Фридрих Незнанский

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ

УБИЙСТВО В «МЕГАПОЛИСЕ»

Они сидели в мягких креслах, разделенные низким стеклянным столиком. Перед солидным, стареющим джентльменом — иначе этого собеседника и не назовешь — лежал замшевый потертый кисет с табаком и шпильками для манипуляций с курительной трубкой, которую он держал в руке, — хороший, старый «бриар» с прямым мундштуком И сам он был под стать своей трубке седая щеточка усов, тщательно расчесанные седые редкие волосы, строгие черты лица и длинные, ухоженные пальцы. Он был американцем, хотя внешностью и манерами напоминал скорее англичанина. И немудрено, за несколько лет дипломатической службы на Британских островах господин Джеймс Петри сумел обрести английский лоск

Его собеседник курил отечественные сигареты «Союз-Аполлон», — возможно, из чувства патриотизма. Нераспечатанная пачка и зажигалка лежали перед ним на столе. Темноволосый и круглолицый, он был облачен в коричневую кожаную куртку и джинсы — обычная дневная одежда делового молодого россиянина. Под его рукой, на подлокотнике кресла, лежала пластиковая папочка.

Молодой человек, судя по выражению лица, был разгорячен разговором, американец ж — безмятежно спокоен. Говорили они по-русски, хотя американцу это давалось с трудом. Но так настоял молодой, ибо не желал двусмысленностей: на свой английский он не очень полагался.

— Вы должны понять, — медленно говорил американец, — что документы, о которых идет речь, не имеют отношения к вашей частной проблеме.

— Как знать… Может, не совсем конкретно, зато они открывают некоторые тайные пружины, которые двигали вашими политиками на определенном этапе нашей совместной истории. Тогда почему же это не может стать гвоздем для читателей?

— Гвоздь? — слегка нахмурился американец.

— Ну сенсация, чтоб вам было ясней. Может быть, давно пора объяснить и вашему, и нашему народам, кто есть кто, а не изгаляться в прессе по разного повода импичментам, а?

— Если вы имеете в виду партийные разногласия в вашей… Думе? То эта информация вряд ли что-то добавит. Нет, пользы не будет. А урон — так? — может быть несоизмерим.

— Не пойму, вам-то чего бояться? Ну вот я захватил с собой копии, могу показать, — молодой человек взял в руки папку, перебрал несколько листов, находящихся в ней, снова сунул под локоть. — Вы поймете, что ничего убийственного в них нет. Скандал? Это да, может возникнуть, ну как же! Такие фигуранты! Но это все, повторяю, по моему мнению, в пределах частных интересов. И я намерен, как уже сообщал вам, использовать их в сугубо личных целях. Ваше ФБР морочило мне голову, тянуло время, а теперь вдруг спохватилось.

— Мы совершенно определенно могли бы оказать вам ту помощь, на которую вы так рассчитывали. Некоторая несогласованность в действиях э-э… служб нередко приводит к сбоям, так? Но все можно поправить, и вы получите необходимые вам сведения.

— Нуда, теперь, когда я и сам все узнал, ваши службы готовы мне помочь, понятно. Но за какую цену? У вас же, я знаю, бесплатно даже воробей не чирикает…

— Это остроумно, — без улыбки заметил американец.

— Значит, я вам — документы, а вы мне — что? Правду? Какую? Да и кому она сегодня вообще нужна? Нет, я бы поставил вопрос иначе. Вы хотите заполучить то, что у меня имеется и представляет интерес для вас, я так понял? — и, дождавшись кивка американца, продолжил — Для меня же эти бумажки представляют интерес исключительно журналистский. Это в некотором роде сенсация, за которую начальство заплатит мне хорошие деньги.

— Если вы действительно в этом уверены, назовите мне сумму, в которую вы оцениваете… — американец улыбнулся и затянулся трубкой, — которая достойна ваших э-э… журналистских усилий.

— Значит, вы уполномочены вести со мной торг? — хитро сощурился молодой человек. — И коли так, то выходит, что бумажки эти не столь уж и безобидны? А это, в свою очередь, резко повышает их стоимость. Ну представьте себе, вот в той ситуации, которая сейчас разворачивается вокруг, к примеру, вашего президента, во что были бы оценены некоторые факты, которые я… да просто продал бы одному из ваших корреспондентов?

— Просто продать — ничего не значит. Нужны очень веские доказательства!

— Есть, — вырвалось у молодого человека, но он тут же поправился; — В смысле — найдутся. Можно так считать.

— Они у вас… — американец показал мундштуком трубки на папку, — тут?

— Ну что вы! За кого меня, ей-богу, держите?! Да будь они тут, я бы и двух шагов не сделал: машина бы сбила или санкционированное бандитское нападение устроили… Да мало ли есть способов изъять и заодно расправиться!

— Тогда я могу посмотреть?

— Сделайте одолжение, — молодой протянул американцу папку и взялся за сигареты. Пока тот быстро и несколько даже нервно просматривал листы ксерокопий, молодой человек зажег сигарету, затянулся и, откинув голову на спинку кресла, внимательно наблюдал за выражением лица читавшего. Но оно оставалось будто каменным. Вот сила воли! А ведь там было чему изумиться… Уж это молодому журналисту было хорошо известно.

И еще он думал, что, в конце концов, ради приличной суммы можно было бы и пожертвовать какими-то деталями, кстати, не очень существенными с точки зрения сюжета. А вот с политической — тут оно конечно.

— Я думаю, — сказал американец, аккуратно складывая листы обратно в папку и небрежно кидая ее перед собой, — что эти материалы могли бы стоить… ну, например, до пятидесяти тысяч долларов. — И, не взглянув на собеседника, занялся своей трубкой.

«Как минимум вдвое, — решил молодой человек — Отчего же, можно и поторговаться…»

— Мне трудно оценить ваши критерии, но я, вероятно, прежде чем дать вам окончательный ответ, мог бы посоветоваться с кем-нибудь из «Ройтера» — так, не вдаваясь в детали, лишь в общих чертах У меня там есть знакомые.

— Но в этом нет никакой необходимости! — явно заволновался американец.

— Ну так назовите настоящую цену! — похоже, обозлился его собеседник. — Чего это мы с вами как на одесском Привозе? Не надо ломать комедию друг перед другом. Задешево я не отдам…

— А вы не боитесь их просто так., потерять? — успокоившись, спросил американец.

— Не боюсь. Они в очень надежном месте. И под постоянным присмотром, можете не сомневаться. И если мне будут угрожать, то документы всплывут и наделают, как вы говорите, много лишнего шума. Для вашей страны. Потому что у нас уже достаточно много такого компромата, что хватило бы на десяток импичментов, просто на это дело все давно плюют с высокого бугра. А у вас — демократия, у вас каждый плевок тут же под микроскопом рассматривают. Вот и делайте вывод, кому сей компромат важнее, — молодой человек так же небрежно ткнул пальцем в папочку. — Если вы не готовы к окончательному ответу, можете взять копии с собой и еще раз прикинуть. Потом позвоните и дадите окончательный ответ. И обговорим условия передачи: мне — денег, вам — документов. И еще хорошо бы следующую встречу назначить где-нибудь в другом месте, не люблю я эти якобы неприступные отели, где все насквозь прослушивается и просматривается. Ну мне-то наплевать, я журналист, а вам зачем? Вы ж все-таки крупное должностное лицо, так я понимаю? Или это тоже входит в вашу задачу?

Американец испытующе посмотрел на него и чуть заметно улыбнулся.

— Вы, наверное, очень., способный журналист, — заметил он. — Жаль, что мне до сих пор не приходилось читать ваши э-э… корреспонденции.

— Эго дело несложно поправить. Могу вам обещать, что к следующей нашей встрече я постараюсь подобрать что-нибудь поинтереснее.

— Ну хорошо, как я понял вас, вы намерены… торговаться?

— Вот именно.

В дверь негромко постучали. Американец посмотрел удивленно, затем поднялся, подошел к двери и повернул рукоятку, напоминающую защелку английского замка…

С мягким шелестом открылась дверь служебного лифта, и официант в белой форменной куртке с золотистым вензелем на верхнем кармане покатил по ковровой дорожке сервировочный столик, намытый белоснежной салфеткой. Был он рослым, но худощавым, с удлиненным бледным лицом и гладко зачесанными назад длинными светлыми волосами. Чуть косо сидящая черная бабочка, никак не гармонирующая с унылым выражением физиономии, а также скверно выглаженные форменные брюки с атласными лампасами и несвежие белые перчатки выдавали наиболее заурядного представителя данной профессии, типичного для всех российских отелей или гостиниц, как ни называй — от заштатных до самых фешенебельных и многозвездочных.

Тяжелый даже по внешнему виду охранник, уже больше часа маячивший возле единственной двери апартаментов в этом крыле отеля, неодобрительно оглядел приближающуюся фигуру и сделал ладонью повелительный знак остановиться. Вызов официанта, кажется, не предусматривался шефом, беседующим в настоящий момент с русским журналистом за закрытыми дверьми.

Охраннику, честно говоря, было многое непонятно. Начиная с самого отеля, избранного шефом для переговоров. Нелепое пятиэтажное здание с высоченными потолками, гигантскими коридорами и относительно небольшими апартаментами. Все у этих русских наоборот: там, где расположены удобства и должен ощущаться простор, там тесно, а в этих никому не нужных коридорах можно в бейсбол играть. Единственный, может быть, плюс — это тихое место в Замоскворечье, так называл шеф этот район Москвы. Еще он говорил, что здесь неплохая кухня, любой иностранец, поселившийся здесь, может заказать свое любимое национальное блюдо. Видимо, потому и останавливается здесь приятель шефа, когда приезжает в Москву по поводу своего бизнеса. В его номере, собственно, и происходит сейчас встреча шефа с русским.

И еще одно обстоятельство смущало охранника. Известно ведь, что все помещения подобного типа, о чем постоянно повторяют и напоминают им на инструктаже, в обязательном порядке прослушиваются русскими спецслужбами. Вероятно, не составляли исключения и данные апартаменты отеля «Мегаполис». Но тогда, может быть, шефу и нужна была уверенность, что содержание его беседы станет известно русской службе безопасности? Однако к чему все эти сложности? Не проще ли было пригласить этого молодца на одну из явочных квартир, в посольство, наконец? Или данный вариант устраивал прежде всего русского — из соображений собственной безопасности? Черт их всех разберет! А рассуждать об этом, в конце концов, вовсе не дело охраны.

Этот бывший морской пехотинец, облаченный в цивильный костюм, не говорил по-русски, да от него никто и не требовал знания чужого языка. Ему вполне хватало жестов. Он рукой отстранил официанта от сервировочного столика, достал из кармана миниатюрный металлоискатель и одним ловким движением прошелся им по всему телу служащего ресторана. Затем поднял крахмальную салфетку и внимательно осмотрел стоящее на столике: вазу с виноградом и яблоками, прикрытый матерчатым колпаком горячий кофейник, чашки с блюдцами и ложками, сахарница, две бутылки минеральной воды, стаканы. Ничего подозрительного. Нижняя полка была пуста, если не считать стопки бумажных салфеток. Охранник заглянул под верхнюю полку, после чего жестом ладони разрешил следовать в номер.

Официант подкатил столик к двери, изогнулся и по-холуйски осторожно постучал в дверь. Через короткое время ему открыли. Охранник лениво отошел к торцовому окну, откуда просматривался и этот коридор, и другой — отходящий от него под прямым углом.

Дверь щелкнула за спиной официанта, на лице которого унылая лень мгновенно сменилась маской озабоченности. Американец не успел и глазом моргнуть, как все предметы перекочевали с сервировочного столика на стеклянный журнальный. Быстро и ловко была разостлана салфетка, чашки и стаканы расставлены перед собеседниками, в середине — фрукты, вода, кофейник со снятым колпаком, сахарница. Еще миг — и минералка открыта, и вода налита на треть высоких стаканов.

Так же молча и ни на кого не обращая внимания, озабоченный официант, сделав короткий кивок, покатил столик обратно к двери, в небольшой тамбур.

— Это вы заказывали? — удивленно спросил у журналиста американец.

— И не думал, — пожал тот плечами. — А впрочем, почему не выпить боржомчику? Да и от кофе не откажусь.

— Странно, — сказал сам себе американец, садясь в кресло.

В этот момент за спиной журналиста послышались шаги, американец поднял глаза и вдруг вскинул к лицу руки, словно заслоняясь от удара. Эта пантомима разыгралась почти мгновенно. Что-то металлически лязгнуло. Журналист увидел, как американец дернулся в кресле и туг же обмяк, роняя руки и заваливаясь на бок, рубашка его и правая рука вмиг покраснели.

Журналист резко обернулся и увидел возле самого лица черный зрачок пистолета. Нового выстрела он уже не услышал…

Официант вышел в коридор со своей каталкой минут через пять. Аккуратно защелкнул за собой дверь. На молчаливый вопрос охранника, мол, долго они еще там? — официант безразлично пожал плечами и, пятясь, покатил столик к лифту. Он никуда не торопился, словно работа ему давно обрыдла и спешить вообще некуда и незачем.

Открылась дверь служебного лифта. Он вошел и закатил за собой столик. Но нажал на кнопку не служебного помещениями ресторана, а нижнего, подвального этажа. Пока лифт опускался, официант снял куртку и бабочку, скинул перчатки, свернул все это в ком и бросил на нижнюю полку столика. Когда дверь открылась, выкатил его и коротким толчком отправил в темный угол помещения. Туда же зашвырнул и форменные брюки, под которыми оказались другие, вполне пристойные и хорошо отглаженные. В таком новом виде он тут же поднялся по неширокому пандусу в узкий колодец двора, где его ожидала грузовая машина с надписью «Продукты» на крытом металлическом кузове. Сев рядом с водителем, он надел висевший там пиджак и махнул рукой вперед.

Также без единого слова они выехали со двора. Охранник, не глядя в документы, поднял палку-шлагбаум и пропустил машину. Его напарник даже не вышел из стеклянной будки. Молчаливый водитель привез своего пассажира на Лубянскую площадь и, сделав по ней круг, остановился на углу Большого Черкасского переулка. Перед тем как выпустить пассажира из кабины, протянул ему газетный ^ ток. Пассажир небрежно надорвал угол обертки и, кивнув, сунул сверток в боковой карман. Водителю же передал целлофановую папку с бумагами, ключи и удостоверение журналиста.

Выйдя, он подождал, пока грузовик отъедет, а затем прошел по переулку вглубь, где был припаркован подержанный «мерседес». Открыв багажник машины, он достал аккуратно свернутый плащ, который туг же надел, ибо было довольно прохладно, и сумку — ее он забрал в салон. Уже сидя за рулем, кинул в сумку сверток с деньгами, а оттуда извлек американский паспорт на имя Думитриу Апостолу, права на вождение автомобиля и авиационный билет на рейс в Берлин, регистрация на который должна начаться через сорок минут.

«Как говорят русские, тютелька в тютельку, — скептически усмехнулся он. — Или эта хохма имеет отношение исключительно к карликам?»

Через несколько минут он уже катил по Тверской в сторону Ленинградского шоссе и далее — в аэропорт Шереметьево-2.

И только когда уже закончилась регистрация на самолет компании «Люфтганза» и пассажиров пригласили пройти на посадку, в Замоскворечье, в элитной гостинице «Мегаполис», вспыхнула паника.

Ее поднял гориллообразный американский охранник, объяснивший администратору, что охраняемый им объект, являющийся не кем-нибудь, а консулом посольства Соединенных Штатов Америки в России, господин Джеймс Петри вот уже около двух часов не выходит из номера и не отвечает на стук в дверь.

Взволнованный администратор в сопровождении слесаря, горничной и прочей прислуги, а также начальника охраны отеля и американца поднялся на четвертый этаж, вскрыл апартаменты и вошел. Картина, которую он увидел, привела его в неописуемый ужас. Консул и журналист лежали в креслах, залитые кровью. При убитых не оказалось никаких документов. Вероятно, убийца все унес с собой. Ошарашенный в не меньшей степени охранник смог заявить лишь одно: собеседник господина консула был, кажется, русским журналистом. И все, больше никаких сведений.

Начальник охраны немедленно взял ситуацию в свои руки: приказал всем удалиться из номера и собраться в холле на этаже, ничего больше не трогать и не выяснять. До приезда тех, кому положено этим заниматься.

Номер был опечатан, врачебная помощь не понадобилась, ибо по первоначальному предположению врача из медпункта смерть обоих наступила более часа назад

Позвонив дежурному ГУВД Москвы, благо телефон висел в дежурке перед носом, начальник охраны постучал в небольшую комнату, одну из многих в служебном помещении, и рассказал о происшедшем вышедшему в коридор человеку, который, как было ему известно, осуществлял в гостинице некий контроль от лица одной из федеральных служб. Тот послушал, покивал, посочувствовал и ушел к себе. Минут десять спустя, сунув в карман магнитофонную кассету, он вышел из отеля, сел в «жигуль» и отбыл.

