку, палатка которого стояла совсем рядом. Ах да, Лаудона еще не забыть. Конечно же, майор примчался немедленно, ему не требовалось наряжаться, спал прямо в мундире.

Петр Иванович, скрывая улыбку, посмотрел на молодцеватого офицера. Интересно все-таки, почему братец Александр Иванович так о нем радеет? Правду бают или лгут? Хотя мальчик неплохой, старательный, далеко может пойти, хотя не слишком далеко – родовитости не хватает. И, сделав казенное лицо, граф сурово произнес:

– Господин секунд-майор, к тебе будет поручение чрезвычайной важности. Секретное, – многозначительно поднял палец, – докладывать только мне и никому другому. Есть подозрения на умысел прусский. Ты помнишь свой вояж уральский?

– Так точно, помню, господин фельдмаршал.

– Злодеи, коих ты тогда изловил, были голштинцами. Сие всем ведомо. Однако действовали они по наущению прусского агента и генерала голштинского барона Брокдорфа, состоявшего в свите наследника-цесаревича.

– Однако они в том не признались.

– Естественно, Брокдорф – хитрая лиса. Он так здорово уговаривает цесаревича, что тот думает, будто все сам решает и сам делает. А в действительности это Брокдорф дергает за ниточки, хотя его самого уже за другие ниточки дергает Фридрих.

– Однако, господин фельдмаршал, здесь ведь ни голштинцев нет, ни Брокдорфа.

– А вот здесь ты, братец, ошибаешься. Хотя в нашей армии голштинцев действительно здесь нет, но вот насчет Брокдорфа иное дело. Здесь он, голубчик, здесь, в штабе Фридриха.

Петенька недоуменно поднял брови:

– Как?!

Шувалов лишь руками развел, не ответив.

– Но ведь не могу же я в прусский лагерь пробраться!

– Конечно, не можешь, да и не требуется это от тебя. Сейчас этого вообще никто не может, а вот после сражения… – Петр Иванович покусал губу. – Вот после сражения, когда пруссаки побегут, тогда и надо будет подумать. Негоже эту змею просто так оставлять. Возьми отряд казаков… Хотя нет! – Он обрадованно прищелкнул пальцами. – Нет, есть получше вариант. Ты помнишь этих полоумных мальчишек, которые на побегушках у Бестужева?

– Ну и что?

– Так у них имеются основания Брокдорфа не любить очень сильно. Понимаешь, очень сильно. Значит, нужно помочь им встретиться, а дальше они все сделают сами, для этого у них множество причин. Намекни им, так, мимоходом, что могут, мол, встретить старого знакомого. А уж они постараются и ради своих дел, и ради Бестужева, и даже ради России. Граф Александр Иванович очень бы такой вариант одобрил, любит он ловко дела устраивать.

– Да, его высокографское сиятельство умеет… – странно произнес секунд-майор.

– Но-но, юноша. Не заносись! – оборвал его Петр Иванович. – Тайная канцелярия не любит громких дел, не положены они сему заведению, хотя оно не менее, а то и более других о благе государыни печется. Ино кто-то по-простому, громом пушечным о пользе радеет, только иные тихие дела громче пальбы отзываются. В общем, извести этих корнетов, да сам проследи, чтобы все закончилось, как должно. Доложишь мне и поедешь к графу Александру Ивановичу с донесением, а уж я постараюсь дело представить так, чтобы тебя не забыли. Ну да ступай, вон уже генералы подходят. И помни – промашки допустить нельзя.

Петенька щелкнул каблуками и коротко поклонился. Петр Иванович лишь вздохнул, когда майор ушел. Молод, горяч, кровь играет. Поговорить, что ли, с кузеном Ванькой? Он матушку-государыню уговорит, пусть даст мальчику какой-никакой титул. Нет, графом ему, конечно, не бывать, но что-нибудь придумать можно. Тем более вдруг оно правда?

Но тут действительно подошли командиры дивизий генералы граф Румянцев, Фермор, Вильбоа, князь Голицын и командир австрийского отряда фельдмаршал-лейтенант (припомнив это, Шувалов досадливо поморщился, императрица Мария-Терезия раздавала звания фельдмаршала налево и направо) барон Лаудон. Лошадиное лицо барона всегда повергало Петра Ивановича в тоску, чем-то напоминая морду выписанного из Англии жеребца. Как-то он там без хозяйского глаза? Но нельзя проклятому барону непочтение выказывать, пусть пехоты у него немного, но зато кавалерия знатная – сорок четыре эскадрона, особливо же венгерские гусары. Молодец к молодцу! Из наших разве что конно-гренадеры Мордвинова им не уступят. Вот только согласится ли он подчиниться, или опять придется уламывать?

– Князь, ваши солдаты закончили готовить штерн-шанц на Мельничной горе? – обратился он к Голицыну.

– Все готово. Правда, люди работали целую ночь, умаялись, сейчас спят.

Шувалов сочувственно покивал, но сказал жестко:

– Пусть еще немного отдохнут, однако через час играть генерал-марш. Армия должна быть готова, Фридрих наверняка уже давно на ногах, просто ему требуется время, чтобы выйти на удобные позиции и подготовить атаку, но все-таки немного времени у вас еще имеется. Мельничная гора есть ключ к позиции, хотя некоторые говорят, что следует изо всех сил удерживать Жидовскую гору возле реки Одера. Нет-с! Жидовская гора – это последний оплот, если дойдет дело до нее, сие значит, что позиция потеряна полностью и армия разбита. Так что вам, князь, придется стоять насмерть. Я приказал передвинуть к вам бригаду Сиверса из трех полков, сделано? – Генерал Вильбоа, в дивизию которого входила эта бригада, поморщившись, кивнул. – Далее, на вершине горы должна быть сооружена батарея двенадцатифунтовых пушек нового образца, каковая будет господствовать над всем левым флангом. Или правым, так как Фридрих опять заставит нас сражаться с перевернутым фронтом. Особливо же обратите внимание на Третинские высоты. Фридрих оставил там небольшой деташемент, наступления с той стороны не будет, однако следует ожидать артиллерийского обстрела. Более того, я полагаю, король прусский постарается взять наш левый фланг под перекрестный обстрел, но мы должны перехитрить его. Петр Александрович? – обратился он к Румянцеву.

– Согласно приказанию вашего высокографского сиятельства выдвинул бригаду князя Долгорукого на высоту Малый Шпиц, придав ей пушечную батарею и батарею единорогов. Хотя должен заметить, что полагаю это опрометчивым, так как ослабляется центр позиции.

– Генерал, пока противник не взял Мельничную высоту, центру решительно ничего не угрожает. К тому же я не требую от Долгорукого держаться до последнего солдата. Он должен отбить первые атаки, а потом может отойти к Кунерсдорфу. Главное для нас, выиграть время. Если прусские полки завязнут в стычках на подступах к главной позиции, это будет иметь решающее значение согласно моему плану. Но вот сам Кунерсдорф надлежит укрепить и занять войсками, чтобы держать под обстрелом Малый Шпиц и подходы к Мельничной горе.

– Согласно указанию вашего высокографского сиятельства там находится Новгородский полк, – брюзгливо ответил Румянцев.

Шувалов неодобрительно покосился на него, но не сказал ничего. Не хотелось спорить с этим выскочкой, который, как поговаривают, вообще незаконный сын императора Петра. Ну да ничего, после сражения сочтемся.

– Генерал, – назидательно заметил Шувалов, – позиция в Кунерсдорфе важна также еще и потому, что прусская кавалерия может-таки попытаться атаковать наши позиции со стороны Франкфуртского леса. В этом случае из Кунерсдорфа можно будет обстреливать ее во фланг и тыл.

– А ежели пруссаки атакуют самую деревню?

– Тогда кавалерия доедет до первого плетня. Здесь их делают, слава богу, не чета российским.

– Ну, хорошо, господин генерал-аншеф, это все меры оборонительные и пассивные, – упрямился Румянцев. – Все великие баталии выигрывались только мощным ударом и атакой. Ганнибал не был бы Ганнибалом, если бы стоял на месте и стрелял из луков.

– Верно, – кивнул Шувалов. – Вот в этом и заключается мой план. Слушайте, – перешел он на немецкий, не для того, чтобы мог понять Лаудон, тот ранее состоял в русской службе и по-русски понимал, но секретности ради.

* * *

Утомительный марш продолжался. Солнце уже поднялось довольно высоко и начало припекать всерьез. По лицам солдат струился соленый пот, накалялись медные бляхи остроконечных шапок-гренадерок, ничуть не защищавших от солнечных лучей. Как ни надрывались капралы, но стройные колонны понемногу растягивались и расползались в стороны, ведь солдаты шли уже почти пять часов. К Фридриху лучше было не подходить, он буквально рычал, словно взбешенный медведь, только Ганс еще осмеливался предложить королю флягу с водой. Кавалерия Зейдлица осталась где-то далеко позади, безуспешно пытаясь отыскать проходы по болотистым берегам прудов, протянувшихся вдоль речушки Хюнер. Король исподлобья поглядывал на генералов, подозревая, что сейчас они клянут его последними словами. Действительно, зачем было совершать столь долгий обход, вконец измучивши солдат, если можно было просто остановиться в тылу у Финка в Лейсове и Бишофзее? Тогда армия попала бы на эти же самые позиции буквально через час. Фридрих невольно искал, на ком бы сорвать раздражение, но пока еще сдерживался.

Но однажды все на свете кончается, кончились и казавшиеся бесконечными пруды, армия вышла из перелесков, и впереди завиднелись Третинские высоты. Головная дивизия генерала Хюльсена уже начала разворачиваться в линии, но прежде, чем король сумел что-либо решить, грохнул пушечный залп, и над головой с противным шипением пролетела пара ядер.

Фридрих невольно вскинулся:

– В чем дело?!

– Стреляют с Малого Шпица, – как всегда невозмутимо, сообщил генерал Шенкендорф. – Русские заняли высоту и установили там батарею, извольте посмотреть, – и он протянул руку, указывая.

Фридрих помотал головой, пытаясь отогнать наваждение. Этого не могло быть просто потому, что не могло быть никогда! Его планом это не было предусмотрено! Русские не имели права так поступать! Проклятый Шувалов снова показал свой подлый нрав, опрокинув безупречные расчеты прусского короля.

На вершине Малого Шпица русские успели соорудить небольшой редут, над которым сейчас расплывалось сизое облачко порохового дыма. И не успели пруссаки опомниться, как среди дыма мелькнула цепочка тусклых красных вспышек, однако на сей раз прицел был взят верно – ядра ударили по остановившимся в замешательстве гренадерам Шенкендорфа, которых постепенно выдавливала на равнину подпиравшая сзади бригада фон Линдштедта. Случилось то, о чем Фридрих не мог даже помыслить в кошмарном сне, – его армия не сумела развернуться, но при этом уже попала под обстрел.

И все-таки недаром Фридриха считали незаурядным полководцем. Решение было принято немедленно, этих наглецов следовало опрокинуть сразу и захватить Малый Шпиц, иначе сражение будет проиграно, так и не начавшись. Король взмахом руки подозвал к себе Шенкендорфа:

– Генерал, немедленно стройте бригаду и атакуйте высоту!

Здесь даже Шенкендорф не выдержал:

– Без артиллерии, ваше величество? Но ведь нас просто перестреляют.

– Мы не можем терять ни минуты, иначе они перестреляют вообще всю армию. Атаковать! Дивизии генерала Итценплица занять ваше место на правом фланге первой линии, дивизия генерала Канитца передвигается ей в тыл, дивизия Веделя занимает место на левом фланге, как и планировалось, но во второй линии. С богом!

Шенкендорф молча пожал плечами и поскакал к своим солдатам. Фридрих с удовольствием следил, как батальоны поспешно строятся в идеально прямые линии. Нет, все-таки прусская армия сильна своей выучкой, пусть в идеальный механизм попало несколько песчинок, шестеренки заскрежетали было, но теперь все исправлено. Безжалостные жернова прусские перемелют все, что попадет в них. На сунувшегося было с очередным советом Брокдорфа король лишь глянул, но так страшен был этот взгляд, что барон ретировался поспешно.

Фридрих чуть улыбнулся. Даром, что ли, русские окопались на Мельничной горе, вот там мы их и уничтожим. Пусть весь первоначальный план полетел к черту, войска перемешались, это не помешает королю одержать очередную победу. К тому же он заметил одну ошибку Шувалова, которой надеялся воспользоваться, – русские не заняли небольшой холм Вальк прямо перед Мельничной горой, и там можно было поставить батарею, чтобы взять левый фланг русских под перекрестный обстрел совместно с батареями Финка, действовавшими от Третина. Король взмахом руки подозвал к себе адъютанта:

– Ганс, передайте полковнику фон Диреке, чтобы он выдвинулся со своим полком и двумя батареями на ту высоту, – Фридрих подзорной трубой указал направление. – Проследите, чтобы он установил связь с Финком, но только, ради бога, не рискуйте сами понапрасну. – В голосе короля неожиданно мелькнула просящая нотка.

Тем временем Шенкендорф сумел привести свою бригаду в порядок, гнусаво засвистели флейты, застучали барабаны, и длинные линейки гренадерских батальонов двинулись в направлении Малого Шпица. Но, к ужасу Фридриха, русская батарея действовала не менее исправно, ядра пробивали кровавые бреши в живых стенах синих мундиров. Окрики офицеров заставляли гренадеров смыкать ряды, но уже следующий залп русских пушек снова заставлял вздрогнуть синюю стену, хотя она все-таки двигалась вперед. Однако, когда пруссаки подобрались поближе к высоте, Малый Шпиц словно взорвался, превратившись в огнедышащий вулкан. Король заскрипел зубами, проклятый Шувалов установил там гораздо больше орудий, чем можно было предположить. Судя по тому, что они до сих пор молчали, это знаменитые секретные шуваловские гаубицы. И что?..

Король поднес к глазу подзорную трубу и похолодел. Первая линия батальонов Шенкендорфа была буквально выкошена. Разрозненные горстки окровавленных солдат растерянно крутились на месте, не зная, что же делать: наступать дальше или спасаться. Метались офицерские лошади с опустевшими седлами. Атака захлебывалась, однако Фридрих не привык и не умел отступать. Багровая пелена начала затягивать глаза, и король зарычал, но спохватился и постарался взять себя в руки.

– Хюльсен! – срывая голос, крикнул он, и, когда генерал подскакал поближе, Фридрих приказал: – Бригаде Линдштедта поддержать Шенкендорфа. Вы сами обстреляйте высоту из орудий, через час она должна быть в наших руках. Передаю вам гусар фон Клейста, но запомните: вы головой мне отвечаете за успех атаки!

После этого король решил наконец посмотреть, как там обстоят дела у Финка. Он снова поднял подзорную трубу и тут же в сердцах швырнул ее на землю. На вершине Мельничной горы размеренно мелькали языки пламени – батарея русских спокойно вела методичный огонь. В этой размеренности и неспешности королю почудилась даже какая-то издевка, русские артиллеристы словно демонстрировали свое презрение к противнику. Это с Малого Шпица пушки били непрерывно, а вот с Мельничной горы они стреляли медленно, словно на учениях. Однако результат этой стрельбы был страшен. Фридрих увидел, что батареи Финка приведены к молчанию. Нет, там вдали, у Третина, еще мелькали изредка вспышки выстрелов, но их было так мало, что в расчет принимать не следовало. Происходило нечто ужасное, немыслимое – русская артиллерия медленно, но верно выигрывала сражение. Фридрих помотал головой, пытаясь отогнать наваждение, нет, еще ничто не закончилось. Сейчас гренадеры ворвутся на Малый Шпиц, и тогда прусский штык покажет себя.

* * *

К началу сражения секунд-майор Валов оказался на Мельничной горе. Он успел выполнить приказ фельдмаршала и переговорить с корнетами (век бы их глаза не видели!). Особенно обрадовало их известие, что старый приятель барон Брокдорф находится тут же, при штабе короля Фридриха. Как прыгал этот щенок сопливый, белобрысый который! Да и остальные ишь как обрадовались. Не могут забыть барону прошлое. Нет, все-таки большого ума человек граф Александр Иванович! Братца Петра Ивановича тоже бог умом не обидел, но начальник Тайной канцелярии змей, истинный змей. Только он мог такое придумать – руками австрийских наймитов прусского шпиона убрать.

Но в этот момент грохнул далекий пушечный залп, и ядро с треском ударило по мельничной башне. Тут же, словно чертик из табакерки, из ниоткуда возник князь Голицын в окружении офицеров. Они переполошенно галдели, но князь досадливо отмахивался, не желая слушать, до Петеньки долетали только обрывки фраз. Офицеры, похоже, чего-то требовали, но князь не соглашался. Особенно усердствовал тощий подполковник, размахивавший руками не хуже той самой мельницы. Кончилось тем, что генерал окончательно потерял терпение и рявкнул на офицеров так, что те в стороны брызнули.

Пруссаки успели дать второй залп, который уже накрыл батарею ближе к подошве холма. Взметнулся столб темно-красного пламени, окруженный спиралью черного дыма, – это взорвался зарядный ящик. Но тут начали отвечать русские пушки, и первой дала залп дальнобойная батарея с вершины. По лицу ударила тугая волна горячего воздуха, с шипением ядра понеслись вдаль. Петруша вскинул подзорную трубу – да, граф Шувалов отменно вышколил своих артиллеристов. Первый же залп накрыл прусскую батарею, одно ядро разметало артиллеристов, другое попало прямо в лафет, и прусская пушка, кувыркаясь, полетела в сторону.

– Банить!

– Заряд!

– Бомба!

– Целься!

– Пали!

Офицеры спокойно, как на учениях, командовали, а пушкари точно так же, спокойно, как на учениях, исполняли регламент. Петеньке на мгновение показалось даже, что и не люди это вовсе, а странные гомункули, простые придатки к собственным орудиям. Наверное, это и правильно. Солдат должен быть безгласен и послушен, и выучен работать, а не рассуждать. Секунд-майор снова приник к подзорной трубе. Отлично! На позициях прусской батареи у Третина то и дело взметывались черные столбы разрывов. Вот еще одна пушка, сбитая метким попаданием, завалилась на бок, артиллеристы прыснули в стороны, точно ошпаренные тараканы. Видно, как мечутся офицеры, пытаясь заставить солдат вернуться к орудиям, но те мнутся и прижимаются к фашинам, стараясь укрыться от русских ядер и бомб.

Худой подполковник по-прежнему метался по батарее, время от времени пытаясь обратиться к князю Голицыну, но тот лишь отмахивался от него, как от назойливой мухи. До Петеньки долетали обрывки фраз:

– Возятся с пушками… В штыки надо, в штыки!.. Опрокинуть… Побегут…

А вскоре уже и вершина Малого Шпица окуталась клубами порохового дыма, это батарея князя Долгорукого открыла огонь по вышедшим наконец-то из леса полкам самого Фридриха. Петеньке сразу захотелось оказаться именно там, потому что было ясно: самое жаркое дело начнется на Малом Шпице. Эта высота прусскому королю точно кость в горле, на нее придется первый удар, значит, именно там будет возможность отличиться. Глядишь, и новым чином пожалуют. Хотя Петр Иванович предупреждал, что судьба сражения решится на Мельничной горе, потому и поставил его сюда.

Петенька видел, как пруссаки пошли в атаку на Малый Шпиц. Ровные линейки батальонов двинулись от опушки леса к холму, даже удивительно было, как на холмистой местности они выдерживают строй. Однако стрельба русских пушек сказывалась, и первая волна немецких батальонов рассыпалась, но тут же ей на смену пришла вторая. Устилая поле трупами, она накатывалась на Малый Шпиц. Петенька нервно сжал трубу, так как увидел, что прусские гусары, вырвавшись из леса, стремительно летят на высоту с фланга. Вот еще несколько мгновений – и яркие ментики уже замелькали среди зеленых мундиров.

– Ваша светлость, разрешите с казаками ударить по супротивнику! Ведь сомнут наших! – снова бросился подполковник к князю Голицыну, но тот лишь поморщился:

– Фельдмаршал правильно сказал, что сражение решится здесь, на Мельничной горе. Малый Шпиц – всего лишь передовая позиция, которая должна задержать Фридриха.

– Но ведь погибнут наши!

– Это война, и наше дело служивое – умирать там, где прикажут. Вот мне фельдмаршал приказал умереть здесь, – Голицын выделил последнее слово. – Здесь! А князю Долгорукому – там. Вот и будем исполнять приказание. А вы, подполковник Суворов, еще чином не вышли, чтобы свое суждение иметь!

Действительно, вскоре один солдат, за ним другой, а потом уже целая толпа шарахнулась от Малого Шпица к Кунерсдорфу. Прусские гусары преследовали их, нещадно рубя бегущих, но тут по ним, в свою очередь, открыли огонь мушкатеры, засевшие в домах деревни. Но все равно было видно, что русский отряд, занимавший высоту, понес очень большие потери.

– Ну, господа, – почти весело обратился князь Голицын к своим офицерам, – вот наступил и наш черед. Балет начинается!

* * *

– Ваше величество, высота Малый Шпиц взята! – отрапортовал Ганс, но в голосе его не было слышно радости.

– В чем дело? – раздраженно прошипел Фридрих.

– Бригада понесла очень большие потери, сам генерал ранен, полковники Гейден и Борнштедт убиты… В бригаде Линдштедта погиб полковник Бредов. Генерал Хюльсен просит подкрепление, иначе он не сумеет начать наступление на Мельничную гору. И еще, ваше величество…

Король нервно дернулся:

– Что еще?! – И сам устыдился, дав петуха.

– Генерал Финк сообщает, что его батареи на Третине уничтожены. Русские тяжелые орудия с Мельничной горы разгромили его батареи, он ничего не может противопоставить русским пушкам. Поэтому, если начинать атаку, его батальонам придется идти прямо на картечь.

– Но это неправильно!

Король растерялся. То, что делала русская артиллерия, не было предусмотрено никакими уставами. Проклятый Шувалов, нет, трижды проклятый! Dreifach verdammt!!! Лишь сейчас король поймал себя на том, что в мыслях перешел с любимого французского на немецкий, столь удобный для команд и ругательств. Уничтожение вражеской артиллерии было делом совершенно новым и неожиданным, даже сам Фридрих в своих уставах не прописал для своих пушек никаких других задач, кроме стрельбы по пехоте и укреплениям. Сражение фактически еще не началось, но Шувалов уже дважды поломал планы Фридриха. Что же будет дальше?

Король задумался, глядя невидящими глазами на почтительно вытянувшихся генералов. Время уже перевалило за полдень, никаких серьезных успехов прусская армия не добилась, солдаты измучены долгим переходом и жарой, если еще промедлить, они вообще ни на что не будут способны. Атаковать? Но это значит подставить фланг обстрелу из Кунерсдорфа, где, похоже, русские тоже серьезно укрепились, ведь просто так гусары не отступили бы. Деревню можно поджечь пушками, но это значит еще потерять время, которого и так уже осталось слишком мало. Отступить? Признать свое поражение? Нельзя! Король как-то по-детски дернул себя за знаменитую косичку и обратился к генералам:

– Что следует делать?

Генералы молчали, ведь король слишком долго приучал их к мысли, что он все прекрасно знает и видит сам, поэтому сейчас они даже помыслить не смели, чтобы хоть что-то предложить Старому Фрицу.

– Поставить на Малом Шпице орудия?.. – неуверенно предложил Ведель. – Тогда мы сметем этих варваров.

– Но это потребует времени, – возразил Каниц, ревновавший Веделя за его близость к королю. – Да и русские батареи на Мельничной горе не подавлены.

– Может, просто подождать? – кисло морщась, негромко спросил Зейдлиц. Он решительно не видел способа пустить в ход свою превосходную кавалерию, а потому происходящее волновало не слишком сильно. – Завтра они сами разбегутся.

– И что, послезавтра нам их снова ловить? – неожиданно вспылил Фридрих. – У нас в руках блестящая победа, ну не в руках, но совсем рядом, нужно только не полениться и поднять ее. Я не узнаю вас, господа генералы.

– А не лучше прекратить баталию? – некстати встрял Брокдорф.

Но Фридрих лишь злобно фыркнул. Уловив, откуда подул ветер, генерал Ведель незамедлительно преисполнился воинственного духа. Он театрально простер руку в направлении Кунерсдорфа и возгласил:

– Вперед и только вперед! Сбросим русских с высот, а далее они сами разбегутся по оврагам и перелескам!

– Вот! – торжествующе подхватил король. – Вот слова истинного мужа доблести! Я доверяю именно вам, милый Ведель, нанести удар, который опрокинет варварские орды.

Пухлые щеки Веделя сначала побелели, а потом посерели, он явно не рассчитывал на такой поворот. Роль мудрого советчика его более чем устраивала, а вот вести батальоны на русскую картечь ему совершенно не хотелось. Однако отказать королю значило подписать себе приговор, это же подумать страшно: отлучат от двора! Отправят командовать гарнизоном в какую-нибудь Померанию… Нет, русская картечь все-таки лучше, тем более что можно постараться вывернуться.

– Ваше величество, – сладко улыбнулся Ведель. – Я готов со шпагой в руке идти впереди своих солдат, но чтобы придать больше силы удару, не передадите ли вы мне дивизию Канитца? В этом случае мы одним могучим ударом сбросим русских не только с Мельничной горы, но, не останавливаясь, вышибем их и с Большого Шпица. Русские будут прижаты к Одеру, где кавалерия отважного Зейдлица изрубит их на куски.

Зейдлиц недобро посмотрел на Веделя. Он догадался, что ему уготовал хитрый толстяк. А Фридрих на лету подхватил брошенную подсказку и сделал вид, что это его решения.

– Зейдлиц! Ваша кавалерия должна обойти слева деревню и отрезать русским путь отступления в лес. Они не должны убежать! Мы устроим им новую Треббию, уничтожим, как славный Ганнибал.

– Но, ваше величество, деревня в руках русских, моих кирасиров перестреляют, как куропаток, пока мы будем протискиваться между озерами.

Фридрих недовольно дернул щекой, он терпеть не мог, когда ему перечили после того, как решение принято. Но, с другой стороны, Зейдлиц все-таки был прав, хотя это совершенно не основание менять королевский приказ.

– Так, Зейдлиц, вы берете кирасир и драгун, гусар Цитена, обходите пруды слева. Этим вы увеличиваете дистанцию до русских, их стрельба станет безвредной. Как только пехота Веделя выбьет русских с Мельничной горы и начнет штурм Большого Шпица, вы ударите им во фланг. Сдвоенного удара русские не выдержат, и тогда вы довершите разгром противника.

Зейдлиц не испытывал совершенно никакой уверенности в том, что этот гениальный план сработает. Да, прусская пехота сумела взять Малый Шпиц – но и только! Этим пока что ограничивались все успехи, и трудно было ожидать, что новая атака окажется более успешной, чем первая. Однако король уже отчитал его, словно мальчишку, так не подставляться же второй раз. Зейдлиц лишь кивнул.

Загрохотали барабаны, и прусская пехота пошла на Мельничную гору.

* * *

На Петеньку это уже впечатления не произвело, впрочем, как и на остальных офицеров. После того как первая атака пруссаков не принесла им успеха – Малый Шпиц оставили согласно приказу командующего, – вторая была встречена совершенно спокойно. Ядра пробивали бреши в шеренгах, и хотя пруссаки упорно смыкали строй и шли дальше, движение было каким-то неуверенным. Шеренги то и дело изгибались, замедляли шаг, и становилось понятно, что еще немного – и русская артиллерия возьмет верх над прусской пехотой.

Однако эта окровавленная волна продолжала катиться на русские позиции, и непонятно было уже, что гонит солдат вперед – запредельная отвага или такое запредельное отчаяние. Русские офицеры наставляли солдат:

– Стрелять только по команде! Ежели кто раньше времени выстрелит, берегись! Пехота идет – целься вполчеловека! И держать, держать до последнего!

Мимо проскакали генералы Румянцев и Фермор. Их дивизии в центре позиции на Большом Шпице пока в дело не вступали, и генералы, снедаемые любопытством, решили посмотреть, как обстоят дела у князя Голицына, но тот встретил визитеров более чем прохладно. Петеньке не было слышно, о чем они разговаривают, однако ускакали командиры дивизий в совершенном недовольстве. Впрочем, точно таким же недовольным был и худой подполковник, который продолжал метаться, сжимая кулачки и бормоча:

– Штыком их! Штыком!..

Пруссаки уже были совсем рядом, однако им предстояло подниматься по достаточно крутому склону, и потому стена синих мундиров двигалась уже совсем медленно. Были видны багровые лица солдат, по которым катились крупные капли пота, вздувшиеся жилы на висках – тесные медные гренадерки по такой жаре превращались в пыточный колпак, набитый горячими угольями. Сверкнула синеватая щетина штыков…

– Für Gott und König! – рявкнул кто-то из немцев.

Но тут командир полка резко взмахнул шпагой, и мушкатеры слаженно дали залп. Петенька невольно вздрогнул – так ударило по ушам, а в нос шибанул противный запах сгоревшего пороха. Но тут же все перекрыл разноголосый дикий вой, это стонало и ревело там, впереди, что-то непонятное и огромное, скрытое клубами порохового дыма.

Впрочем, дым тут же унесло порывом ветра, и Петеньке открылась ужасная картина: какая-то грязная, окровавленная куча дергалась и шевелилась у подножия эскарпа, завывая и хрипя. Его замутило. Нет, он привык к виду крови, в Тайной канцелярии не держат напудренных селадонов и не танцуют контрдансы. Но столько крови он видел впервые. Артиллерийская дуэль, когда ты не видишь глаза противника, воспринимается как-то легче.

– Вторая шеренга, залп! – рявкнул полковник, которого увиденное ничуть не смутило, вторая шеренга сделала шаг вперед, вскинула фузеи, и снова громыхнуло. И снова завопило и застонало в дыму.

– Ну теперь-то можно в штыки ударить?! – чуть не заплакал подполковник.

Вывернувшийся невесть откуда князь Голицын заорал на него:

– Успокойтесь, Суворов! Мы имеем приказ вести огневой бой и удерживать позицию! Извольте соблюдать артикул воинский и управить приказ главнокомандующего!

– Так ведь сейчас сомнем их. Победа!

– Туда посмотри! – полковник махнул шпагой.

И действительно, заболоченная равнина между прудов вдруг запестрела разноцветными мундирами, зажелтела медью кирас – это немецкая кавалерия наконец-то стронулась с места и начала обходить Кунерсдорф.

* * *

Генерал Зейдлиц смотрел на затянутые дымом и пылью холмы, которые русские упрямо не желали отдавать, и злился. Это было неправильно. Фридрих все делал как положено: обманул русских, заставил драться с перевернутым фронтом, нанес удар по флангу. Только победа почему-то упрямо ускользала от пруссаков. Русские варвары никак не хотели отступать под натиском гренадеров короля, если бы здесь были австрийцы, они давно бежали бы. Но этот проклятый Шувалов упрямо отказывался признать, что проиграл битву, а его солдаты и подавно. Впрочем, чего ждать от волосатых дикарей из Сибири? Ничего, прусские штыки вразумят даже самого тупого. Но тут гренадеры Шенкендорфа снова попятились…

– Генерал, ординарец короля, – тронул Зейдлица за плечо адъютант.

Зейдлиц оглянулся. Запыленный офицер мчался, размахивая треуголкой. Генерал поморщился, офицеры так себя не ведут.

– Его ве… величество прик… казал вам атаковать, – еле выдохнул посланец. – Обойдите Кунерсдорф и атакуйте Большой Шпиц.

Зейдлиц даже поперхнулся.

– Передайте королю, что я не тронусь с места до тех пор, пока пехота не возьмет Мельничную гору! Я не собираюсь губить кавалерию под перекрестным огнем. Пусть Шенкендорф сделает свое дело, и тогда я сделаю свое.

Он снова поднял подзорную трубу. Фридрих, видимо, решил пойти ва-банк. Конная батарея стремительно вылетела на поле и развернулась прямо перед Кунерсдорфом. Выученная прислуга моментально сняла орудия с передков, запряжки стремительно унеслись обратно, а шесть орудий полыхнули дымом. Среди домишек деревни взлетели черные столбы. И почти моментально батарея дала второй залп. В Кунерсдорфе вспыхнула пара домов, ветерок раздувал пламя, которое игриво заплясало на крышах. Вот это правильно! Если артиллеристы выкурят русских из деревни, то кавалерия сможет пройти вплотную к ней, ничем не рискуя и одновременно прикрываясь строениями и дымом пожаров от русских пушек.

Однако тут же на вершине Мельничной горы замелькали языки пламени – русские батареи открыли ответный огонь. И стреляли они чертовски метко! Зейдлиц выругался так, что лошадь адъютанта шарахнулась в сторону. Батарею заволокло черным дымом, в котором мелькали красные взблески. Видно было, как, подброшенное русским ядром, взлетело орудие и, неуклюже кувыркаясь, рухнуло обратно. Из дыма выскочили несколько ободранных фигур и опрометью побежали в тыл.

– Трусы! Схватить и расстрелять! – бушевал Зейдлиц.

Но тут дым рассеялся, и стало видно, что прусская батарея просто исчезла. Валялись два разбитых лафета, еще одна пушка, потеряв колесо, скособочилась и уткнулась стволом в землю, кругом лежало несколько растерзанных тел.

Генерал вытер вспотевший лоб и невольно перекрестился. Но не успел он перевести дух, как появился второй посланец короля.

– Его величество требует, чтобы кавалерия шла в атаку!

Зейдлиц фыркнул, как рассерженный кот:

– Рано! Вы видите, что делают эти чертовы русские пушки?! Если я положу кавалерию, сражение будет проиграно.

Державшийся рядом генерал фон Шорлеммер ухмыльнулся в густые усы. Его забавляла эта заочная перепалка Зейдлица с королем, а вдобавок он и сам совершенно не рвался вести кирасиров на пушки.

И как раз в тот момент, когда собравшаяся с духом прусская пехота, которой теперь командовал Ведель, опять пошла на штурм Мельничной горы, снова примчался на запаленной лошади королевский адъютант.

– Король приказывает вам, генерал, атаковать незамедлительно! Или сдать командование генералу Шорлеммеру, который выполнит повеление его величества. И еще король сказал, что не узнает своего Зейдлица. Он велел спросить, не превратился ли тот в старую бабу!

Зейдлиц побагровел:

– Ах так?! Ну, мы пойдем в атаку. Если король приказывает, мы пойдем хоть на русские пушки, хоть к черту на рога! Не знаю, что нас там ждет, но я атакую, и да поможет бог нам и королю.

Он раздраженно отшвырнул в сторону трубку – была у генерала такая привычка: перед атакой выкидывать недокуренную трубку, как бы собираясь потом за ней вернуться, – и выхватил саблю.

– Трубач! Атаку!

Земля дрогнула под копытами тяжелых коней.

* * *

Петенька увидел, как в промежутках между прудами появилась прусская кавалерия, Зейдлиц спешил на рысях пройти узости, чтобы побыстрее развернуть свои эскадроны на поле и атаковать русских, как приказал король. Однако русские не стали ждать, тяжко ударили пушки как с Мельничной горы, так и с Большого Шпица. Сказалась предусмотрительность графа Шувалова, который приказал готовить на Мельничной горе штерн-шанц, с коего вести можно было круговой обстрел. Взметнулись черные столбы дыма и земли, пронизанные красными сполохами пламени. Сейчас русские артиллеристы чувствовали себя гораздо увереннее, чем в начале битвы, прусский черт оказался далеко не так страшен, как его малюют. И если русская пехота еще не могла похвастаться решительным успехом над неприятелем, а кавалерия так и вообще до сих пор в бой не вступала, то артиллерия уже показала себя с наилучшей стороны. И выучка артиллеристов, и сами пушки оказались много лучше прусских. Во всех местах, где велась дуэль артиллерийская, пруссаки вынуждены были уступить. Батареи генерала Финка на Третине давно уже молчали, а печальная судьба конной батареи, рискнувшей появиться перед Кунерсдорфом, устрашила неприятеля, и он уже не решался на такие дерзости.

Пехота генерала Веделя не посмела идти на батареи единорогов, сейчас это делала прусская кавалерия. Петенька увидел, как злобно ощерился князь Голицын и замахал рукой, что-то приказывая. Тотчас несколько батальонов, стоявших ранее фронтом к Малому Шпицу, повернули подкреплять фланг, откуда появилась новая опасность.

А тощенький подполковник продолжал суетиться:

– Казачков бы сейчас пустить, казачков…

Голицын, прибежавший прямо на батарею вместе со своей свитой, еще раз оглядел поле, довольно потер руки и сказал генералу Еропкину:

– Ну, Петр Дмитриевич, теперь баталия наша! В ближайшие полчаса все решится, Фридрих последний козырь выложил, и мы его побьем!

Еропкин недовольно качнул головой:

– Не накаркайте, ваша светлость.

– Нет-нет, – уверенно бросил Голицын. – Разве вы не видите, что происходит?

Действительно, перекрестный огонь десятков русских орудий косил прусскую кавалерию. Проходы между прудами были завалены конскими трупами, и Петеньке даже показалось, что вода понемногу становится красноватой. Но кавалеристы рвались вперед: Зейдлиц не приучил их отступать, к тому же сам прославленный генерал вел кирасиров в атаку. Разве можно было помыслить о неудаче? Поредевшие и окровавленные эскадроны выстроились на поле неровными рядами и бросились на Мельничную гору.

– Проверить кремни! – скомандовал пехотный полковник, улучив миг между пушечными залпами. – Пальба плутонгами!

И тут Петенька вспомнил наказ графа Петра Ивановича. Наступает его время. Князь Голицын не может ошибаться, развязка близится, и теперь его черед действовать. Он бросился на противоположный склон горы, где ближе к оврагу томились ожиданием юные кавалеристы. Петенька настрого приказал им даже близко не появляться на линии огня, чем прежестоко огорчил мальчишек. Однако приказ надлежало исполнять, и они подчинились. И вот теперь корнеты опрометью бросились к секунд-майору, наперебой спрашивая, когда им позволено будет. Особенно усердствовал этот… Белобрысый. Но Петенька отмахнулся от них, мимоходом приказав подождать еще немного, он прямиком бросился к бригадиру Краснощекову и потребовал выделить десяток казаков. Бригадир воспротивился было, однако Петенька оборвал его, сообщив, что это приказ графа Шувалова и казаки потребны для исполнения сугубо секретного задания. Краснощеков только поморщился, но подозвал урядника и приказал ему следовать за Петенькой. И корнетам, и казакам велено было ждать особого сигнала, после чего следовать за секунд-майором, не мешкая.

– Помните, что вам говорили? – строго заметил он корнетам. – Ваша задача имать Брокдорфа. Никаких драк, никаких погонь! Вам должно изловить прусского агента, через коего немало вреда делам государыни причинилось.

Мальчишки еще раз тяжко вздохнули, но не посмели ничего сказать. Петенька старался держаться как можно увереннее и спокойнее, хотя как раз этой уверенности и спокойствия он не испытывал. На холм неслись три линии прусской кавалерии, все еще грозные. И тут словно разверзлась преисподняя, вершину Большого Шпица затянула густая пелена порохового дыма, в которой блистали красные языки пушечных выстрелов. Резко затрещали фузеи. Навстречу кавалерии Зейдлица с воем полетела туча картечи, пронзительно завизжали пули.

Словно гигантская коса прошлась по шеренгам прусской кавалерии, люди и лошади валились на землю, над полем боя поплыл какой-то истошный, не человеческий и не звериный вой, в котором слились воедино отчаяние и боль. Петенька, с трудом удерживая в поводу пляшущего коня, хищно оскалился и торопливо огляделся, желая увидеть на лицах солдат такую же радость и торжество. Но нет, покрытые пылью лица мушкатеров не выражали ничего, кроме усталости. Они торопливо подносили ко рту новый патрон, скусывали, перезаряжали фузею и стреляли. Перезаряжали и снова стреляли, перезаряжали и снова стреляли, перезаряжали… Ничего, кроме тупого ожесточения и упрямства. Двое валялись тут же, под ногами у товарищей, у одного голова превратилась в нечто бесформенное красно-желто-серое, у другого вся грудь была разворочена, и кровь уже не текла из огромной раны. Но мушкатеры даже не смотрели на них, они перезаряжали и стреляли.

Но в этот момент откуда-то справа докатился грозный рокот, в котором ухо кавалериста сразу угадало слитный звук тысяч копыт. Граф Шувалов уловил переломный момент в битве и бросил в дело стоявшую в резерве союзную кавалерию – австрийских драгун и русских кирасир. Их удар во фланг расстроенные ряды пруссаков выдержать не могли, и знаменитая кавалерия Зейдлица в беспорядке покатилась назад. Впрочем, знаменитый командир этого уже не видел, сраженный сразу четырьмя картечами, он лежал, слепо уставясь в плывущие поверху облака порохового дыма.

– Настал наш черед! – воскликнул Петенька, делая знак товарищам садиться наконь, и сам лихо взлетел на вороного жеребчика. Однако ж лететь вперед опрометью он не стал, а медленно выехал за бруствер и дождался, пока тускло мерцающая железом лавина тяжелой кавалерии промчится мимо. Лишь потом он махнул рукой, приказывая казакам и корнетам следовать за собой. Он видел, как были рассеяны остатки прусской кавалерии, после чего русские и австрийцы помчались мимо Кунерсдорфа прямо на Малый Шпиц, где стояла прусская пехота. Удар кавалерии был страшен. Прусские гренадеры и фузилеры, измученные долгим маршем, утомленные боем, постоянно обстреливаемые русской артиллерией, почти не сопротивлялись. Еще минуту или две на высоте мелькали знамена с черными орлами, а потом они исчезли бесследно. Сначала один солдат бросился назад, потом второй, третий, и вот уже некогда стройные батальоны беспорядочной толпой хлынули в тыл. Началось самое страшное – рубка отступающей пехоты кавалерией победителей, именно в такие минуты разгромленная армия несет самые тяжелые потери. А то, что грозный Фридрих в этом сражении был разбит наголову, было понятно уже всем, и в первую очередь самому королю.

* * *

Король не верил своим глазам, хотя в глубине души он уже давно все прекрасно понял. Неправда, что Фридрих Великий не проигрывал сражений, всего пару лет назад австрийцы разбили его при Колине, да и при Цорндорфе исход битвы был более чем сомнительным. И каждый раз король – полководец он все-таки был изрядный – прекрасно чувствовал пульс битвы и вовремя решал, когда следует переложить все оставшееся бремя на плечи генералов. Но сейчас он пребывал в полной прострации и не понимал, что происходит. Его превосходная конница была начисто выкошена русскими пушками, его превосходная пехота смята русской кавалерией и бежит в панике.

Собственно, бежала не только пехота, бежала вся прусская армия. Бежали гренадеры и фузилеры, бежали егеря. Нещадно нахлестывая лошадей, сквозь толпу продирались окровавленные кирасиры и гусары. Тяжелые артиллерийские першероны разбрасывали в стороны всех и вся – артиллерийская прислуга, обрубив постромки и бросив пушки, также удирала сломя голову.

Фридрих пытался размахивать знаменитой тростью, кричал что-то – никто его не слушал и не слышал. Лучшие генералы лежали убитыми или ранеными, а то и хуже – бежали впереди собственных солдат. Несколько эскадронов кирасир, кажется, из полка принца Прусского, попытались остановить русских, но были в мгновение ока развеяны, словно горсть сухих листьев.

Основная масса русской кавалерии гналась за отступающими в направлении Лейсова, однако группа кавалеристов отделилась и случайно или нарочно направилась к тому месту, где стоял король с парой адъютантов и неизменным Брокдорфом. Впрочем, Брокдорф, когда понял, что происходит, вскочил на лошадь и дал ей шпоры. Фридрих дернулся было остановить своего обер-шпиона, но не стал. Даже его помутившийся разум мгновенно подсказал, что если самому королю вряд ли что грозит (да и что может грозить королям, кроме собственных солдат?), то Брокдорфу лучше не попадаться в лапы русским. Петля – самое малое, что его ждет, а в застенках Тайной канцелярии наверняка что-то и похуже.

И действительно, всадник, возглавлявший эту группу, махнул саблей, указывая на Брокдорфа, и что-то закричал. Фридрих невольно попятился, адъютанты подскочили к нему и потащили куда-то, но русские не обратили никакого внимания по помятого старикашку в перепачканном мундире. Лишь один из казаков от души вытянул Ганса нагайкой по спине, не стал даже шашку доставать, побрезговал. Эх, если бы тогда Петенька сообразил, какой случай он упустил! А так на пригорок вылетела кучка прусских гусаров во главе с ротмистром Притвицем, они едва не затоптали собственного короля. Но, к счастью, ротмистр в последний момент успел сообразить, с кем они столкнулись. Недолго думая, Притвиц приказал одному из гусар спешиться, бесчувственного короля схватили, словно мешок, кинули в седло и понеслись дальше. Еще одна группа казаков погналась было за ними, но Притвиц сумел застрелить офицера, командовавшего ими, и казаки отстали.

* * *

А Петенька, горяча коня, мчался за Брокдорфом, которого узнал по голштинскому мундиру. Изменник даже здесь не стал его снимать. Его сопровождала пара гусаров, на свою беду, они решили бежать вместе с генералом. Сосновые ветки хлестали по лицу, и Петеньке приходилось больше думать о том, как бы не вылететь из седла, чем о погоне. Казаки и корнеты летели следом, хотя в какой-то момент Петенька совершенно забыл о них.

Азарт погони полностью захватил его, кровь с силой ударила в голову, перед глазами поплыла какая-то красная пелена. Он выхватил саблю из ножен и закричал, точнее зарычал. Конь одного из прусских гусаров сбился с ноги, и Петенька оказался совсем вплотную к нему. Гусар оглянулся, и перед Петенькой мелькнули белые от испуга глаза. Петенька снова зарычал, привстал на стременах и нанес удар, да так ловко, что голова гусара отлетела в сторону.

Петенька был готов продолжать погоню, но урядник, похоже, был совсем иного мнения. Он сохранил полное спокойствие, а потому вырвал из седельной кобуры пистолет, тщательно прицелился и выстрелил. Пуля попала в бабку коню Брокдорфа, и он сразу захромал. Второй гусар даже не подумал оставаться с генералом, наоборот, он дал коню шпоры и в мгновение ока умчался вперед, за ним никто не гнался. Брокдорф испуганно оглянулся, втягивая голову в плечи, похоже, он опасался удара в спину, но никто пока не собирался убивать голштинца.

Брокдорф понял, что удрать ему не удастся, и спрыгнул с коня, тем более что конь уже начал сильно припадать на раненую ногу. Его лицо покрылось крупными каплями пота, жирные щеки тряслись. Петеньке не сразу удалось остановить разогнавшегося коня, но вскоре все они окружили Брокдорфа.

– Кажется, моим странствиям пришел конец, – неожиданно спокойно произнес голштинец.

– Да, презренный изменник! – горячо воскликнул один из корнетов, спрыгивая с коня. – Настал час расплаты за твои злодеяния.

– Какие? – поинтересовался голштинец.

Петенька, который уже отошел немного от жара погони, скучным голосом сообщил:

– Нам доподлинно известно, что вами были посланы на Урал со шпионским промыслом офицеры фон Заукен и Эрхард, каковые были иманы Тайной канцелярией и во всем сознались.

Брокдорф пожал плечами:

– Не я командую голштинскими полками, все вопросы к его высочеству великому князю Петру Федоровичу.

– И что же генерал голштинской службы делать изволил при штабе прусской армии во время войны? Сие есть прямая измена, каковая карается через расстреляние.

Брокдорф ухмыльнулся:

– Вы правильно вспомнили про голштинскую службу. Герцогство Голштиния с Пруссией не воюет, по таковой причине я волен находиться там, где мне мой государь прикажет, и дела российские в том помехой не служат. В конце концов, фельдмаршал Кейт прямиком из русской службы в прусскую поступил. А я как был, так и остался голштинским офицером. Так что обвинить меня решительно не в чем.

– А девица, которую ты пытался похитить, чтобы своему сластолюбивому господину представить?! – снова взвизгнул корнет. – Сие недостойно не токмо дворянина, но просто порядочного человека. Сводничество!

– Ну, что до порядочности, иным бы помолчать. Что девица? То мелочи и прихоть государя, каковая обязана быть исполненной. А вот другие письма австрийскому командующему возят без всякого на то понуждения, – как бы вскользь заметил Брокдорф.

– Молчи, презренный! – завопил корнет, выхватил саблю и бросился на голштинца.

Он сразу нанес сильный рубящий удар, но Брокдорф успел обнажить свою шпагу и парировал его. Завязалась сумбурная, некрасивая драка, которую никак нельзя было назвать благородным словом «дуэль». Впрочем, она не могла затянуться слишком долго, Брокдорф понимал, что ему не дадут покинуть полянку, слишком опасное обвинение он бросил, и если кто спасет его, то лишь злейший враг, секунд-майор Тайной канцелярии. Однако ж такое спасение могло оказаться хуже смерти, так как прямиком вело на дыбу в застенке. И это понимание невольно сковывало ему руку, да к тому же корнет имел тяжелую гусарскую саблю против легкой офицерской шпаги.

Пару минут звенела сталь, сталкивались лезвия, но было видно, что голштинец лишь с большим трудом отбивает неумелые, но сильные удары корнета. Мальчишка даже успел распороть ему грудь скользящим ударом – рана неопасная, но болезненная и кровавая. Если бы поединок затянулся, Брокдорф в самом скором времени лишился бы сил от потери крови. Сам Брокдорф нанес разящий, как ему казалось, укол прямо в грудь, но молодость, проклятая молодость! Мальчишка успел кошкой отпрыгнуть в сторону, и лезвие лишь прокололо ему левую руку.

Они дружно шагнули назад, тяжело дыша и обливаясь кровью. Мундир Брокдорфа быстро темнел, наливаясь кровью, а рука корнета беспомощно повисла. Но никто не собирался просить пощады и давать ее. Петенька, которого неприятно поразил намек голштинца, вдруг переменил решение. Если раньше он собирался исполнить приказ графа Шувалова и убрать опасного шпиона чужими руками, то сейчас шпион вдруг приобрел цену немалую. Откуда прусский подсыл узнал о делах австрийских? Что Бестужев радеет о своим кармане, набивая его золотом венским, – то было давно известно. Но вдруг корни идут куда глубже, чем кажется на первый взгляд? А что, если через голштинское посредство австрийцы пытаются сговориться с Фридрихом? Нет, вздор, именно австрийцы с пруссаками затеяли эту войну… Однако ж они, яростно деля Силезию, вполне могут затеять интригу в ущерб России, сильная Россия Австрии не нужна столь же, сколь и королю Фридриху. Глупо? Но сказать это можно будет лишь после того, как проявятся все наималейшие обстоятельства.

Но тут корнет выдохнул воспаленным ртом:

– Умри, проклятый! – и бросился на голштинца.

Тот попытался было парировать яростный удар, но все его искусство оказалось ничтожным против молодой силы. Мощный удар мальчишки, и с резким щелчком лезвие шпаги лопается, а сабля, продолжив свой смертоносный путь, ударила Брокдорфа косо под основание шеи, скрежетнула противно о кости, разрубила ключицу. Изо рта голштинца плеснула кровь, уже мертвое тело сделало пару шагов, натыкаясь на деревья и странно поводя руками, словно бы продолжая бой, а потом рухнуло навзничь.

Петенька недовольно покачал головой, прикидывая, как оправдываться перед графом Шуваловым, ведь приказано было взять изменника живым. Он многое мог сказать, но мог и лишнего наговорить.

– Это вы поспешили, поспешили. Он мог многое сказать!

Корнет упрямо мотнул головой:

– Он должен был умереть, негодяй, и он умер.

– Ладно, не будем спорить. Обыщите его, все бумаги передайте мне.

– Это невместно для достоинства дворянского, – прошептал мальчишка, быстро бледнея, все-таки рана его была хоть и неопасной, но довольно серьезной. Такое можно ляпнуть лишь с дурна ума да в запале. Друзья подскочили и подхватили его, не давая упасть.

– Ладно, – снова произнес Петенька. – Урядник, обыщите его. Бумаги мне, все остальное вам.

– Это мы завсегда готовые, – довольно осклабился казак.

Глава 10

Даже успешное бегство из-под Кунерсдорфа не подняло настроение Фридриха, скорее наоборот, он окончательно потерял самообладание и рассудок. Когда ротмистр Притвиц силой утащил его с поля боя, ведь совсем рядом пронеслась группа русских кавалеристов и король вполне мог попасть в плен, он дрожал, как в лихорадке, и все время повторял: «Притвиц! Я погиб!»

Маленькая группа прусских гусар все-таки сумела ускользнуть от русских, которые, сказать по правде, преследовали пруссаков не слишком усердно. Гусары на всякий случай свернули в глубь леса и уже в сумерках натолкнулись на хижину не то дровосека, не то смолокура. Королю пришлось лежать на охапке гнилой соломы – не слишком роскошное ложе для того, кто еще утром намеревался стать властелином Европы. Фридриха продолжало трясти так, что зубы выбивали чечетку, руки его тряслись, и он еле сумел нацарапать несколько записок. Одна была адресована кабинет-министру фон Финкенштейну в Берлин: «Все пропало! Спасайте королевскую семью! Прощайте навеки». В другой записке король приказывал генералу Финку принять командование остатками армии, если эти остатки еще удастся собрать, ведь из сорока тысяч, стоявших под ружьем утром, сейчас остались едва три. Финк оказывался генералом без армии. Отчаяние короля было столь велико, что он даже решил было отказаться от престола в пользу племянника Фридриха-Вильгельма, а верховное командование армией передавал своему брату принцу Генриху.