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ТОНКОСТИ

У начальника МУРа Вячеслава Ивановича Грязнова шло важное совещание. Как отголосок того, которое происходило накануне в Главном управлении внутренних дел. Смысл и того и другого сводился к тому, что в стране, особенно в последнее время, активизировалась организованная преступность, ввиду чего были сделаны официальные заявления руководства страны, а также даны определенные обещания со стороны руководителей силовых и правоохранительных структур. Затем, как это было обычно до сих пор, последовали новые резкие заявления и такие же новые обещания. Одновременно указывалось на снижение уровня оперативно-розыскных мероприятий, качества следственной деятельности, наконец, на отсутствие необходимой судебно-юридической базы, отсутствие важнейших законов, регулирующих… и так далее. Словом, в соответствующих министерствах и службах спят, думцы лоббируют принимаемые в интересах преступных группировок решения, а угрозыск и вовсе отказался от своего славного краснознаменного прошлого.

Получив от руководства соответствующий втык, Грязнов не собирался оставаться в долгу перед подчиненными и теперь раздавал каждому по заслуженной порции. За этим сугубо воспитательным и благородным делом его и застал сигнал телефонного аппарата с золотистым гербом на корпусе. Подобные мероприятия — не самое приятное дело даже для очень закаленных духовно и телесно мужчин. Поэтому Грязнов был хмур. Но то, что он услышал по правительственной связи, вообще ввергло его в полное уныние. Все, что он мог вымолвить по поводу новости, вложилось в короткое и выразительное русское «твою мать!..».

Народ замер. Вячеслав Иванович — всем это было хорошо известно — умел крепко выражать свои бурные чувства. Здесь же прозвучала интонация беспомощности.

— И кто сейчас там? — спросил он у невидимого собеседника. — Наумов? Это, что ли, который из президентской охраны? Ну, пиши пропало… Слушаюсь. Принимаю к исполнению.

Грязнов положил трубку, безнадежно посмотрел на нее и уныло заявил:

— Закончим в следующий раз. Ничего нового все равно не скажу. Все свободны. Яковлеву и убойному отделу остаться. — А когда основная масса начальников покинула кабинет, сказал оставшимся своему первому заместителю и начальникам отдела и отделений по расследованию убийств: — Хана, мужики. Восемнадцатый год помните? Когда эсеры Мирбаха замочили? Ну вот, повторяется. Только что в «Мегаполисе» кокнули американского консула Джеймса Петри. Все службы уже на ушах. Давай, Володя, — повернулся к Яковлеву, — готовь лучшие силы на выезд.

— Надо бы сказать, чтоб они там до нашего прибытия ничего не трогали, — высказал наивную надежду полковник Яковлев.

Грязнов взглянул на него с сожалением:

— Ты же слышал, там уже обосновались деятели из охраны президента. Значит, живого места не осталось. Это ж слоны, мать их!..

Короткое время спустя мигающий «форд» начальника МУРа и два микроавтобуса-«мерседеса» с оперативниками и экспертами неслись по Петровке, распугивая сиренами наглых российских нуворишей с их крутыми иномарками.

Вячеслав Иванович оказался, как, впрочем, и всегда, недалек от истины. Набившиеся во все помещения взбудораженного «Мегаполиса» представители почти всех спецслужб ничего путного обнаружить не смогли, зато не оставили и тех следов, которые еще, возможно, могли бы пригодиться.

С минуты на минуту ожидали представителя американского посольства в Москве, так называемого офицера безопасности, чтобы в его присутствии допросить охранника, поскольку тот на вопросы отвечать отказывался, ссылаясь на незнание русского языка. Среди присутствующих оказались представители не только ФСБ и различных президентских служб, как-то: охраны, правительственной связи и так далее, но и люди из МИДа, Минюста. Эти-то когда успели? Ничего нельзя понять. Ждали также и «важняка» из Генеральной прокуратуры, которому придется возглавить оперативно-следственную комплексную группу, в которую войдут… А черт его знает, кто будет настаивать еще на своем присутствии. Воистину не стая воронов слеталась… Надо же, как информация-то поставлена! А мы все канючим: того нет, этого!

Высказавшись примерно в этом духе, Грязнов дал указание посторонним очистить помещение. Генерал-полковник Наумов, неуловимо копирующий интонациями и жестами своего «величайшего» предшественника, ставшего в конце концов народным трибуном в Государственной думе, попробовал не слишком тактично заявить о своем праве, так сказать… Но Грязнов, и сам недавно надевший генеральские погоны, был непреклонен. Во-первых, он получил указание на этот счет лично от министра внутренних дел, а во-вторых, расследование дела находится целиком и полностью в его компетенции. А компетенция предполагает и соответствующую ответственность. И еще неизвестно, как оно дальше повернется. Весомый аргумент вроде бы убедил напористого охранника.

Общими усилиями смогли наконец начать работу. Судмедэксперт и врачи «скорой помощи» занялись трупами, криминалисты — оружием, обнаруженным на верхней полке шкафа для белья, куда его, по всей видимости, и сунул, уходя, убийца. Опыляли предметы в поисках отпечатков. Словом, занимались нудным, рутинным делом.

Охранник — американец сидел в одной из комнат апартаментов.

Присматриваясь к нему, Грязнов скорее чисто интуитивно понимал, что тот что-то знает, но… не торопится выдать следствию. Он же незнаком с российскими законами и не знает, что у нас можно на следствии говорить одно, а на суде полностью противоположное. Это не Америка, где, открыв рот, ты уже не сможешь закрыть его. Ну ничего, тут, в конце концов, можно и подождать немного.

Другое волновало Грязнова: кого пришлет Генпрокуратура. Хотелось бы, конечно, чтоб Сашку Турецкого, но о нем что-то в последнее время не слышно. Командировки, то да се. А то ведь дело может случиться громким, вот и пришлют кого-нибудь вроде начальника следственного управления Казанского, карьериста и вообще того еще хмыря, а с ним никакой каши не сваришь, одна нервотрепка. Грязнов собрался уже позвонить заместителю генерального прокурора по следствию Константину Дмитриевичу Меркулову, но появились американские представители из посольства: офицер безопасности и советник посла, назвавшийся Саймоном Лайонсом, с которыми тут же уединился для решения каких-то дипломатических проблем чиновник российского МИДа.

А следствие, как таковое, тем временем топталось на месте. Нет, в общем-то каждый профессионально делал свое дело, однако не хватало, как говорится, основного стержня. Главного нерва, к которому от многочисленных нервных окончаний должны нестись сигналы, выявляя конечную идею. Оформить и обосновать такую идею, чтобы максимально четко определить основные версии дальнейшего расследования, должен, естественно, специалист. За долгие годы работы в уголовном розыске Грязнов привык в наиболее трудных ситуациях видеть рядом с собой своего старого друга Александра Борисовича. Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации — так он именовался полностью — Турецкий был таким вот неутомимым мотором, фонтанирующим идеями…

Отворилась дверь, и в комнату, представляющую собой некое подобие зала для приемов в этих обширных апартаментах, стремительно вошел Александр Борисович собственной персоной. Вид у него был слегка взъерошенный, как у недавно проснувшегося, но еще не полностью осознавшего это человека. Он вежливым, но властным жестом отстранил кинувшегося к нему охранника — из местных, гостиничных чекистов.

— Ну что у вас тут? — спросил так, будто имел весьма негативные представления о розыскных способностях присутствующих. И, как заговорщик, подмигнул Грязнову.

Вячеслав Иванович мысленно перекрестился.

Через несколько минут Турецкий был уже в курсе всего, то есть практически ничего, за исключением того малого, что лежало в настоящий момент на поверхности.

— Григорий Севастьянович, — обратился он к генералу Наумову, несколько обособленно устроившемуся у окна, не принимавшему участия в разговоре, но определенно озабоченному своими амбициями, — хочу попросить вас, как человека, представляющего высшие государственные сферы, — Турецкий поднял указательный палец к потолку, подразумевая Самого Господа Бога, либо, в крайнем уж случае, президента, — сообщить дипломатическим представителям двух дружественных государств, уединившихся для приватной беседы, что прибыл руководитель комплексной оперативно-следственной группы и намерен немедленно допросить свидетеля по делу об убийстве американца. Если нужен переводчик, мы его немедленно доставим. И еще, господа… — повернулся он к остальным представителям ведомств, удобно расположившимся в креслах. — Те из вас, чьи конкретные интересы в настоящий момент не связаны с данным делом, могут быть свободны. Зачем вам терять ваше драгоценное время на следственную рутину? Полагаю, что все заинтересованные ведомства и службы будут иметь полную информацию, которую сумеет получить следствие. Поэтому, если нет возражений, — он «гостеприимно» указал рукой на входную дверь, — милости прошу…

После короткой неловкой паузы несколько человек поднялись и, не теряя достоинства, удалились.

— А ты молоток, Турецкий! — неожиданно хмыкнул генерал Наумов. — Пойду выясню, чего они там, действительно, дурью маются.

Так он по-своему оценил секретную беседу дипломатических представителей.

— Ну а теперь, Слава, расскажи, что вы на самом деле успели тут выяснить, — сказал Турецкий, когда генерал вышел.

— Чего у тебя вид такой? — усмехнулся Грязнов.

— Это какой?

— Будто тебя из койки вытащили.

— А-а… — засмеялся Турецкий. — Ты угадал. Я дрых, как младенец, и, кажется, видел очень приятный сон. Но его прервал Костя, который, как, впрочем, и обычно, заявил, что я, мол, дрыхну, а мой лучший друг Вячеслав ломает башку над очередной неразрешимой задачкой. Словом, даже не умывшись толком, я уселся в Костину «Волгу» и оказался здесь. Не знаю, к чему был сон, но на моей памяти покушались на президентов и премьеров, всяких там вице-премьеров мочили направо и налево, а вот с американскими консулами, по-моему, впервые. Или я ошибаюсь?

Грязнов пожал плечами и машинально взглянул на свои часы:

— Спать в пятом часу?…

— А я, к твоему сведению, именно это время дня наиболее охотно отвожу для сна, — как отрезал Турецкий.

— Значит, память мне изменяет. — Грязнов пожал плечами, решив, что шутки друга становятся пресными и не заслуживают даже улыбки. — В конце концов, каждый может спать, когда хочет.

— Или когда начальство дозволяет, — подхватил Турецкий. — Я ночью из Владивостока прилетел. Есть вопросы?

— А почему я не знал? Тоже, друг называется!

— Э-э… друг… — вздохнул Турецкий. — Как у Шекспира? Есть многое на свете, друг Гораций, о чем не снилось нашим мудрецам… Расскажу потом… Да, еще банкиры были, бандиты — тоже; а вот консулов все равно не припомню. Ну где там наш генерал? Он уже успел тебе попортить нервы?

— Да как сказать… — замялся Грязнов, не любивший вообще связываться с высокопоставленными чиновниками, какие бы функции те ни исполняли.

— Все ясно, — улыбнулся Турецкий. — Но у него одна слабость: он любит удаляться с высоко поднятой головой. Поможем не разочароваться. А что вы тут углядели?

— Имеется ряд косвенных улик. Но пока молчит американец-охранник, мы ничего не можем свести воедино. Во-первых, неизвестен убитый собеседник консула. Никаких при нем документов — кто, что, откуда? Никто, кстати, не обратил внимания, как он пришел сюда. На вид, как я уже говорил, лет тридцать. Может, с небольшим. Парень симпатичный. Был. Смерть последовала от выстрела в голову. Почти в упор. Аналогичная рана у американца. То есть я могу с уверенностью сказать, что киллер был высоким профессионалом. Ему не потребовался контрольный выстрел, бил точно, куда хотел. Вывод: либо близко знал обоих и поэтому мог подойти, чтобы произвести выстрелы практически в упор, либо… черт его знает. Пистолет — известный тебе, наш, родненький ПСС, то бишь бесшумный и беспламенный. Последняя модель. В магазине для шести патронов четыре не использованы. Номера, естественно, сбиты, но эксперты пообещали попробовать восстановить, может, узнаем, откуда уши торчат. Что еще? Ах да, как всегда, главное — в конце. На столе фрукты в вазе, кофейник с причиндалами и две бутылки минеральной — боржоми. Вода натуральная. Таковая имеется и в ресторане, и в буфете. Тоже и фрукты. Посуда местного происхождения. Но и тут может быть хвостик: ни в одной службе отеля этот заказ не зафиксирован. Вроде как чья-то самодеятельность. Соответственно возникает вопрос: каким образом и когда заказ появился в номере?

— На всех предметах, включая пистолет, наверняка никаких пальчиков? — поинтересовался небрежным тоном Турецкий.

— Верно угадал. И это означает, что покойнички даже не прикоснулись ни к фруктам, ни к воде, ни к кофе.

— Что в свою очередь может указывать на то, что они не успели этого сделать, ибо…

— Вот именно, — подхватил Грязнов, — убийцей мог оказаться официант или кто-то другой, доставивший заказ в номер. Но в таком случае его должен был видеть американский охранник. А он пока молчит.

— Или он сам? — наивно предположил Турецкий.

— Ну это было бы уж слишком, — поморщился Грязнов.

— И тем не менее… Значит, обслугу вы допросили? Обыск учинили?

— В общих чертах… Когда не знаешь, что искать… Во всяком случае, обслуга утверждает, что никого из посторонних замечено не было.

— Значит, еще одно подтверждение того, что здесь действовал высокий профессионал… Ну где там наш генерал? Кстати, ты не в курсе, чего это вдруг все службы всполошились?

— Событие! Неужели неясно?

— И только? А с местными чекистами поговорить тебе не удалось? Ведь если мы с тобой прямо сейчас возьмем «акулу» и пробежимся по апартаментам, наверняка зафиксируем не один «жучок». Я уж не говорю о более изощренной технике. Как же так получилось, что встреча, причем явно не афишируемая, такого лица, как американский консул, с каким-то никому не известным деятелем да не фиксировалась службами? Бред. И не для этой ли цели и прибыли сюда эти парни от Наумова и ФАПСИ? Причем раньше ФСБ и твоих сыщиков? Лично у меня на этот счет одно мнение: они тут для того, чтобы максимально скрыть все следы и по возможности затормозить расследование обстоятельств убийства. Вернее, двух убийств. Одно из них, к слову, может быть вынужденным: просто необходимо было убрать свидетеля. А вот кто выступал в какой роли, это нам и придется выяснять. Что известно о прибытии сюда американского консула?

— С ним оказалось проще. Фигура все-таки заметная. Он приехал, как ты знаешь, с одним охранником, поднялся сюда, в апартаменты. Охранник оставался за дверью в коридоре. Находясь там, он и вызвал дежурного администратора от горничной на этаже, чтобы открыли дверь номера собственным ключом. Она была, по словам администратора, закрыта — здесь замок типа английского, защелкивается. Итак, прибыл сюда господин Петри в районе двенадцати пополудни, точнее нельзя сказать. Он поднялся в апартаменты, объяснив, что здесь у него назначена встреча с неким важным лицом. Вообще-то этот номер снимает американский бизнесмен, как его… Джозеф ди Карпентер, который здесь бывает весьма редко. В настоящее время находится в Норильске. Причем уже вторую неделю, это проверено. Скорее всего, это помещение использовалось для такого вот рода встреч. Во всяком случае, администратор никакого удивления не высказал. А консул, заметил он, здесь довольно частый гость — они приятели с этим Карпентером.

— Давай, Слава, и на него обратим внимание. Чем черт не шутит. Но где же генерал? Что у них там за игры?… Ну вот, слава богу.

— Охранник согласен дать показания, — без предисловия сообщил Наумов. — Переводчик не нужен, поскольку господин Лайонс, Львов по-нашему, прекрасно владеет русским, а Алексей Григорьевич Захаров, из МИДа, — английским. Если понадобится, они и будут переводить, по общему согласованию. А я вам, вероятно, уже и не нужен, — с улыбкой заметил он, — так что не будем терять время, тут вы, как всегда, абсолютно правы, Турецкий. Желаю здравствовать.

Этот бравый генерал, понял Александр Борисович, вероятно, уже выяснил для себя самое необходимое, а остальное ему, похоже, и не нужно. Но вот что того конкретно интересовало — это Турецкий хотел бы знать.

— А в самом деле, Славка, — спросил Турецкий, когда генерал вышел за дверь, — чего они тут все крутились? Или уже почуяла кошка, чье мясо съела?

— Честно, не знаю. Я и сам удивился, когда обнаружил здесь целую ораву из всех спецслужб. Консул, конечно, немалая величина, но и не такая, чтоб панику сеять. Я-то поначалу решил было, что самого посла приделали.