– Все пропало, все пропало… – твердил он. Притвиц хотел утешить короля, но не знал как, потому что утешать было совершенно нечем.

Спать Фридрих не мог, он метался и бредил, те, кто оставался с ним, решили, что король потерял рассудок. Лишь с большим трудом удалось его успокоить, королю чуть ли не насильно влили большую флягу шнапса, после чего он забылся горячечным сном, даже тогда продолжая вскрикивать и постанывать. Наутро он проснулся с больной головой, весь будто пожеванный, но отчаяние оставило его. Вскочив, он приказал подать коня, чтобы отправиться за Одер, поближе к Берлину. Там Фридрих намеревался собрать то, что еще можно было собрать, и, опираясь на сильную крепость Кюстрин и Зееловские высоты, попытаться не допустить русских к Берлину, ведь сейчас столица Пруссии осталась совершенно беззащитной.

Однако требовалось делать что-то, потому что положение пруссаков действительно стало просто отчаянным. Фридрих разогнал буквально всех находившихся при нем офицеров с письмами к генералам и командирам отрядов с приказами немедленно идти к Берлину. Да, комендант столицы поклялся похоронить себя под руинами Берлина, но это ничуть не устраивало короля, Берлин был нужен ему целым. Англия оставалась единственным реальным союзником Пруссии, рассчитывать на помощь Ганновера или какого-нибудь Гессен-Касселя всерьез не приходилось, тем более что эти княжества сами с огромным трудом отбивались от нападений французов, да и то лишь с помощью Пруссии. Какие же это союзники, если ничего, кроме добавочных хлопот, не приносят?! Король же Георг II хоть и был не так давно курфюрстом Ганновера, но очень быстро освоился на британском троне и занимался делами Великобритании, почти не интересуясь происходящим в Германии. Ему было некогда, он сколачивал империю. Нужно было выбить французов из Канады, отвоевать Индию – какие там силезии или дармштадты?! Не до них! Лишь от полной безвыходности Фридрих отправил письмо командиру британского отряда в составе ганноверской армии, требуя помощи, но ответа, разумеется, не получил.

* * *

Но положение Шувалова, как ни странно, было немногим легче. После столь славной победы сразу возник естественный вопрос: а что с этой победой делать? Военный совет, который собрал граф, немедленно превратился в новгородское вече, достопочтенные генералы и кавалеры вели себя точно мартовские коты: орали матерно, а то и вовсе пытались пустить в ход кулаки. Победа над почитавшимся непобедимым королем Пруссии ударила в головы, точно крепкое вино. Каждый твердо стоял на своем. Одни хотели немедленно идти на Берлин, другие рвались завоевать и привести к присяге Померанию и Инфляндию, третьи кричали, что армии нужен роздых и пополнение, четвертые ратовали за помощь союзникам и хотели повернуть в Силезию. Не нашлось даже намека на согласие. Шувалов смотрел на все это с презрительной усмешкой, но не вмешивался.

Всем было ясно, что армия также понесла огромные потери и нуждается в отдыхе, поэтому решение остаться под Франкфуртом и дождаться подкреплений было принято единогласно. Как меланхолически заметил Шувалов: «Что поделать! Король прусский дорого продает победы над собой! Еще одна такая победа, и мне самому придется везти реляцию в Петербург Ея величеству!» Поэтому, к огромному облегчению Фридриха, пока что ни русские, ни австрийцы не двигались с места. Потихоньку затлело старое несогласие между русскими и австрийцами. Вена должна была поставить продовольствие для русской армии, но делать этого не торопилась. Лаудон охотно предлагал русскому командующему деньги, на что Шувалов язвительно ответил: «Мои солдаты денег не едят!»

После этого австрийцы начали требовать, чтобы русские шли им на помощь в Силезию, а когда Шувалов отказался, начали грозить, что добьются смещения главнокомандующего. После этого Шувалов окончательно взбесился и демонстративно отвел свою армию на один переход к северу, оставив Лаудона стоять под Франкфуртом одного. И хотя прусская армия сейчас являла собой нечто призрачное, австрийский генерал, опаски ради, поспешно двинул свою армию на юг в Моравию, но напоследок все-таки пригрозил, что вот придет почта из Петербурга и тогда…

Что произойдет тогда, граф Петр Иванович решил не дожидаться, он уже был знаком с письмами, представленными ему майором Валовым, и ясно представлял, чем все может закончиться. Поэтому он вызвал к себе майора и имел с ним конфиденциальный разговор, после которого Петенька вышел из шатра командующего, озадаченно крутя головой.

* * *

Сейчас перед Петенькой встала задача перехватить третьего корнета, который, как был уверен граф Шувалов, привезет письма не менее взрывные, чем те, что оказались в портфеле Брокдорфа. Собственно, Петенька даже пожалел, что прочитал их, показать, что знаешь подобное, значит, самого себя на виселицу отправить. Это все равно что бешеного медведя на поводке держать, хотя, пожалуй, с медведем безопаснее будет. Однако есть такое слово «надо». Потому как Тайная канцелярия должна знать все и любые козни и происки пресекать беспощадно, кто бы их ни строил.

Как решить сию задачу? Может, не стоит изобретать что-то новое, а повторить уже опробованный вариант? Но это может вызвать подозрение. Хотя если его несколько разнообразить, то может получиться вполне достоверно. Он посоветовался с сержантами, те немало посмеялись, но согласились участвовать в спектакле, даже кое-что добавили от себя. Собственно, он мог не спрашивать, а просто приказать, но всегда лучше, если нижний чин работает не за страх, а за совесть. Вот и приготовили петербургским курьерам изрядное угощение.

Те совершенно ничего не подозревали, когда остановились переночевать в заурядной прусской харчевне на пути к Франкфурту. Дорога уже фактически была позади, и завтра они присоединятся к армии, поэтому посыльные страшно изумились, когда в ту же харчевню вдруг с громом и стуком вломились прусские драгуны. Корнет даже подскочил на своем стуле, он схватился было за шпагу, но гусар, его сопровождавший, крепко прижал руку сопляка, и, как тот ни дергался, вытащить шпагу у него не получилось. У пруссаков в руках были карабины, и дергаться не следовало. Мордастый капрал, завидев русских, тоже схватился было за саблю, но вошедший следом офицер холодно бросил:

– Zurück!

Мордастый фыркнул недовольно, но щелкнул каблуками:

– Jawohl, Herr Kapitan!

Драгунский капитан с любопытством посмотрел на корнета и многозначительно отбросил в сторону полу плаща, показывая рукоятки пистолетов. Русские, расположившиеся ужинать, даже если бы и захотели, все равно ничего не успели бы сделать. Пруссак задумался на минуту, что-то вспоминая, а потом на ломаном русском произнес:

– Фаш оружий… Schnell!

Корнет оглянулся на своих сопровождающих, но те уже послушно вытаскивали сабли из ножен, карабины, лежавшие в стороне на лавке, поспешно прибрал один из драгун. Сморщившись, как от зубной боли, мальчишка тоже вытащил саблю из ножен и, постаравшись сохранить гордый вид, швырнул ее на пол. Но на пруссаков это не подействовало, офицер только ухмыльнулся и взгоготнул, нагнулся, поднял саблю, презрительно повертел в руках, оценивая. Потом показал своим солдатам, они тоже рассмеялись. Мальчишка мучительно покраснел, видя такое унижение его оружия, но поделать ничего не мог. А драгунский капитан небрежно бросил ее на стол, вытащил из ножен свою саблю. Странная она у него была – длинная, чуть изогнутая, с большой рукоятью, лезвие отливало холодным фиолетовым светом. Пруссак кивнул одному из своих солдат, тот сжал рукоять сабли корнета, повернув ее лезвием кверху. Капитан дважды стремительно взмахнул своей странной саблей, дважды что-то сухо треснуло, и клинок корнета развалился на три части. Пруссаки снова загоготали обидно.

– Dreck! – пролаял капитан. Что он сказал, корнет не понял, но явно не хвалил русское оружие.

Потом пруссак подошел вплотную и пристально посмотрел корнету прямо в глаза. Страшно это было. Ничего в прусских глазах не отражалось, примерно так смотрит пистолетное дуло, хотя непонятно: заряжено оружие или нет.

– Wer bist du?

Корнет смотрел на него бараньими глазами, не понимая немецкого.

– Dummkopf! – опять ругнулся пруссак. – Кто есть ты?! – уже теряя терпение, повторил он.

– Грузинского гусарского полка корнет Оленев! – отрапортовал мальчишка.

Но теперь уже пруссак уставился на него, ничего не понимая по-русски. Он нервно постучал кулаком по столу, видимо, злясь на самого себя, и наконец нашелся:

– Что ты ехать?

– Виноват, герр капитан, их бин не понимай, – сымпровизировал корнет.

– Warum?! – снова залаял пруссак. – За что?

– Он спрашивает, зачем вы едете, – подсказал один из гусар.

– Фельдъегерь, – автоматически ответил корнет и осекся, потому что этого говорить не следовало. А слово это и по-русски, и по-немецки звучало совершенно одинаково.

– О-о! Kolossal! – неподдельно обрадовался немец. – Ich bin im Glück! Ihre Dokumenten! – потребовал он.

Опять же, звучало совершенно по-русски, но корнет притворился, что не понимает, и уныло повторил:

– Их бин не понимай…

– Scheiße! Dokumenten! – уже откровенно зло повторил пруссак.

Видя, что русский совершенно не собирается выполнять приказ, он схватился было за рукоять пистолета, но тут же передумал и снова вытащил из ножен фиолетовую саблю. Нехорошо усмехнувшись, он поднял ее, и холодное лезвие уперлось в горло корнету. Было видно, что немец совершенно не давил, но лезвие было настолько острым, что при первом же прикосновении разрезало кожу, и по горлу корнета потекла кровь.

– Schnell! – поторопил немец, и было понятно, что, ежели корнет помешкает еще хоть секунду, тогда он нажмет…

Багровый от стыда и страха мальчишка торопливо полез под плащ и отстегнул с перевязи фельдъегерскую сумку с медным орлом на застежке. А ведь клялся хранить ее, не щадя живота своего! Но приходится отдавать запросто, и не в бою, а в грязном кабаке… Немец покачал ее в руке, довольно оскалился и заметил:

– Das ist gut!

Потом посмотрел на русских оценивающе, видимо, прикидывал, собака немецкая, что с ними делать, но решил оставить в покое. Похоже, захваченные документы занимали его гораздо больше, поэтому он круто повернулся на каблуках и приказал своим:

– Кommen!

Уже на пороге он вдруг обернулся, еще раз захохотал обидно, сунул руку в карман и кинул корнету на стол серебряный талер, ровно слуге какому на посылках. Дверь корчмы с треском закрылась, и лишь тогда русские ожили, принявшись, по своему обыкновению, ругаться. Наконец, всласть наматерившись, один из гусар осторожно заметил:

– Неладно как-то, ваш сиясь.

– Чего тебе, скотина? – огрызнулся расстроенный корнет, представлявший в цветах и красках объяснения в штабе армии, куда он приедет без документов. А ведь он должен был отдать пакеты мало того, что Шувалову, так еще и Лаудону, и еще кое-кому, о чем настрого приказывала сама… Нельзя!

– Неладно, говорю. Немцы какие-то ненастоящие. Видели, хари у них ровно рязанские, особливо у солдат. Да и молчат все, как каменные, хоть бы словечко. Водки, что ли, потребовали – молчат, однако.

– Поговори мне! Не до немцев сейчас, придумывать надо, что в штабе сказать, а то все на правеж попадем за таковое.

* * *

Когда Петенька велел ординарцу Шувалова доложить генералу о своем прибытии, тот с недовольным видом (его оторвали от завтрака) нырнул в шатер, но тут же вылетел оттуда, как ошпаренный. Почтительно поклонившись, он пригласил майора войти, а сам поставил у входа двоих гренадер со строгим приказом никого не впускать, пока не прикажет сам командующий.

– Докладывай! – нетерпеливо приказал граф, едва Петенька появился.

– Ваше сиятельство, мне стало известно, что прусские патрули действуют на дорогах восточных, поэтому я почел необходимым с надлежащим отрядом проверить сие. Имела место стычка с конным разъездом, в ходе которого были убиты трое прусских драгунов. У одного из них, командира отряда, наверное, была обнаружена фельдъегерская сумка, каковую я представляю на ваше благоусмотрение.

И Петенька подал сумку, которую граф жадно схватил. Торопливо, но внимательно осмотрел и недоуменно поднял брови, когда увидел целую печать на замке.

– Так ты не смотрел, какие там письма?

– Никак нет, ваше сиятельство. Я уже убедился, что знакомиться с такой почтой себе дороже. Не обязательно читать изменные письма, которые до тебя касательства не имеют. – Петенька позволил себе легонько усмехнуться. – Маленьким людям не след входить в рассуждение великих дел.

– Это верно, – усмехнулся Шувалов, раскрывая сумку, из которой выпал целый ворох пакетов.

Граф начал взламывать печати одну за другой, и по мере того, как он читал письма, лицо его становилось все мрачнее и мрачнее, пока не почернело вовсе. Пару писем он в сердцах даже скомкал и бросил на пол, но потом аккуратно поднял и расправил. Угрюмо посмотрел на майора и произнес:

– Ты был совершенно прав. Если бы ты позволил себе влезть в эти письма, пришлось бы тебя попросту повесить. То, что в них написано, и кто писал, тебе знать нельзя. – Он внезапно оживился: – А как ты полагаешь, эти фельдъегеря знают, что они возят?

– Уверен, что нет, – твердо ответил Петенька. – Они считают, что так все и должно быть. Получают письма у графа Бестужева, якобы вице-президента Конференции, и отвозят генералам русским и австрийским. Их даже не удивляют поручения передать письма офицерам голштинским, которые вполне могут находиться у пруссаков.

– Воистину, простота хуже воровства, – кивнул Шувалов. – Но вообще как интересно получается. То тати ночные очень вовремя появятся, то пруссаки вдруг возникают. И все вовремя. Кстати, сыскал ты их? Раз нет, так и не надо, не нужны они нам. Потом разъезд прусский в нужное время в нужное место попадает. Интересные совпадения.

– Никак нет, ваше сиятельство, – честно ответил Петенька. – Бывают вещи гораздо более удивительные.

Шувалов задумался глубоко, а потом вперил в майора тяжелый свинцовый взгляд и произнес:

– Не было никаких пруссаков. И никаких писем не было. Так своим людям и скажи. Если хоть словечко на сторону – повешу немедля, причем тебя первым, а того, кто проболтается, вторым.

– Так точно, ваше сиятельство.

– Ладно, сейчас ступай. Не серчай на суровость мою, страшные времена наступают, жестокие времена. Измена так высоко угнездилась, что и подумать страшно. И помни, что в моих силах наказать прежестоко, но в моих же силах и вознести превысоко. По чести за такие письма тебе бы кавалерию пожаловать, но чином не вышел. Ордена только генералам дают, однако же у тебя все впереди. Кстати, фельдъегерь все равно под суд пойдет, только не попадись ему на глаза, я постараюсь это устроить, но и ты берегись. Отправлю его за караулом обратно в Петербург незамедлительно, пусть разбираются, а ты неделю в лагере не показывайся.

* * *

На следующий день Шувалов снова созвал генералов, только теперь он никакой консилии устраивать не собирался. Когда генералы и бригадиры собрались в его шатре, он, не откладывая дела в долгий ящик, объявил:

– Поскольку ордеров от Конференции мы не имеем, фельдъегерь утратил пакеты по небрежению, за что и будет наказан, я, как главноначальствующий над войсками российскими, принимаю решение самолично. Прусская армия ослаблена больше нашей, перед нами сейчас не более корпуса стоит. Если мы будем действовать решительно, мы этот корпус сможем уничтожить, и тогда столица прусская будет перед нами. К этому нас вынуждают и изменные действия австрийцев. Наша армия скоро будет испытывать недостаток провианта и огневого припаса. И то и другое имеется в Берлине, до которого рукой подать.

Глава 11

Король был совершенно доволен. Еще совсем недавно он был близок к отчаянию, но судьба переменчива, и сейчас его положение хоть и не блестящее, но все-таки позволяет с некоторым оптимизмом смотреть в будущее. Все-таки русские варвары совершенно не умеют пользоваться плодами собственных побед. Если бы только после Кунерсдорфа они бросили свою кавалерию в погоню, от прусской армии вообще ничего бы не осталось. Хотя и так половина этой сволочи разбежалась – чего еще ждать от всяких там саксонцев, гессенцев или вестфальцев? Но все-таки спустя пару дней королю удалось собрать кое-какие ошметки армии, тысяч пять или шесть, не три, как он сгоряча решил было… Но главное – промедление противника позволило принцу Генриху форсированным маршем прийти на помощь королю, и теперь в распоряжении Фридриха снова имелась армия, пусть не такая сильная, как месяц назад.

Когда шпионы донесли королю, что после некоторой заминки русская армия двинулась на Берлин, он даже обрадовался. Ведь русские сами шли в подготовленную западню – на Зееловских высотах армия короля подготовила прочные позиции, и Фридрих был совершенно уверен, что русские разобьют себе лоб, пытаясь взять их штурмом. Недаром же он приказал вывезти из Берлина почти все пушки и установить их на батареях. Конечно, столица осталась почти беззащитна, но совершенно невозможно предположить, что Шувалов вдруг свернет с прямой дороги и попытается обойти прусские укрепления. Русским генералам не постичь высокого искусства тонких маневров, которое позволяет одними только маршами выиграть всю кампанию. Русские признают только грубую силу, превращая дуэль умов в примитивную драку. Короля даже передернуло, когда он вспомнил, как пришлось спасаться бегством из-под Кунерсдорфа, если бы только не Притвиц, вообще неизвестно, чем бы это все кончилось. Разве это благородно – разгромить королевскую армию артиллерией? Он все подготовил, обманул противника, атаковал слабый фланг – и на тебе, шуваловские единороги. Форменное варварство!

Но ведь не каждый раз им будет сопутствовать удача! Поэтому, когда вечером примчался Ганс (он тоже сумел спастись во время последнего сражения) с сообщением, что пикеты заметили приближение русской армии, король искренне обрадовался. Русские сами пришли в западню, ему не придется гоняться за ними по всему Бранденбургу. Однако ж на всякий случай, ибо береженого бог бережет, Фридрих приказал своему брату принцу Генриху незамедлительно отбыть в Берлин, дабы приготовить столицу ко всяческим возможностям.

Поэтому наутро он не поднялся, нет, буквально вылетел из постели, наскоро перекусил и тут же приказал собрать генералов. Военный совет? Пусть австрийцы этим занимаются, потому он их и бьет регулярно.

Фридрих оглядел собравшихся и лишь с трудом удержал вздох. Слишком многих он потерял за последнее время, особенно тяжелой была потеря верного Зейдлица. Кто теперь будет командовать кавалерией? И все этот проклятый Шувалов, эти его новые пушки, будь они неладны. Как их там называли? Einhörner, кажется. Вспомнить страшно, какие ужасные потери наносили их залпы прусским гренадерам.

– Итак, господа генералы, сегодня армия получит диспозицию оборонительную. Слишком велико неравенство сил, у нас под ружьем имеется не более тридцати тысяч, тогда как наши разведчики определили силы противника не менее чем в сто тысяч. Однако нас это не должно смущать, сила нашей позиции сведет к нулю превосходство русских.

– Но, может, разумнее было бы все-таки отойти? – осторожно спросил Шенкендорф, баюкавший перевязанную руку.

– Генерал, вспомните, как вы разбили себе лоб о Малый Шпиц совсем недавно, – грубо бросил Фридрих, решивший не сдерживаться. – Наши позиции много сильнее, к тому же мы получаем дополнительное преимущество. Господа генералы, вы обратили внимание, что погода портится? Если пойдет дождь, наступающие полки неизбежно увязнут в грязи, попадут под огонь нашей артиллерии и будут уничтожены. Нет, господа, сегодня нас ждет славная победа!

– Но ведь русские могут и не атаковать нас, – неуверенно заметил генерал Шметтау.

– Атакуют! Атакуют обязательно, не для того они сюда шли. Русские знают только один прием – идти вперед напролом, он их и погубит!

Король торжествующе оглядел собравшихся, но не заметил на их лицах обычного воодушевления. Почему-то никто из генералов не разделял его оптимизма, видимо, их надломили последние неудачи.

– За мной! – приказал Фридрих и выскочил из фермерского домика, в котором ночевал. Генералы потянулись за ним.

– Вот оно, солнце победы, встает перед нами! – театрально возгласил король, указывая на восток. Но там горизонт затянули унылые серые тучи, солнца, собственно, и не было, так, где-то в тучах лениво полз маленький свинцовый кружочек. Зато уже вторые сутки сыпал мелкий, нудный, промозглый октябрьский дождь. Нельзя было сказать, что он льет, мелкая водяная пыль висела в воздухе, оседая на плащах солдат, которые втихомолку поругивались. Но земля пока еще не превратилась в липкое черное месиво, которое висит на ногах, словно каторжное ядро, и делает невозможным любое наступление. Генерал Грязь не пожелал прийти на помощь королю Фридриху.

* * *

Петеньке впервые привелось присутствовать на военном совете, и он невольно робел, хотя, конечно, никто не предлагал ему высказываться. Просто прямо с утра прибежал посыльный и передал приказ явиться в палатку командующего. Вот и стоял он скромненько у стеночки, слушал, что говорят господа генералы. Впрочем, его высокографское сиятельство, похоже, имел на секунд-майора свои особые виды и по какой-то причине счел необходимым, чтобы Петенька послушал военачальников.

Военный совет оказался не слишком затяжным. Граф Шувалов если и поинтересовался мнением командиров дивизий, то единственно проформы ради, судя по всему, для себя он давно все решил. Начал он торжественно:

– Господа генералы, поскольку государыня-матушка соизволила повелеть нам взять столицу неприятельскую город Берлин, единственное, что нам сейчас решить надлежит, это как лучше сие повеление исполнить. Поэтому я жду ваших предложений, господа.

Генералы ситуацию знали прекрасно, хотя рескрипт императрицы пропал по вине фельдъегеря, спорить с Шуваловым не хотелось, однако ж замялись, а кое-кто вообще усомнился в необходимости атаковать. Вильбоа предложил дождаться, пока подойдут подкрепления, подтянуть артиллерийские парки, магазейны и лишь после этого произвести поиск. Поиск – но не атаку. Слушая его, Шувалов озлился:

– Вы не понимаете, что каждый час промедления делает Фридриха сильнее, мы же в лучшем случае свои силы сохраним. Поэтому мы должны атаковать без промедления. К тому же пруссаки пока еще не опомнились после разгрома под Кунерсдорфом, еще один удар – и они просто сломаются.

После такой отповеди желающих продолжать спор не нашлось. Остальные генералы предпочли промолчать. Они видели, что главнокомандующий принял решение, в сем решении совершенно уверен, а потому никакие возражения слушать не будет. Спорить же с Шуваловым себе дороже выйдет, он и так в любимцах у государыни-императрицы ходит, а после славной виктории вообще вознесся превыше облаков. Нет, лучше промолчать. Ежели новая баталия победой закончится, государыня никого наградами не обидит, а если, не приведи бог, конфузия случится, то отвечать одному Шувалову. Никто его не поддержал, его личное решение.

– Значит, так, господа, прошу всех подойти сюда, – Шувалов пригласил всех к карте, развернутой на столе. – Начнет, как всегда, артиллерия. Но канонада будет недолгой, потом в атаку пойдет дивизия графа Румянцева. Граф Петр Александрович, вы наступаете прямо на центр вражеской позиции по дороге на Дидерсдорф. Понимаю, решение рискованное, вам придется выдержать огонь прежестокий, но если атака будет удачной, вся позиция пруссаков обрушится, словно карточный домик. На всякий случай следом за вами двинется бригада тяжелой кавалерии. Атака пехоты расстроит ряды неприятельские, и кирасиры довершат дело. Главное, чтобы атака кавалерийская произведена была без промедления, по еще не оправившемуся противнику. Довершит дело бригада легкой кавалерии – гусары и казаки. Вам приказ один – преследовать неприятеля, пока кони не падут. Мы не должны повторить ошибку, допущенную ранее, когда позволили остаткам прусской армии спастись. Вот сегодня снова стоим перед ней. Господа, я верю, победа будет с нами.

– Но что, если Фридрих введет в дело свою кавалерию? – поинтересовался Румянцев.

Шувалов усмехнулся:

– Не введет. Ее просто больше не существует. Господа, вы же помните, что на Малом Шпице было отыскано тело генерала Зейдлица? Король потерял своего лучшего кавалерийского генерала. Генералы Цитен и Путткамер в плену у нас. Нет больше прусской кавалерии! А теперь поспешите, у нас мало времени. Скоро совсем рассветет, нам начинать баталию.

Когда генералы разошлись, граф Петр Иванович подозвал к себе Петеньку. Он долго и внимательно разглядывал молодого офицера, а потом тихо произнес:

– Братец Александр Иванович дает тебе самые хорошие аттестации, говорит, ты показал себя во многих делах. Но дела Тайной канцелярии меня не касаемы, мое дело артиллерийское, военное. И вот сейчас я хочу поручить тебе дело важности чрезвычайной. От него будет зависеть и твоя личная будущность.

Он еще раз пристально посмотрел в глаза молодому офицеру, помолчал, а потом веско произнес:

– От того, как ты выполнишь поручение, будет зависеть судьба всей войны. Мне ведомо, что во время прошлой баталии ты со своими подручными перехватил прусского шпиона. Теперь тебе предстоит перехватить самого короля Фридриха. Если удастся тебе это, мы вырвем жало у прусской змеи, если же нет – она снова будет жалить. Но! Одно главное условие – только живым! Если, не приведи бог, с королем случится что, лучше тебе самому застрелиться. Ни я, ни брат уже спасти тебя не сумеем. Да и не будем спасать. Станешь вместе с гусарским полком, и когда начнется преследование разбитых пруссаков – вперед! Где ставка королевская – мне неведомо, но, полагаю, в самом центре позиции, где ж ей еще быть? Все ясно?

– Все, – коротко ответил Петенька.

– И помни: никому ни слова. Сделаешь – получишь дворянство. Не сделаешь – отправишься на какой-нибудь Зерентуй… – граф хихикнул. – Не бойся, не в кандалах. За кандальниками надзирать, что не лучше будет.

* * *

Командир эскадрона тронул коня и поднялся на холм, чтобы лучше видеть противника. Петенька, сделав знак Северьяну следовать за ним, тоже двинулся вперед, не обращая внимания на кислую физиономию помощника – Северьян так и не приучился к верховой езде и сидел на коне, ровно собака на заборе. Корнеты пока держались вместе с гусарами.