СТОЛИК С СЕКРЕТОМ

Бывший морской пехотинец Роберт Маклевски был профессиональным охранником, и его умение ценили в посольстве. Это могли с полным основанием отметить и офицер безопасности мистер Клейн, и господин Лайонс. Поэтому им и в голову не могло прийти, что охранник продал своего патрона. Это исключалось. Причину же происшедшей трагедии они скорее связали бы с происками спецслужб, вероятно в чем-то ущемленных в связи с успешно и перспективно развивающимися разнообразными политическими и экономическими связями двух, надо смотреть правде в глаза, по-прежнему великих держав. Хотя имеются и кое-какие нюансы в этом смысле.

Саймон Лайонс поинтересовался, говорит ли русский следователь по-английски, и улыбнулся, когда тот ответил, что исключительно в пределах школьной программы. Лайонс представлял себе, что это такое.

А вот Грязнов отвернулся, чтобы скрыть свою усмешку от американца: ну Сашка, ну артист!

Господина Лайонса устраивали эти сведения. Таким образом, он мог, не вызывая особых подозрений, все-таки при необходимости слегка откорректировать показания охранника. Ему ведь совсем не светили неожиданные факты, которые могли бы скомпрометировать деятельность американского посольства в Москве, если бы эта тупоголовая горилла — в отличие от своего бывшего теперь уже коллеги, Лайонс никогда не относился с почтением к морским пехотинцам вообще, — вдруг заявила, что консул прибыл сюда на конспиративную встречу с русским агентом. Только этого и не хватало оппозиционной прессе, когда, пусть и с немалым трудом, однако же налаживаются межгосударственные отношения. Лайонс был прагматиком и смотрел на вещи достаточно реально, во всяком случае, факты оценивал ровно во столько, сколько они на самом деле стоили. Мистер Клейн свою точку зрения не высказывал.

Однако перешли к конкретному делу. Грязновский оперативник с усердием принялся заполнять протокол допроса анкетными данными свидетеля. Турецкий задавал вопросы и со скучным выражением на лице «не слушал», как мидовец и американец уточняли те или иные нюансы и после этого обращались к охраннику, сидевшему в кресле с каменным выражением лица. Тот, в свою очередь, оценивал вопрос и коротко, почти бурча, отвечал. Следовал обратный дипломатический обмен и наконец перевод на русский. Длинно, утомительно, но — ничего не поделаешь. Во всякой рутине свой протокол.

В окончательном же виде допрос выглядел так:

Турецкий. В котором часу вы прибыли в гостиницу и с какой целью?

Маклевски. К двенадцати. Господин Петри хотел побеседовать с каким-то журналистом.

Турецкий. Вы покидали свой пост?

Маклевски. Нет.

Турецкий. Когда был обнаружен труп консула? Кем конкретно?

Маклевски. Около двух дня. В номере находилось два трупа. Первым их обнаружил администратор гостиницы. Не знаю его фамилии.

Турецкий. Каким образом он их обнаружил? По собственной инициативе зашел в номер и увидел?

Маклевски. Нет, администратора вызвал я.

Турецкий. Когда и почему?

Маклевски. Примерно через полтора часа после ухода официанта.

Турецкий. Какого официанта? Опишите, как он выглядел.

Когда охранник равнодушным голосом робота описал внешность официанта, Грязнов, выразительно переглянувшись с Турецким, стремительно вышел из комнаты, где шел допрос. Заместитель начальника МУРа Владимир Михайлович Яковлев с оперативниками в это время шерстил все без исключения гостиничные номера и служебные помещения, вызывая естественные возражения обитателей и персонала. Спасали настойчивые объяснения, что американских консулов не каждый день убивают в «Мегаполисе» и, следовательно, придется немного потерпеть некоторые неудобства, связанные с обысками.

Новые данные сразу дали направление для более узкого и целенаправленного поиска. Да, кто-то из обслуги видел похожего человека. На нем была форма официанта. Но заказ, о котором шла речь, ни из ресторана, ни из буфетов не поступал. Посуда действительно принадлежит ресторану, но как она попала наверх, никому неизвестно. В общем, действовал как бы святой дух, облаченный, однако, в служебную форму отеля.

Наконец обнаружилась и главная улика. В подвале под рестораном, куда опускается служебный лифт, был найден сервировочный столик и сверток — форменная куртка, брюки и галстук-бабочка. Охранник опознал все эти предметы. И в первую очередь, столик, который он, по его утверждению, тщательно осмотрел, прежде чем разрешить официанту доступ в апартаменты.

По его убеждению, преступник не мог на себе пронести в номер оружие, которое было позже найдено в бельевом шкафу. Охранник предъявил личный металлоискатель, его тут же проверили — он действовал исправно.

Турецкий перевернул столик вверх тормашками, внимательно осмотрел нижние поверхности обеих полок, снова поставил столик на колеса и спросил:

— А вот здесь, внизу, между колесами, охранник проверял? — он показал пальцем под нижнюю полку.

Когда тому перевели, американец в буквальном смысле обалдел. Схватил столик, перевернул его и уставился на блестящие полоски прилепленного снизу скотча.

— Вот именно, — подтвердил Турецкий, забирая столик. — Только руками не надо трогать, кто знает, может, что-нибудь осталось. Слава, сделай одолжение, поинтересуйся у экспертов, не нашлось ли подобных следов и на том пистолете?

Грязнов, захватив столик, вышел в соседнее помещение.

— Пистолет, как я полагаю, — продолжил Турецкий, — был прилеплен скотчем. А так как расстояние между нижней поверхностью и полом очень маленькое, никому бы и в голову не пришло, что там может что-то находиться. Чтоб заглянуть туда, надо было лечь мордой… пардон, щекой на ковер в коридоре, а по нему ногами ходят, верно? Или снимать со столика всю мутату: вазы, кофейники, бутылки и прочее. Вот вам, господа, и логика убийцы. Вот и весь секрет. Осталось, по сути, немногое: найти его и узнать, за что он порешил господина консула. А заодно и неизвестного нам господина журналиста, если верить охраннику. Такие дела. Если господину Маклевски больше нечего добавить, то я могу его ненадолго отпустить. До завтра, когда он нам опять понадобится. А на прощание я прошу перевести ему по возможности дословно: он не сумел выполнить свои профессиональные обязанности, что лично я не могу оставить без внимания. Полагаю, что вы, господин Лайонс, тоже сделаете соответствующие выводы. И вы, мистер Клейн.

Вернувшийся Грязнов лишь молча кивнул, а Турецкий развел руками.

— Не кажется ли вам это странным, особенно после той весьма лестной характеристики, которую дали охраннику Маклевски господа Лайонс и Клейн?

— Что вы имеете в виду, господин следователь? — вскинулся советник посла. Охранник молчал, тупо глядя в пол. Какие мысли в данный момент обуревали его, не знал никто, но догадаться можно было.

— Я имею в виду то обстоятельство, что ваш охранник не проверяет, был ли сделан заказ кем-то из ведущих переговоры, осуществляет весьма поверхностный осмотр и, наконец, впускает в закрытое помещение человека с оружием, опять-таки не проверяя, чем это вторжение закончилось. Это, на мой взгляд, не просто халатность. Это пахнет вполне преступной беспечностью. Если не соучастием в преступлении.

Турецкий сейчас сознательно нагнетал страсти, а то как-то уж чересчур спокойно вел себя этот американский представитель. Хотя, с другой стороны, как высокопоставленному дипломату ему тоже не пристало изображать аффектацию и публично рвать на себе волосы.

— Другими словами, вы хотите сказать… — едва не взвился наконец американец.

— Только одно, — невежливо перебил его Турецкий, — мы можем теперь с определенной долей достоверности представить себе технологию убийства. А также то, что непрофессионализм господина Маклевски стал одним из поводов его совершения. О причинах говорить еще рано. Если же у вас или у ваших коллег, господин Лайонс, найдутся какие-либо факты, способные помочь следствию, да и себе самим, раскрыть причины преступления, прошу вас, абсолютно не стесняясь во времени, сообщить их мне по одному из указанных здесь телефонов. Я к вашим услугам круглосуточно.

И Турецкий элегантным жестом протянул Саймону Лайонсу красиво отпечатанную, лакированную визитную карточку.

— Я бы хотел, в свою очередь, — вмешался Грязнов, — просить вас, уважаемые господа, дать нам возможность составить фоторобот преступника. Для этого потребуется помощь господина Маклевски. Это, кстати, можно было бы сделать и сегодня, но… как на это посмотрит сам господин Маклевски? Судя по его состоянию, ему было бы неплохо прийти в себя и сосредоточиться.

Полагая, что Турецкий действительно плохо понимает английский, американский дипломат, сохраняя любезное выражение на лице, в довольно резкой форме сказал охраннику, что его разгильдяйство — во всяком случае, именно так перевел для себя, конечно, куда более грубое выражение Турецкий, но, естественно, не подал вида — будет предметом отдельного разговора в… он понимает где, но сейчас необходимо помочь русским как можно скорее завершить расследование этой громкой истории. Поэтому охраннику предлагается немедленно убрать с физиономии маску идиота и сделать то, что от него требуется.

Словно бы вспомнив о присутствии русского дипломата, американец, продолжая изображать вежливую улыбку, объяснил всем по-русски, что ему, конечно, неприятно говорить об этом, но, в конце концов, что возьмешь с тупой гориллы? Эмоции — не по их части. Этим он как бы оправдывал несообразительность своего сотрудника. Соучастие в преступлении — при всех сомнительных аспектах подобного обвинения — все равно звучит очень скверно. Этак еще кому-нибудь придет в голову, а затем и, не дай бог, просочится в прессу мысль о том, что заговор против консула вызрел в недрах самого посольства! Странно, что до сих пор нет никаких сведений об этих проклятых папарацци, о вездесущих журналистах, повсюду сующих свои провокаторские носы. Правду говорят, что русские долго думают и… запрягают. В Штатах этот чертов «Мегаполис» уже обложили бы толпы газетчиков и фотокорреспондентов, сбежавшихся со всей Америки…

Высказанная в несколько шутливой форме, приемлемой, во всяком случае, для данной ситуации, фраза американца вызвала скептическую усмешку Грязнова.

— Я сейчас выходил к своим сотрудникам, и мне доложили, что гостиница в буквальном смысле окружена представителями прессы. Так что на этот счет можно не беспокоиться и заранее продумать ответы, которые в любом случае придется дать журналистам. Но при этом желательно не раскрывать сути того, о чем здесь шла речь. А что касается охранника, то, если он не возражает, с ним могли бы поработать специалисты-криминалисты и с его помощью составить фоторобот предполагаемого преступника. Но для этого ему придется, в вашем сопровождении или без, проехать на Петровку, 38, это неподалеку, можно сказать, совсем рядом.

Саймон Лайонс подумал и сказал, что представитель посольства вряд ли понадобится, а что касается переводчика… Ему очень не хотелось участвовать во всем дальнейшем. Грязнов это сразу усек и заявил, что с переводчиком проблем не будет. А после работы господина Маклевски доставят в посольство.

Американский дипломат стал сама любезность. Уже не спрашивая согласия охранника, а лишь приказав ему следовать на «легендарную Петровку, 38», он заявил, прощаясь, что русским правоохранительным органам в целях торжества правосудия будет оказана со стороны американского посольства и, разумеется, правительства Соединенных Штатов любая необходимая помощь.

Все понимали, что это было сказано, конечно, сильно, но так того, вероятно, требовал момент. С тем и расстались. Русский дипломат и американцы покинули апартаменты, Грязнов отправился их проводить и распорядиться относительно охранника. Турецкий остался один, мысленно переваривая все, что удалось накопать. Немного, но кое-что уже имелось. О чем он и доложил Константину Дмитриевичу Меркулову, позвонив ему по мобильному телефону на работу.

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ПРЕССЫ

— Ну, есть какие-нибудь неординарные соображения? — спросил он Грязнова, когда тот вернулся в номер и грузно, даже с некоторой одышкой, рухнул в кресло напротив.

— Не нравятся мне все эти суки, — с грубой прямотой отозвался Вячеслав. — Ты ж заметил, что они темнят? Ведь знают что-то, а молчат. Ну ничего, я их сейчас там в такой зверинец кинул, что в чем-нибудь уж наверняка проколются. Завтра в газетах посмотрим. А этот мистер Клейн явно был недоволен, что мы охранника одного в МУР отправили. И чего-то шепотом, я заметил, выговаривал советнику.

— Это как раз неплохо, что мы его одного отправили. Не знаю, на сколько он туп и насколько вообще бездарны американские охранники, но проверить этот дурацкий поддон и мне наверняка не пришло бы в голову. Это мы тут перед ними умников изображали. А по правде говоря, если охранник с убийцей были в сговоре, тому не было бы никакой нужды так прятать оружие… А у наших там что?

— Трупы увезли на вскрытие. Пули извлекут, идентифицируют. А пистолетик-то — заметил? — между прочим, наш, спецназовский. Я еще приказал, Саня, сфотографировать этого неизвестного, ну так, чтобы можно было все-таки не выставлять его в виде трупа, и размножить в средствах массовой информации: мол, разыскиваются те, кто с ним знаком, требуется информация, обращаться по телефону и так далее. Если он в самом деле журналист, коллеги обязательно отзовутся. Странно только, что при нем абсолютно никаких документов. Так люди просто не ходят! Словно его специально обчистили…

— Не исключаю, — помолчав, заметил Турецкий.

— А зачем?

— А чтоб ты как можно дольше себе голову ломал над этой дурью. Убийца же тем временем успеет оторваться так далеко, что мы его никогда не догоним. Скажешь, бред?

— Ну почему? Выявив связь американского консула с этим неизвестным, мы можем, пусть и не без труда, вычислить убийцу. Или заказчика. А через него выйти на киллера. Хотя первый вариант вероятнее.

— Все ты правильно говоришь, Славка… А что там со зверинцем?

— А я ребятам из ФСБ высказал слезную просьбу оказать посильную помощь. Там оказался Владлен Богаткин из контрразведки со своими деятелями, помнишь его?

— Ах этот… — без всякого почтения к серьезной конторе отозвался Турецкий. Конечно, он знал полковника Богаткина, но никогда не испытывал к нему особых симпатий. — И чем же обосновал?

— Я говорю, ты пообещай этим тиграм и акулам, что завтра ваша пресс-служба выдаст им информацию по максимуму. Что дело это настолько серьезное и сенсационное, что любая недоброкачественная информация обязательно повредит следствию. Он спросил у меня только одно: это очередная моя туфта или в самом деле? Я сказал: в самом деле. Имея в виду, естественно, не факты убийства, а информацию.

— Артист ты, Славка, — засмеялся Турецкий. — Какую информацию они получат? Все уже всем известно!

— Не важно, — стоял на своем Грязнов. — Они умеют изображать на лицах такую значительность и многоумие, что в их устах даже жвачка сойдет за новье. Зато нам эта пишущая братия мешать не будет. Слушай, если у тебя здесь больше нет дел, предлагаю рвануть ко мне. Я тут Володю Яковлева оставлю с ребятами заканчивать, так что можешь не волноваться.

— А я и не волнуюсь… когда такие люди в стране советской есть… — пропел неожиданно Турецкий. — Едем. — И, уже спускаясь лифтом в подвал, где был обнаружен злополучный сервировочный столик с официантской формой, уже отправленные на Петровку на экспертизу, спросил: — А за что ты не любишь дипломатов?

— За что их любить? Все чего-то делают. А эти — только языками треплют. И врут. И нам всем и друг дружке… Я тут как-то Горького взял с полки. Неужели, думаю, и в самом деле такой плохой, каким его стараются нынче критики изобразить? Не, ну серьезно! Или я чего не понимаю, подзабыл? Открыл чего полегче. Сказку нашел. И прямо в точку попал. Жили, в общем, народы по две стороны реки и постоянно ссорились, нападали друг на друга, воевали. А всякие там дипломаты чего-то шурудили. И до того докатились, что вроде уже и воевать-то нечем стало, и народы извели себя почти до точки. Я длинно рассказываю, а там все, конечно, короче. Словом, плюнули они однажды на всякие уговоры и договоры, утопили в той реке дипломатов и сели промеж собой прибыль-убытки считать.

— Все? — спросил Турецкий, когда Грязнов замолчал.

— А чего тебе еще? По-моему, тут и так больше сказано, чем нужно. И я с пролетарским писателем полностью согласен. Ты заметил, как они друг перед другом протокол свой блюли? Консула замочили, а эти выясняют, мать их, в каком, понимаешь, ключе беседу вести!

— Так ты, значит, сечешь по-английски? — неожиданно догадался Турецкий.

— Не очень, конечно, не как ты, к примеру, где уж нам! Однако, чтоб понять, мне достаточно. По секрету, это я Дениску заставил! — самодовольно улыбнулся Грязнов. — Чего ты, говорю, делаешь?! Сам в эти, в полиглоты, стремишься, а дядька родной с иностранцем ни бэ ни мэ! Стыдно: генералу и чтоб двух слов не связать! Осознал. Стал меня малость натаскивать. Так что ты теперь нос не особо задирай, мы и сами с усами!

— Славка! — искренне восхитился Турецкий. — Если б не ты мне это говорил, ни за что бы не поверил! Вот что с человеком погоны-то творят! Я считаю, по этому поводу просто необходимо!..

— А чего бы я тебя к себе в МУР тащил?… С Костей-то разговаривал? Он в курсе?

— Наше дело телячье: доложил — и жуй себе травку. А он сказал, что и по его личным каналам тоже пока никакой ясности. Не исключено, что из Штатов может кто-нибудь пожаловать. Вроде госсекретаря. Ну и значит — то, другое, ответственность! Не мог тому же Казанскому повесить это дело! Ему как раз — перед гостями задницей вертеть, представительствовать! А я не умею. И не люблю.

Грязнов промолчал, не афишируя своих мыслей на этот счет. И потом, он по духу был работягой. А это значит — врагом показухи. Конечно, нелегкое выпало дело, а где они — легкие? И раз вынужден его делать, приходится напрягаться. Единственное, на чем он готов был настаивать, вопреки, возможно, общественному мнению, это:

— А дипломатов все равно надо топить!

Они выбрались в колодцеобразный двор гостиницы, где среди служебных машин, необходимых гостинице и ресторану техники и оборудования, упакованных в ящики, контейнеры и бочки, находился грязновский «форд» с мигалками.

— Как здесь насчет выхода? — поинтересовался Турецкий.

— У ворот есть пост. Говорят, все проверяют.

— Тебя тоже проверяли, когда въезжал сюда?

— Да ты что! — удивился Грязнов.

Как раз перед ними в воротах остановился фургон. К водителю подошел охранник в камуфляже. Водитель протянул ему какой-то лист, наверное путевку. Тот быстро пробежал глазами, что-то сказал и махнул рукой второму охраннику, который в это время открывал ворота.

— Ну вот тебе и точный ответ, — ухмыльнулся Грязнов. Охранник нагнулся к открытому окошку, увидел генеральский погон Вячеслава Ивановича и с небрежной почтительностью отдал честь, кинув ладонь к форменному кепи.

— Много машин сегодня выезжало со двора? — Турецкий подозвал его к своему окну.

Охранник подошел, посмотрел подозрительно, но, уловив разрешающий кивок Грязнова, отрапортовал:

— Учета мы, конечно, не вели, но подозрительного ничего не заметили. Также и незнакомых не было.

— Спасибо, — кивнул и Турецкий. А когда машина тронулась, сказал Грязнову: — Нельзя исключать, что это мог быть кто-то из своих. Из обслуги. Но выбирался он несомненно тут, иначе не было смысла тащить тот катафалк на колесиках в подвал. И форму свою бросать.

— Вообще-то, — отозвался Вячеслав, — можно проверить по путевкам. Примерно с двенадцати до часу, скажем. Кто выезжал, куда, зачем. Дай-ка мне трубку, — сказал он водителю и стал набирать номер, по которому сейчас должен был находиться его заместитель полковник Яковлев.

Высказав Владимиру Михайловичу свои соображения, Грязнов повернулся к Турецкому:

— Тут у тебя, Саня, противоречие.

— Какое? В чем?

— Если свой — зачем форму бросать? По ней же вычислить можно.

— Я вообще, а не о данном конкретном случае. В форме во двор он выйти не мог. Тем более — на машине отбыть. Это в том случае, если все обстояло так, как мы думаем. Но я не исключаю, что форма могла быть и украдена.

— Это ребята тоже выясняют… Но почему американцы не бьют во все колокола? Этого не понимаю!

— Может, они и бьют, да мы пока не слышим, — задумчиво ответил Турецкий.

ПЕРВЫЕ ЗВОНКИ

Колокола, оказывается, уже звонили…

Утром, когда Александр Борисович, повесив пиджак на спинку стула, открыв настежь окно и нещадно дымя сигаретой — что происходило всегда, когда требовалось заниматься бумажной волокитой, — сочинял постановление о возбуждении уголовного дела по признакам преступления, изложенным в статье 105 УК РФ, ему позвонил Грязнов:

— Саня, прилетела первая ласточка.

Во «Времени», в вечерней программе «Дорожного патруля» и ночной «Дежурной части», то есть в передачах, которые, как правило, смотрит большинство москвичей, была продемонстрирована в качестве неопознанной жертвы фотография покойника из отеля. Текст прилагался нейтральный: погиб при не выясненных пока обстоятельствах. Опознавших просят позвонить по таким-то телефонам. Дежурный в МУРе зафиксировал два телефонных звонка, касавшихся этого неизвестного.

— А почему ты считаешь, что эти передачи наиболее популярны у телезрителей? — с сомнением спросил Турецкий, предпочитавший по роду своей как бы второй профессии всякому телевидению газетную информацию.

— Просто факт, — лаконично ответил Грязнов. — И минимум комментариев. Устали люди от болтовни. Ну так вот, первый звонок последовал от журналиста, заместителя редактора газеты «События и люди» Рэма Зотова. Он был явно взволнован и сообщил, что на фото сразу узнал своего товарища и коллегу по газетной работе Вадима Кокорина. Тот был накануне вечером в редакции и намекнул Рэму, что у него должна состояться чрезвычайно любопытная встреча по тому деду, о котором Рэму известно. И все. Но что это за дело, Зотов не сказал. Это, говорит, только при личной встрече со следователем. Он оставил свои координаты. Второй звонок последовал из Питера. Там тоже смотрят «Время». Звонок зафиксирован в двадцать два ноль-ноль. После передачи. Женщина не представилась, но сказала, что, если она не ошибается, на фотографии изображен Вадим Кокорин, московский журналист. После чего звонившая положила трубку. Определитель телефонных номеров показал, что данный номер принадлежит Невской Елизавете Евдокимовне, соответственно выяснили и адрес. В общем, проверили — она является главным редактором журнала «Санкт-Петербург». Слышал о таком?

— Нет.

— Вот и я тоже. Однако есть!

Турецкий неожиданно расхохотался. Грязнов даже опешил, с чего бы?

— Понимаешь, — стал оправдываться Турецкий, — ты мне напомнил гениальный анекдот о логике старшины. Он объясняет молодому солдатику, что траектория — это невидимая линия, по которой движется пуля, снаряд, а тот, дурак, не понимает: как это — невидимая. Ладно, и старшина приводит весомый аргумент: ты комара знаешь? Тот отвечает, что знает, конечно. А член ты у него видел? Нет, говорит солдатик. И вот тут главный аргумент: а ведь есть!

Грязнов тоже рассмеялся. Он слышал этот анекдот, но забыл его.

— А служба у тебя, Славка, поставлена! — сделал Турецкий приятное другу. — Раз-два — и вычислили.

— Так чего тут думать-то? Она ж не из автомата звонила, как те, кто хотят сохранить свое инкогнито. Значит, умная и все сама понимает. А что не представилась, так тому могут быть сотни причин. Может, плакала дамочка…

— Все может быть, Славка… А ты заметил, что ни одна газета не сообщила об этом американце? Это значит, что наш с тобой коллега и «сосед» Владик Богаткин сумел вчера взять ситуацию в свои руки и наверняка ждет от тебя соответствующего поощрения в виде какой-нибудь стоящей информации. Американцы пока тоже молчат.

— Ага, я только в трех молодежках прочел аналогичную информацию: в «Мегаполисе» убит неизвестный. Ведется расследование. Держим оборону?

— Пока — да. Что предпринял с этим Зотовым?

— Пригласил его к двенадцати к себе. Ты, начальник, думай: сюда подскочить или, может, мы с ним к вам, в Генеральную, пожалуем?

— Ты его на опознание отправь.

— Спасибо, учитель! А ты что думал? Я на слово верить не привык. Скорей всего, сам с ним и подскочу в морг, хоть отродясь к этому заведению никакой симпатии не испытывал…

— Ну да, — в тон ему продолжил Турецкий, — снова как в анекдоте: был, говорит, нынче на кладбище — ну никакого удовольствия не получил!.. Что-то тебя, Славка, с утра в афористику потянуло!

— Ага, а тебя в анекдоты. Нет, я к тому, что после посещения подобных заведений у нормального человека что-то смещается в мозгах и он начинает рассуждать о бренности жизни, то есть фонтанировать правдой, а не привычно «лепить горбатого». Особенно ваш брат журналист.

Не удержался генерал от легонького укола! И тут же получил сдачи.

— Это все так, — печально констатировал Турецкий. — Ты, главное, сам — под влиянием, впечатлением — не расколись перед свидетелем. Другими словами, как заметил один советский философ, не вноси в дело преждевременную ясность. На бобах останешься!

— Ты за кого меня держишь?! — почти взревел уязвленный Грязнов.

— Да нет, — философски изрек Турецкий, — я просто имел в виду вовсе не морг, а нашу вчерашнюю посиделку…

Посидели хорошо, но врезали еще лучше, не касаясь рутинных дел, убийств всяких там, а так — за жизнь поговорили, некоторым образом Славкины погоны сбрызнули, на чем настоял Костя Меркулов, ибо не мог оставить своих друзей-безобразников наедине, а приказал явиться после конца рабочего дня в прокуратуру, под свое крыло. Тут он, по его убеждению, мог отвечать за их дальнейшее поведение…

Грязнов уже набирал полную грудь воздуха, чтоб на едином дыхании выдать нахалу «важняку» все, что он, генерал, думает о некоторых следаках-алкоголиках, но Турецкий решил прекратить пикировку.

— Славочка, друг мой сердешный, ты ведь наверняка послал уже кого-нибудь из своих в газету, чтоб они там пошуровали и собрали все, что известно про этого Кокорина?

— Нет! — воскликнул Грязнов и добавил почему-то с еврейским акцентом: — Он еще сомневается, а! Как вам это понравится!.. Ты лучше ответь: дело возбудил?

— Ну а как же! Вот как раз сижу — сочиняю.

— Правильно. А ты говоришь, нет стоящей информации для Владьки. Вот к примеру: «Генеральная прокуратура Российской Федерации возбудила уголовное дело об убийстве американского консула тра-та-та и российского журналиста тю-тю-тю, совершенном вчера в центральной московской гостинице высшего класса «Мегаполис». Убийство носит заказной характер». И пусть докажут обратное. А мелочи антуража наши бравые чекисты и сами легко нафантазируют. Кстати, тот же Владька может нам еще пригодиться, мало ли…

— Все, Вячеслав Иванович, — с грустью констатировал Турецкий, — вы, мой друг, рассуждаете уже как генерал. Пока были полковником, вот как я, как тот же Богаткин, мыслили более конкретно. Ну, до встречи.

И положил трубку, не дав Славке возразить. Это он так отомстил Грязнову за его измену их общей идее никчемности самого существования госбезопасности во всех ее ипостасях. Идея давняя, основанная на личном опыте обоих, а опыт, известно, праматерь всего сущего…

ДИССИДЕНТСКАЯ ИСТОРИЯ

Грязнов с Зотовым появились в Генпрокуратуре в обеденное время, когда Турецкий собирался спуститься в буфет. Во рту после вчерашнего ощущалась какая-то сухость. Да и еда с утра в горло не лезла. Несмотря на уговоры Ирины Генриховны, дражайшей супруги, принявшейся в последнее время следить за здоровьем мужа. А то носится он, высунув язык, по всяким там Америкам, домой же только дырки на теле привозит. Может, уже и родина ему не нравится, и семья — туда же!..

В руках у Грязнова было два пакета — пухлый и плоский. Пухлый он сразу устроил в углу, на столике, объяснив, что эти пирожки с капустой и яйцами со Столешникова, а значит, за качество можно не бояться. Даже Костя Меркулов — уж на что гурман — и тот никогда не брезговал столешниковской продукцией. Своим подношением Вячеслав как бы намекал, что с утра тоже чувствует себя не совсем комфортно. И одновременно извинялся за вторжение в обеденное время.

Из второго пакета он достал большую фотографию узколицего человека с удлиненной челюстью и немного снулыми глазами. Фоторобот, понял Турецкий, вчерашнего киллера. Точнее, официанта. Ведь он выступал именно в этом обличье. Вячеслав добавил также, что копии его сыскари уже повезли в «Мегаполис», чтобы предъявить местной обслуге, охране и вообще показать народу: может, кто опознает. Одновременно копии разосланы в отделы милиции аэропортов, железнодорожных вокзалов и автостанций, а также патрульным постам дорожного движения. Хотя киллер уже мог покинуть пределы и города, и страны. Сведения будут поступать в МУР, ну и, естественно, сюда, к Турецкому, у которого Грязнов надеялся пробыть некоторое время. А теперь, если других вопросов нет, можно приглашать Рэма Зотова, которого Слава предусмотрительно оставил в приемной. Заодно попросить бы секретаршу организовать чаек или кофе, по усмотрению масс, поскольку даже столешниковские пирожки всухомятку пойдут туго.

Турецкий более чем прозрачный намек немедленно понял и сказал, что свидетель может еще минутку подождать в приемной, ничего не случится теперь. Ведь он опознал труп?

— Еще как опознал! — бросил Грязнов, с некоторым вожделением поглядывая на внушительный сейф Турецкого.

— Ну пусть еще немного посидит, придет в себя, — разрешил хозяин кабинета, позвякивая ключами.

Многого и не потребовалось: подумаешь, какие-то полстаканчика коньячку под еще не остывший пирожок с хрусткой корочкой, и в рядах прокуратуры и милиции установились снова мир и полное взаимопонимание.

— А теперь, господин генерал, присаживайтесь, — сказал Турецкий, вытирая пальцы черновиком и бросая его в мусорную корзину, — а я приглашу господина журналиста. Не к лицу генералу исполнять должность курьера. Сам позову свидетеля. Как он?

— Жалко было смотреть. Во всяком случае, вел себя, как мне показалось, искренно.

— Посидишь здесь — буду рад, если дела — решай, как тебе лучше.

— У нас с ним разговор был достаточно приблизительным. Поэтому, чтоб не читать потом протоколы, я лучше послушаю.

— Ты знаешь, Славка, я тут проанализировал все добытое нами, покрутил туда-сюда и, сопоставив должность этого нашего Кокорина с газетой, Зотовым и вообще странностью ситуации, при которой на ноги были поставлены практически все спецслужбы, причем по высшему разряду, почему-то подумал, что именно Зотов может нам с тобой дать в руки ниточку от этого клубка.

— Кстати, сморчка нашего зовут Рэм Васильевич, обязательно с отчеством, это, по-видимому, комплекс. Под протокол пойдем?

— Да неохота демонстрацию трудящихся устраивать, лишние люди — лишняя скованность.

— Давай я буду записывать, — предложил Грязнов.

— Генерал, на такие жертвы я не готов, лучше этим помогай, — Турецкий постучал себя по лбу согнутым указательным пальцем, чем пролил целую бочку елея на грешную душу Вячеслава Ивановича — уж это Александр Борисович знал досконально…

И тем не менее, зайдя в приемную, где дожидался вызова к следователю Рэм Васильевич Зотов, Турецкий не мог не восхититься абсолютной точностью Славкиного глаза. Свидетель был просто поразительно похож на очень известный у специалистов-микологов, в смысле — ученых, любящих грибы, и гурманов — сморчок. Но не в переносном смысле, то есть нечто мелкое и ничтожное, недостойное внимания, этакое гадкое и уж во всяком случае невкусное, а в самом что ни на есть прямом. Турецкий, благодаря благородным проискам жены изредка выбиравшийся на родную природу, видел этот пресловутый гриб не только в весенних базарных рядах. Встречал его и в родной среде — на едва зеленых мокрых полянах, где это, очень даже волнующее взгляд создание природы выглядит весьма и весьма.

Так вот, Рэм Зотов, интуитивно поднявшийся при появлении Турецкого, очень напоминал этот гриб. Высокий, худой, чуть сутулый, со смешной рыжеватой гривой волос и скорбным выражением бледного лица, он являл собой, скажем так, литературный образ сморчка. Ну Славка!

Восхитившись поразительной наблюдательностью друга, Александр Борисович до изысканности вежливо пригласил Рэма Васильевича уделить ему немного своего драгоценного времени, поскольку, будучи в душе, а также частично и на практике тоже журналистом, следователь знал, чего стоят газете и вообще творчеству эти выброшенные из жизни минуты, а заодно елейным тоном, сильно смутившим секретаршу, попросил угостить их… «Чай? Кофе?… Пожалуйста, по чашечке хорошего кофе!» Хотя прекрасно знал, что у секретарши есть лишь железная банка черной растворимой пыли, именуемой «Кофе Пеле» и к нормальному кофе никакого отношения не имеющей. Но ведь суть в том, как подать!