С вершины открывался вид на узкую долинку, за которой высилась новая гряда холмов, и вот на ней уже кипел бой. Во всяком случае, несколько домов хутора были охвачены огнем, в небо поднимались рваные клубы черного дыма. Стоявшая на соседнем холме батарея дала нестройный залп, в расположении пруссаков взвилось несколько дымно-огненных смерчей, однако прусская пехота держалась прочно. Было видно, как мушкатерский полк попытался было подняться на холм, однако шеренга пруссаков полыхнула белым дымком раз, второй – и по строю русских словно граблями прошлись, тут и там в ровных шеренгах появились бреши, фигурки в зеленых мундирах повалились на черную влажную землю. Затем снова мелькнули белые клубочки, и вот уже три зеленые фигурки опрометью побежали вниз, в долину, на ними четвертая, пятая…

– Проклятье! Уже третью атаку отбили, – и полковник от души высказал все, что он думает о пруссаках, погоде, пехоте и артиллерии, завершив выразительную тираду кудрявым пассажем в адрес графа Шувалова. Петенька предпочел сделать вид, что ничего не слышит, хотя кое-какие выражения полковника, безусловно, стоило запомнить для дальнейшего употребления при подходящем случае.

Гусарский корнет, державшийся рядом с полковником, поинтересовался:

– А почему наша артиллерия стреляет так редко? Ведь при Кунерсдорфе она неприятеля просто вбила в землю.

Полковник скривился, будто уксусу хлебнул:

– Артиллерийские парки отстали, у пушкарей только те гранаты остались, что в зарядных ящиках везли. Не видишь, что ли, на каждый наш выстрел пруссаки тремя отвечают. Поспешил граф, куда как поспешил. Да и войск у пруссаков здесь поболе. Слишком поспешил его высокографское сиятельство. Поспешностью и храбростью не всегда баталии выигрываются.

Петенька неодобрительно посмотрел на него, но вмешиваться не стал. Тем более что не совсем удачный ход сражения стал виден и главнокомандующему. Похоже, граф Шувалов решил переломить его, только выбор был не слишком богатым. Три кирасирских полка потихоньку подтянулись к вершине гряды и начали строиться на обратном склоне холма, готовясь к атаке. Петенька даже помотал головой, пытаясь отогнать дурные воспоминания, свежи были в памяти сцены из-под Кунерсдорфа, когда прославленная во всей Европе кавалерия генерала Зейдлица захлебнулась в собственной крови при попытке атаковать русские позиции.

* * *

– Вот видите, я же говорил вам! – Фридрих торжествующе потер руки и повернулся к стоящим позади генералам: – Они делают все, как я и предсказывал!

Прусский король вместе со свитой расположился во дворе маленькой фермы, откуда открывался прекрасный вид на долину между двумя грядами холмов. На противоположной стороне долины то и дело возникали белые клубочки дыма – русские пушки стреляли непрерывно, хотя не так часто, как при Кунерсдорфе. Однако прусская пехота не поддавалась. Волна зеленых мундиров хлынула вниз по склону, и теперь уже замелькали белые дымки в ровных шеренгах прусских гренадеров. Вот упала одна зеленая фигурка, за ней другая, третья. Было видно, как русские офицеры размахивают шпагами, приказывая солдатам сомкнуть ряды, шеренга чуть приостанавливается, затем снова шагает вперед. Следующий залп прусских пушек пробивает огромную брешь в казавшейся несокрушимой стене… Она останавливается… А затем начинает сначала потихоньку, а затем все быстрее и быстрее пятиться назад.

– Ганс! – рявкнул король. – Быстро туда, к генералу Канитцу! Передать мой приказ – ни в коем случае не преследовать русских. Ни в коем случае! Мы не должны оставлять выгодные позиции, если только Канитц спустится в долину, он сразу станет легкой добычей русских. Мой приказ – стоять на месте, как скала. Пусть они разобьют себе лоб о наши батареи.

– Слушаюсь, ваше величество, – козырнул адъютант, вскочил на коня и умчался.

– Вот видите, Шенкендорф, – Фридрих торжествующе погрозил ему кулаком. – А вы сомневались, дать бой русским или нет! Еще две такие атаки, и их армия растает, как лед на солнце. Победа с каждой минутой все ближе.

Шенкендорф хотел было сказать, что король то же самое говорил и при Кунерсдорфе, но кончилось там все крайне скверно. Хотел… Но промолчал. Старый Фриц не терпит возражений, так зачем ему противоречить?

* * *

Время тянулось, словно липкая патока, Петеньке уже начало казаться, что вечер начнется раньше, чем кирасиры пойдут в атаку. Но вот загнусил сигнальный рожок, и тяжелые шеренги начали медленно подниматься на гребень холмистой гряды. Да, это было зрелище! Огромные тяжелые лошади, огромные тяжелые всадники, рядом с которыми гусары смотрелись чуть ли не как мальчишки верхом на собаках. Тусклые медные кирасы, тяжелые прямые палаши… Петенька невольно передернул плечами. Не хотел бы он сейчас стоять в шеренге, на которую понесутся эти титаны.

Кирасиры начали спускаться с холмов, держа идеальный строй, вымуштрованные лошади шли чуть ли не в ногу. Нет, легкая кавалерия никогда не достигала такой степени исправности. Однако то, что хорошо на Царскосельском смотре, далеко не всегда оказывается хорошо в бою. Сначала грохнули прусские пушки, перед кирасирами встал забор разрывов, однако это был скорее жиденький заборчик, и кавалеристы без труда его проломили, хотя несколько человек остались лежать. Железная лавина катилась дальше, но пруссаки – вояки все-таки отменные! – не дрогнули. Пехота ощетинилась штыками, даже не сворачиваясь в каре, видимо, противник был уверен, что сумеет отбить атаку и без этого.

Русские кавалеристы, поднимаясь по склону, были вынуждены немного сбросить аллюр, однако продолжали нестись вперед. Наступил решающий момент, опасный для обеих сторон, тот, кто проявит хоть малейшую нерешительность, будет обречен. Если дрогнет пехота, побежит – кирасиры тотчас затопчут беглецов, изрубят в капусту, ведь именно во время бегства разбитая армия и несет самые тяжелые потери. А если дрогнет кавалерия, замедлит разбег перед штыками, результат получится такой же скверный – кавалеристов просто расстреляют слаженными залпами, а то и просто возьмут на штыки, стоящий на месте кирасир почти беспомощен.

Не дрогнули ни те, ни другие. Последний залп пруссаков плеснул огнем прямо в лицо русским кирасирам, но те лишь пришпорили лошадей и врезались в строй прусской пехоты – то, что не посмели сделать кавалеристы Зейдлица. Дикий вой пролетел над полем боя, кричали люди, отчаянно ржали лошади, напоровшись на штыки. Кирасиры наотмашь рубили гренадеров, те стреляли в упор и норовили ударить штыком в бок лошади.

* * *

– Что они делают? – недоуменно спросил король. – Ведель, вы понимаете?

Толстый Ведель поднял подзорную трубу, вгляделся, потом пожал плечами:

– Массируют кавалерию, ваше величество.

– Но ведь это же ерунда! Дым без огня. Одна кавалерия ничего не сумеет сделать, тем более при атаке подготовленных позиций. А русская пехота разбита, вы же сами видите.

– Русские варвары, ну что с них взять? – политично заметил Ведель, не желая напоминать королю о самоубийственной атаке Зейдлица всего пару месяцев назад.

Тем временем русские кирасиры преодолели уже половину расстояния, и король понял, что строить каре уже поздно. Даже отлично выученная прусская пехота просто не успеет это сделать, и если кирасиры атакуют смешавшийся строй, бой превратится в побоище. Но генерал Канитц, командовавший гренадерами, тоже это понял, поэтому приказал открыть огонь поротно. Король видел в подзорную трубу, как он заполошно машет руками, отдавая последние приказания. Русские кирасиры уже были в ста шагах, нет, даже меньше. Гренадеры сдвоили ряды, первая шеренга опустилась на колено, стоявшие чуть далее вторые батальоны полков торопливо бежали вперед, чтобы уплотнить первую линию.

Король хищно потер руки, с удовольствием предвкушая приятное зрелище. Он прямо услышал, как командиры, взмахнув шпагами, крикнули:

– Залпом пли!

И хотя первый же залп свалил нескольких всадников, они не подумали останавливаться. Прусские офицеры снова скомандовали:

– Залпом пли!

Нет, не зря король тратил время, обучая пехоту быстрой стрельбе. Он не раз говорил, что лишний залп в минуту дает его армии лишние пятнадцать тысяч солдат. И сейчас его пехотинцы демонстрировали отменную дисциплину и выучку. Первая шеренга слаженно отступила назад, ее место заняли подбежавшие солдаты вторых батальонов, вскинули фузеи – и снова полыхнуло, взвился белый дымок. И снова падают русские всадники. Но почему, почему, Donnerwetter, они не останавливаются?! Король до боли вжал окуляр подзорной трубы в глаз, словно надеялся таким образом разогнать неприятный мираж.

Горячий свинец метет, словно метлой, кони мечутся, встают на дыбы, сбрасывая всадников, перед плотной шеренгой пехоты уже лежало множество трупов, но русские не останавливаются. Кони спотыкаются на трупах, но русские упрямо рвутся вперед. И откуда у них это? Ведь даже знаменитые кавалеристы Зейдлица, прославленные на всю Европу, выигравшие многие сражения, в такой ситуации отступили. А русские не желают! Что за дьявол в них вселился?! Русского мало что убить, так его еще повалить надо!

– Залпом пли!

– Залпом пли!

– Залпом пли!

Нет, не остановились, врубились в ряды померанских гренадеров. Сквозь облако дыма мало что видно, Фридрих раздраженно ругается, проклиная весь белый свет. Он уже не понимает, что происходит, его самого захватил жар битвы, он сам стоял в шеренге, выставив вперед фузею в окостенелых руках. Но тут сказалось то, что пруссаки стояли шеренгами, а не в каре. Кирасиры сумели прорваться к правому флангу первой линии. Всплеснув руками, упал командир полка, Фридрих увидел, как что-то кричит, бешено выпучив глаза, Канитц, строй пехоты заколебался, начал изгибаться и шататься, но пока еще держался. Рухнуло было на землю знамя с черными орлом, король невольно вздрогнул, но кто-то, кажется, сам генерал, подхватил его, и строй снова затвердел.

Теперь уже Фридриху не чудился, он совершенно точно слышал хриплый вой и лязг железа. Осатаневшие гренадеры сами пошли в атаку, забыв про приказ короля. Регулярное сражение превратилось в какой-то безумный шабаш, кровавую резню. В дыму мелькали штыки, кирасирские палаши, но люди уже превратились в диких зверей, в ход пошли кулаки и зубы. Удары наносились практически вслепую, кто знает, может, доставалось и своим, в густой пелене дыма различить что-то было трудно. Выстрелы в упор опаляли лицо, к пороховой гари примешивался противный запах вспоротых внутренностей.

Все это Фридрих чувствовал так, словно сам находился в самой гуще схватки. Он даже забыл, что полководец обязан сохранять трезвую голову везде и всегда и не позволять хмелю битвы овладеть собой. Собственно, такое случилось с ним впервые и, скорее всего, причиной тому было сокрушительное поражение, которое потерпела прусская армия совсем недавно. Что-то сломалось в душе, вот потому сейчас ему и мерещились окровавленные тела, пропоротые ударами его – да-да, его! – штыка. Ведь рядовой гренадер ни за что не отвечает, на его плечах не лежат судьбы мира.

Король затряс головой, отгоняя проклятое наваждение. Тем временем схватка постепенно утихла. Стало видно, что прусская пехота сумела выстоять. Она понесла огромные потери, строй ее смешался, вместо геометрически правильных линеек батальонов теперь на высотах тут и там виднелись кучки окровавленных, потрепанных оборванцев. Однако они победили! Точно такие же разрозненные и потрепанные кучки русских кирасир катились обратно по долине, провожаемые залпами прусской артиллерии. Снова пехота оказалась сильнее отборной кавалерии.

– Ну, что, Ведель, – широко улыбнулся король, не успев нацепить маску ледяной невозмутимости, – теперь вы видите, что атака русских была форменной глупостью. Мы выиграли это сражение! Нужно только нанести последний решающий удар. Чтобы добить русского медведя.

– Да, ваше величество, – поспешил согласиться Ведель, хотя совершенно не разделял уверенности Фридриха. – Знамена вашего величества всегда овеяны славой победы!

* * *

– Ну, что же, теперь наш черед, – со странной смесью игривости и мрачности произнес гусарский полковник. – Кирасиры разбили строй пруссаков, нам предстоит довершить дело. Трубите атаку.

Пронзительные звуки горнов встряхнули гусаров, шеренги цветастых ментиков выровнялись, и кавалеристы начали спускаться с холма. Пруссаки, завидев новую опасность, засуетились. Было видно, как офицеры, размахивая саблями, пытаются выстроить солдат в каре, как и положено для отражения атаки кавалерии. Однако слишком силен был удар кирасиров, слишком много сил и крови стоил он пруссакам. Окровавленные, растерянные солдаты суматошно метались среди людских и конских трупов, но никак не получалось у них сбить плотный строй, без которого не стоило даже надеяться на успех. И все-таки мало-помалу они собирались вокруг знамен с черными орлами.

Петенька, сделав знак Северьяну и корнетам, тоже тронул лошадь, держась позади первого эскадрона. Северьян, конечно же, скорчил умоляющую гримасу – его отношения с лошадьми никак не налаживались, – но перечить не посмел и следовал за господином. На лицах же мальчишек снова заиграл румянец, они оживились, предвкушая схватку.

Пруссаки начали стрелять, пули с противным чмоканьем ударяли в землю, двое или трое гусаров вылетели из седел, но их лошади, подхваченные общим порывом, не покинули строй. Эскадроны, набирая ход, неслись вниз по склону.

– Рысью! – долетела команда полковника.

Строй синих мундиров, окутанный рваными клубами порохового дыма, приближался. Петенька уже мог различить поблескивание штыков. Теперь кавалеристам предстояло самое сложное – с разгона подняться на противоположный склон долины, именно в этом месте лежало особенно много трупов и пехотинцев, и кирасиров. Но хорошо вымуштрованные лошади, подчиняясь железной воле всадников, не обращали внимания на препятствия. Петеньку слегка замутило, когда он понял, почему конская рысь стала чуть валкой.

Прусские пули так и свистели, рядом с воем пролетело ядро, которое, однако, никого не зацепило. Петенька пришпорил лошадь, стараясь не отстать от гусар, и сжал слегка взмокшей ладонью саблю. Совершенно неожиданно он понял, что боится! У него даже зубы слегка застучали. А впереди, за рваной пеленой дыма, показались прусские шеренги. Офицерам все-таки удалось навести подобие порядка, первый ряд припал на колено, второй целился поверх их голов.

Однако гусары летели, словно буря, и даже грянувший залп пруссаков не мог их остановить. Несколько всадников вылетели из седел, какая-то лошадь с визгом забилась на земле, заливая все кровью, брызжущей из простреленной головы. Петенька влетел в завесу едкого порохового дыма, от которого сразу закашлялся и даже выпустил саблю, оставив ее болтаться на правом запястье. Но все это длилось одно мгновение, не более, эскадрон пролетел сквозь синеватую завесу и оказался прямо перед строем пруссаков. Первая шеренга лихорадочно перезаряжала фузеи, вторая целилась. Офицеры размахивали шпагами, что-то натужно кричали, но Петенька словно бы оглох. Нет, не от испуга, но ведь все прусские фузеи смотрели прямо ему в грудь.

– Галопом! – словно сквозь вату долетела команда полковника, и Петенька отчаянно наподдал шпорами коню.

Пруссаки снова открыли огонь, хотя стройного залпа у них не получилось. Кто-то жаркий и хищный рванул Петеньку за плечо так, что он едва не вылетел из седла. Но боли не было, и краем глаза Петенька заметил, что пуля только сорвала эполет и разодрала в клочья мундир. Стройные ранее шеренги гусар рассыпались, несколько всадников вырвались вперед, и Петенька обнаружил неожиданно для самого себя, что он летит чуть ли не впереди всех. Перед ним колебалась неровная синяя стена мундиров и тусклых медных гренадерок, поблескивающие иголки штыков.

Он снова покрепче сжал саблю и еще раз пришпорил коня. Прогремел еще один прусский залп, практически в упор, но гусары уже врезались во вражеский строй. Истошные крики, брызги крови, вспышки… Петенька окончательно перестал соображать, он видел только, что конь несет его прямо на штыки. Но пруссаки словно бы разлетелись в стороны, и он оказался прямо в гуще строя. Привстав на стременах, Петенька заорал что-то невнятное, скорее это было просто звериное рычание, и нанес бешеный удар. Закаленный клинок рассек голову до нижней челюсти, полетели липкие красно-серые брызги. Рядом крутились другие гусары, бешено размахивающие саблями, но и пруссаки, сбившись мелкими кучками, пытались отмахиваться штыками. Началось форменное безумие: окровавленные лица, испуганное ржание лошадей, хриплые крики, вспышки выстрелов, рваные клочья дыма, стоны, отвратительный запах вспоротых кишок, красная пелена в глазах.

Гусарский полк прорвал первую шеренгу пруссаков, разметал их в стороны, и когда Петенька пришел в себя, стряхнув багровый морок, то обнаружил, что совершенно цел, только мундир порван в нескольких местах и вся его правая сторона заляпана подсыхающей кровью. Но ведь это не страшно? Но впереди снова синели прусские шеренги, над которыми трепыхалось мокрое полотнище с черным орлом. Ниоткуда возник полковник, который отечески похлопал Петеньку по плечу:

– Не думал, не думал, что ты такой мастер. Потрясающий удар, я даже не предполагал, что офицеры Тайной канцелярии на такое способны. Вы же едва не развалили его напополам.

Петенька зарделся:

– Что вы, господин полковник, просто сабля хорошая.

– Ну-ну, не скромничайте, молодой человек, – ухмыльнулся полковник. – Кроме хорошей сабли я увидел еще и хорошую руку. Да, вы ведь первым ворвались во вражеский строй, я обязательно доложу об этом командующему. – Но тут лицо его затвердело, и он рявкнул: – Они еще держатся! Трубач, построение! Новая атака!

Гусары собрались, и хотя их строй стал заметно реже, глаза всадников горели боевым огнем. Резкий звук трубы – и полк ринулся вперед. Морось, сыпавшая до этого, перешла в дождь, и Петенька начал даже опасаться, что почва слишком размокнет, что сделает кавалерийскую атаку невозможной. Нет ничего более жалкого, чем гусар, увязший в болоте. Но полковник не собирался этого дожидаться, он махнул саблей, указывая направление, и потрепанные, окровавленные шеренги послушно рванулись дальше.

Пруссаки открыли беспорядочный огонь, но остановить русских не сумели. Перед строем валялась целая груда трупов, человеческих и конских, но это не остановило гусар. Лихими прыжками они перелетали через неожиданное заграждение и врезались прямо в синюю шеренгу. Кажется, конь сам решил, что ему следует делать, потому что Петенька даже охнуть не успел, как снова очутился среди неприятелей. Не конь, а птица! Теперь ему пришлось сражаться за свою собственную жизнь, с таким ожесточением бросились на него пруссаки. Он колол и рубил наотмашь, отсекая руки, пытавшиеся стащить его с седла, отбивал штыки, но не всегда успевал, и пару раз горячая сталь полоснула его по бедру. Он даже успел удивиться: когда это вражеские гренадеры ухитрились раскалить свои штыки и зачем это вообще делать? Самое же главное – он навек зарекся участвовать в кавалерийских атаках. Издали это смотрелось гораздо красивее, а здесь какой-то безумный водоворот пороха, стали, огня, дыма, свинца и крови. Сейчас Петенька начал понимать, почему захлебнулась атака кирасиров Зейдлица при Кунерсдорфе, ведь выдержать такое было свыше человеческих сил.

* * *

Король стоял, вцепившись заледеневшими руками в камни невысокой ограды. Проклятое военное счастье снова обмануло его! Мимо фермы бежали сначала отдельные солдаты, двое, трое, пятеро… Командир королевского конвоя вопросительно поглядывал на Фридриха, ожидая приказа перехватить дезертиров, после чего их наверняка ждал бы расстрел, но король молчал. Он видел, что атака русских гусар пробила-таки центр прусской армии, и в эту брешь с грохотом прибоя ринулась вся русская армия, захлестнув долину. Длинные, ощетинившиеся сталью, зеленые шеренги пехоты, поредевшие, но все еще грозные железные эскадроны кирасиров, и казаки, эти дикие казаки, о которых столько рассказывали сплошные ужасы. Шувалов, этот проклятый Шувалов, предусмотрительно не пустил их в дело во время сражения, потому что они не выдержали бы столкновения с регулярной армией. Но во время преследования армии разгромленной им цены не было.

А прусская армия была снова разбита. Мимо фермы неслась огромная, беспорядочная, бурлящая толпа, в которой перемешались гренадеры и фузилеры, бросившие пушки артиллеристы и потерявшие лошадей гусары. Они совершенно обезумели от ужаса, перестали быть солдатами, потеряли рассудок, превратились в перепуганных баранов.

– Спасайтесь! Спасайтесь, кто может! Нас предали! Казаки! Татары! – доносились со всех сторон истерические вопли.

Во двор фермы влетел всадник в разорванном, окровавленном мундире, буквально почерневший от порохового дыма. В последний момент лошадь под ним пала, и он кувырком покатился по земле, но сразу же вскочил. Король с трудом узнал генерала фон Ашерлебена.

– Ваше величество! Спасайтесь! Все потеряно, скоро здесь будут русские! – заорал он, не выпуская из рук сломанной шпаги.

Король смотрел на него, не в силах сказать ни слова, странное оцепенение сковало его.

– Что вы кричите? – брюзгливо спросил Ведель. – Сейчас в дело вступят наши резервы и отбросят русских назад.

– Посмотрите! – указывая шпагой в долину, крикнул Ашерлебен.

Русская армия уже начала подниматься по склону, и отдельные островки синих мундиров тонули в ней, захлестнутые неумолимым прибоем.

– Ганс, спасайте короля, – сказал Шенкендорф, вытаскивая шпагу и морщась от боли в перевязанной руке. – Мы постараемся задержать их, а вы спасайте короля!

Мимо фермы бежали уже последние солдаты, слышались крики на чужом языке. Ганс решился. Он схватил короля в охапку и силой усадил в седло, дернул повод лошади, потащив за собой. Кавалергарды конвоя последовали за ними, но пятеро или шестеро остались с Ашерлебеном и Шенкендорфом, которые выехали на дорогу, но намеренно придерживали коней, чтобы дать русским догнать себя и тем самым отвлечь внимание от короля.

* * *

Снова где-то запел горн, но Петенька не понял, откуда доносится призывный звук. Он только ошалело крутил головой, вокруг валялись трупы в синих и красных мундирах, бродили лошади, и стоны, стоны, стоны… Петенька поднял саблю, нет, клинок ничуть не зазубрился, чего можно было бы ожидать после долгой и тяжелой рубки, когда приходилось скрещивать оружие и со штыками, и с палашами пруссаков. Демидов сделал ему поистине царский подарок, наверняка сегодня этот клинок не раз спас жизнь хозяину, принимая самые сильные удары. Лезвие его по-прежнему сияло холодноватыми фиолетовыми отблесками, а золотой грифон возле гарды весело и хищно щерился, только теперь вся сабля была заляпана кровью и кусочками мозга, на ней налипли пучки рыжеватых волос. Петеньку едва не вырвало, он торопливо вытер саблю о собственные панталоны.

Потом он тронул коня и направился туда, где сквозь пелену мороси виднелся полковой штандарт. Там собралась жалкая горстка гусар, от полка осталось не более эскадрона, причем многие были ранены. Хотя сам Петенька, залитый чужой и своей кровью, выглядел тоже ужасно. Но уж совсем странно смотрелись господа корнеты, соизволившие наконец выбраться на линию огня, до сих пор они предусмотрительно держались подальше от прусских пуль и штыков – совершенно чистенькие, хотя и промокшие до нитки. Петенька лишь с огромным трудом удержался от того, чтобы не наброситься на них. Но когда кто-то из мальчишек с важным видом принялся выговаривать, что-де его высокографское сиятельство не для того их сюда определил, чтобы каких-то пруссаков рубить, а для самоважнейшей задачи, о которой при прочих вслух и говорить неможно, он не сдержался и наорал на сопляков.

Но тут полковник, спокойный и невозмутимый, словно строил полк для императорского смотра, а не для атаки, которая будет последней, взмахнул саблей, и окровавленная горстка всадников бросилась на врага.

Впрочем, пруссакам также приходилось несладко. Безумные атаки русской кавалерии опрокинули самый центр прусской позиции, сначала кирасиры, а потом гусары против всех правил военной науки смешали строй гренадерского полка, а потом и прорвали его. Однако пруссаки были все-таки исправными солдатами, и сейчас, даже разбитые, они не побежали. Впереди взметнулось бледно-желтое знамя с черным орлом в центре, в лапе орел сжимал меч. И вот вокруг этого знамени собралась такая же жалкая окровавленная горстка солдат, какая осталась от гусарского полка. Эти солдаты тоже были исполнены решимости умереть, но не отступить.

Петеньку вдруг снова охватил хмель битвы, из головы напрочь вылетели все поучения и приказы, осталась лишь одна мысль: вот она, вожделенная слава! Если он захватит вражеское знамя, то обязательно получит награду – долгожданный титул. И Петенька пришпорил коня, снова первым бросившись на прусские штыки. Хотя какие там штыки?! Какой-то гренадер бросился наперерез, пытаясь ударить его штыком, Петенька привстал на стременах и с размаха обрушил на него удар. Лезвие со свистом пошло вниз, треск, лязг – и фузея пруссака распалась надвое. Солдат успел еще изумленно выпучить глаза, но тут второй удар раскроил медную гренадерку вместе с черепом.

Остатки прусского полка разлетелись, словно стекло под ударом камня, осталось только знамя, которое держал седой офицер – чуть ли не генерал, если судить по эполетам с пышной золотой бахромой, – да еще пять или шесть солдат. Петенька вместе с гусарским вахмистром бросился на них, точно волки на стаю овец. Трижды взметнулась сабля с грифоном, и трое пруссаков, обливаясь кровью, рухнули на мокрую землю. Однако прусский генерал все еще держал знамя, хотя лицо его было залито кровью, а правая рука висела плетью.

– Умри, проклятый! – взвыл Петенька, нанося удар.

Рука, сжимавшая знамя, отлетела в сторону, и Петенька уже рванулся было, чтобы подхватить вожделенную добычу, но опоздал – прусское знамя успел схватить вахмистр. Добыча упорхнула прямо из рук! В бешенстве он едва не ударил вахмистра и лишь в самый последний момент успел остановить клинок. Однако бешенство требовало обязательного выхода, иначе грудь просто разорвалась бы. Петенька пришпорил коня и бросился вдогонку за убегающими пруссаками. После того как пало знамя, из пруссаков словно выдернули стержень, и они рассыпались. Поле размокло, и пехотинцам бежать было довольно тяжело, но кони пока могли скакать довольно резво. Петенька с налившимися кровью глазами, с пеной на губах, нагнал какого-то гренадера и одним ударом снес ему голову. Остальные гусары рассыпались по полю, гоняясь за пруссаками, и убивали их одного за другим. Все поле было усыпано трупами в зеленых мундирах.

А тут, видя успех кавалерии, в атаку пошли русские пехотные полки. После того как был прорван центр позиции на Зееловских высотах, прусская армия начала стремительное отступление.

* * *

Впереди на дороге в Дидерсдорф будто из ниоткуда возникла группа всадников, нещадно нахлестывавших своих коней. Они выскочили совершенно неожиданно из-за каменной стены, окружавшей горящую ферму, и оказались буквально в сотне сажен от Петеньки и его группы. Судя по мундирам, это были прусские конногвардейцы, и Петеньке даже показалось, что он видит щуплую фигурку в заношенном синем камзоле с болтающейся смешной косичкой. И действительно, до него долетел сдавленный вопль:

– Retten Sie den König!

Часть пруссаков повернула навстречу русским, и закипела страшная сеча. Никто даже не успел выстрелить, в ход сразу пошли сабли. Пруссаки попытались было остановить русских, но бесполезно, они были быстро смяты. Не помогли ни выучка, ни сила, хотя каждый пруссак был на голову выше любого из русских. Трижды они пытались сомкнуть строй, и трижды русские разбрасывали их в разные стороны. На земле уже валялось несколько трупов, а Петенька окончательно превратился в исчадие ада, с ног до головы забрызганное кровью. То-то удивился бы сейчас дядюшка Василий Петрович, если бы каким-то чудом увидел племянника. Ничего не осталось ни от благовоспитанного и чуточку застенчивого юноши, впрочем, от лощеного гвардейца тоже не сохранилось совершенно ничего.

Королевский конвой растаял, точно кусок масла на раскаленной плите, и теперь стало хорошо видно, что впереди мчится совсем небольшая группа всадников, человек шесть или семь. Радостно взревев, Петенька ударил коня шпорами так, что несчастный взвизгнул, но все-таки прибавил галопа. Кто скакал рядом – Петенька не видел, да и не хотел видеть, но вроде бы кто-то из корнетов старался удержаться неподалеку. Северьян исчез бесследно, что было вполне понятно – тот еще кавалерист, да и гусары либо отстали, либо полегли в последней схватке с прусскими кавалергардами.

Бешено нахлестывая коней, противники мчались по раскисшей дороге, и расстояние между ними медленно, но неотвратимо сокращалось. Все-таки тяжеловесные кирасирские кони не предназначены для таких гонок, да и всадники на них сидели более грузные. Петенька сейчас только и успевал молиться за своего благодетеля графа Александра Ивановича, который подарил ему такого превосходного коня. Годревур стоил любых денег. Поэтому первого из пруссаков он настиг довольно быстро. Тот оглянулся через плечо, и белое лицо исказила гримаса ужаса – столь ужасен был вид русского. Оскалившись, Петенька ударил его саблей, и снова уральский булат не подвел. Чудовищный удар отрубил пруссаку руку вместе с плечом.

Следующий пруссак, какой-то совсем молоденький белокурый офицерик, которого настиг Петенька, успел еще вякнуть что-то вроде «Вир капитулирен», но отточенное лезвие вошло ему под мышку, почти не встретив сопротивления. Пруссак заверещал по-заячьи и мешком свалился с коня. Петеньке помстилось, что он еще услышал сдавленный вскрик: «Oh, du ärmster Hans!» Но безумная скачка продолжалась. Следующей жертве майор разрубил голову, одновременно пришпорив несчастного коня, чтобы любой ценой догнать короля. Больше он ничего не видел, не слышал, не знал.

Теперь на Петеньку бросились сразу двое, однако, когда он взмахнул окровавленной саблей, пруссаки, не сговариваясь, шарахнулись в стороны, пропуская его, они просто не решились схватиться с русским офицером. Впрочем, вряд ли судьба обошлась с ними лучше, Петенька услышал взрыв проклятий и лязг сабель. Мальчишки не пожелали отставать от него и схватились с врагами. Особых сомнений в исходе стычки не было, длительное бегство не способствует боевому духу, рука сама наливается свинцом, а глаз теряет меткость. И даже мысль, что сейчас на карте стоит твоя жизнь, мало что меняет – бегство есть бегство.

Вот уже их разделяет не более тридцати шагов и последний конногвардеец. Он, видимо, решил попытаться спасти короля, пусть даже ценой собственной жизни, потому что бросился на Петеньку, словно пушечное ядро. Тот рванул поводья, заставив коня взвизгнуть от боли и свернуть в сторону, ведь столкновение с тяжелым битюгом даже для чистокровного англичанина ничем хорошим кончиться не могло. Одновременно майор вслепую отмахнулся саблей, начисто снеся голову коню пруссака.

Фридрих, втянув голову в плечи, даже не оглядывался, он явно мечтал лишь об одном – оказаться как можно дальше от проклятого русского, который столь безжалостно истребил весь его конвой и сейчас угрожал самому королю. И хотя конь у Петеньки был, пожалуй, получше королевского, но долгая скачка измотала его, и Петенька с ужасом увидел, что расстояние понемногу увеличивается. Казалось бы, вот он, совсем рядом, но не достанешь. В отчаянии Петенька взревел: «Halt! Hände hoch», полностью исчерпав свои запасы немецкого.

Однако Фридрих даже не оглянулся, только пришпорил своего коня. Петенька снова взвыл и принялся охаживать своего коня саблей, понуждая нестись не только изо всех сил, но и сверх того. Но это не помогало, король уходил, медленно, мучительно медленно, но неотвратимо. Петенька пожалел, что у него не осталось пистолетов, выброшенных во время атаки прусского строя, не до того было. Да если бы даже и остались, разве получилось бы перезарядить их на полном скаку? Поэтому в полном отчаянии он сорвал ременную петлю, на которой висела его знаменитая сабля, швырнул ее вдогонку королю, уже ни на что особо не надеясь. Сначала ему показалось, что ничего не произошло. Сабля, неуклюже кувыркаясь, шлепнула королевского коня по крупу, конь неловко взбрыкнул, и сабля отлетела в сторону. Да, Петенька сумел отыграть на этом пару саженей, но что дальше?

А дальше произошло совсем неожиданное. Внезапно королевский конь жалобно заржал, начал припадать на правую заднюю ногу, резко сбросил аллюр и уже совершенно неожиданно повалился на бок, придавив всадника. Ошарашенный Петенька в запале даже пролетел мимо, но тут же остановил запаленно дышащего коня, спрыгнул на землю и опрометью бросился к Фридриху. Конь короля уже поднялся и стоял, шатаясь, поджимая ногу. Сумасшедший бросок оказался очень удачным, конь, брыкнув, порезал себе ногу, похоже, бритвенно-острое фиолетовое лезвие надрезало сухожилие, еще пара шагов – и оно порвалось. Но Петеньку сейчас это не слишком волновало. Он бросился к неподвижно лежащему королю, холодея при мысли, что Фридрих насмерть расшибся при падении, свежи в памяти были предостережения графа Петра Ивановича. Но, к огромному его облегчению, король дышал, хотя глаза его были закрыты. Судя по всему, Фридрих сильно ударился, но жизнь его была вне опасности. Петенька присел и похлопал короля по щекам. Ресницы его дернулись было, но глаза так и остались закрытыми.

Тут послышался стук копыт, и Петенька вдруг понял, что остался совершенно безоружным, даже сабля валялась где-то позади. И если это пруссаки, они его прикончат не задумываясь, так как будут уверены, что спасают короля. Он помотал головой, отгоняя подступающую к глазам муть, медленно поднялся, но голова снова закружилась, и он пошатнулся. Но это были всего лишь корнеты, двое или трое – различить уже не было сил.

– Ваше превосходительство, так это же король?! – взвизгнул кто-то из мальчишек.

– Ага, – невпопад ответил Петенька и мешком осел в мокрую грязь.

Глава 12

Петеньке было не привыкать доставлять важные депеши, однако на сей раз помимо обычных реляций, адресованных Военной коллегии и матушке-государыне, фельдмаршал Петр Иванович вручил секунд-майору еще один особливый пакет, наказав передать его брату Александру Ивановичу. Хотя какие обычные?! Вести были самые наиважнейшие и необычайные, ведь далеко не каждый день удается взять в плен короля, тем более такого, как Фридрих Прусский. И можно было лишь гадать, какие секреты лежат в орленых пакетах, причем велено было в первую очередь побывать именно в Тайной канцелярии и уж потом ехать во дворец. Во всяком случае, его высокографское сиятельство при расставании наказал сугубо:

– Умри, но доставь в целости. В пакетах сих лежит судьба не токмо войны, но всея России. – Потом ухмыльнулся ядовито и добавил: – И твоя судьба тоже. В этом пакете ты везешь и свою будущность, если только не желаешь по смерть пребывать в чинах ничтожных.

Поэтому Петенька не щадил лошадей, загоняя их одну за другой, в гарнизонах требовал лучших и тут же мчался дальше. Его сопровождали шестеро драгун – Шувалов полагал опасным доверяться казакам. Во время ночевок драгуны караулили посменно, имея приказ: стрелять в любого, кто посмеет к двери подойти. Поэтому вся дорога слилась для секунд-майора в единую серую трясущуюся ленту, и в Петербурге у казарм его сняли с коня совершенно одеревеневшим.

Мешкать в таком деле было неможно, а потому Петенька приказал растереть себя водкой и немедленно послал драгуна к Александру Ивановичу. Тот вернулся с приказом быть немедля, Петеньке оставалось лишь застонать жалобно и подчиниться.

Выйдя на улицу, он удивился, когда увидел, что граф Шувалов прислал за ним карету невзрачного вида. Сказать по правде, удивился неприятно, не потому, что хотел золоченых стенок и графских корон на дверцах, просто именно в таких каретах возили взятых за караул в Тайную канцелярию. Даже мелькнула мысль, что его высокографское сиятельство решил за какие-то прегрешения избавиться от него, благо этих самых прегрешений Петенька числил за собой немало. Все делалось по приказу, но что из того? Он уже давно понял, что Александр Иванович лишней мягкостью не страдает, да и нелишней тоже. Дело есть дело, а все остальное не имеет значения.

Но все обошлось, хотя карета и примчала к заднему крыльцу шуваловского дворца. Александр Иванович принял Петеньку без промедления, и по нервному блеску в глазах было понятно, что он очень ждал приезда курьера.

– Ну что?! – выдохнул он.

– Победа. Полная победа, ваше сиятельство. Пруссаки разбиты наголову, наши войска вошли в Берлин, король Фридрих пленен.

Но Петенька страшно удивился, когда граф не то чтобы помрачнел, а прямо-таки почернел и в сердцах треснул кулаком по столу.

– Ну, давай сюда письма, которые брат с тобой прислал. – И, видя, что Петенька замешкался, расстегивая сумку с двуглавым орлом на застежке, нетерпеливо прикрикнул: – Давай, давай, пошевеливайся!

Схватил переданные пакеты и торопливо сломал печать с фамильным гербом Шуваловых – единорогом. Выхватил письмо брата, впился в него глазами, и на губах Александра Ивановича заиграла хищная улыбка. Петенька даже слегка испугался: еще ни разу он не видел начальника Тайной канцелярии таким.

– Отлично, – пробормотал Шувалов, – просто отлично. Значит, прусский стервятник сидит за караулом! Отлично! Сейчас надо подумать, как сие использовать получше и что сделать с пособниками прусскими здесь, в столице. Давай рассказывай, – потребовал он.

Петенька, как мог, сбиваясь и повторяясь, рассказал о событиях последних четырех месяцев: как сражались, как догоняли пруссаков, как «помогали» австрийцы. Указал Александру Ивановичу на пакет с орлеными печатями, в коем лежали перехваченные письма австрийских подсылов. Однако графа они не слишком заинтересовали, чему Петенька немало удивился. Впрочем, по здравому размышлению, он заключил, что начальнику Тайной канцелярии все это было прекрасно известно, ведь она следила за кознями и происками недреманно, и полученные бумаги лишь подтверждали ведомое.

Затем граф принялся выяснять, что именно сам Петенька сделал в этих сражениях, а когда узнал, что это именно он схватил Фридриха после битвы на Зееловских высотах, то пришел в совершенный восторг и даже коснулся сухими губами Петенькиного лба. Однако Петеньке это почему-то совсем не понравилось, слишком восторг этот хищным выглядел, даже черным каким-то. Граф на минуту задумался, потом потер руки и сказал:

– Докладывать во дворец сам поедешь. У матушки-государыни в обычае щедро награждать вестников победы. Надеюсь, и тебя монаршей милостью не обойдут. – И он снова ухмыльнулся.

* * *

Наконец-то Петенька дождался счастливого момента быть принятым Ея Величеством! Строевым шагом он вошел в залу, держа шляпу по уставу на сгибе левого локтя, в правой же – запечатанный пакет с донесением графа Петра Ивановича. И тут же у него неприятно заныло в груди. Меньше всего он рассчитывал увидеть здесь чуть ли не всю Конференцию в полном составе – и великий князь, и Бестужев (вот уж истинно – дьявол помогает выплывать!), и Трубецкой, и Бутурлин…

Он замер в нерешительности, но государыня сделала знак приблизиться, Петенька отдал рапорт по всей форме и протянул ей пакет. Однако ж Елизавета Петровна качнула головой в сторону Бутурлина, и Петенька передал пакет ему. Бутурлин разорвал пакет, пробежал бумагу глазами, рот его невольно открылся, он поднес бумагу к самым глазам, перечитал еще раз.

– Ну что там, граф? – чуточку капризно спросила императрица.

– Победа, ваше величество! Полная победа! – торжественно возгласил Бутурлин.

Великий князь подскочил словно ужаленный:

– Не может быть! Великий Фридрих непобедим! Русская армия ничто по сравнению с прусской!

Бутурлин бросил на него быстрый взгляд и, уже не скрывая своего торжества, не произнес, но возгласил:

– Армия прусская разбита наголову, таковая более не существует. Преславный город Берлин взят на шпагу победоносными полками вашего величества, – он поклонился государыне-матушке. – Столица неприятельская в наших руках! Мы можем продиктовать условия мира, выгодного к вящей пользе Российской империи.

– Не сметь! – взвизгнул великий князь. – Даже не сметь помыслить о том, чтобы унизить великое королевство Прусское! Оно есть ein sprechendes Beispiel для фсей Еффроп! – Как всегда, волнуясь, он начинал мешать русские и немецкие слова, не замечая, что лица окружающих кривятся, будто им показали нечто вовсе непристойное. – Наш первейший долг есть освободить столицу великого Фридриха и принести ему надлежащие случаю извинения. Только такой рыцарский поступок может загладить ужасную и непрощаемую вину русских официрен! Мы должны выплатить большой контрибуций, лишь тогда король Фридрих согласится простить нас.

По лицу императрицы пробежал тень, и она несколько недовольно произнесла:

– Наши офицеры радели о славе российского оружия и увенчали его лаврами неувядаемыми. Таковые действия заслуживают лишь похвалы, но никак не порицания. Поэтому мы изъявляем наше монаршее благоволение армии и главноначальствующему… Кто там?

– Генерал-аншеф, сенатор и кавалер граф Петр Иванович Шувалов, – живо отрапортовал Бутурлин, на мгновение оглянувшись на скромно стоящего в сторонке Ивана Ивановича Шувалова.

Императрица милостиво улыбнулась:

– Полагаю, таковое к службе рвение заслуживает всяческого поощрения. А потому, приняв в рассуждение все обстоятельства, мы почитаем должным пожаловать графу Петру Ивановичу звание фельдмаршала, дабы он и далее приумножал славу знамен российских.

Великий князь даже лицом почернел. Бутурлин, с трудом удерживаясь от злорадной ухмылки, торжественно сообщил:

– Еще граф Петр Иванович сообщает, что, снизойдя к бедственному положению мещан города Берлина, почел возможным ограничить контрибуцию всего десятью миллионами талеров, каковая сумма уже собрана и отправлена в казну вашего императорского величества за надлежащим караулом. Эти деньги позволят исправить положение казны российской. К тому же радением губернатора Восточной Пруссии генерала Василия Суворова собрана изрядная подать, отправленная тем же конвоем, так что теперь казна вашего величества находится в исправности.

Елизавета Петровна снова кивнула:

– Нас радует усердие наших верных слуг. Передайте Василию Ивановичу Суворову наше монаршее благоволение.

Зато глаза великого князя буквально побелели от злости. Было понятно, что лишь присутствие императрицы сдерживает его, иначе здесь и сейчас забушевала бы ужасная гроза. Однако по довольно прищуренным глазам Бутурлина Петенька понял, что разыгрывается какая-то хитрая партия, смысла которой он не мог уловить. Но в голосе Бутурлина зазвенел металл, когда он возгласил:

– Тако же в последнем победоносном сражении наших войск, имевшем место быть под городом Зееловом, нашими доблестными войсками был пленен король Фридрих, который сейчас пребывает в штаб-квартире нашей армии с приличным его званию уважением.

Тут уже Петр Федорович не смог сдержаться, он взметнулся, как пружинами подброшенный, и, потрясая кулаками и брызгая слюной, завопил в лицо Бутурлину:

– Да как вы только посмели! Это унижение кёниглихе тшесть! Неслыханная дерзость! Казнить!

Но Бутурлин улыбнулся еще слаще и, не обращая внимания на беснования великого князя, чуть протяжно возгласил:

– А еще граф Петр Иванович изволил представить вашему благосклонному монаршему вниманию отважного офицера, пленившего короля Фридриха. Это тот отважный юноша, который доставил сию важную депешу. Секунд-майор Валов, ваше величество.

У великого князя даже горло перехватило, он ничего не сумел вымолвить, а Елизавета Петровна милостиво кивнула и протянула руку:

– Какой славный юноша…

Сначала Петенька не понял, что от него хотят, но получил ощутимый толчок в спину и, упав на одно колено, наипочтительно поцеловал монаршую ручку.

– Если на то будет воля вашего императорского величества, мы все готовы живот положить во славу оружия российского.

– Ну, ну… зачем же так, мне нужны живые воины, – чуть лукаво произнесла императрица. – И мы подумаем, как наградить тебя за усердную службу.

Зато опомнившийся Петр Федорович завопил, опять срываясь на визг:

– Да как ты посмел, холоп?! На феличайший король поднять свою грязную руку! Мы тебя подвергать exemplarische Strafe! Мы повелеваем арестовать этот некодяй! Казнить без промедлений! Расстрелять! Нет, не расстрелять, мы прикажем тебя повесить.

Однако ж на сей раз никто не поддержал его, даже обычные клевреты великокняжеские предпочли промолчать. Князь Трубецкой с совершенно отсутствующим видом, словно бы стараясь показать, что он-то здесь совершенно ни при чем, предложил:

– Я полагаю, что сей храбрый юноша вполне достоин повышения в чине. Вот только какого? Не каждый день все-таки короли в полон попадают.

При этих словах великий князь снова побагровел, а Бутурлин охотно поддержал:

– В полковники его, молодца, в полковники! Орлом настоящим будет.

Императрица звонко рассмеялась:

– Ну, господа, вы, право, совсем мальчика забалуете. Нет, рановато ему в полковники, раненько. А вот подполковником мы его жалуем, заслужил. И, чаю, то не последнее отличие будет у этого молодца.

Петенька глянул на багровую и раздутую физиономию великого князя и понял, что в этот день он заполучил смертельного врага, врага, который не простит ему ни унижения Фридриха, ни собственного. И после воцарения Петра Федоровича сибирская ссылка покажется ему форменной наградой, потому что уже не плахой, дыбой и колесом повеяло…

* * *

В общем, вернувшись в особняк Александра Ивановича, Петенька погрузился в глубокое раздумье. Его совершенно не радовало получение нового звания. Ведь он помнил слухи о том, что матушка-государыня не крепка здоровьем. Всплыли в памяти и нехорошие разговоры, бродившие в армии после сражения при Цорндорфе, о том, как граф Апраксин, получив известие о нездоровье государыни, решил, опаски ради, не слишком задирать Фридриха и вообще чуть было не увел армию обратно из Пруссии. Поговаривали, будто Фридрих купил его за два миллиона талеров, но Петенька в это не верил, равно как и не верил в басню об обманувшем фельдмаршала жиде. Дескать, Апраксин отправил домой полученное золото в бочонках, надписав на них «Прованское масло», но хитрый жид-фактор, почуяв неладное, проверил один из бочонков и, поняв, в чем дело, украл золото и передал жене Апраксина бочонки с одним только первосортным прованским маслом. По той-де причине с фельдмаршалом случился удар.

Но Петенька знал достоверно (чтобы Тайная канцелярия да не знала?! Не бывать такому!), что никакого золота в помине не было, а был ордер секретный из Малого дворца. В нем говорилось, что матушка-государыня – да продлится ее счастливое царствование! – слаба здоровьем и наследник-цесаревич, готовясь взойти на престол, собирается заключить вечный мир с королем Фридрихом. Следственно, никаких действий против пруссаков предпринимать неможно и надлежит армию отвести на квартиры для ожидания будущих событий. Апраксин всегда умел держать нос по ветру и охотно постарался угодить всем разом: и будущему императору, и королю Фридриху, и даже Петербургской Конференции, то есть австрийцам, которые совсем не рады были победам русской армии. Ведь если бы русские одержали решительную победу, то наверняка потребовали бы свою долю территорий, чего австрийцы допустить никак не хотели. В общем, ордер пришел из Малого дворца, но имелись подозрения серьезнейшие, что писан он был в другом месте, и даже не в Берлине, виднелась там хитрая рука Бестужева. Но этого лиса поймать за хвост никак не удавалось, хотя пару раз граф Петр Иванович в сердцах обмолвился, что охотно видел бы вице-канцлера на виселице. Но хитер, хитер…

И вот сейчас сложилось так, что исполнилось буквально все, чего стремились избежать и враги, и союзники России. А потому радости никакой Петенька не испытывал, потому что предвидел для себя последствия наитягчайшие. Самое же скверное – он не мог представить себе никаких способов этих последствий избежать и потому пребывал в совершенном смятении. Когда пришел лакей и сообщил, что граф Александр Иванович ожидает его, Петенька даже испытал некое облегчение, потому что был уверен – начальник Тайной канцелярии наверняка знает выход из сложившейся деликатной ситуации.

Когда он вошел в комнату, граф сидел за столом и перебирал какие-то бумаги с видом суровым и неприступным. Когда Петенька щелкнул каблуками, Александр Иванович лишь досадливо мотнул головой и жестом указал на стул поодаль. Выдержав гостя надлежащее время в томлении и ожидании, граф наконец глянул на молодца и криво ухмыльнулся.

– Ну что, братец, попал как кур в ощип? – вроде бы шутейно, но совершенно мрачным тоном поинтересовался он.

Петенька, не понимая, какого ответа от него ждут, лишь неопределенно пожал плечами.

– Вот то-то, – наставительно произнес граф. – Вообще интересно, как такое может случиться. Офицер, неукоснительно исполнявший свой долг, совершивший подвиг несравненный, вдруг попадает во враги государства? Интересно, сколько королей было пленено за всю историю России? Не считал, но, чаю, немного. И вот ты захватываешь прусского короля и в тот же момент становишься врагом цесаревича. Интересно, что тебя ждет, когда Петр Федорович взойдет на трон? Наследник памятлив и мстителен, поэтому, думаю, тебе следует спрятаться получше, чтобы, даже если он про тебя вспомнит, отыскать не сумели. Я уже не говорю о голштинцах, которым ты как кость в горле. Ладно бы здешние дуэли, а ну как выплывут дела уральские? Ты ведь там хорошо постарался.

– По вашему приказу, ваше высокографское сиятельство.

– Приказы Тайной канцелярии исполняются, но приказ есть материя невещественная, а вот результаты исполнения… Так, может, тебе действительно снова к Никите Акинфичу Демидову отправиться?

Петеньке на минуту эта идея показалась привлекательной, но только на минуту, не долее. Поразмыслив недолго, он серьезно ответил:

– Нет. Это значит сбежать от шакалов и спрятаться в логове медведя, неизвестно, где опаснее. Никита Акинфич тоже обид не прощает, и память у него долгая. К тому же он на Урале сам себе хозяин, нет там власти царской. Лес темен, и зверь там хозяин. Так что и следов приказ Тайной канцелярии не оставил. Никто не сыщет, хоть сто лет искать будут.

– Это хорошо. Но если Урал не подходит, получается, что тебе только и бежать до каторги Зерентуйской, чтобы в кандалах туда не сослали, – мрачно пошутил Шувалов.

– И что же мне делать? – растерянно спросил Петенька. – Самому себя на дыбу вздернуть?

– Ну, мы этого не допустим, – вроде бы шутливо, но, как понял Петенька, совершенно серьезно произнес Шувалов. – Однако ж неладное творится в царстве Российском, ежели героям прятаться приходится. И это тоже дело Тайной канцелярии – способствовать исправлению нравов и воцарению в государстве добродетелей, хотя не каждый об этом подозревает. Мы должны следовать образцам, каковые являл Древний Рим. Вот где мужество всегда было вознаграждаемо!

Петенька не знал, что ответить на сию возвышенную тираду, и потому предпочел лишь неопределенно хмыкнуть, как бы соглашаясь с графом. Александр Иванович испытующе посмотрел на него, а потом продолжил:

– Мы должны помнить, сколь высоки были добродетели римлян. Исполнительность армейская и сугубое повиновении почитались едва ли не превыше всего. Помнишь историю о том, как римский воевода Постумий Туберт казнил смертью собственного сына за то, что тот вступил в бой без приказа, хотя бы и одержал победу в том бою? Если бы наши офицеры и генералы так приказы исполняли, армия российская стала бы непобедимой. Но нет, каждый норовит войти в рассуждение о том, как дело исправлять надлежит. Вот ты готов исполнить приказ, не рассуждая и вопросов не задавая?

Петенька вскочил и щелкнул каблуками, словно какой-то пруссак:

– Готов, ваше сиятельство!

– Любой приказ?

– Любой.

Александр Иванович снова умолк и побарабанил пальцами по столу, призадумался, решая, говорить или не говорить. Потом назидательно продолжил:

– В Риме каждый цезарь служил примером для своих подданных, но бывали случаи, когда сам цезарь поступал не по правде и нарушал законы… – Он снова замялся. – Ты помнишь, как кончил безумный Калигула? И как завершилось правление Коммода? Как говорили римляне: Dura lex, sed lex. Закон суров, но он закон. Закон превыше всего.

– К чему вы это, ваше сиятельство?

– К тому, что мы не должны более терпеть бесчинства голштинцев. Пора поставить их на место, внушить им уважением к законам империи.