Первый тактический ход был сделан верно: свидетель сумел проникнуться определенным чувством к коллеге. Тем более — внештатному сотруднику весьма уважаемой «Новой России». Известным Зотову оказался и журналистский псевдоним Александра Борисовича — Б. Александров, под которым публиковались некие аналитические статьи на правовую тематику. В общем, что говорить — свои люди кругом. Сладкий и действительно черный кофе. Теплые пирожки с капустой и яйцами, про которые, помнится, рассказывал такой смешной анекдот покойный ныне Юрий Владимирович Никулин… Да, увы, покойный… Ну а что же Вадим Игоревич Кокорин? О нем-то что известно?

Коллеги — оно конечно коллеги, но, к сожалению, требуется соблюдать и некоторые формальности. В частности, протокол допроса свидетеля. Это просто звучит не очень приятно, а по сути — фиксация существа беседы.

Итак, фамилия, имя, отчество?… Год и место рождения?…

И рассказал Рэм, на которого после кофе с пирожками перестали действовать отрицательные флюиды, исходящие от генеральского мундира Грязнова, следующую историю. Ну в тех, конечно, параметрах, в которых она была известна заместителю главного редактора и хорошему — не другу, нет, — скорее приятелю покойного журналиста, довольно способного парня тридцати двух лет от роду, Вадима Кокорина.

Протокол допроса мало напоминает по форме изложения исповедь человека. Разные задачи, разные и формы выражения мысли. Но суть остается той же, только более конкретизированной и в чем-то обобщенной…

Отец Вадима, Игорь Владимирович Красновский, был долгое время «засекреченным» человеком, входившим в известную группу ядерщиков, шедших по стопам великого Сахарова. Причем и в прямом, и в переносном смысле. Игорь Владимирович, как и другие его коллеги-физики, был несомненно талантлив в своем деле и участвовал довольно успешно в некоторых закрытых разработках, связанных с продукцией, выпускаемой Министерством так называемого среднего машиностроения. Проще говоря, с атомной промышленностью. И вместе с этим Красновский в начале семидесятых годов за свое вольномыслие и вообще неприемлемые мятежные идеи а-ля Сахаров получил от властей предержащих позорную кличку диссидента, а чуть позже и вообще врага советской власти, трудового народа и лично товарища Л. И. Брежнева, хотя в ту пору генсек, вероятно, о нем и слыхом не слыхивал.

Короче, вольнолюбивые высказывания физика привели его в пермские лагеря, где он овладел наконец полной, как шутили в то время, свободой сновидений. А также заимел натуральную возможность оплатить на лесоповале все затраты, произведенные государством на его воспитание и обучение ремеслу физика-ядерщика.

Случилось это в семидесятые годы, в начале — дату можно будет уточнить позже, истребовав дело в архивах бывшего КГБ. На воле у физика остались жена и шестилетний сын Вадик, ходивший в детский сад. До тех пор, разумеется, пока папа работал в своем институте. Затем лафа кончилась. Безработная мама встала перед выбором: либо изображать из себя декабристку, что не давало ей никаких привилегий, либо подать на развод и снова выйти замуж, чтобы обеспечить маленькому сыну минимум необходимого. Победил, как говорится, трезвый расчет, то есть второй вариант.

Все эти западные вопли о политических заключенных в Советском Союзе, об удушении подлинной свободы и несчастных диссидентах основную массу населения, не говоря уже о его политическом руководстве, не колыхали. Тем более что спутники советские летали, покоряя околоземное пространство, полигоны сотрясались от ядерных взрывов всевозрастающих мощностей, а до Афгана, подействовавшего на психику народов страны, было еще далеко. Бывали, конечно, неприятности международного порядка, но и их научились гасить специально на то натасканные службы.

Так, в конце семидесятых — это тоже легко уточняется — благодаря или в связи с предательством одного из советских резидентов в Штатах был задержан, судим и посажен в тюрьму советский разведчик. Не Рудольф Абель, конечно, но персона тем не менее важная. Требовалось найти возможность возвратить его на родину. А противные америкашки, которые не могли придумать ничего умнее, предложили обменять полковника и орденоносца на храброго диссидента, томящегося в Пермской области по такому-то почтовому адресу.

Словом, долго ли, коротко ли, но обмен состоялся. И был он мало похож на известное кино про «мертвый сезон». Полковника встретили коллеги по опасной профессии в Москве, а поганого диссидента — частный Конструктивный институт «Российское общество», имеющий место быть в городе Нью-Йорке. Первый — из тюрьмы на свободу, а второй — из лагеря в эмигрантскую тусовку, готовившую как раз в ту пору так называемые Сахаровские слушания в американском конгрессе в Вашингтоне.

Вот, собственно, и вся предыстория.

Далее события развивались так. Мальчик Вадим вырос, при вручении ему паспорта взял, естественно, фамилию матери — Кокориной, не мог он носить фамилию выдворенного из Советского Союза какого-то эмигранта Красновского. Закончил школу, затем журфак МГУ, работал на телевидении, в газетах, много ездил по стране, бывал и за рубежом, правда, уже после начала перестройки. Впрочем, до перестройки ему и нечего было делать в заграничных краях, мал еще. К тридцати годам, поднакопив журналистский опыт, устроился на работу в «События и люди» — газету, в чем-то даже солидную и уважаемую. Показал себя человеком вдумчивым, ответственным, что видно из характеристики, подписанной редактором этого еженедельного издания, которую в числе других справок и документов Александру Борисовичу подвезут грязновские оперативники с минуты на минуту.

Видимо, в каждом человеке есть определенная тяга к своим корням, к истории рода, к собственному прошлому. Но это чаще всего приходит с возрастом, когда появляются мысли о бренности существования и грустные выводы по поводу необходимости скорого подведения итогов. Что-то меняется в человеке, и из оптимиста он вдруг почему-то становится пессимистом, недовольным собой становится, все более задумываясь о замечательных «бесцельно прожитых» и так далее.

У Вадима некий пересмотр жизненных позиций начался после встречи с одним из прошлых соратников отца. Тоже физика, и тоже диссидента, только более осторожного и потому избежавшего горькой участи сахаровцев. Он-то и рассказал Вадиму то, что знал об Игоре Владимировиче. И оказалось, что отец был не так уж и плох. Да и на шпану американцы почему-то пойманных советских полковников не меняли. Тут было о чем задуматься. Вадим и задумался. Стал собирать сведения об отце, о его окружении. Ходил в спецслужбы, владеющие закрытыми архивами, где получил формальный отлуп, и наконец понял, что чужими подачками сыт не будешь, надо брать дело в собственные руки.

А время летело стремительно. И происходило в стране то, о чем никто даже и помыслить не мог прежде. Ну, к примеру, в Москве собирались конгрессы уж вовсе антисоветской, прямо-таки вражеской организации «Народно-трудовой союз» и других подобных, внесших, по их убеждениям, немалый взнос в общую борьбу с коммунизмом, с советской властью и разваливших в конце концов державного монстра — СССР. Да еще недавно этакое и во сне боялись себе представить! А вот — надо ж — все наяву! Но самое для Вадима интересное заключалось в том, что приезжающие на родину эмигранты из разных стран, но, главным образом, из Штатов, с большим уважением говорили ему об Игоре Владимировиче, а узнав, что молодой журналист является, ко всему прочему, и сыном Красновского, носящим в силу известных обстоятельств материнскую фамилию, немедленно высказывали самое искреннее уважение и сочувствие ввиду безвременной гибели отца. Точно не мог сказать никто, но, по слухам, убитого какой-то негритянской бандой в ночном поезде нью-йоркского сабвея. Конечно, можно уточнить в ФБР, которое, кажется, вплотную занималось, помимо полиции, делом об этом убийстве, но для этого надо ехать в Штаты…

И однажды у Вадима появилась такая возможность.

Двухнедельная командировка в Штаты, конечно, не бог весть какой срок, и серьезного поиска за это время не провести, — в таком плане высказывал свое суждение Зотов, а Турецкий с Грязновым лишь похмыкивали и иронически переглядывались: у них бывали сроки и пожестче. Однако Вадим сумел кое-что там все-таки наскрести. С помощью, как говорится, добрых людей отыскал какие-то документы, касающиеся деятельности отца, естественно, прояснил для себя и главный свой интерес, ради которого был послан в Нью-Йорк и что было конкретной целью командировки, то есть подобрал необходимые для обзорной статьи материалы об институте «Российское общество». Одним словом, провел время, как он сам объявил, возвратившись в Москву, с большой пользой для газеты и для себя лично.

Следующим этапом стало для Вадима написание статьи. Точнее, он предложил даже целый цикл статей, где были бы размышления о нашей новейшей истории, так или иначе навеянной биографией отца, сведения о последней волне российской эмиграции на Запад и в Штаты, трудами своими и помыслами подготовившей демократические изменения, преобразования в России и других республиках СССР. Интересно смотрелись бы в этих очерках разделы, касавшиеся сути взаимоотношений, складывавшихся внутри эмигрантской среды, весьма неоднородной по своему составу. Там ведь тоже были довольно глубокие противоречия, и об этом тоже следовало рассказать читателям. Короче, Вадим планировал представить редакции своеобразный дневник своего путешествия на Запад и в прошлое своей страны.

Примерный план цикла публикаций был обсужден на редколлегии и в общих чертах утвержден. Собирая дополнительные материалы, Вадим выезжал в другие служебные командировки, в частности в знаменитый Арзамас, где некоторое время работал его отец, в Питер, куда вели следы, точнее, судьбы отдельных его героев, в Нижний Новгород, связанный с известным сахаровским периодом в биографии российского диссидентства. То есть в некотором роде, если можно так выразиться, он шел, как бы сверяясь с записями в отцовском дневнике.

Да, тут надо сказать, что Вадиму в Нью-Йорке здорово повезло. Ему удалось отыскать, как он рассказывал, одну семейную пару, у которой оказался дневник Игоря Красновского и кое-какие весьма важные документы, напрямую касавшиеся ну, скажем так, не совсем приглядной деятельности отдельных представителей эмиграции.

Дело в том, что среда, как уже отметил в своем рассказе Рэм Зотов, действительно была весьма неоднородна. Ибо она представляла значительный интерес как для американских, так, разумеется, и для российских спецслужб. И по осторожным замечаниям того же Вадима, основанным, надо понимать, на сведениях, почерпнутых в дневнике, и документах отца, являлась в каком-то смысле полигоном борьбы влияний тех и других. Шпионские страсти, говорил, бледно улыбаясь, Зотов, это ведь тоже один из весомых аргументов для привлечения читательского внимания.

Грязнов с Турецким снова переглянулись, подумав об одном и том же: уж не эти ли «шпионские страсти» и явились как раз причиной событий в «Мегаполисе»? А что, нет ничего опаснее вторжения в святая святых какого-нибудь настырного дурака! Хотя, если судить по рассказу Зотова, Вадима Кокорина дураком никак не назовешь. Ну пусть не дурака, пусть постороннего, который в силу своей незашоренности может обратить внимание именно на то, на что его обращать никак не следует. Тут уже есть материал для раздумий. Однако судить обо всем этом можно будет лишь после ознакомления с теми материалами, о которых шла речь. Проще говоря, следствию необходимо было представить дневник Красновского, если таковой действительно имелся, компрометирующие материалы, ну и все остальное, чем располагал, приступая к своей работе, покойный журналист. Где все это можно найти?

Было заметно, что Зотов не горел желанием немедленно прийти на помощь следствию, он полагал, что той информации, которой он поделился с правоохранительными органами, вполне достаточно, чтобы в дальнейшем его оставили в покое. Все равно теперь уже нельзя было рассчитывать на какую-либо компенсацию тех затрат, что были произведены в связи с организацией поездки Вадима Кокорина в Соединенные Штаты и прочие географические точки, не говоря уже о тех моральных издержках, которые понесет солидное издание, успевшее разрекламировать будущий цикл материалов своего корреспондента.

Что ж, его можно было понять. И, сообразив, что большего из нечаянного свидетеля не выдавишь, Александр Борисович с легкой душой подписал ему пропуск на выход из Генеральной прокуратуры, условившись в случае необходимости снова воспользоваться его помощью. Бледный «сморчок» пообещал сделать все, что от него будет зависеть. Но, к великому сожалению, практически никаких материалов в редакции Кокорин не держал. Значит, если что и имелось, то только дома. Адрес известен, а представители редакции, в том числе и сам Зотов, готовы, если потребуется, быть понятыми при осмотре архива Кокорина и помочь следственным работникам разобраться в его материалах.

Теперь требовались быстрые и решительные действия. Тем более что ситуация складывалась, как мог предположить Турецкий, совсем не в пользу следствия.

Мать Кокорина, по словам Зотова, проживала со своим супругом где-то в Петербурге. Но тот, второй звонок, что был зафиксирован дежурным МУРа, вряд ли имел к ней отношение. Хотя кто знает! В Москве же у Вадима была собственная «однокомнатная берлога», где, как сказал Зотов, иногда собирались журналистские компании. Впрочем, сам Вадим никогда не отличался особым гостеприимством, поэтому «компания» было скорее условным обозначением двух-трех газетных волков, чьи интересы в данный момент совпадали. Вывод из этого следовал простой: Кокорин не был компанейским человеком, а значит, перечень его знакомых не отличался широтой. Это в какой-то степени облегчало задачу, но говорило также и о том, что у журналиста могли иметься такие связи, о которых даже и не догадывались его коллеги. Что — хуже. Однако начинать приходилось от печки. То есть мчаться по указанному Зотовым адресу.

И тут наконец Слава высказал небезосновательную мысль:

— Если нас с тобой, Саня, уже не опередили.

К сожалению, он мог оказаться прав…

ПУСТОЕ ДЕЛО

Ехать пришлось далеко, аж в самое Бутово, на улицу романтического писателя Грина, где в огромном современном многоквартирном улье покойный журналист занимал самую маленькую ячейку. Хотя в прежних — хрущобах — случались и меньшие. Увеличивала квартирку приличная кухня, превращавшаяся в силу тех или иных привязанностей хозяина во вторую комнату. Но все это было обнаружено тогда, когда с помощью участкового и сотрудницы местной эксплуатационной конторы, а также двух испуганных соседей Кокорина Славкины специалисты в два счета вскрыли довольно сложную систему запоров на двери. Первым в открывшееся жилье вошел эксперт-криминалист, чтобы, осмотревшись, дать добро остальным. Но когда он вернулся на лестничную площадку и многозначительно посмотрел в глаза Турецкому, Александр Борисович, кажется, понял причину испуга соседей.

Да, не далее как вчера вечером они услышали подозрительную возню на лестничной площадке. Муж Раисы Тимофеевны — Зиновий Наумович — выглянул в дверной глазок, а он у них оборудован круглой такой крышечкой, чтобы свет из прихожей не был заметен с лестничной площадки; так вот, он посмотрел и поскорее тихо отошел от двери, потому что напротив, как раз возле квартиры Вадима Игоревича, возился с замком, как показалось, довольно-таки молодой человек, одетый в темный плащ, а другой, примерно такой же, стоял рядом и держал открытой дверь на лестничную площадку, там, где лифт. Зиновий Наумович немного подождал, прислушался, но за дверью было уже тихо. Тогда он снова посмотрел в глазок, никого не увидел, вышел, как будто бы чтоб спуститься к почтовым ящикам и взять «Вечернюю Москву», но уже ни одной живой души не обнаружил. Ни на площадке, ни внизу. Ну конечно, они с супругой обсудили эту ситуацию. Хотели даже в милицию сообщить, а потом подумали: ну хорошо, и что они скажут по телефону? Были люди? А что они делали? Они же не ломали дверь, не лезли в квартиру, они, наверное, вышли уж оттуда. А если вышли, тогда кого искать? И где? Но вот теперь снова приехала милиция, и они оба могут наконец рассказать. Как выглядели эти люди? А никак. Конечно, если бы специально знать, можно было бы разглядеть их и получше, но ведь же и лампочка такая, что даже показания собственного электросчетчика надо со свечкой рассматривать. И во-от с такой лупой!.. Так, значит, Вадим Игоревич погиб?! Какой ужас! В общем, с соседями, с этими понятыми, было все ясно. А в квартире действительно побывали чужие люди. Бардак был тот еще! Так, во всякой случае, охарактеризовал увиденное Зиновий Наумович.

Ему довелось заходить к Вадиму Игоревичу, и он отметил, какой аккуратный был этот молодой человек. У него всегда был тщательный порядок: и в комнате, где стоит диван и много книжных полок, и на кухне, где было его настоящее рабочее место — возле дорогого, наверное, компьютера. И уж у Вадима Игоревича никогда не валялись на полу бумаги или книги.

О чем это говорило? Прежде всего о том, что здесь побывали чужие люди, которым был по фигу педантизм хозяина. Но вот нашли ли они то, что искали, — это вопрос. Ну программу-то из компьютера они наверняка выгребли и все дискеты забрали с собой. По всему было видно, что они торопились. Повсюду были видны следы слишком торопливого обыска.

Впрочем, можно было бы и так поставить вопрос: если некие заинтересованные лица знали, что им требовалось, они наверняка это нашли и унесли с собой. Или не нашли вовсе. Тогда они, естественно, продолжат свой поиск. И нельзя исключить, что пути Александра Борисовича со товарищи пересекутся с путями их поисков. И это следовало иметь в виду. А вывод? Он таков, что господин журналист влез-таки в опасное дело. Или влип, что теперь, накануне его похорон, одно и то же…

Тщательный обыск, который провела в квартире, никуда не торопясь и примерно уже зная, что может представлять интерес для следствия, команда Турецкого, практически ничего не дал. Перелистали буквально каждую книжку, перерыли и пересмотрели немногочисленные бумаги в ящиках письменного стола и в папках с газетными вырезками. Видимо, молодой журналист держал все необходимые документы в компьютерной памяти, на многочисленных дискетах, от которых после налета «грабителей» остались пустые ящики-кассеты. И было их, судя по количеству кассет, немало.

Компьютерщик из Турецкого был, прямо надо сказать, тот еще! Ну еще отыскать там нужный файл, открыть его, прочитать, то есть в пределах подготовительного класса общеобразовательной школы с компьютерным уклоном, это он мог. Правда, тоже с определенными сложностями. Уже и возраст, и воспитание, и некоторая интеллигентская боязнь непонятной техники — все, вместе взятое, склоняло его в пользу обыкновенной пишущей машинки. Оно и проще, и как-то привычнее. Вставил лист, вынул лист, исправил, дал секретарше перепечатать — чего, кажется, проще! Однако новое время требовало и новых знаний.

Вот и теперь, будь обычная ситуация, Александр Борисович сел бы за клавиатуру и постарался бы посмотреть, что осталось после грабителей в памяти кокоринского компьютера. Но благоразумный Грязнов остановил его, заметив, что «машинка» эта, похоже, из нового поколения и лезть туда с копытом даже «важняка» он бы лично воздержался. Для этого есть более крупные специалисты. Такой, естественно, нашелся в его команде. Молодой человек, один из тех, что вскрывали дверь этой квартиры, извинившись, сел перед компьютером, включил его, быстро пробежал пальцами по клавиатуре, а затем, отключив аппарат, неизвестно откуда взявшейся отверткой ловко снял крышку системного блока. Поглядел, покачал головой и сказал:

— Они вынули жесткий диск, — после чего поставил крышку на место.

— Что это значит? — на всякий случай спросил Турецкий, хотя уже примерно представил себе, о чем шла речь. — Всю информацию, что ли, выкачали?

— Просто изъяли, — кивнул спец. — А без него эта штука, как новорожденное дитя, ничего не знает и ничего не умеет.

— А как же насчет генетики? — печально пошутил Турецкий.

— Ожидайте в следующем поколении, — почти серьезно ответил молодой человек. — А в этом вам уже никто не поможет. Они, конечно, могли переписать с жесткого диска всю имеющуюся на нем информацию. Но не сделали этого, поскольку, как я понимаю, не имели времени. Тем более если знали, что вы идете за ними по пятам.

— Значит, восстановить ничего нельзя?

— Не-а, — мотнул головой большой Славкин специалист. — Конечно, если поймаете этих деятелей и найдете у них либо диск, либо дискеты, тогда…

— Саня, — Грязнов отозвал Турецкого в сторону, — я так понимаю, что больше нам тут делать нечего. Давай не будем терять время.

— Что ты предлагаешь?

— Воспользоваться пока вторым телефоном.

— Питерским? Туда не звонить надо, а ехать. Поэтому, Слава, мы поступим следующим образом. Я сейчас поеду в родную контору и оформлю командировку в Петербург, а тебя попрошу воспользоваться, так сказать, любезностью нашего «сморчка», обещавшего свою помощь. Вот пусть он приедет сюда и поможет твоим ребятам еще раз просмотреть все самым внимательнейшим образом. Любой намек на те темы, которые мы обсуждали с ним, в данной ситуации может оказаться бесценным.

— Это ты мне говоришь? — улыбнулся Грязнов.

— Скорее себе самому. А вообще, я тебе скажу, Славка, я до сих пор не знаю, на кого грешить. Это ж явно не какие-нибудь международные террористы. И не криминальная среда. Значит?

— Я тоже подумывал, что тут может иметь свой интерес Владькина контора. Тем более — ты заметил? — они с ходу продемонстрировали бурную деятельность и мгновенно утихли. Как бы притаились и ждут, какие шаги мы сделаем.

— Ну все-таки так нагло убрать американского консула — я думаю, это для них слишком. Кокорин же — мелочь, не стоящая внимания.

— Не скажи, иначе зачем бы им было потрошить его компьютер!

— Тоже есть логика. Тогда я поехал, а ты действуй.

Когда Турецкий вышел, Грязнов сел к телефону:

— Рэм Васильевич? Очень хорошо, что вы оказались на месте. Узнали голос?

— Да, — недовольно проскрипел «сморчок». — Не далее как…

— Вот именно, — перебил Грязнов, — как говорится, и часу не прошло, как нам потребовалась ваша в высшей степени квалифицированная помощь. Помнится, вы обещали не отказывать нам в этой малости.

— Да, но…

— Я нахожусь в настоящий момент на квартире вашего друга. И было бы очень неплохо, если бы вы сюда подъехали. Могу я рассчитывать? Или, может, лучше прислать за вами машину?

Намек был более чем прозрачен: будешь мекать, силком доставим.

— Неплохо бы, а то с транспортом у нас некоторая напряженка.

— Вы на Мясницкой?

— Да… во дворе…

— Я знаю, сейчас дам команду.

Грязнов положил трубку и попросил одного из оперативников спуститься во двор и отправить водителя микроавтобуса в редакцию. Он черкнул на клочке бумаги адрес и фамилию человека, которого нужно там забрать и привезти сюда.

Затем вернулся к своим сотрудникам — они продолжали просматривать записи в блокнотах, тетрадках, на отдельных листках и даже в корзине для бумаг, где были одни обрывки. Муторная работа. Просмотрены и простуканы были все книжные полки и стены — на предмет возможного обнаружения какого-нибудь тайника, где хозяин квартиры мог хранить опасные документы. Однако самый тщательный обыск никаких видимых результатов не дал. В общем, пустое дело.

Должно быть, журналист вообще не держал дома никаких документов, необходимых ему в работе. Но тогда где они — эти дневники отца и его собственный, где компромат на эмигрантских лидеров, обозначенных в каких-то совершенно конкретных документах? Вариантов, по идее, могло быть три: либо все это уже унесли с собой те, кто опередил следствие, и тогда можно сказать, что концы потеряны; либо Кокорин ничего не держал у себя дома, понимая, какую опасность подобные материалы могут представлять для того, кто ими владеет, и те мужички в темных плащах остались с носом. В таком случае необходимо тщательно просеивать окружение журналиста в поисках того человека, которому доверился бы Вадим. И наконец, третье: Кокорин мог внести сведения в компьютер, а оригиналы спрятать в тайном месте. И те двое, включив «Пентиум» Вадима, обнаружили необходимое, выгребли подчистую и, не найдя этих оригиналов, ограничились быстрым и грубым обыском. А вот нашли что-нибудь или нет, тоже неизвестно. Оставалось лишь надеяться, что Кокорин действительно сознавал опасность и не держал оригиналы дома.

Вообще— то на этот вопрос мог бы ответить Зотов, но тот предпочитал «не знать». А в принципе, чтобы оценить степень «опасности» данных материалов, следовало бы для начала разобраться, каких конкретно лиц и организаций они касаются. Это ведь пока общие слова — полигон для шпионской деятельности американских и российских спецслужб. Этак и весь мир можно сюда пристегнуть, любую сферу, где сталкиваются жизненные — экономические и политические интересы двух сверхдержав. Будь это не так, на кой черт нужны дорогостоящие разведки! Да и дипломатов убивать какой смысл? И тем не менее…

Пока Грязнов томился в ожидании приезда Зотова, наблюдая за действиями своих людей и все более убеждаясь, что тут, кажется, действительно пустышка, позвонил водитель микроавтобуса и разочарованным голосом сообщил, что прокатился совершенно зря: этот Зотов, по словам его сослуживцев, давно уехал. Сказал секретарю главного редактора, что снова вынужден давать какие-то показания в связи со смертью Вадима, что за ним прислали машину и он уезжает и сегодня уже вряд ли вернется.

ПОХИЩЕНИЕ

Рэм Зотов, будучи потомственным интеллигентом, дед и прадед которого сеяли разумное, доброе, вечное, а отец интересовался исключительно биоорганической химией гормонов, токсинов, антибиотиков, антитоксинов, за что был удостоен государственных почестей, не испытывал приязни ни к правоохранительным, ни тем более к карательным органам. И хотя в роду Зотовых за последнее столетие никто не испытал на себе давления со стороны властей предержащих, негативно-скептическое отношение к их представителям, будь то полицейский пристав или участковый уполномоченный, являлось таким же врожденным и естественным, как свежая газета к утреннему чаю деда либо фортепьянные экзерсисы матери после шестичасового обеда-ужина.

Рэм, конечно, понимал, что его показания в связи с нелепой гибелью Вадима Кокорина, возможно, окажут какую-то помощь следователям, больше, кажется, озабоченным смертью американца, нежели соотечественника, но все равно чувствовал он себя очень неуютно. Гораздо интереснее, да и полезнее, на его взгляд, было заниматься обличением вопиющих нарушений законности все теми же органами на протяжении восьмидесятилетней истории Отечества.

Смерть Вадима подействовала на него, но не до такой степени, чтобы немедленно бежать на исповедь к милиционеру, даже если у него генеральские погоны. Ни о какой исповеди вообще речи быть не могло. Есть профессиональная этика, и то, о чем говорил или думал Вадим, это его личное дело, дело его совести. Ну а раз судьбой было предназначено ему уйти из жизни, значит, так тому и быть. С другой стороны, если бы карта легла иначе и Вадиму удалось рассказать со страниц еженедельника о той паучьей схватке, которая разгорелась в рядах славной российской эмиграции за овладение умами соотечественников в угнетенной большевиками, демократами, олигархами и автократами несчастной России, мог бы получиться отличный «гвоздь». Увы, значит, кому-то такая идея показалась опасной. И по логике вещей этот кто-то находится рядом, возможно, на расстоянии протянутой руки. Не исключено, что и среди тех, кто так интересуется теперь причиной гибели журналиста.

В жизни своей ни разу не пострадавший от так называемых спецслужб, Зотов заранее их ненавидел, будучи убежденным, что между ним и ими нет и никогда не может быть ничего общего.

Поэтому на допросе в Генеральной прокуратуре, несмотря на различные «подходы» следователя, представившегося чуть ли не соратником по перу, Рэм вел себя предельно осторожно. Если дело, которым занялся Кокорин, оказалось действительно смертельно опасным, то к чему переваливать часть груза покойного на плечи тех, кто был с ним просто знаком? Вот и ответы Зотова на вопросы следователя были по-журналистски профессионально обтекаемыми. Он не называл имен, ведь они и сами могли выплыть по ходу следствия, зато таким образом сохранялась определенная независимость Рэма. И совесть его не мучила: он ведь никого не обманывал, и никто не требовал от него делать далеко идущие выводы.

В общем, когда следователь подписал ему пропуск на выход из здания прокуратуры, Зотов вздохнул облегченно и пожелал себе более не посещать это здание в жизни.

Новый звонок милицейского генерала, предложившего Рэму принять участие в обыске, так надо понимать, квартиры Вадима, резко испортил настроение. Он помнил, конечно, о своем обещании помочь следствию, но ведь это же была пустая формальность! Сколько раз на дню, желая отвязаться от неприятного собеседника, а хуже того — просителя, мы даем подобные обещания, зная заранее, что в следующий раз черта лысого нас сыщут! Ну сказал Рэм, и что с того? Но прозвучавшая в словах генерала откровенная угроза доставить под конвоем — во всяком случае, именно это почудилось Зотову — заставила его немедленно согласиться. Не хватало еще, чтоб за ним милиционера прислали, позору не оберешься!

Когда из проходной издательства, под крышей которого разместилось несколько газет и журналов, раздался телефонный звонок и прибывший сообщил, что машина, присланная генералом Грязновым, ожидает у подъезда, при всех своих неприятиях Рэм ощутил чувство некоторого удовлетворения: самолюбие его не только не пострадало, но, напротив, было даже несколько поощрено. Генерал прислал свою машину, просит его подъехать и помочь как профессионала.

Не без показной скромности сообщив об этом Мариванне, секретарше главного, Рэм Зотов забрал свой кейс, ибо возвращаться на службу больше сегодня не имел охоты, и легко сбежал по лестнице на проходную, где его ожидал порученец генерала, как он представился по телефону.

У подъезда стояла черная «Волга», возле нее курил молодой человек в длиннополом модном плаще. Увидев Рэма, он немедленно затоптал окурок и приветливо протянул руку.

— Воробьев, МУР, — сказал он и, вынув из внутреннего кармана красное с золотом удостоверение, ловко, одной рукой открыл его, показал Рэму свою фотографию и тут же захлопнул корочки. В самом деле, не читать же: кто, что, в каком звании, по какой срок удостоверение действительно.

Этот Воробьев открыл заднюю дверцу машины и вполне почтительно пригласил Зотова садиться. Сам сел следом, и машина тронулась.

Рядом с водителем сидел человек средних лет в серой кепке. Он повернулся к Рэму и, не протягивая руки, лишь хмуро кивнул.

— Поедем по Варшавке? — выказывая свое знание московской топографии, спросил Рэм, хотя отродясь не водил машину.

— Да, — помедлив, подтвердил кивком сидящий впереди.

За всю дорогу не было произнесено практически ни одного слова. Только когда водитель «Волги» неожиданно свернул с Большой Тульской к Загородному шоссе, Рэм обеспокоенно заметил, что они, кажется, едут несколько в сторону, на что сейчас же отреагировал передний:

— Так ближе.

Нельзя сказать, что Зотов успокоился, он и волновался-то несильно, ибо не было к тому никакого повода. Просто сама акция участия в обыске, где всегда может найтись такое, что не доставит удовольствия, не говоря уже о возможных огорчениях, не радовала его. Рэм настолько углубился в свои мысли, что даже не обратил внимания, как машина, поплутав по переулкам, неожиданно въехала в какой-то двор, подкатила к самому подъезду и остановилась. Зотов непонимающе стал оглядываться, но затемненные стекла «Волги» в этом сумрачном от деревьев, узком каком-то дворе не позволяли сориентироваться.

Сидящий впереди обернулся к Рэму, и от его неприятного, пронизывающего взгляда Зотову стало нехорошо.

— Слушайте меня внимательно, — низким, грубоватым голосом сказал этот тип. — И не рыпайтесь без команды! — Это уже прозвучало угрозой, и Рэм несколько осел, и руку убрал с дверной ручки. — Сейчас вы спокойно выйдете из машины и, ни слова не говоря, войдете в этот подъезд. Мы покажем, куда надо идти дальше. Шаг вправо, шаг влево — вам это известно как журналисту?

— Да, — едва не проблеял от нелепо навалившегося страха Рэм, — считается побегом…

— Вот именно! — неизвестно чему обрадовавшись, хмыкнул хмурый тип. — Если будете вести себя благоразумно, с вами ничего не случится. Спокойно отвезем домой. И подскажем, о чем вы потом доложите вашему Грязнову. Понятно?

— Понятно, — покорно согласился Рэм. — Но…

— Никаких «но»!

Воробьев, сидевший рядом с Зотовым, вышел из машины, обошел ее и открыл дверцу «Волги». Пока Рэм выкарабкивался, рядом с ним уже оказался хмурый тип, поддержал его под локоть и слегка подтолкнул к открытой двери подъезда. Молча поднялись на последний, пятый этаж, дверь квартиры распахнулась без звонка. В темной прихожей Рэму предложили снять плащ и пройти в комнату.

Обычная московская квартира со стандартной мебелью и несколькими книжными полками. Рэм бросил на книги профессиональный взгляд и понял, что интересы хозяина по этим книжным корешкам не определить — случайный набор.

Из соседней комнаты вышел пожилой человек с короткой седой шевелюрой, взглянул на Рэма, издал непонятный звук губами и быстрым движением руки показал на низкое кресло. Сам сел в такое же напротив. Рэм послушно опустился и поставил у ног свой кейс.

— Вы не догадываетесь, Рэм Васильевич, с кем имеете дело? — спросил седой глуховатым голосом.

Рэм пожал плечами.

— Судя по тому, что вы в курсе нашей договоренности с генералом Грязновым о моей помощи при осмотре квартиры Кокорина, думаю, что вы действуете вместе с милицией. Я ошибаюсь?

— Нет. Мы на самом деле действуем вместе. В рамках одного дела. И задачи тоже в чем-то совпадают. И ему, как вы поняли, и нам нужна ваша помощь. Вот для этой цели я и попросил привезти вас сюда. Но, как вы, вероятно, догадываетесь, разговор должен остаться сугубо между нами.