– Однако они пользуются особым покровительством наследника. Они же его преторианцы, если так можно сказать.

– Однако император Траян, коего сами римляне называли Наилучшим Императором, беспощадно расправился с преторианцами, повинными в противугосударственных умышлениях. Мы, Тайная канцелярия, также должны способствовать исполнению законов, хотя делать это иногда приходится неявно.

– Готов, ваше сиятельство! – энтузиастически подхватил Петенька, уже представивший себе, как он рассчитывается с голштинскими офицерами.

– Но вы сами понимаете, как говорят те же голштинцы, «Was wissen zwei, wisst Schwein», – хохотнул Шувалов, хотя глаза его в этот миг заледенели. – То, о чем мы говорим, не должно идти дальше. Когда я говорю «голштинцы», то речь идет не только о всяких там лейтенантах. – Он скривился: – Конечно, даже маленькая гадина ядовита, но есть еще и большие. Как вы думаете, что ждет Россию, когда на престол взойдет Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский?

Вот здесь Петенька слегка ошалел. То, что ему предлагал граф Шувалов, было не более и не менее, как государственной изменой. Александр Иванович достаточно недвусмысленно намекал на перемены в системе престолонаследия. Поэтому он в ответ предпочел процитировать:

– Всякое злоумышление и преступное действие против жизни, здравия и чести Государя Императора…

– Хватит! – перебил его Шувалов. – Ты должен понимать, что это будет гибель России, которая превратится в прусское подворье. Голштинцы что, голштинцы вздор. Он всех нас поставит на службу королю Фридриху! Вот это будет уже настоящая катастрофа! Мы должны сделать все, чтобы спасти империю от этой напасти.

– То есть вы предлагаете…

– Сделать так, чтобы наследник не смог взойти на престол. Государыня-матушка плоха здоровьем, и вот-вот может случиться непоправимое. Что тогда сделает этот голштинец? Заключит мир с Фридрихом? Отдаст назад все завоеванное? Ты сам сегодня слышал! Или, что хуже, заставит русскую армию сражаться на стороне короля прусского? Я не знаю! Но любой его выбор принесет России вред, если не гибель! И дело Тайной канцелярии предотвратить это. Не говоря уже о том, что у тебя есть и свой интерес. – Граф скривился: – Тебе ведь нужно спасать свою голову.

Все это было вполне понятно, поэтому Петенька не стал спорить. Он лишь спросил:

– И как все это надлежит исполнить?

– Через два дня будет устроена большая охота для наследника. Он не слишком любит такие забавы, поэтому свита будет небольшая. Кроме того, насколько я знаю, его голштинские прислужники собираются устроить сюрприз своему господину. Какой именно, ты увидишь сам, он тебя порадует.

– Откуда вы все это знаете? – спросил Петенька.

– Тайная канцелярия знает все и немного больше, – надменно ответил Шувалов. – Но ладно. Ты докладывал, что привез с Урала некоего человека, который предан тебе душой и телом. Можешь ты на него положиться?

– Он жаждет возвращения доброго имени и потому готов на все!

* * *

С утра подмораживало, хотя и не слишком. Однако Северьян позевывал и недовольно кривился, он не привык к армейской дисциплине и ранним подъемам. Петенька тоже пребывал в далеко не лучшем настроении. После разговора с графом Александром Ивановичем он долго думал, кого следует взять с собой. Ясно было, что многих людей в тайное дело посвящать нельзя, но в то же самое время сумеют ли справиться они вдвоем? Он верил Александру Ивановичу, заявившему, что большой свиты при наследнике не будет, но даже малая свита все-таки не два человека. Значит, придется стрелять из засады, а ведь это противно дворянской чести. Хотя какая там честь в Тайной канцелярии. Зато есть другое слово: «Нужно!» Каждый служит России по-своему, потом сочтемся, чья служба полезнее.

Но вот Северьян… Ведь не каждый решится руку поднять на наследника-цесаревича. Для самого Петеньки обратной дороги нет, это он понимал совершенно ясно, великий князь никогда ему не простит захвата в плен Фридриха. Оставалось лишь гадать: просто голову отрубят или четвертуют. Взбешенный Карл Петер Ульрих способен на все, поэтому выбора не оставалось, здесь граф Шувалов совершенно прав. Петенька не только Россию спасает от засилия голштинского, но и собственную шкуру. Хотя Северьяну тоже обратной дороги нет, он тоже в голштинской крови по уши измазан, потому отступать не будет, не простят ему исчезновения подсылов на Урале, если только прознают. Ну и, конечно, как вспомнить ту непроглядную черноту, которая в глазах Северьяна иногда проступает, так по спине мороз продирает. Петенька непроизвольно поежился. Нет, со всех сторон подходящий человек… все, что прикажут, исполнит в наилучшем виде, не задумываясь над приказом. Иногда Петеньке начинало казаться, что Северьян и не человек уже, а хорошо отлаженный гомункуль с палаческим топором в руках. Или все-таки человек? Но эта проклятая чернота во взоре, которая, по слухам, только выходцам из-под земли свойственна. Короче, временами Петеньку серьезные сомнения на сей счет одолевали. Однако ж Тайная канцелярия не имеет права сомневаться, и если потребуется, то любого обязана использовать для выгоды государственной. Чистый – нечистый, не в том суть!

Ладно Северьян, так ведь и сам Петенька превращается в преступника государственного. Они с графом Шуваловым будут повязаны одной веревочкой, но ведь ровней они так никогда и не станут. У графа свои дороги, у него свои. В общем, вызвал он накануне вечером Северьяна к себе для важного разговора, но начинать пришлось издалека. Поставил чарочку, о том о сем поболтали, но, деться некуда, пришлось к приступать к делу. Помолчал Петенька и спросил со всей серьезностью:

– Северьян Кондратьич, помнишь ты наш уральский вояж?

Северьян равнодушно пожал плечами:

– Конечно, помню, вашбродь. Даже слишком хорошо помню, потому что ты мне кое-что обещал за труды мои.

Петенька досадливо поморщился: помнил он про обещания, данные Северьяну, только вот исполнять их не лежала душа.

– Не волнуйся, Северьян Кондратьич, как изладим дело, все получат свое. – Прозвучало несколько двусмысленно, хотя Петенька этого не заметил. – Нам предстоит завтра снова встретиться с голштинцами. Не забыл, надеюсь?

Северьян хохотнул, и в глазах его мелькнула знакомая чернота.

– Помню, помню.

– А теперь о главном. Голштинцев нужно будет убрать тихо, но их будет несколько человек, а мы поедем только вдвоем.

– Ништо! – уверенно ответил Северьян. – Разве может какая-то там гнида голштинская сравниться с уральским кержаком?! Всех в лучшем виде упокоим.

Петенька на мгновение заколебался, но потом решился. Он прекрасно понимал, что после разговора с графом Шуваловым у него нет обратной дороги. Если сейчас отказаться, граф его попросту убьет, ведь не может быть, чтобы в Тайной канцелярии только и сыскался один Северьян-убойца. Наверняка другие есть. Так что Петенька себе обратную дорогу закрыл еще во время разговора с графом.

– А что, если придется вместе с голштинцами большого человека положить? – спросил Петенька, нащупывая заряженный пистолет.

– Большой – маленький, для бога все едино.

– Но смотри, отступить нельзя будет. И ежели дело провалится, нам плаха наградой станет.

– Ежели имение вернете, как обещались, сделаем. Никаких сомнениев.

* * *

Рослые кони пританцовывали на месте, сдерживаемые крепкими руками всадников, снег хрустел под копытами, из ноздрей вились струйки пара. Морозец был не слишком сильным, как раз достаточно, что только взбодрить, поэтому за уши и нос опасаться не приходилось. Самая что ни на есть подходящая для парфорсной охоты, каковую и пообещал великому князю фон Шеель. Правда, при этом он, заговорщицки подмигивая, добавил, что охота будет особенной, и почему-то посоветовал взять с собой шпагу и пистолеты. Ну кто же на лисиц с пистолетом охотится?! В общем, цесаревичу все это не понравилось с самого начала, нехорошо, неприлично наследнику с такой малой свитой выезжать: только двое закадычных приятелей, фон Шеель и Кноблох, да пара псарей. Свора тоже маленькая какая-то. Опять же, охота с гончими на лисицу хороша для англичан, это милорды к ней привычные, хотя, сказать по правде, весьма полезна для любого кавалериста. Три часа скачки по оврагам да буеракам на тяжеловесном, выносливом гунтере из любого могут душу вытрясти, если только всадник не сидит на коне, как влитой. Но Петр Федорович недолюбливал подобные забавы, хотя отказаться не мог – не поймут. Ну, ничего, подождите, вот станет императором, тогда учинит надлежащий порядок во всем.

– Охота на лисицу? – несколько брюзгливо поинтересовался он.

– Точно так, – угодливо кивнул фон Шеель, осклабившись. Но лучше бы он этого не делал. Прошлой зимой в кабацкой драке какой-то русский офицер ударом кулака сломал ему нос, да так, что теперь при попытке улыбнуться лицо фон Шееля превращалось в злобную звериную морду. – Охота будет просто отменной. Истинно голштинская охота.

– Таковой дикие московиты еще не видели, – подтвердил Кноблох. – Мы должны прививать этой варварской стране натурально европейские нравы, только так можно поднять вонючую Московию до уровня провинции великой Голштинии.

– Да, – немедленно загорелся великий князь, – это есть моя историческая миссия и мой тяжкий долг. Мы даже согласны даровать Московии те же самые права, что имеет герцогство Готторп, конечно, если только московиты покажут себя достойными сей великой чести. Мы поднимем Московию из ее мнимого ничтожного бытия до бытия истинного и великого, яко провинции преславной Голштинии!

– Ах, Seine Hoheit, как вы милостивы и благородны! – воскликнул фон Шеель. – Однако ж не стоит слишком затягивать, полагаю, лисиц уже выпустили. Я думаю, мы настигнем их довольно скоро.

Он взмахнул рукой, и конные борзятники спустили сворки. Собаки занялись радостным лаем и весело закрутились на месте, собираясь, видимо, немного поиграть, но псари прикрикнули на них, щелкнули арапниками, и свора, сделав еще круг на месте, рванула к ведомой только ей цели. Сначала медленно, а потом все быстрее всадники помчались за ними. Правда, великий князь не переставал брюзгливо морщиться, потому что при тряской рыси его подбрасывало в седле, словно мешок с отрубями, – наездником он был все-таки неважным.

Свора бежала молча и размеренно, видимо, лисица была пока еще далеко. Но вскоре одна из собак крутанулась на месте, принюхалась и подала голос – натекла на след. Тут же вся стая бросилась к ней, и тотчас все собаки с голосом понеслись по следу зверя. Судя по всему, лиса пыталась скрыться в промерзшем кустарнике, ломиться туда всадникам совершенно не хотелось, они предпочитали подождать на опушке. Вот когда стая выгонит лисицу из леса, тогда и начнется настоящая скачка, радующая сердца настоящих охотников, бешеная скачка за добычей. Охотники, не помня себя, несутся вперед, преодолевая любые препятствия – кустарник, изгороди, канавы, ямы. Рискованное занятие, однако оно веселит душу и разгоняет кровь, но повторим – рискованное. Довольно часто всадники при особенно лихих прыжках падают с лошади, ломая ребра, ноги, руки.

Единственное, что смущало великого князя, так это то, что он не видел лисьего следа – аккуратной цепочки маленьких следов. Вместе этого по снегу тянулась борозда, словно здесь промчался большой кабан, ведущий борозду, будто плугом. Он спросил у фон Шееля, что же это такое. Фон Шеель хитро осклабился и ответил, что именно в этом и заключается суть голштинской охоты. Такой след означает, что вконец измученная лиса потеряла последние силы и уже не может хитрить, путать следы и скрываться. Она ползет прямо и прямо, пока стая не настигнет ее, но прекрасно выученные собаки не станут рвать зверя на части. Они только задержат его до подхода охотников, чтобы те могли прикончить лису и завершить славную охоту. Только после этого выпотрошенную тушку отдают собакам, чтобы те почувствовали вкус мяса. Эта заслуженная награда заставит собак в следующий раз гнать дичь еще более энергично.

– Это очень разумно, – кивнул великий князь.

Он, кажется, хотел сказать еще что-то, но не успел – где-то неподалеку вдруг раздался дикий крик. Так кричит человек, внезапно встретившийся со смертельной опасностью, которой уже нельзя избежать. И прорывалась в этом крике нотка боли.

– Вот, ваше высочество, теперь лиса затравлена, мы можем полюбоваться на добычу, – оскалился Кноблох.

Когда пятеро всадников выбрались на небольшую поляну, великий князь увидел преудивительную картину. Свора заходилась лаем под старой березой, на которую вскарабкался молодой парень. Но странным было не это – мало ли крестьян попадаются на пути барской охоты? – дело в том, что к спине парня была привязана лисья шкура. Великий князь даже головой помотал, чтобы отогнать наваждение.

– Was ist das? – забывшись, спросил он по-немецки.

Фон Шеель довольно осклабился:

– А это и есть та самая голштинская охота, о которой я имел честь говорить вашему высочеству.

– Не понял. А где же лиса? – переспросил великий князь.

– Так вот она, перед вами, – терпеливо объяснил Кноблох.

Петр Федорович скривился, точно надкусил лимон:

– Господа, это есть скверная шутка. Какой прок гоняться за грязным мужиком, представляющим лису? Он ленив и глуп. И потом, что за охота, на которой нельзя бить дичь? Нет, я вами недоволен, господа.

– Ваше высочество, – льстиво зажурчал Кноблох, – вы ошибаетесь. В том и заключается суть охоты голштинской, каковую придумал барон фон Шеель, что перед нами дичь самая настоящая.

– То есть мы его затравим собаками? – уточнил великий князь

– Конечно! – энтузиастически возгласил фон Шеель. – Для того все это и было организовано.

– Но ведь он все-таки человек, – нерешительно промямлил князь, глядя на парня, который старательно поджимал ноги, чтобы не достали собаки, бесновавшиеся под деревом.

– Ваше высочество, да как вы такое говорить можете! – возмутился фон Шеель. – Ведь основой миропорядка и законности являются правила и уложения герцогства Голштинского, не так ли?

– Именно! – согласился Петр Федорович. – И нам надлежит привести к оному порядку всю эту варварскую страну.

– Вот видите! Вы, ваше высочество, все наши законы знаете досконально. Вот и скажите мне, разве хоть в одном законе голштинском упоминается хоть единым словом русский мужик?

– Нет, про него в наших уложениях ничего не сказано, – согласился великий князь.

– Так, значит, и нет его. Не существует. Фу-фу! Видимость одна, – сделал логичный вывод фон Шеель. – А потому мы не нарушаем ни одного закона божеского и человеческого. Нельзя применять оные законы к диким тварям.

Великий князь с сомнением покачал головой, но возражать не стал. Кноблох тронул коня и подъехал к самой березе.

– Эй, ты, слезай! – приказал он.

– Как же так, барин… – заскулил парень. – Собаки ведь. Порвут.

– Как смеешь, негодяй! – вспылил Кноблох. – Тебя ведь подрядили бежать, вот и беги! Староста выдал тебе деньги?

– Выдал. Две копейки.

– Негодяй! – возмутился Кноблох. – Украл, мерзавец! Видите, ваше высочество, этим русским ни в чем доверять нельзя, ни в большом, ни в малом. Велено было старосте подрядить молодого крепкого мужика для охоты лисьей и выдано в том пять копеек. Так он, скотина, мало что украл, так выбрал вот этого. Нет, ваше высочество, нельзя с русскими дело иметь. Надо нам отсюда уезжать. Пора перенести столицу державы из этой Варварии в страну европейскую и благоустроенную. Наш друг король Фридрих давно это советует.

– К советам великого короля нужно прислушаться, – подхватил фон Шеель. – Однако мы теряем время. Оттащите собак, – приказал он псарям. – А ты слезай и беги! За что тебе деньги были плачены?! – Он нагнулся к уху великого князя и прошептал: – А сейчас начнется самое интересное. Мы погоним его как лису и как лису же прикончим. Вы никогда не участвовали в голштинской охоте? Наши офицеры устраивают их почти каждый месяц. Это так волнительно.

– Хотите пари? – предложил Кноблох, переходя на немецкий. – Ставлю десять талеров, что этот мошенник пустится наутек, но я его подколю с маху чуть пониже спины.

– Идет! – расхохотался фон Шеель. – Только первым, я совершенно в этом уверен, будет его высочество, – он почтительно поклонился великому князю.

Тот облизал внезапно пересохшие губы. Ему предлагали забаву, о которой он раньше не мечтал и помыслить. Охота на человека! Хотя на человека ли? Фон Шеель правильно заметил, что удел низших рас служить истинным голштинцам как только можно. Поэтому действительно, можно отбросить сомнения. Нет, молодцы, интересную забаву придумали. Первоначальный порыв сострадания испарился, его сменило нездоровое, болезненное любопытство. И он потянул шпагу из ножен.

Псари тем временем оттащили собак, парень спрыгнул с дерева и побежал, опасливо оглядываясь. Великий князь хотел было сразу броситься за ним, но Кноблох перехватил его коня:

– Подождите пару минут, а то будет совсем неинтересно.

И действительно, вид убегающей добычи разбудил в груди какие-то мутные чувства и желания, великий князь вырвал повод из рук Кноблоха и ударил коня шпорами. Голштинцы поскакали за ним. Князь быстро настиг беглеца, ну разве может человек состязаться со скакуном из императорских конюшен? Раздувая ноздри, выпучив глаза, он нанес удар шпагой. Парень взвизгнул, когда почувствовал сталь, перекувырнулся два раза и рухнул на землю. Но рубакой великий князь был неважным, и удар был не смертелен. Парень вскочил, его правая рука повисла плетью, по плечу струилась кровь. Вид этой крови заставил великого князя ощутить приятное возбуждение, он даже заерзал в седле, чтобы немного успокоиться.

– Беги! – крикнул Кноблох. – Если сумеешь добежать до той рощи, – он махнул шпагой, – мы тебя отпустим и заплатим пять рублей! Беги!

Фон Шеель, услышав это, гадко усмехнулся.

* * *

– Ваше благородие, что же это они делают?! – испуганно спросил Северьян.

Они торчали в рощице уже несколько часов и изрядно продрогли, хотя день был не особенно морозным. Но если торчать на одном месте, да еще стараться при этом как бы спрятаться, хотя прятаться особо было не от кого, невольно замерзнешь. Даже кони начали нетерпеливо переступать с ноги на ногу, когда наконец вдали показалась долгожданная охота. Правда, какая-то странная.

Петенька сначала даже не разобрался в том, что видит. По полю, поднимая снежную пыль, катился какой-то вопящий клубок, в котором мелькали неясные силуэты. Что удивило больше всего – псари держали собак на сворках и скакали позади охотников. Охота получалась шиворот-навыворот, ведь обычно именно собаки гонят зверя. А тут бежит какой-то мужик в армяке, за ним гонятся всадники и размахивают… Шпагами размахивают, однако. И всего получается вместе с псарями их пять человек. Многовато. Петенька даже вздохнул тяжко. Однако отступать ему некуда, Александр Иванович все правильно обсказал, не простит ему голштинское отродье военных подвигов. И дело такое, что даже верных сержантов с собой брать нельзя. Конечно, Иван и Василий преданы, аки псы, но в таких делах даже псам доверять не следует. Вообще, чем меньше людей знать будут, тем лучше, шея сохраннее будет. Северьян другое дело, он кровью повязан, жизнью обязан. Ему уральский вояж и дела сыскные тоже от голштинцев только виселицу принести могут, если не колесо. Вот только не удосужился как-то Петенька узнать, хорошо ли Северьян стреляет, а сейчас поздно уже. Придется положиться на знаменитый «авось».

– Что же они делают?! Нешто можно такое? – повторил Северьян чуть ли не с испугом.

Петенька даже удивился слегка: он никак не мог представить себе, чтобы Северьяна могло хоть что-то испугать. Но тут он понял, что трое всадников гонят мужика, стараясь проколоть его шпагами. Не зарубить, что было бы намного проще, а именно проколоть, не то стараясь продлить удовольствие, не то похваляясь своим мастерством. Хотя какое там мастерство! Один сидел в седле, ровно собака на заборе, двое других чуть получше, однако ж размахивали они шпагами, как метлами. Только это и спасало пока что мужика, который то уворачивался от неловкого размаха, то припадал к земле, пропуская всадника, что не слишком помогало, потому что трусившие сзади псари натравливали на него собак, не спуская их, однако, с поводков. Впрочем, и сам мужик старался прорваться к рощице, в которой прятались Петенька с Северьяном, хотя видно было, что один из всадников все время старается не пустить его туда.

Однако эта смертельная игра не могла продолжаться бесконечно. Было видно, что мужик теряет силы, он уже не может бежать с прежней быстротой, хотя старается держаться. К тому же Петенька различил красные пятна на снегу, судя по всему, ему уже досталось раз или два. Кровь, текущая из раны, уносила силы, и можно было ждать, что несчастная жертва вот-вот рухнет наземь. И самое главное – ненавистные голштинские мундиры.

– Северьян, бери пистолеты, – приказал Петенька. – Прежде всего надо убить конюхов, потому что они первыми бросятся наутек. А нам свидетели в сегодняшнем предприятии не нужны никакие, потому как если что – отвечать головой будем.

– Далековато, вашбродь, – с некоторым сомнением произнес Северьян. И действительно, для пистолетного выстрела сто шагов явно много.

– Подождем.

– Нельзя ждать, вашбродь. Мужик скоро кончится.

– И то верно. Что же делать?

Северьян хитро улыбнулся, и снова в глазах его заплескалась та самая адская, непроглядная чернота, от которой у Петеньки каждый раз бежали мурашки по спине.

– А что нам прятаться, вашбродь, ежели все равно все тут лягут? Поедем им навстречу, да все, что надобно, и сделаем.

Петенька задумался на мгновение. Действительно, дальше прятаться смысла не было. Как только стало понятно, что свита у великого князя совсем небольшая и можно с ней справиться, можно было рискнуть. Стрелять в упор даже вернее, чем из засады из-за деревьев. Он решительно тряхнул головой:

– Давай! Только спрячь пока пистолеты под полу, чтобы не шарахнулись прочь раньше времени. На кого укажу, того и вали!

Он тронул коня, и тот, обрадованный, пошел махом, махом, поэтому они в считаные мгновения оказались рядом с «охотниками». И тут Петенька понял, что бог его все-таки любит, потому что узнал фон Шееля. Пришло время полностью рассчитаться за дуэль! А вот голштинцы его не узнали, потому что ничего, кроме неудовольствия, не нарисовалось на их лицах. Впрочем, смущения и раскаяния там тоже не было, хотя Петенька и надеялся на это. Похоже, голштинцы считали охоту на человека совершенно естественной. Хотя он недооценил ум и изворотливость иноземцев.

– Кто таков? – спросил грубо Кноблох.

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответил Петенька.

Голштинец скривился и столь же вызывающе ответил:

– Мы преследуем вора, покусившегося на чужое добро. Этот грязный мужик ограбил одного офицера.

– Как перед истинным, не виноват я! – простонал окровавленный парень. – Наняли меня…

– Врешь, негодяй! – оборвал его фон Шеель, не узнавший Петеньку. – Проезжайте, господин офицер. У вас свои дела, у нас свои.

Петенька кивнул и снова тронул коня, но, поравнявшись с одним из псарей, он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил тому прямо в лицо, крикнув:

– Бей второго!

Северьян послушно выпалил во второго псаря, но был не столь удачлив. Пуля попала слуге в плечо, и он остался жив, хотя с диким воплем рухнул с коня. На лице великого князя проступило нешуточное изумление.

– Was?! Да ты есть знать, на кого посмел поднять свой грязный рука?! – закричал он, тоже не узнавая офицера, который был не столь давно представлен императрице в его присутствии. Голштинцы, похоже, вообще не считали нужным запоминать русских в лица.

Ну а Петенька не счел нужным отвечать, а только выхватил свою знаменитую саблю и бросился на фон Шееля. Голштинец успел только побледнеть как мел, ему в голову не пришло, что какие-то русские посмеют посягнуть на офицеров свиты цесаревича, поэтому он даже не попытался достать шпагу. Петенька, зло осклабившись, привстал на стременах и обрушил на него такой удар, что разрубил до самого седла. Конь фон Шееля взвился свечой, сбросив хлещущие кровью куски мяса, которые перестали быть человеком, и умчался с испуганным ржанием.

Великий князь смотрел на все это остекленевшими глазами. Кноблох сообразил, что ничего хорошего ждать не приходится, и бросил было коня с места в карьер, однако Петенька успел выхватить второй пистолет и выстрелил ему в спину, не испытывая при этом никаких сомнений, потому что полагал, что ничего иного голштинцы и не стоят. Кноблох по-заячьи взвизгнул, всплеснул руками и мешком свалился с коня. Парень, которого голштинцы превратили в дичь, стоял на коленях и истово молился, отбивая земные поклоны. Он решил, что спасся от неминуемой смерти.

– Ты есть знать, кто я есть? – слегка заикаясь, произнес великий князь.

– Знаю, знаю, – отмахнулся от него, как от назойливой мухи, Петенька и приказал Северьяну: – Добей того. Еще живой.

Северьян кивнул:

– С нашим удовольствием.

Он спрыгнул наземь и подошел к лежащему на земле псарю. Собаки, хрипя, рвались со сворки, обмотанной вокруг правой руки слуги. Они бросились было на Северьяна, но тот так глянул на гончаков, что те сразу утихли и трусливо поджали хвосты. Видимо, было в его взгляде нечто, что заставляло пугаться не только людей. Псарь судорожно заскреб ногами, пытаясь отползти, однако Северьян нагнулся над ним, достал засапожный нож и деловито перехватил горло раненому. Тот захрипел ужасно, выдувая кровавые пузыри, задергался, но вскоре затих.

Петенька скривился и посмотрел на великого князя. Петр Федорович невольно втянул голову в плечи и трясущимися губами лепетал:

– Вы не сметь… Ich bin… Наследник престол… Вас казнить… Не сметь.

Петенька хищно ощерился:

– Хватит, выползыш голштинский, хватит. Слезай, кончилась твоя охота.

Но наследника словно паралич разбил, он не мог шевельнуть даже пальцем, хотя его всего колотила крупная дрожь. Крестьянина тоже будто громом ударило, когда он услышал, что рядом с ним находится наследник государыни-матушки, он тоже окаменел. Да, тоже еще проблема ходячая.

Петенька спрыгнул с лошади и подошел к великому князю. Тот был парализован ужасом и потому даже не попытался бежать, только скулил что-то невнятное. А ведь чего проще – хлестнул лошадь, и лови его. Кони императорской конюшни всегда славились своей резвостью, можно было и не догнать. Но Петенька прекрасно видел, что наследник не в состоянии ни сопротивляться, ни даже бежать. Поэтому он бесцеремонно сдернул его из седла и тут же брезгливо скривился – от наследника мерзко воняло. Его белые панталоны покрылись и спереди и сзади влажными желто-коричневыми разводами. Не в силах стоять на ногах, великий князь грузно упал на колени.

Петенька сморщился и невольно отшатнулся. Однако ж дело требовалось завершить при любых обстоятельствах, поэтому он знаком подозвал Северьяна и указал на великого князя.

– Без пролития крови.

– Как изволите, – равнодушно ответил Северьян.

Однако равнодушие это было напускным, потому что когда он подошел к цесаревичу, его ноздри хищно раздулись, он с шумом втянул в себя воздух и непроизвольно облизнулся. Рыдающий цесаревич поднял было голову, но, похоже, увидел ту самую бездонную черноту в глазах Северьяна, которая затягивала человека, высасывала его душу. Петенька до сих пор не мог приучить себя смотреть в глаза Северьяну, когда в них начинала плескаться эта чернота. Что там говорить про слабого душой и телом цесаревича?

Северьян взял его за макушку и за подбородок, неприятно улыбнулся и резко дернул. Раздался тихий хруст, цесаревич судорожно дернулся и обмяк. Северьян отпустил тело, осевшее в снег, и с чувством перекрестился.

– Упокой, Господи, душу новопреставленного раба твоего, – проникновенно сказал он.

Петенька механически перекрестился, но, надо сказать, он почему-то не испытал никакого душевного трепета или сострадания, приличествующих трагичному моменту. Только некоторое облегчение и откровенное омерзение, слишком уж был непригляден в смерти наследник российского престола. Никчемная и грязная смерть его вполне соответствовала никчемной и грязной жизни. Теперь Петенька в полной мере осознал мудрость графа Александра Ивановича. Подумать страшно, что могло случиться с Россией, если бы только на престол взошло это ничтожество. Нет, правильно сказал граф, что Тайная канцелярия должна охранять Россию от всяческих бед, в том числе и от негодящих властителей. И теперь страну точно ждет век золотой под скипетром просвещенной монархини.

Однако оставалась еще пара проблем, с которыми надлежало разобраться, прежде всего – что же делать с трупами. Петенька уже размышлял над этим, но никак не мог принять окончательное решение. Выдать за нападение разбойников? Никто не поверит, чтобы какие-то тати посмели посягнуть на особу наследника, но, с другой стороны, на нем ведь не написано, что он наследник-цесаревич, так, еще один голштинский офицер. Или попытаться изобразить распрю среди «охотников»? Следовало решать, причем решать быстро, потому что здесь могли появиться другие участники охоты. Или не могли? В конце концов, не весь же малый двор замешан в охоте по-голштински.

В результате Петенька так ничего и не решил, точнее, решил оставить все как есть. Нападение? Да, нападение. Убийство? Да, убийство. Виноватые? А нет их. Исчезли бесследно. И свидетелей нет. Стоп, одернул себя Петенька. Как это нет? Есть! И он повернулся к мужику.

Собственно, мужик оказался молодым парнем лет двадцати, не больше, насмерть перепуганным. Он то и дело утирал кулаком слезы, текущие по грязному лицу, и время от времени постанывал, хватаясь за окровавленное плечо. У него на спине зачем-то была привязана лисья шкура. Заметив, что на него смотрят, парень принялся бить земные поклоны:

– Барин! Век за тебя бога молить буду! Спас… Спас от смерти злой. Барин, я такой благодарный… Свечку в церкви за здравие ставить буду.

– Да, досадно, досадно… – Петенька пожевал губами и спросил: – А ты что здесь делал?

– Так ведь, барин… Заплатили… Две копейки дали… Бегать будешь, говорят, барам в лисью охоту поиграть захотелось. Вот натешатся, отпустят. А они железками тыкать. Спаси тебя бог, барин, когда б не ты, смертушка моя тут бы и случилась.

Петенька недовольно поморщился. Жалко парня, но что поделаешь. Если его поверстали для великокняжеской охоты, значит, обязательно отыщут потом и сразу на дыбу. Хорошо еще, если к Александру Ивановичу попадет, тот сумеет повернуть дело нужным образом, а ну как какой хваткий поручик первым парня схватит? Дыба и кнут заставят сказать все, что было и чего не было в особенности. Тогда Петеньке не поздоровится, а там, чего доброго, и Шувалову. Нет, его высокографское сиятельство первым делом Петеньке рот заткнет. А как это делают в подвалах Тайной канцелярии? Известно. Так что, жаль тебя, парень, но что поделать. Интересы государства требуют. И Петенька, внимательно посмотрев на Северьяна, кивнул ему.

Правда, тут же царапнула неприятная мыслишка. А что делать с самим Северьяном? Но – нужный человек, очень нужный. Хотя опасный. Так что пока придется погодить.

* * *

Когда раззолоченный лакей, согнувшись в почтительном поклоне, сообщил, что граф Александр Шувалов испрашивает аудиенции, Екатерина Алексеевна тяжко вздохнула. Меньше всего ей хотелось бы видеть сейчас этого пронырливого и опасного человека, смертельно опасного. Екатерина Алексеевна, она же София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбург, была женщиной умной и не заблуждалась. Не любит ее граф Шувалов, впрочем, как и она его. Великая княгиня даже попыталась отговориться:

– Негоже во время траура принимать гостей.

Однако лакей с новым поклоном повторил:

– Их высокографское сиятельство наипочтительнейше просят принять их по делу государственной важности. Говорят, вопрос безотлагательный.

Екатерина Алексеевна вздохнула еще раз и разрешила:

– Пусть заходит. – Когда Александр Иванович показался в дверях, она сразу принялась укорять его: – Граф, это по меньшей мере бестактно беспокоить меня в столь трагический момент. Ведь мы все глубоко скорбим по безвременно усопшему наследнику, который оставил меня одну.

Она аккуратно промокнула глаза кружевным платочком, дабы показать всю глубину своей печали. Но получалось это у нее неважно, во всяком случае, Александр Иванович навидался всяческих комедиантов в своих подвалах, а потому сразу видел неискренность и фальшь.

– Ваше высочество, я искренне сочувствую вашему горю. – Он тяжко вздохнул, любое другое проявление чувств здесь было бы неуместно. – Но царям не к лицу предаваться скорби бесконечно, ибо на них лежит ответственность перед богом за врученное им царство. Вы должны думать о будущем, ваше высочество. Государыня-матушка, да ниспошлет ей бог долгих лет благополучного правления, все-таки не очень хороша здоровьем. И тогда вам предстоит принять на себя сию тяжкую ношу – правление Российской империей до совершеннолетия наследника. Времена же сейчас беспокойные настали, враги не преминут воспользоваться любой слабостью, действительной или мнимой, каковую увидят в скипетре российском. Особливо же стараться будут льстецы и лукавцы, кои за горсть монет готовы продать кого угодно по наущению короля прусского или австрийского двора.

Екатерина вспыхнула, вскинулась было, но тут же овладела собой.

– Потрудитесь объясниться, граф. Вы говорите загадками.

Граф широко улыбнулся:

– Помилосердствуйте, ваше высочество, какие загадки?! Вы же знаете, что моя служба неустанно следит за кознями и происками врагов внешних и внутренних. Последние гораздо опаснее, потому что притворяются друзьями, но на самом деле злейшие враги. Это ядовитые змеи, готовые ужалить совершенно внезапно и в самое сердце. Но вы, ваше высочество, – он приятно улыбнулся еще раз, – можете не опасаться. Ваши верные слуги неусыпно стоят на страже престола, мы никому не позволим посягнуть на незыблемость устоев.

– Что же, граф, я могу быть надежна? – несколько неопределенно спросила великая княгиня.

– Разумеется, – с новой сладчайшей улыбкой заверил Шувалов. – Вот представьте себе, меня почему-то беспокоит один слух.

– Слух? – переспросила Екатерина.

– Неприятный и огорчительный слух, ваше высочество.

– Какой же? Я не любопытная и презираю светские сплетни, поэтому, даже услышав что-либо, не придала бы этому значения.

– Ах, ваше высочество, – огорчился Шувалов, – когда бы это были просто светские сплетни, я бы тоже с презрением заткнул уши, но, увы… Эти слухи порочат честь высоких особ. Я по долгу службы должен видеть то, что другие не видят, и слышать то, что другие не слышат.

– Если вы говорите об отношениях моего покойного супруга с графиней Воронцовой, то меня это не интересует совершенно, – высокомерно произнесла Екатерина.

– Нет, ваше высочество, – покачал головой Шувалов, – это как раз та самая светская сплетня, до которых мне нет дела.

– Так что же?

– Ваше высочество, среди офицеров армии бродит слух, что ваш покойный супруг не слишком сильно желал победы российского оружия.

– Но это оскорбление величества! – вскричала Екатерина. – Таковое преступление непрощаемо и карается смертной казнью! Вы уже нашли оскорбителя?

– Нет, ваше высочество, – удрученно произнес Шувалов. – Зато мы нашли цифирные листы, кои его высочество вручил офицерам голштинской службы, состоящим при дворе, в них сведения сугубой секретности, касающиеся до нашей артиллерии.

– Фи, какая ерунда! – наморщила носик Екатерина.

– Нет, выше высочество, не ерунда, потому что каждый такой лист оплачивается кровью сотен наших солдат. Мало того, оные офицеры голштинские на допросе подтвердили, что имели приказ доставить помянутые листы прусским подсылам. А это уже есть прямая измена государственная, которая тоже карается смертью, особливо же в военное время, – сухо заметил Шувалов. – По законам военного времени подсылов вешают позорно.

– Какой ужас! – Екатерина схватилась за щеки. – Это недостойно чести офицерской и дворянской.

– Законы военного времени, – повторил Шувалов. – Они суровы и не знают исключений. Вот видите, куда могут привести слухи и письма, которые сначала кажутся совсем безобидными.

– Но ведь ко мне все это не имеет совершенно никакого отношения? – небрежно поинтересовалась Екатерина.

– Совершенно верно, ваше высочество. Но вот эти слухи, проклятые слухи…

– Опять какие-то слухи… – нервно произнесла великая княгиня.

– Ну мы же не станем верить болтовне досужих кумушек, будто некая высокопоставленная особа, имени которой мы не знаем, питает определенную душевную склонность к некому молодому поляку. Тем более что никаких доказательств этому нет.

Екатерина залилась краской до самых ушей, но кое-как выдавила:

– Но вы сами говорите, что это лишь безосновательные слухи.

– Именно, – кивнул Шувалов. – Вот только письма. Опять цифирные письма. Мы их захватили у мальчишек, которым сейчас прямая дорога на эшафот. Мои люди корпят над письмами, но никак не могут прочитать, слишком мудреную литорею использовали злоумышленники. Мы сумели лишь разобрать, что письма адресованы венскому двору, точнее – канцлеру графу Кауницу. Но кто писал, о чем писал – непонятно.

– Ах, граф, может, вы сможете найти снисхождение в сердце своем к глупым мальчишкам? – спросила великая княгиня. – Может, они и не виноваты вовсе. Мало ли кто мог воспользоваться глупостью и пылкостью молодости?

– Вы проницательны, ваше высочество, – кивнул Шувалов. – Например, вполне естественно будет предположить, что они лишь выполняли поручения некой высокопоставленной особы. Ведь всем прекрасно известно, что канцлер Бестужев поддерживал отношения самые приятельские с графом Кауницем. Вполне вероятно, что мальчишки думали, будто выполняют поручения государственного мужа. Дело за малым – чтобы канцлер Бестужев подтвердил, что сносился тайно с венским двором.

– Канцлер?

– Канцлер. Но что вам до него, ваше высочество. Ежели он виноват, так он ответит.

– Действительно, – облегченно согласилась Екатерина. – Пусть отвечает по закону.

Шувалов сокрушенно покачал головой и с крайне задумчивым видом пробормотал:

– Но письма, письма… Когда бы только к австрийскому канцлеру. Но были и другие. Правда, их, наоборот, не успели доставить в Россию. И тоже хорошо зашифрованные, здесь нам не удалось установить, кому письма адресованы. Хотя мы узнали, кто их писал. Фридрих Прусский. Интересно, кому из своих конфидентов в России мог писать король?

Теперь Екатерина побагровела:

– Граф, прекратите эту игру. Скажите прямо, чего вы хотите?

– Я хочу долгого и благополучного царствования вашему… величеству. И мы, верные ваши слуги, будем денно и нощно служить вам, охранять вас, беречь. Я уверен, что вы станете поистине великой правительницей и Россию под вашим скипетром ожидает золотой век. А письма… Каким-то письмам лучше остаться непрочитанными, не так ли, ваше высочество?

Глава 13

Войны начинают политики, но вести их приходится генералам. Это давно и хорошо известно, хотя дальше их пути расходятся. Если война проиграна, да еще с треском, политики спешат переложить всю вину на генералов, они, дескать, недосмотрели, не увидели, не подумали и вообще неправильно командовали. А то, что это король бросился, как ополоумевшая моська на слона, никому не интересно. Зато, если война выиграна (генералами, между прочим!), политики тут как тут. Они сразу со смаком начинают подводить итоги и делить завоеванное, при этом в упор не замечая генералов.

Вот и сейчас, когда окончательно стало понятно, что Пруссия разгромлена наголову, как засуетились петербургские персоны! Да, конечно, воевать на паркете Зимнего дворца гораздо легче и проще, чем на Зееловских высотах, оттуда гораздо ближе к монаршему уху. И главное, не победить противника, а вовремя и правильно доложить государыне-матушке, благо женщина по слабой своей натуре не склонна читать реляции с полей марсовых, но шепотки будуарные слушает очень даже охотно. Вот потому, едва только стало известно, что имперский сейм собирается рассмотреть итоги войны и принять надлежащие решения, как немедленно вынырнул на поверхность канцлер Бестужев со сворой прихлебателей. Чего уж он там напел Елизавете Петровне, неведомо, только отправила она его в славный город Потсдам, где сейчас квартировала русская армия, для ведения надлежащих переговоров и заключения приличной армисциции. Туда же направлялись представитель Австрии фон Колленбах и Саксонии фон Фрич. Дела английские и французские до России не касались, а потому императрица милостиво разрешила им отдельный договор с Пруссией заключить.

Но Александр Иванович Шувалов недаром командовал Канцелярией тайных и розыскных дел. Все ему было ведомо, все он знал заранее, правильно про него говорили: хитрый змий. А потому он, не щадя коней, сам помчался в Потсдам, дабы предупредить брата Петра Ивановича о сем стеснительном обстоятельстве. Кроме того, Александр Иванович решил, что лучше будет, если он лично возьмет на себя надзор за делегациями как союзников, так и противников. А за ними требовался глаз да глаз! Скажем, Август III Саксонец, союзничек русский. Такой увертливой и скользкой твари свет не видывал! Как курфюрст саксонский он воевал с королем Фридрихом, правда, кончилось это для него, скажем прямо, прескверно. Всю свою армию противнику сдал, после чего она в полном составе встала под прусские знамена. Зато как король польский и великий князь литовский он в этой войне соблюдал сугубый нейтралитет, бывают же такие странные комбинации. И за это у русского командования была на него обида великая, потому что сын его Карл-Христиан, которому по милости императрицы позволили стать герцогом курляндским, чинил армии русской многие препоны. Отказывал полкам в праве прохода по территории Курляндии, не говоря уже о поставках провианта и всяческого иного припаса. Вот потому Александр Иванович и намеревался вскорости посчитаться с королем Августом.

Поэтому, прибыв в королевский дворец Сан-Суси (Фридриху в нем оставили целых три комнаты), в коем должны были идти переговоры, Александр Иванович первым делом направился к брату. О чем совещались они, нам доподлинно неведомо, известно только, что Александр Иванович спешно вызвал к себе подполковника Валова и имел с ним длинную беседу. Петенька вышел от начальника озадаченный до чрезвычайности, задумчиво почесывая затылок. Погоревав немного, потому что подобных заданий он до сих пор не получал, подполковник послал своих верных сержантов за мастерами, строго наказав разыскать столяров, мастеровых по железу и иных до тонкого дела способных в самое короткое время. Ну, Германия не Россия, мастеровыми людьми всегда была богата, потому привели их к Петеньке заробевших. И то, помнили пруссаки походы русских конных отрядов!

Подполковник поглядел на них сурово, от чего у мастеров окончательно душа в пятки ушла, и обстоятельно изложил, что именно им сделать надлежит. Теперь пришла уже очередь мастеров удивиться, но подполковник пообещал за работу хорошие деньги, и мастера согласились, хотя не без сомнений. Петенька несколько раз повторил, что работу надлежит сохранить в сугубой тайне, но сами немцы прекрасно понимали, что, когда русские уйдут, король Фридрих строго спросит за некие усовершенствования с его дворцом. Правда, один из мастеров отказался, и подполковник незамедлительно отправил его на гауптвахту, но не за строптивость, как он особо подчеркнул, а для того, чтобы слухи не поползли. Содержали его там со всей возможной предупредительностью. К его огромному удивлению, вскоре там же оказались и остальные работники, как только закончили свои секретные работы под надзором сержантов Тайной канцелярии. Петенька клятвенно пообещал, что, как только закончится мирная конференция, все мастера будут незамедлительно доставлены к своим семьям, им даже доплатят за неудобства. Хотя служба в Тайной канцелярии сурова и не предполагает слезливых сантиментов, но Петенька сохранил отвращение к ненужным смертям. Конечно, можно было бы без всяких проблем убрать мастеров, но зачем? Повторим: они гораздо больше подполковника были заинтересованы в сохранении тайны.

Надо сказать, что господина подполковника сейчас занимали и другие мысли. Граф Александр Иванович перед отъездом из Петербурга настоятельно посоветовал ему побывать у княжны Шаховской, правда, при этом как-то нехорошо усмехнулся. Потом подумал немного, приказал подождать, а сам отправил слугу с каким-то поручением к графу Ивану Ивановичу. Словом, свежеиспеченный подполковник отправился с визитом, вооруженный письмом от его высокографского сиятельства.

В особняке Шаховских его встретили более чем странно, никто не обрадовался, а мажордом сразу провел в кабинет князя Михаила Ивановича. И только когда клокочущий злобой старик влетел туда, с треском захлопнув дверь, выяснилась тайна преужасная. Петенька перестарался, слишком жарким оказалось его последнее свидание с княжной, которое поставило юную невинную девицу в интересное положение. Сначала князь чуть не набросился на Петеньку с кулаками, но увидел подполковничьи эполеты – карьера изрядная, прочел письмо любимца императрицы и отмяк сердцем. А когда подполковник заявил, что единственная его пылкая мечта поскорее жениться на княжне Даше, успокоился окончательно и даже разрешил повидать ее, дабы объясниться окончательно. Сговорились свадьбу сыграть после возвращения жениха из Пруссии с мирной конференции, потому что сейчас невесте было бы неловко стоять под венцом.

* * *

Теперь братьям Шуваловым предстояло решить новую сложную задачу: каким-то образом оттереть канцлера Бестужева от ведения переговоров, что было не в пример сложнее, потому что он привез полномочия, конфирмованные самой государыней императрицей, а с такими бумагами спорить себе дороже выходит. Поэтому Александр Иванович предложил вывести его из игры негласно, воспользовавшись сведениями, каковые будут получены при помощи усовершенствований, сделанных во дворце. Петр Иванович поразмыслил и согласился. Вместе с Бестужевым прибыл граф Никита Панин, как бы для ведения переговоров, но зачем в действительности – никто сказать не мог. Зато все помнили, что он в свое время был куда как близок с малым двором наследника-цесаревича.

Перво-наперво по приезде Бестужев торжественно вручил графу Петру Ивановичу фельдмаршальский жезл. Это звание было пожаловано ему за успешные противу неприятеля действия и взятие столицы прусской. Остальные офицеры также не были оставлены монаршей милостью, вознагражден был и Петенька. Входя в личные обстоятельства подполковника и соболезнуя новорожденному сыну, императрица пожаловала ему триста душ неподалеку от деревеньки дядюшки Василия Петровича, каковая деревенька по смерти хозяина и за бездетством оного также должна была отойти Петеньке. В одночасье подполковник превратился если не в богатого, то во вполне состоятельного помещика. Кроме того, он был пожалован поручиком Преображенского лейб-гвардии полка, дабы поддержать честь рода дворянского. Таковые милости произвели на него впечатление ошеломительное, и он готов был за государыню-матушку любому горло порвать, не задумываясь. Самое же главное во всех этих милостях было то, что, похоже, смерть великого князя была окончательно забыта и никто более не собирался виновников разыскивать и взыскивать. Об этом же обмолвился мимоходом и граф Александр Иванович, добавив, что в розыске по сему делу было поймано чуть не полсотни разбойников, которые с дыбы и кнута все-таки не повинились, что было приписано особливому злодейству покусителей. По таковой причине все оные разбойники были приговорены к четвертованию, приговор был приведен в исполнение незамедлительно.

А пока что Петенька отправил своих сержантов бессменно дежурить в комнатенку по соседству с покоями Бестужева, из которой все было прекрасно видно и слышно. Таковые же комнатки имелись по соседству с покоями посла австрийского барона фон Колленбаха, посла саксонского барона фон Фрича, ну и, разумеется, рядом с покоями короля прусского. Но там расположились люди графа Александра Ивановича, с ним прибывшие. Опаски ради Петенька расставил часовых по всем коридорам как бы для бережения особ посольских, на самом же деле все часовые получили наистрожайший приказ: как только кто-либо из послов возжелает приватным порядком навестить другого, все такие визиты записывать скрупулезно со временем. Наблюдение, конечно, хорошо, но двойное наблюдение всегда лучше. Особо были предупреждены часовые, надзиравшие за покоями Бестужева, им вменялось незамедлительно сообщать подполковнику, причем граф Александр Иванович намекнул Валову, что не против сам послушать, о чем там канцлер Российской империи с послами шушукаться будет.

Прусским же представителям, кабинет-министру графу Финк фон Финкенштейну и советнику фон Герцбергу, велено было жить отдельно, встречаться с иными представителями им было запрещено, но к королю они имели доступ беспрепятственный. Граф Петр Иванович объяснил это просто: никто с Пруссией договариваться не собирается, победители просто продиктуют ей свои условия. А уж примет король Фридрих эти условия или решится подвергнуть свое королевство дальнейшим испытаниям – решать ему. Только новые условия окажутся не в пример жестче. Горе побежденным!

Хитроумный план сработал великолепно, потому что на второй же вечер к Бестужеву заявился австриец. Вызванный караулом Петенька не без интереса приник к секретному глазку, чтобы проследить, что же там будет происходить. Разговор состоялся самый что ни на есть интересный. Сначала австриец попенял канцлеру, что-де тот так и не направил русскую армию в Силезию на помощь графу Дауну. Бестужев вполне резонно ответил, что неважно, куда именно следовала русская армия, если достигнут конечный результат. Фон Коллебах вспылил и сорвался на крик. Канцлер получает ежегодную субсидию из Вены, но не оправдывает этих денег. На словах он учитывает интересы Австрии, но на деле никак не вмешивается в действия графа Шувалова, который словно хищный крокодил вознамерился проглотить всю Пруссию и уже откусил два огромных куска – Восточную Пруссию и Померанию. Это недопустимо! Тут уже взорвался Бестужев, который резко ответил, что дела прибалтийские Австрию никак не касаются. Россия не вмешивается в дела Силезии, поскольку никаких интересов там не имеет, равно как и Австрия никак с Прибалтикой не связана. После этого собеседники посидели, помолчали, надувшись, и продолжили разговор вполне мирно. Бестужев совершенно определенно пообещал настоять на передаче Силезии в австрийское владение при небольшом условии. Петенька в этот момент насторожился. Условие оказалось очень простым: двадцать тысяч талеров. Сначала фон Колленбах онемел, потом возмутился. На это Бестужев хитро улыбнулся и заявил, что половину суммы придется передать графу Шувалову, чтобы он не противился такому решению, ведь Петр Иванович известный ненавистник Австрии, однако ж его сребролюбие поможет устранить препятствие.

Услышав такой навет, Петенька даже вскинулся и собрался было вломиться в покои, чтобы обличить лжеца, но вовремя спохватился. Нельзя поддаваться неуместным чувствам, дело превыше всего, особенно такое деликатное дело. Поэтому он только покосился на сержантов, Василий старательно следил за беседой через второй глазок, но проку в том не было никакого. Лишь сейчас Петенька сообразил, что они с Александром Ивановичем допустили серьезную промашку. Разговор шел на немецком, который сам подполковник понимал с пятого на десятое, а уж о сержанте и речи не шло. Поэтому, когда они договорились о том, что деньги будут переданы через четыре дня, поскольку их еще нужно доставить в Потсдам, Петенька, слыша это, только усмехнулся. Понятно было, что деньги фон Колленбах привез, просто он надеется еще поторговаться с Бестужевым и сбить цену.

В общем, пошел подполковник докладывать Александру Ивановичу и каяться – с немецким они промахнулись. Но Шувалов только посмеялся и сказал, что все это мелочи, потому что ничего иного он, собственно, и не ждал. Однако все ведает один лишь Господь Бог, в чем Тайной канцелярии пришлось убедиться в тот же самый день. Сержанты Александра Ивановича, надзиравшие за пруссаками, сообщили, что граф Никита Панин тайно встречался с фон Финкенштейном. О чем переговоры велись, неведомо, потому что оба снова говорили по-немецки. Граф Александр Иванович буквально волосы на себе рвал от отчаяния: ну что стоило ему найти людей, языкам обученных?! Знал бы, куда падать, соломки бы подстелил. Кто же мог предполагать, что придется тайными делами не где-нибудь, а в самом Берлине заниматься?! Но что сделано, то сделано, уже не поправишь. Пришлось идти к брату советоваться. Александр Иванович охотно взял бы на себя все переговоры, но негоже начальнику Тайной канцелярии на первый план выходить, пусть лучше победоносный полководец продиктует условия мира. Однако ж Петр Иванович встретил его довольно спокойно.

– Ничего нового ты не узнал. Что Бестужев получает субсидии от всех, кто только согласен ему платить, известно давно. Помнишь его шашни с Шетарди и Лестоком, которые ему едва головы не стоили? Выпутался. Он берет с французов, австрийцев, шведов. Канцлеру Российской империи, кажется, одни только турки не платят, и то я за это не поручусь.

– Ладно, австрийцы и Бестужев – полбеды, но что ты скажешь про Панина?