— Я понял. Я согласен. — Рэм сейчас готов был согласиться на любые условия, лишь бы покинуть этот дом, как говорится, в добром здравии.

— Очень хорошо. Но нам нужны определенные гарантии.

— В каком смысле? — не понял Зотов. — Разве это я должен вам давать гарантии, а не наоборот?

— Гарантии бывают взаимными, когда они обоюдны, — туманно ответил седой. — Я имел возможность ознакомиться с вашими журналистскими работами, могу представить себе круг ваших творческих интересов, ту тематику, к которой склоняется ваше весьма способное, разоблачительное перо. Естествен был интерес и к той части общества, в которой вы вращаетесь, — к вашим родным и знакомым. И должен заметить, что ваша творческая искренность, в чем-то определенная смелость, честность нам импонируют. Просто иногда бывает немного даже обидно, когда человек, словно слепой котенок, тычется в разные стороны в поисках пути к истине, когда дверь, вот она, рядом, и широко открыта. Вы понимаете меня?

— Не совсем, — честно сказал Рэм. Не нравилась ему вся эта история, уж больно откровенно напоминающая вербовку в агенты КГБ. Так, как ее обычно показывают в фильмах и романах последнего времени.

— Понимаете… — без всякой улыбки возразил седой. — Дураком надо быть, чтоб ничего не понять. А вы считаете себя очень проницательным человеком и уже решили, что я вас вербую как тайного агента. Разве не так?

— Очень похоже, — согласился Рэм. — Только не пойму, зачем я нужен специальным службам? Какая от меня может быть польза?

— А вот это уже более конкретный разговор. Мы к нему подойдем. Пока же я хотел бы, с вашего разрешения, продолжить свою мысль. Так вот, некоторые ваши коллеги жалуются, что служба безопасности не дает им нужной информации, держит свои архивы закрытыми, мешает, так сказать, поиску истины и, естественно, торжеству справедливости. В этом есть немалая доля правды. Мы и в самом деле не всем и не всякому имеем возможность, а иной раз и желание давать информацию. Потому что вам, конечно, известно изречение о том, что владеющий информацией владеет миром. И мне нет необходимости рассказывать вам многочисленные истории, приводить исторические примеры, когда важная информация, попав в нечистые руки, наносила иной раз поистине непоправимый ущерб государству. Известно вам также, что ради получения информации подобного рода работают во всем мире сотни, тысячи спецслужб. Миллионы профессионалов! Зачем я вам это говорю? А затем, чтоб вы знали: ваш коллега Вадим Кокорин, в силу разного рода обстоятельств, стал носителем именно такой, закрытой, опасной информации, которая могла, будучи обнародованной, нанести определенный моральный, а возможно, и физический урон государству. Мы не будем сейчас вдаваться в тонкости конкретной проблемы, но остановимся лишь на одной частности. Господин Кокорин был нами предупрежден, что среди документов, которыми его снабдили представители российской эмиграции в Штатах, имеются сведения, не подлежащие оглашению. Однако он не внял предупреждению, не пожелал встретиться для выяснения отдельных обстоятельств, и в результате вы сами знаете, как печально все окончилось. Не торопитесь, — остановил седой уже готовое сорваться с уст Зотова обвинение в адрес органов безопасности. — Я вам с полной ответственностью заявляю, что к убийству вашего коллеги мы никакого отношения не имеем. И сами заинтересованы найти убийц или убийцу. Хотя для того, чтобы понять, откуда подул ветер, большого напряжения не нужно.

— А зачем вы мне все это рассказываете? Да еще в таком таинственном антураже, вероятно, здесь у вас явочная квартира, да?

— Не старайтесь казаться более наивным, чем следует, — спокойно ответил седой. — Мы нечасто ведем подобные беседы. Но если уж ведем, то должны быть уверены, что информация падает на подготовленную почву.

— Значит, вы считаете, что я уже подготовлен для… ну для каких-то ваших целей?

— Естественно. Больше того, активно помогая следствию отыскать документы, спрятанные вашим бывшим другом, вы будете постоянно информировать нас о ходе этой работы. Вы станете самым заинтересованным лицом в этом поиске. С тем чтобы мы могли в решающий момент первыми изъять эту информацию, понимаете?

— А если я скажу «нет»?

— Вы же умный человек. И вас вовсе не привлекает судьба Кокорина. Он не только не внял серьезному предупреждению, но, как нам стало известно, попробовал поторговаться. И вот результат. А чтоб у нас не оставалось сомнений в вашей преданности нашему общему делу, вы сейчас прочтете и подпишете этот документик.

Седой обернулся к небольшому журнальному столику за своей спиной и подвинул его, поставив между собой и Рэмом. На столике лежал листок бумаги с напечатанным текстом и авторучка. Жестом предложил Зотову ознакомиться.

«Классика!» — усмехнулся про себя Рэм и взял в руки листок.

Это была подписка о сотрудничестве. И текст был незамысловатым.

«Я, Зотов Рэм Васильевич, 1966 года рождения, москвич, исходя из высших интересов государственной безопасности Российской Федерации, добровольно соглашаюсь работать на органы Федеральной службы безопасности и выполнять личные инструкции полковника ФСБ Круглова Б. Н. Мне разъяснено, что в случае разглашения государственной тайны и сокрытия сведений, имеющих государственное значение, я могу быть привлечен к уголовной ответственности. Для связи выбираю себе псевдоним Поэт».

— Прочли? Поставьте свой автограф и сегодняшнее число.

— Выбора, значит, у меня нет?

— Полагаю, что нет. Как не должно возникнуть и мысли о том, что наш с вами разговор может быть кому-то пересказан. Это только очень глупые люди думают: вот дайте только выйти, а там уж я вам покажу… Для связи с вами у нас будет такой пароль. Вы, естественно, читали Достоевского?

— Да… в общем… — растерянно пробормотал Зотов.

— Вот и отлично. Подойдет человек и передаст вам привет от Порфирия Петровича. Устраивает?

— Да, — почему-то кивнул Зотов, хотя все в нем протестовало и кипело. Но от собеседника исходил какой-то неприятный холод. Как в морге, где с утра был вынужден побывать Рэм.

— Прекрасно, зовут меня Борис Николаевич, пусть это вас не смущает. Подписывайте, подписывайте! Вот так, все правильно, — добавил он, складывая листок пополам и пряча его в карман. — В этом, — он ткнул себя пальцем в то место, где лежала подписка, — практически нет особого смысла. Кроме одного. Вы же знаете, как презирают у нас так называемых стукачей. Но они обретают это имя лишь после разоблачения. А до того все эти люди, в большинстве своем весьма и весьма уважаемые, известные в обществе, честно и верно служат ему не за страх, а именно за совесть. Понимаете? Прежние жестокие времена, к счастью, прошли, закончились, канули в небытие. И слава богу! А вы, кстати, подумайте на досуге и составьте мне примерный список тех материалов, которые вам необходимы в вашей журналистской работе. Если среди них будут закрытые, мы посмотрим, что можно сделать, чтобы, так сказать, приоткрыть завесу, понимаете?

— Плата за страх… — с иронией заметил Зотов.

— Я не заметил, чтобы вы чего-то испугались. Страх, как вы сказали, может появиться лишь в одном случае: если вам вдруг захочется рассказать кому-нибудь о нашем разговоре. Ну а теперь, я полагаю, мы можем обсудить с вами, Рэм Васильевич, обстоятельства, при которых вам удалось убежать от тех неизвестных, которые, по вашему мнению, хотели вас похитить… Надо, чтобы ваш рассказ генералу Грязнову выглядел максимально правдиво. Что мы чуть позже и проделаем.

КЛЮЧИ ОТ КВАРТИРЫ

Водитель микроавтобуса сообщил Грязнову малоутешительные сведения.

Провожатого, прибывшего за Рэмом Васильевичем в редакцию еженедельника, никто толком не видел. Он позвонил снизу, из проходной, где у дверей висит внутренний телефон. Даже вахтерша не обратила внимания: тут же весь день толкутся, звонят кому-то, кого-то упрашивают, уговаривают, печалятся, и кто с чем — с жалобами, письмами… А машина? Да не видела она никакой машины! Окна в другую сторону выходят. И никто из редакции тоже не видел. А Рэм просто вышел, огляделся, кивнул вахтерше, спросил, кто за ним приехал, и вышел за дверь. Больше не возвращался.

Сведения эти были насколько скудными, настолько и огорчительными. До такой степени, что Вячеслав Иванович распорядился немедленно отыскать домашний адрес Зотова и послать туда оперативников. Он почти не сомневался, что журналиста похитили. Зачем? А причину мог объяснить прежде всего тот факт, что разговор между Грязновым и Зотовым кем-то прослушивался. Только вот зачем? А затем, стало быть, чтобы с его помощью опередить возможные действия того же Грязнова и отыскать отсутствующие документы.

Хотелось надеяться, что документы до сих пор не найдены. Кем? Такой вопрос даже и не ставился, тут, к сожалению, все ясно. Стрелка поиска указывала все время в одну сторону, в ту, где расположена контора, которая все меньше приязни вызывала у Вячеслава Ивановича.

Понимая, что в сложившейся ситуации больше они ничего не получат, Грязнов приказал своим заканчивать работу, отпускать уставших людей, закрыть на все замки и опечатать квартиру. До того момента, пока не найдутся родственники покойного. Наверное, Турецкий найдет его мать в Петербурге. А вообще-то у Вадима Кокорина были друзья, приятели, коллеги наконец, которым, видимо, не должна быть безразлична память погибшего. Ну вот пусть на досуге сами и займутся ею. В смысле — памятью.

Когда с помощью все тех же отмычек закрывали дверь, эксперт сообщил Грязнову, что на замках не обнаружено никаких следов от слепков или от грубой работы с отмычкой. Это означало, что вчерашние посетители владели ключами от этой квартиры. А где они их взяли? Может быть, у самого Вадима?

Как только Грязнов спустился, водитель «форда» тут же протянул ему телефонную трубку.

— Слушаю, Грязнов.

— Вячеслав Иванович! — раздался неожиданно бодрый голос Николая Саватеева, которого он посылал на квартиру Зотова. — А он, голубчик, оказывается, дома! Но трясется, как заяц, и ни с кем, кроме вас, не желает вести переговоры. Что будем делать? К нам доставить или, может, вы найдете минутку подскочить… виноват, подъехать сюда?

— А вы где? — хоть и утешающую новость принес Саватеев, что-то во всем происходящем не нравилось Грязнову. Опять нестыковки, тайны, в общем, хреновина какая-то…

— Мы на Долгоруковской. Дом напротив студии мультфильмов. Два шага от нашей конторы.

— Да знаю я, чего ты объясняешь… Ладно, пусть парень пока успокаивается, а я сейчас подъеду. На него что, покушались, что ли?

— Ага! — радостно сообщил Николай. — Вроде того!

— Ладно, — хмуро ответил Грязнов и добавил уже скорее про себя: — Кому что, а кому все казаки-разбойники… Давай домой, на Петровку, — обернулся он к водителю, — а там скажу куда…

«Сморчок» выглядел и вел себя очень странно. Страстно расширяя глаза и переходя на таинственный шепот, Рэм, как-то пугливо оглядываясь на собственные стены, пытался рассказать, как вышел из редакции, как сел в машину, как его завезли черт-те куда, в район метро «Тульская», где он и отродясь-то не бывал, и сам район для него — глухая тмутаракань… Проезжая мимо какого-то высокого дома с квадратным, типа арки проходом во двор, он решился наконец и, когда машина замедлила ход, поворачивая в этот двор, распахнул дверцу — и был таков! Ну прямо сюжетец из американского боевика, которые постоянно крутят по телевизору ближе к полуночи. Там, между прочим, и не такому можно научиться, есть варианты и покруче.

Словом, Вячеслав Иванович скоро понял, что рассказ Зотова — не результат пусть сбивчивых, но реальных воспоминаний. Темнит парень, старательно вешает на уши лапшу. Колоть его немедленно не имело смысла. И взволнован, и напряжен он был искренне — точно. Вероятно, всему этому рассказу предшествовала какая-то очень сильная психологическая встряска. Пусть успокоится и убедится, что ему поверили. А вот когда поймет это и станет сам мыслить логически, тут ему и можно будет устроить парочку нехитрых ловушек, куда он рухнет со всеми потрохами.

— Так кто ж это мог быть? — серьезно допытывался Грязнов.

Зотов лишь разводил руками.

— Что хоть говорили-то похитители? О чем спрашивали? Сколько денег требовали? — шел на выручку Грязнов.

А он только твердил: «не знаю», объясняя свою забывчивость чисто психологическим шоком — впервые же, понятное дело!

Так— то бы оно так, внутренне усмехался Грязнов, кабы он не знал, что в минуты опасности как раз и обостряются все чувства — и внимание, и память работает, как правило, с максимальной нагрузкой. Впрочем, возможно, у всех по-разному.

Словом, картинка выглядела таким образом. Разговор Грязнова с Зотовым был подслушан. Правда, неизвестно, кого здесь ловили, скорее все-таки Зотова. Вот и воспользовались предлогом, опередили, выманили и похитили. Чего добивались этим? Наверняка их интересовало в первую очередь, что Вадим привез из Америки. Собственно, единственный, правда повторяющийся в разных вариациях, вопрос так и звучал, пока ехали, как ему было сказано, в Бутово, а заехали куда-то вбок. «Где то, что Кокорин привез из Штатов?» — «А что он должен был привезти? — недоумевал Рэм. — О деньгах, что ли, речь? Так их у Вадима отродясь не водилось». — «Чего от него и от тебя было нужно ментам? За что замочили Вадима?» Ну уж на это Зотов вообще ничего не мог ответить.

— Спрашивали именно этими словами? — уточнил Грязнов.

Зотов кивнул. Он говорил им, что ничего не знает, а просто позвонил по указанному телефону, когда увидел фотографию Вадима на телеэкране. Ну еще отвезли его труп опознать, что он и сделал. И буквально все вышесказанное повторил в прокуратуре следователю.

— Как выглядели похитители?

— Один постарше, другой, соответственно, помоложе. Старший задавал вопросы, не поворачивая головы. У молодого лицо было невыразительное, трудно запомнить и описать. Да я вообще не могу похвастаться хорошей зрительной памятью, — скромно сознался осмелевший Зотов.

Вот практически и вся информация. На остальные вопросы он отвечал пожатием плеч, отрицательным покачиванием головы, ничего не говорящими междометиями.

Странные это были похитители, думал Грязнов. И попросил Зотова постараться еще раз рассказать все сначала. И уже через минуту-другую понял, что у парня просто отличная память, буквально слово в слово. Конечно, журналист, постоянная тренировка, ничего не скажешь. Вот и рассказ словно отрепетирован.

Ладно, решил он, с этим пока ясно. Никакие это были не уголовники, хоть и старались выдать себя за них. Если, кстати, старались. И скорее всего, обитают они где-то в кривых коридорах Владькиной конторы. Ну подслушали, ну перехватили, а дальше-то что? Неужели до такой степени обленились и мышей не ловят, что нашли для себя легкий способ: обложить грязновскую команду со всех сторон, чтобы, наступая на пятки, первыми прискакать к финишу? Но тогда естествен вопрос: что они знают такое, о чем пока не догадывается Грязнов?

Старательно врущий Зотов становился все более неприятен Грязнову. Можно, конечно, было бы сейчас взять его под белы ручки и снова смотаться на край света, в Бутово, да пошарить в кокоринской библиотеке, однако Вячеславу Ивановичу почему-то казалось, что там они уже ничего не найдут. Тогда где же, где находятся те материалы, за которыми также безуспешно пока охотятся «соседи»? А то, что они ничего не нашли при вчерашнем обыске в квартире Вадима, подтверждается нынешней примитивной акцией с этим «сморчком». С другой стороны, выяснив, что он ни черта не знает, они могли элементарно подтолкнуть его к попытке побега, много ума для этого не надо. А все разыграно как похищение! Подумаешь, перехватили свидетеля, попробовали прижать и, ничего не получив, выкинули из машины! Вот это, пожалуй, и есть настоящая правда, без всякой тайны и романтики. Правда, врет уж больно складно… Но это может исходить и из профессии.

И тогда Грязнов решил попробовать зайти с другого бока.

Он сказал, что теперь, после повторения рассказа о похищении, все понял и его сомнения рассеялись окончательно. Добавил, что Рэм Васильевич в столь опасной ситуации повел себя абсолютно правильно, и он сам, опытный оперативник, вряд ли бы повел себя иначе. Наладив таким образом определенный контакт, Грязнов стал советоваться, к кому бы еще обратиться из того круга журналистов или просто хороших знакомых Вадима, которые были ему особенно близки. С кем он мог бы делиться своими планами. И не только творческими. Было бы интересно поговорить с ними о характере Вадима, о его привязанностях, о его женщинах, если таковые были, о прочем, из чего складывается жизнь человека.