Петр Иванович поморщился:

– Это гораздо хуже. Пруссия была и останется наиглавнейшим врагом России. Те, кто говорит о близости с ней и союзе, есть прямые изменники, которых либо колесовать, либо четвертовать надо. Немцы всегда стремились к завоеванию земель на Востоке, «Drang nach Osten» всегда было их девизом. Я надеялся по результатам этой войны избыть таковую опасность, но, видимо, не получится. Хотя Восточная Пруссия и Восточная Померания, принесшие присягу государыне императрице, останутся русскими навсегда. А это, считай, мы половину зубов у хищного волка выбили. Конечно, хорошо бы Бранденбург у короля Фридриха отнять, но то неможно. Помазанный государь был и останется владыкой своих земель, а вот завоеванное хищнически отобрать стоит. Земли крестоносцев Бранденбургу не принадлежали, и мы лишь получим законное вознаграждение за прошлые обиды. России не нужна ни Пруссия, ни Германия. Идеальный вариант – это то, что мы видим сегодня: множество княжеств, герцогств, епископств и вольных городов. Чем их больше – тем лучше для России. Мы должны поддерживать слабых в противовес сильным. Но как только слабый станет сильным, мы должны начать поддерживать его врагов. В общем, тебе, именно тебе предстоит выяснить, кто таков граф Никита Иванович – просто жадный дурак или кто похуже. Вообще, получается, что дворец – гнездо изменное.

– Вот спасибо, иных забот у меня не хватает, – вздохнул Александр Иванович. – Чем еще вся эта говорильня закончится?

– А тем и закончится, что нам нужно, – жестко усмехнулся Петр Иванович. – Нет сейчас такой армии, которая сможет противостоять нашей. Нужно только поставить под ружье больше полков, чем у них, и можно делать все, что угодно.

– Ах, если бы все действительно обстояло так просто, как хорошо было бы, – покачал головой Александр Иванович. – Нет, европейский политик дело сложное и путаное, вспомни, как все перевернулось двадцать лет назад. Бывшие союзники стали врагами, враги превратились в друзей. И мы вынуждены учитывать возможные осложнения.

– Вот и я о том же. Не верю и никогда не верил австрийцам. У них слишком большие аппетиты, но как бы им не подавиться балканским пирогом. У России имеются свои интересы на полуострове, к тому же перед нами стоит старая задача водрузить Крест Господень на куполе Святой Софии. А это означает столкновение не только с турками, но и с австрийцами, которые сами точат зубы на Молдавию и Валахию.

– Ну нет! – отрубил Петр Иванович. – Времена Евгения Савойского миновали, сейчас это дряхлый хищник, способный лишь подбирать падаль. Поэтому Бестужев откровенно глуп, раз пытается подыгрывать Вене, которая не способна ни на что, кроме болтовни. Наш заклятый друг Фридрих это блестяще доказал, когда бил австрийцев всюду, где только встречал. Нашептывания заушные не помогут австриякам.

– Тем более что я предлагаю подготовить им приятный сюрприз, – ядовито ухмыльнулся Александр Иванович.

– Это какой?

– Нам нужно железной стопой утвердиться на побережье Балтийского моря и приблизиться к новым владениям. В свое время Анна Иоанновна позволила королю Августу посадить в Курляндское герцогство своего сына Карла, хотя править там должен был, законно или нет, не суть, Эрнст Бирон.

– Который сейчас в ссылке?

– Именно. Однако ж он остается законным герцогом Курляндским. Карл во время этой войны многие неправды и обиды чинил войску российскому, за что с него должно сурово взыскать. Мы потребуем от короля Августа вернуть престол курляндский Бирону, которого возвратим из ссылки. Бирон от имени Курляндии присягнет русской императрице, и Курляндия войдет в состав России.

– После чего никто не помешает отправить его обратно в ссылку, – закончил Петр Иванович. – А курляндскую корону ты сам примеришь…

– Ну, не сразу же. Но, полагаю, по смене правления сие произойдет всенепременно. Королю Августу, чтобы компенсировать потерю, мы предложим архиепископство Магдебург, тем самым еще более ослабив Фридриха Прусского. Впрочем, все это только начало, у меня свои планы на Польшу. Неможно оставлять этот рассадник буйства и хаоса у самых границ российских. Но пока что об этом говорить рано.

– А что, если саксонцы заупрямятся?

– Я ведь сказал, что мы предложим им компенсацию, а потом, ты собираешься просить их дозволения?

– Нет.

– Вот и я не собираюсь. Мы просто поставим их перед фактом. Ладно, хватит, что мы все о делах государственных. Давай, что ли, о семейных поговорим.

Петр Иванович откровенно расхохотался.

– Да успокойся ты. Твой вьюнош весьма даже преуспевает, временами я даже жалею, что ты его к себе забрал, прекрасный офицер получился бы. Как лихо он Фридриха изловил! Кавалерист отменный, рубака отчаянный, скромен, исполнителен, умен.

– А ты не перехваливаешь? – усомнился Александр Иванович.

– Ничуть. К тому же в армии карьеру сделать проще, чем в Тайной канцелярии.

– Не всегда. Для этого нужна война, а сию войну ты закончил победоносно, и когда начнется следующая – бог весть.

Но Петр Иванович совершенно серьезно ответил:

– Скоро начнется. Полагаю, опять с Турцией, и не позже, чем через пять лет. Это война, которая нужна обеим странам. Вот тогда он и сможет отличиться, глядишь, в генералы выйдет.

– Ему бы титул какой, а то нехорошо получается.

– Ну, братец, это ты сказанул лишнего. И так уж у него все идет как по маслу. В конце концов, бастард и есть бастард. Но, глядишь, ему тесть пособит, все-таки Шаховские – Рюриковичи, им невместно такой урон родовой чести терпеть. Если бы парень не оказался таким прытким, не видать бы ему жены княжеского рода. И как он только ухитрился?

Тут уже рассмеялся Александр Иванович:

– Молодо-зелено, погулять велено. Сами монахами в его возрасте не были.

– Смотри, как бы он в Германии чего не нагулял.

– Ну нет, – серьезно ответил Александр Иванович. – Некогда будет, тут у него дел серьезных более чем.

* * *

Когда Бестужеву доложили, что граф Александр Иванович Шувалов просит принять его, канцлер довольно потер руки, хоть и сам устыдился этого простонародного жеста. Наверняка Шувалов будет что-то просить для себя, а это всегда приятно, когда тебя просят. Канцлер могущественной империи может и осчастливить, и низвергнуть в небытие. Однако ж навстречу начальнику Тайной канцелярии он поднялся и даже из-за стола вышел, что было знаком глубокого уважения. Но Шувалов приветствовал Бестужева всего лишь сдержанным поклоном, изрядно смахивавшим на простой кивок.

– Рад видеть тебя, граф Александр Иванович.

– И я счастлив, выше высокографское сиятельство.

Опять казенный оборот, к чему бы все это?

– Я полагаю, вы хотели переговорить о завтрашнем заседании мирной конференции?

– Не совсем, Алексей Петрович, не совсем. Мне интересно было бы знать, какие директивы вы привезли из Петербурга от тамошней Конференции и какие наставления дала вам государыня императрица.

Бестужев надулся спесью.

– Сии важные государственные дела поручено вершить мне, а потому я не вижу необходимости вам входить во все их обстоятельства. У вас, граф, наверняка хватает забот по приведению армии в исправное состояние после победоносных, но кровавых сражений.

– Да, забот хватает, – кивнул Шувалов. – Но меня беспокоит другое: как бы плоды этих кровавых побед, здесь вы, ваше сиятельство, совершенно правы, дороговато обошлись победы, так вот, как бы плоды этих побед не были растрачены впустую.

– Что вы хотите этим сказать?

– Стараниями Василия Ивановича Суворова бывшие прусские провинции, – Шувалов старательно подчеркнул слово «бывшие», – Восточная Пруссия и Восточная Померания приведены к присяге русской короне и должны впредь считаться Прусской и Померанской губерниями империи Российской. Не так ли, граф?

Бестужев замялся, вопрос был чрезвычайно неприятным.

– Я предвижу в этом вопросе определенные сложности. Не все европейские дворы рады чрезмерному усилению России.

– Ваше сиятельство, усиление России не может быть чрезмерным. Нет предела ее могуществу, и мы сделали лишь еще один шаг на дороге, проложенной великим Петром.

– Но даже венский двор, я уже не говорю о Версале и Сент-Джеймском дворце, против этого. Если приобретение Восточной Пруссии они еще готовы признать, то Померанию надлежит вернуть обратно Прусскому королевству.

– А заодно и Силезию? – ядовито поинтересовался Александр Иванович.

Бестужев покраснел:

– Ну, об этом не может быть и речи. Ведь Австрия вела войну единственно ради возвращения утраченных провинций.

– Точно так же не может идти речь о возвращении российских территорий бывшему врагу. Вообще, почему Австрию беспокоит ситуация на берегах Балтийского моря?

– Я уже сказал, что Вену беспокоит усиление России.

– Вот вы, как канцлер империи, и должны отстоять завоевания русского оружия, а не рассказывать о причинах, по которым сделать этого нельзя.

Бестужев уже побагровел.

– Вы должны понимать, что мы обязаны аккуратно сохранять европейское равновесие.

– Особенно если на чашу весов брошена гирька в двадцать тысяч талеров, – невинно заметил Шувалов.

– Я вас не понимаю, граф! – нервно воскликнул Бестужев.

– А что же тут непонятного? Два дня назад у вас был австрийский министр фон Колленбах, который пообещал вам означенную сумму за соблюдение интересов Австрии при заключении мирного договора. Вы согласились. Причем более того, пообещали подкупить меня, чтобы я не препятствовал вам на переговорах.

Бестужев потерял дар речи, он лишь молча разевал рот и пучил глаза, как рыба, вытащенная на берег. Потом опомнился:

– Это гнусная клевета, граф!

– Ничуть. Мои офицеры видели и слышали, как вы договаривались с фон Колленбахом. Более того, они проследили, как австрийские посыльные доставили вам деньги. Показать, где вы их прячете, граф? Вы забываете, что Тайная канцелярия для того и поставлена, чтобы следить за всякими изменными делами. Она не дремлет!

Бестужев наконец опомнился:

– И что же вы хотите? Я готов отдать вам половину этой суммы.

Шувалов брезгливо поморщился:

– Вы можете оставить все деньги себе. И никто не собирается препятствовать Австрии забрать себе Силезию обратно. – Он хитро прищурился: – Более того, по здравому рассуждению мы решили вознаградить и другого нашего союзника – Саксонию. Полагаю, что можно передать ей архиепископство Магдебургское, как граничащее с владениями курфюрста Августа.

– Но это превратит короля Августа в смертельного врага Фридриха! – флейтой возопил канцлер.

– Нам только это и нужно.

– Да, правильно говорят, что вы, граф, истинный змей, – покачал головой Бестужев. – Но что будет, если я откажусь следовать вашим советам? Ну, платил мне венский двор субсидию, что из того? Не от короля же Фридриха эти деньги были?

Шувалов сочувственно покивал.

– Да, не от врага. Но и не от друга. Вы пытались австрийские интересы оплатить кровью русских солдат, у меня же сохранились ордеры Конференции за вашей подписью, в которых вы настойчиво требуете идти в Силезию. А что России до Силезии? Пусть Мария-Терезия с Фридрихом разбираются, кому она принадлежит. Ну да ладно, есть у меня еще одно дело, касающееся до Августа, которого вы тут королем поименовали.

– Так он король и есть!

– Король польский в войне не участвовал! Воевал только курфюрст саксонский, хотя лучше бы он этого не делал. Так вот, по здравому размышлению мы решили, что лучше пожалование покойной императрицы Анны отменить и вернуть герцогство Курляндское его бывшему повелителю Эрнсту Бирону, отобрав у Карла Саксонца.

Бестужев снова онемел, лишь спустя долгое время он кое-как выдавил:

– Но ведь Бирон в ссылке, императрица Елизавета ни за что не согласится вернуть его.

– Когда я обскажу ей обстоятельства дела, согласится. А вы уговорите саксонцев пойти на такой обмен, потому что иначе им Магдебурга не видать. А это кусочек очень даже лакомый.

– Но что тогда останется от Пруссии?

– Как что? А Бранденбург? Фридрих спокойно может вернуться к наследному титулу курфюрста Бранденбургского. Никто даже не помышляет лишить его сей княжеской короны.

– А если я откажусь содействовать вам в сем безумном предприятии? – оскалился Бестужев.

Граф Шувалов приятно улыбнулся:

– Я уже говорил, что Тайная канцелярия денно и нощно бдит, следя за врагами внешними и внутренними. Вот, например, после сражения под Кунерсдорфом был убит бежавший из России подручник цесаревича некий фон Брокдорф. Убит, кстати, вашими дурными мальчишками. Не знаю, чем уж он им так досадил. Но вот беда, портфель с бумагами Брокдорфа пропал бесследно. А ведь еще в Петербурге ходили слухи, что оный Брокдорф интригует против вас и через наследника цесаревича пытается не только сместить вас с кресла канцлерского, но даже вообще на плаху отправить. И что-де помянутый голштинец собрал для этого бумаги преужасные. Вообще, интересно, почему голштинец не в свое герцогство бежал, а поспешил прямо ко двору короля Фридриха? Как вы полагаете, граф?

Бледный Бестужев трясущимися губами едва сумел промолвить:

– Эти бумаги у вас?

Бестужев неопределенно пожал плечами.

– Знаете, милейший Алексей Петрович, я полагаю, что есть конверты, которым лучше оставаться нераспечатанными, и бумаги, которым лучше оставаться непрочитанными. А иначе многие тяжкие последствия проистечь могут, не так ли?

Но Бестужев был искушенным волком, поэтому он сразу понял, что ему предлагают выход.

– Я переговорю и с фон Колленбахом, и с фон Фричем, но далее по нездоровью вряд ли сумею участвовать в работе мирной конференции. Полагаю, граф Петр Иванович знаком со всеми обстоятельствами и проявит надлежащую деликатность при решении запутанных проблем.

Шувалов лишь восхитился изворотливостью канцлера. Предупрежденный, он постарается провести переговоры так, чтобы теперь не было никаких свидетелей, и что он теперь насоветует австрийцам и саксонцам – один бог весть. Одновременно при этом он подставляет графа Петра Ивановича, заставив его добиваться договоров, которые сделают его личным врагом трех монархов. Ну и, разумеется, поспешит с ябедой к государыне-матушке. Ловок, что и говорить, трех зайцев одним махом убить норовит. Но делать здесь больше было нечего.

– Ну, что ж, ваше сиятельство, – поднялся Шувалов, – полагаю, мы с вами друг друга поняли, а потому позвольте откланяться, пожелав вам скорейшего выздоровления.

Бестужев ответил ему любезным поклоном, но глаза его оставались холодными и злыми. Зато Александр Иванович, выйдя от Бестужева, тяжко вздохнул, ведь теперь предстоял не менее тяжелый разговор с графом Паниным. Он ведь все время держал сторону наследника, даром что сам в Данциге родился, да и потом долгое время в заграницах обретался. Вот с тех пор, наверное, и привык пруссакам в рот смотреть. Уже и Петр Федорович помре, а Панин по-прежнему на Берлин оглядывается, тамошними порядками восторгается. Правильно про него сказали: «Иной думает для того, что он был долго в той или другой земле, то везде по политике той или другой его любимой земли все учреждать должно». Но не бывать в России прусскому маниру!

* * *

Когда граф Шувалов вошел в залу, русские офицеры поспешно вскочили, вытянулись и пруссаки, а первый министр Финкенштейн поспешил согнуться в угодливом поклоне. Одна лишь маленькая фигура в потрепанном перепачканном мундире осталась сидеть возле огромного круглого стола. Король Фридрих не счел нужным подняться, да и вряд ли он сумел бы это сделать, слишком сильно болела разбитая нога. Больше всего он напоминал сейчас Петру Ивановичу старую полинявшую ворону, вырвавшуюся из лап шального кота. Котяра изрядно помял птицу, выщипал половину перьев, едва не отгрыз лапу, но каким-то чудом ворона сумела в последний момент выскочить из жадной пасти, оставив разочарованного кота раздраженно фыркать и выплевывать противные перья. Петенька скромно стоял в углу, показывая, что он как бы и ни при чем здесь, не по чину подполковнику в дела государственные мешаться, а Северьян так и вообще со стенкой слился.

Шувалов, не особенно стараясь изобразить почтительность, подошел к столу, посмотрел на короля сверху вниз, не слишком долго, но достаточно, чтобы показать свою значимость. И лишь после этого веско произнес:

– Мы здесь для того, чтобы, снисходя к бедственному положению королевства Прусского, положить конец жестокой войне и приложить все силы к установлению мира прочного и справедливого.

Петру Ивановичу даже самому понравилось, как он говорит: веско, значительно. Приятно все-таки чувствовать себя персоной, а не только подданным матушки-государыни. Тем более что австрийцы прислали ничтожного фон Колленбаха, а на саксонского посланника фон Фрича и вообще смотреть не хотелось. Нет, самой значительной персоной здесь был именно граф Петр Иванович, даже не король Фридрих. Внутри поднялась жаркая волна, вот он, звездный час графа Шувалова. Даже не Кунерсдорф, что Кунерсдорф, еще одна битва, которую забудут через десять лет. Хоть короля Фридриха и титулуют Великим, только он не Александр Македонский и не Цезарь, а так, удачный полководец, не более. Таковых в истории сотнями считают. А то, что предстоит свершить сегодня, останется на века, и все это он – Петр Иванович Шувалов. Шувалов важно оглядел присутствующих и торжественно возгласил:

– Ныне, мая восьмого дня, в славном городе Потсдаме имеет завершиться мирная конференция, каковая положит конец пагубной войне между бывшим королевством Прусским и Российскою империей, тако же ее союзниками – империей Австрийской и курфюршеством Саксонским. Имеет отныне непрестанно пребываемый, вечный, истинный и ненарушимый мир на земле и воде, такожде истинное согласие и неразрешаемое вечное обязательство дружбы быть и пребывать между его высочеством курфюрстом бранденбургским Фридрихом и Ея величеством Елизаветой Петровной, императрицей и самодержицей Всероссийской.

Он не без удовольствия отметил, как дернулся бывший король Фридрих, то-то и оно, что бывший! Кислые лица фон Фрича и фон Колленбаха также не выражали даже тени радости, что порадовало Шувалова еще больше, хотя им пришлось твердо пообещать, что имперский сейм на ближайшем заседании произведет детронизацию Фридриха Прусского, потерявшего свое королевство. Он продолжил:

– Курфюрст бранденбургский Фридрих уступает сим за себя и своих потомков и наследников бранденбургского престола Ея императорскому величеству и Ея потомкам и наследникам Российского государства в совершенное непрекословное вечное владение и собственность в сей войне, чрез Ея императорского величества оружие от курфюрста завоеванные провинции: Восточную Пруссию и Восточную Померанию до реки Одера, но с включением города Штеттина, уже принесшие присягу короне Российской. Тако же курфюрст Бранденбургский Фридрих уступает сим за себя и своих потомков и наследников бранденбургского престола курфюрсту Саксонскому Августу славное архиепископство Магдебургское и обязуется такого впредь не взыскивать. Кроме того, курфюрст бранденбургский, – Шувалову доставляло истинное удовольствие глядеть на лица пруссаков при каждом провозглашении нового титула, – уступает Ея императорскому и королевскому величеству Марии-Терезии провинцию Силезия и обязуется таковой не взыскивать. Точные тексты договоров у вас на руках, господа, и оные должны быть ратификованы в течение трех недель. Курфюрст же Фридрих подписывает договор незамедлительно, от имени же Ея императорского величества по уполномочию, переданному канцлером империи, от России договор подпишет граф Петр Иванович Шувалов.

Фридрих, окончательно поникший, торопливо схватил услужливо поданное перо и, царапая бумагу и разбрызгивая кляксы, торопливо подписал документ. Граф же Петр Иванович превратил подписание в подлинный спектакль. Он приказал подать себе целых пять перьев и аккуратно вывел свою подпись на всех экземплярах, меняя перья поочередно. Посыпав песочком чернила, он торжественно передал по одному перу фон Фричу и фон Колленбаху.

– Передайте эти перья вашим государям, яко важную реликвию, которую надлежит бережно хранить. Я также отправлю одно такое перо в Петербург, государыне-матушке. А теперь, господа, я имею честь пригласить вас на торжественный парад российских войск в ознаменование великой победы российского оружия, который состоится завтра здесь же, в Потсдаме, у Бранденбургских ворот. На парад выйдут полки пехотные – мушкатерские и гренадерские, а также кавалерийские – кирасирские и гусарские.

Это было точно рассчитанное последнее и тяжелое оскорбление Фридриху.

* * *

Но русская армия не была бы русской армией, если бы не отпраздновала торжественно заключение столь славного мира. В двух залах дворца Сан-Суси был устроен стол для офицеров и отдельно для генералов. Петеньку, как ни хотелось ему попасть в генеральскую залу, – не пустили, молод еще, не по чину. Хотя он недолго тосковал. Не обидели и солдат, Петр Иванович приказал всем выдать по чарке водки, а обывателям потсдамским во избежание неприятностей велено было выдать пива вволю, а также закуску соразмерную.

Господ же офицеров ублажала странствующая итальянская капелла, которую нелегкая занесла в ту пору в Потсдам, хоть граф решил не обижать даже итальянцев, заплатив им прилично. Тосты возглашались непрерывно, пили за здоровье императрицы, за победы русской армии, за благоденствие и вечный мир в Европе. Поскольку и здесь мозельское, рейнское и венгерское лилось не рекой даже, а форменным водопадом, вскоре лица стали красны, а речи опасны. Офицеры отводили душу за долгие месяцы лишений, ибо граф Петр Иванович суров был на походе, хотя и не запрещал ничего впрямую. Вскоре все сделались пьяны до невменяемости, и тосты за мир сменились тостами за новую победоносную войну, за новую славу, за новую добычу. Что поделаешь – военное время суровое, нравы простые.

Однако ж к завтрашнему утру велено было всем явиться в полной исправности, и только денщики ведают, сколько рассола потребовалось для этого.

* * *

В мае девятого дня лета от Рождества Христова 1760-го в славном городе Потсдаме праздновалось заключение мира между Россией и Пруссией. Погода была неважная, с утра небо затянули унылые серые тучи, а вскоре начал моросить мелкий противный дождик. Но это никак не могло испортить настроение Петеньке, потому что он уже знал о пожалованиях, которые сделала ему молодая императрица. К тому же милая Даша отписала, что сын растет здоровым и крепким, графы Шуваловы, что Александр Иванович, что Петр Иванович, откровенно ему благоволили… Жизнь прекрасна.

Парад готовился долго и обстоятельно, хотя граф Петр Иванович сего не показывал перед союзниками. Давно русская армия не одерживала столь блистательных побед, перед которыми меркли даже славные победы Петра Великого. Ведь даже после Полтавы и Переволочны, хотя шведская армия была полностью уничтожена, шведский король Карл благополучно бежал в Очаков, и война продолжалась целых двенадцать лет. И даже после подписания мира ослабленная и потерявшая все свое влияние Швеция не перестала существовать. Не столь давно завершившаяся турецкая война дала еще меньше. Да, Россия оставила за собой Азов, но и только. Даже громкие победы короля Фридриха мало что ему дали. Занял он Дрезден, пришлось саксонскому королю метаться по Европе, словно перепуганному зайцу, однако ж пакостить пруссаку-победителю он не перестал.

А здесь – свершилось! Существовало великое королевство Пруссия – и исчезло! Собственно, вообще вся европейская история не помнит такого, чтобы королевство было расчленено промеж победителей. Вместо королевства осталось жалкое курфюршество Бранденбург, вроде того, что еще сто лет назад было ленником польских королей. Нет, это поистине великая победа!

Граф Петр Иванович Шувалов, по случаю победоносного окончания войны пожалованный фельдмаршалом, приказал всем полкам, в параде участвующим, изготовить новые мундиры. Смотрелись полки великолепно, зеленые мундиры цветом походили на молодую листву, красные – пламенели огнем. Медные пряжки были надраены до солнечного блеска, ремни – снежно-белые. Для парада полки получили даже перчатки замшевые. Но не только новую форму получила победоносная армия. Перед началом празднества Шувалов торжественно объявил:

– Настоящим приказываю: всем полкам, причастным к славной виктории на высотах Зееловских, поскольку оная привела к падению столицы прусской, выдать серебряные трубы с гравированной надписью «Поспешностью и храбростью взятие города Берлина». Сим увековечим для потомков героические деяния солдат российских и воздадим им по заслугам, хотя в малой степени.

Пока войска стояли в кареях на обширной площади перед воротами Бранденбургскими, полковые священники служили Божественную литургию, благодаря Господа за ниспосланные победы над супостатом и призывая благословение на новые победы и одоления. Солдаты и офицеры истово крестились, но лица их сияли гордостью.

После молебна специально устроенная батарея из ста пушек произвела торжественный салют, оглушив всех собравшихся. Город заволокло пороховым дымом, и можно было подумать, что снова разгорелась жаркая битва. Хотя граф Шувалов пригласил союзников присутствовать при сем параде, посланники фон Фрич и фон Колленбах отговорились занятостью, они-де срочно составляют реляции своим монархам, прилагая при них подписанные Фридрихом договоры для скорейшего ратификования. Но полностью не обратить внимания на парад было просто неможно, а потому австрийцы и саксонцы прислали каких-то офицеров для наблюдения. Зато обыватели потсдамские заполонили соседние улицы, желая посмотреть на диких московитов. Они были поражены до чрезвычайности, когда глазам их предстало отменное войско, не уступавшее по выучке гвардейцам Фридриха.

Парад принимал генерал-фельдмаршал Шувалов, специально подобравший для этого смирную кобылку, негоже на горячем боевом коне стоять на месте под грохот полкового оркестра. Рядом с ним стояла шеренга знаменщиков, державшая знамена полков, участвовавших в победоносной кампании. Ровный тяжелый шаг пехотных полков сотрясал мостовую, лязгали стекла соседних домов. Тускло и грозно мерцала синеватая щетина примкнутых штыков, Петр Иванович приказал в знак признания особой доблести полкам маршировать с фузеями наперевес. В пяти шагах от коня главнокомандующего полковой командир взмахивал саблей, и громовое «Ур-ра!» летело над площадью и Бранденбургскими воротами. После пехоты прошла кавалерия, это тоже было зрелище, достойное восхищения. Разноцветные мундиры, каски и латы кирасиров, замысловатое шитье гусарских ментиков – глаз не оторвать.

Но граф Петр Иванович по совету брата предусмотрел последний штрих, долженствующий окончательно унизить пруссаков. Когда прошел последний эскадрон, смолкли трубы и литавры, над площадью повисла сырая, тяжелая тишина. Но ее расколола резкая барабанная дробь. На площадь вышла особая гренадерская рота, ее солдаты несли склоненными трофейные знамена прусской армии – пехотные, кавалерийские, милиционные. Черные прусские орлы на знаменах выглядели куда как жалко, а лавровые венки и вовсе казались форменной насмешкой. Поравнявшись с главнокомандующим, гренадеры резко поворачивали и швыряли поверженные штандарты к ногам его кобылки на мокрую брусчатку.

Так завершилась победоносная Прусская кампания российской армии.

Content

Александр Больных
Пуля-дура
Поднять на штыки Берлин!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13