Зотов уже полностью пришел в себя и спокойным голосом назвал несколько фамилий, которые Грязнов тут же записал. Он был методичен, этот «сморчок», и, перечисляя интересы Кокорина, всякий раз называл новые имена. И получалось так, будто покойный дружил как бы по интересам. В каждом из этих списков неизменно присутствовала одна фамилия, которую Рэм скромно называл последней — его собственная. Он не выпячивал таким образом себя, но желающий мог увидеть, что, пожалуй, ближе товарища, чем Зотов, у Кокорина не было. Они были ровесники, их объединяли общие интересы: история, компьютер, кулинария, музыкальные пристрастия, даже в некотором роде женщины. То есть имелся определенный круг женщин, с которыми они оба предпочитали встречаться, и все прочее.

Странно, чем же этот «сморчок» может нравиться женщине? Ну Вадим — тут другое дело, парень был видный, симпатичный, спортивный. А здесь? Легкое, как говорится, недоразумение! Впрочем, загадку женской души не разгадал еще ни один философ за многие тысячелетия.

Рэм даже оживился, углубляясь в воспоминания и повествуя о них так, будто Вадим был жив и вот сейчас войдет в комнату. Момент был подходящим. И Грязнов без всякой натуги, словно бы между прочим, задал несложный вопрос:

— А запасные ключи от своей квартиры он у вас хранил? На всякий случай?

Рэм осекся. Глаза его беспокойно заметались, и Грязнов понял, что попал в точку. Теперь только дожать, не дать ему расслабиться.

— Почему вы так решили? — Зотов был по-детски растерян.

— Я так вас понял. Вы несколько раз повторили, что могли зайти к нему в любое время. На правах хорошего друга. Что это было вполне нормальным явлением. Чего ж тут странного? А при обыске в гостинице мы не обнаружили в его карманах вообще никаких документов. И никаких ключей. Вы, как я понимаю и глубоко верю вам, — Грязнов для большей убедительности даже прижал свою широкую ладонь к сердцу, — не могли знать о его гибели. Однако в тот же вечер кто-то побывал в квартире Кокорина и унес оттуда все компьютерные материалы, учинив предварительный обыск. Это могли сделать те люди, которые вынули ключи из его кармана. Но у человека, живущего в одиночестве, не могут быть только одни ключи. Вот, к примеру, лично я вторую связку держу у своего друга. А еще одну, для контроля, у племянника. Логично? — И, дождавшись кивка, он продолжил: — Поэтому я подумал, что коль скоро вы были Кокорину наиболее близки среди других его приятелей и коллег, то и ключи свои, второй их экземпляр, он наверняка держал либо на работе, в сейфе, либо у вас.

Грязнов открыто улыбнулся, и Зотов сдался.

— Да, конечно, ключи у меня, — вздохнул он покорно, но тут же воскликнул: — Но я ими никогда не пользовался!

— А это уж ваши личные с ним дела, Рэм Васильевич. — Грязнов был доволен. — Значит, если вы не станете возражать, я их возьму пока у вас? Во избежание, так сказать? Но они никуда не денутся и будут немедленно переданы его матери, родственникам, если таковые отыщутся и обратятся к нам, на Петровку. А теперь скажите мне, какие свои материалы он боялся хранить у себя дома и поэтому передал их вам? При этом я совершенно, можете мне поверить, не укоряю вас в том, что в беседе со следователем, — Грязнов сознательно опустил слово «допрос», чтоб не пугать ответственностью, — на этот вопрос вы дали отрицательный ответ. Вам надо было прийти в себя после увиденного в морге, обдумать, принять решение и так далее. Да вот и вопросы похитителей, скорее всего, тоже насторожили. Не так ли? И еще вы наверняка подумали: а вдруг они нагрянут к вам сюда, всех перепугают, устроят форменный обыск, перевернут квартиру вверх дном…

Зотов поразмыслил и кивнул.

— Вот я и подумал, что, видимо, не зря эти типы, что были на черной «Волге», о которой вы рассказывали, так вцепились в вас. И вот теперь от вас лично зависит, найдем мы убийц вашего друга или будем еще долго блуждать в потемках. А в это время некие заинтересованные лица будут похищать свидетелей и шантажировать их, верно?

И снова кивок. Вынужденный какой-то. Но все равно победа. Больше у Грязнова сомнений не оставалось.

— Конечно, я отдам вам этот дневник, — сказал вдруг Зотов. — Но при одном жестком условии.

— Каком?

— Вы дадите мне честное слово, — Зотов вдруг сморщился и резко отмахнулся, — хотя какое сейчас может быть… Ладно. Но никто не должен знать, что этот дневник хранился у меня. Это хоть можете обещать?

— Я могу дать вам свое честное слово, — жестко сказал Грязнов, — а что ему действительно можно верить, вам подтвердят те десятки, если не сотни, матерых уголовников, которых лично я отправлял за решетку. И ни один из них не был на меня в обиде. Ненавидели — да, пробовали убить — тоже, но никто ни разу не обвинил во лжи. Устраивает?

— Вполне.

— Я примерно догадываюсь, Рэм Васильевич, чем продиктована эта ваша просьба, и обещаю не подвести вас.

— Хорошо. — Зотов поднялся с дивана, на котором расслабленно полулежал, и ушел в другую комнату. Порывшись среди множества книг, заполнявших книжные полки, вернулся с общей тетрадью.

Грязнов заметил при обыске в квартире Кокорина, что хозяин, следуя, возможно, доброй писательской традиции, предпочитал пользоваться хорошей перьевой ручкой. Именно «паркер» лежал у него возле компьютера.

— Это, — сказал Зотов, протягивая Грязнову тетрадь, — дневник самого Вадима. Только почерк у него собачий… был. Если чего разберете… Так, общие впечатления, какие-то оценки, наброски портретов — для памяти. Она у него была достаточно хорошей…

— А у вас? — с улыбкой спросил Грязнов.

— Не жалуюсь, — автоматически ответил Зотов и, вздрогнув, посмотрел на генерала.

Грязнов же сделал вид, что не обратил внимания на его ответ.

— И это все, что он привез с собой из Штатов? — спросил с удивлением.

— Ну что вы! Я ж, кажется, говорил, что у него был также своеобразный дневник его отца, который, собственно, и должен был лечь в основу серии публицистических материалов Вадима. Но где все это? Что-то он, естественно, держал в компьютере. А вот где оригиналы? Убей бог…

— У кого-то из ваших общих знакомых?

— Исключено, — твердо заявил Зотов, и Грязнов понял, что так оно и есть.

— Тогда остается искать в его доме. Где уже побывали посторонние. К сожалению. Но может быть, они не нашли? Может, у него какой-то там хитрый тайник имеется? Вы не в курсе?

— Это надо увидеть своими глазами…

— Так, может быть, мы с вами махнем туда еще разок? На ночь-то глядя. Ключи есть. Соседи там вполне приличные люди, подтвердят отсутствие у нас криминальных намерений. Вы ж там все знаете, а мы — как слепые котята. Давайте? Туда и обратно. А если опять объявятся шантажисты, вы им скажете со свойственной вам искренностью, что поддались на мои уговоры, но, к сожалению, ни черта нигде не обнаружили. Вот и пусть умываются.

Зотов снова нахмурился в раздумье, но, так как генерал не требовал от него каких-то новых признаний, согласился с предложением.

Нине Петровне, маленькой, испуганной женщине, сидящей на кухне в компании капитана Саватеева, Грязнов сказал, что они ненадолго съездят с ее сыном в одно место и через часок с небольшим доставят его домой. Чтоб она не волновалась. А если кто будет звонить и интересоваться, кто был да куда уехали, отвечать надо просто: не знаю, и все. Сын вернется — сам и расскажет.

Оперативников наконец отпустили, а Грязнов с Саватеевым и Зотовым отправились снова в Бутово.

По дороге, все время мыслями возвращаясь к дневнику Вадима, Грязнов спросил у Рэма, почему, по его мнению, Кокорин не держал этот свой дневник дома? Он же смотрел дневник и сам сказал: отдельные наблюдения, зарисовки, портреты. Может быть, фамилии лиц, о которых шла речь, были нежелательны для освещения в прессе?

Все может быть, кивал Зотов. Но это можно узнать лишь в том случае, если удастся выстроить весь ряд действующих лиц, понять их взаимозависимость, а также твердо знать, кто из них чем занимается. Может, там агенты ЦРУ. Или КГБ. Кто, в самом деле, знает?

Логично мыслит, отметил Грязнов. Скорее всего, так оно и есть.

Однако, так это или нет, могло ответить только время, потраченное на доскональное, тщательнейшее изучение фактуры дневника. Сам Грязнов разбирать синие каракули журналиста не собирался, не его это дело, не царское. Хотя можно было бы сказать, что и не генеральское — ничуть не хуже. Вот пусть Сашка, которому все равно путь лежит в привычный для него Питер, и занимается в дороге «кроксвордами», как выразился незабвенный Аркадий Исаакович…

Соседи, естественно, узнали Рэма Васильевича, немедленно посочувствовали общему горю, тихо присели в прихожей, если что от них вдруг понадобится. Увы!

Весьма неплохо ориентировавшийся в библиотеке Кокорина, Зотов немедленно залез на одну полку, другую, сгрузил некоторые книги на пол, словом, вел себя как хозяин.

— У нас были довольно близкие интересы, — объяснял он, неожиданно застеснявшись, — вот и с книгами тоже. У него от отца еще много осталось. Ну то, что не конфисковали при обыске. Философия, история. Он все-таки толковый был мужик, папаша Игорь Владимирович, хоть и не очень умный в житейском смысле.

Грязнов удивился такой оценке.

— А что вы под этим подразумеваете?

— Ну как вам сказать… — «Сморчка», кажется, потянуло в философию. — В тех условиях, я имею в виду семидесятые, по-моему, довольно глупо было столь откровенно фрондировать. Опыт Сахарова мог уже чему-то научить. А так? Ну чего он, в сущности, добился? Посадили. Лишился семьи. Потом вообще вытурили за бугор. Это хорошо, что тут, — Рэм постучал себя по лбу, — что-то имелось в загашнике. Да если б наши узнали, наверняка не отпустили бы! Ни на кого бы не променяли! Это ж стратегические знания! И как они тогда лажанулись!

— А как бы вы поступили на его месте? — сделав наивное лицо, спросил Грязнов.

— Я?! Ну, во-первых, если честно, я бы наверняка не полез в диссидентство. Это ведь теперь детям рассказывать интересно. Вроде бы даже героические истории получаются. Вот, мол, чьими неустанными трудами, муками и кровью были достигнуты кардинальные перемены в нашем обществе. Знакомое выражение? А в нем столько же правды, сколько и цинизма. Во всяком случае, я почти уверен, что многие ведущие нынешние наши демократы ни за какие коврижки не повторили бы поступков Вадькиного папаши и иже с ним, не зная совершенно определенно, чем все в конце концов должно было закончиться где-нибудь в конце восьмидесятых годов. Вы не согласны?

Грязнов машинально кивнул. Но не столько соглашаясь с Рэмом, сколько своим мыслям о том, что поле битвы, где сражались герои, чаще всего достается мародерам. Кажется, нечто подобное он мельком прочитал на какой-то вывеске или афише, когда проезжал по городу, и еще, помнится, удивился горькой точности мысли.

Хотя, если быть перед самим собой, а не перед микрофоном на площади, до конца честным, Грязнов в силу своей профессии не видел героев на том, уже забытом поле семидесятых — восьмидесятых. Разве что академик Сахаров, да и тот скорее от Бога, чем от людей. К тому же и оценка основного круга лиц, с которыми приходилось общаться сыскарю Грязнову, носила определенно негативный характер.

«Сморчок» продолжал что-то говорить по поводу всеобщего сегодняшнего пофигизма, отсутствия идеалов, полной замены идей потребностями, а Грязнов краем уха слушал его и будто погружался в пучину уже привычной массовой газетной информации — все это было слышано и читано миллион раз, ничего нового.

Другое хуже — новый обыск не давал никаких результатов. Правда, случайно удалось обнаружить старую записную книжку Кокорина, пухлую и растрепанную, с несколькими сотнями фамилий и наверняка давно сменившимися телефонами и адресами. Листая ее, Вячеслав Иванович неожиданно наткнулся на уже известную ему фамилию Е. Е. Невской, проживающей в Ленинграде. Это, вероятно, та самая женщина, что звонила по поводу фотографии на телевидении. Значит, знакомство старое, книжке ведь лет десять, не меньше, на вид, во всяком случае. И она определенно подлежала внимательному изучению.

Не особо надеясь получить какую-либо информацию на этот счет от Зотова, Грязнов все же поинтересовался, не знакома ли ему такая фамилия.

— Невская? — Он покачал в раздумье рыжими своими лохмами и ответил отрицательно. Возможно, и слышал. Но — кто, что, не знает.

— Из Ленинграда, — подсказал Грязнов.

— Не могу сказать с уверенностью, — вычурно заявил Зотов, — поскольку баб у Вадьки всегда хватало. И в какой бы город он ни поехал в командировку, всюду имел возможность у кого-нибудь, как он говорил, разбить временный табор. Такой человек! — Рэм с укоризной развел руками. Похоже, что сам он похвастаться подобными успехами не мог, а оттого, как известно, и виноград зелен.

Грязнов же сразу понял, что эта Елизавета Невская может стать неплохой зацепкой. Ведь всего два звонка и было-то. И если даже близкий приятель ничего не знал о женщине, с которой Вадим, возможно, общался больше десятка лет, это говорило лишь о том, что сам Вадим не собирался их знакомить. Причины? Они могут быть разными. В том числе и достаточно серьезными.

Вот с такими мыслями Грязнов закончил обыск.

Зотов пообещал пошарить в компьютере в редакции, может, там что-то осталось. Если Вадим, конечно, вводил туда какую-либо информацию.

Рэма привезли домой. Грязнов попросил Саватеева подняться вместе с парнем в квартиру, убедиться, что там все в порядке, и извиниться перед хозяйкой за доставленные неудобства. Генерал для этого не нужен, хватит и капитана.

В КУПЕ «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

— Саня, так ты решил с поездкой? — спросил Грязнов.

— Да, сегодня и отправляюсь. Командировка в кармане. Я имел в виду командировочные. Поэтому традиционный посошок не отменяется.

— Во сколько?

— Как обычно. Около полуночи. Вагон шестой.

— У меня кое-что имеется для тебя, значит, подскочу обязательно.

Этот телефонный разговор состоялся в десятом часу вечера. А в половине двенадцатого Турецкий с Грязновым сидели друг против друга в двухместном купе «Красной стрелы» и, пока не появился второй пассажир, немного выпивали и закусывали.

— Я тебе на дорожку небольшой сюрприз приготовил, — сказал Грязнов. — У нашего «сморчка» пробудилось нечто напоминающее совесть, и он выдал дневник Кокорина, который тот вел во время поездки в Штаты. Я полистал, но вижу, что это не по моей части. Скорее по твоей, Саня. Ты получишь много удовольствия от чтения.

— Загадками говоришь, — недоверчиво заметил Турецкий, ожидая подвоха. И был рядом с истиной.

Когда Грязнов торжественно протянул ему общую тетрадь, на лице генерала было написано торжество. Турецкий открыл ее — в одном, в другом месте, попробовал прочесть несколько фраз при не очень ярком вагонном освещении, хмыкнул и отложил дневник в сторону.

— У него что, не было с собой какого-нибудь ноутбука? — задал риторический вопрос Александр Борисович. — И что это за манера подражать классикам мировой литературы?

— Почему? — с улыбкой спросил Грязнов, довольный произведенным эффектом.

— А ты когда-нибудь видел хоть страничку текста, написанного Достоевским? Или Пушкиным?

— Не приходилось. А что?

— А то, что там черт ногу сломит. Не говоря уж о нормальном человеке. Хорошо, что этот наш хоть не гусиным пером писал… Задал задачку.

— Я, когда полистал, — продолжил Грязнов, — сразу понял, что у него в школе чистописание не преподавали. Но что-то понять можно. Вот тебе и развлечение на дорожку. И еще фактик для полноты картины: «сморчок» незнаком с мадам Невской из Питера. Хотя ее фамилия фигурирует в записной книжке Кокорина как минимум десятилетней давности. Подумай, что тут может быть за игра.

И Грязнов рассказал другу о событиях последних часов: исчезновении свидетеля, о его странном похищении, двух обысках в квартире Кокорина, закончившихся практически ничем. Турецкого в этом рассказе больше всего заинтересовало похищение, и он спросил, какие соображения по этому поводу у Славы.

— Вот, следи, — сказал тот. Он вынул из кармана свое удостоверение, держа двумя пальцами, ловко открыл его, сунул под нос Турецкому и, с легким хлопком закрыв, спрятал обратно в карман. — Ну, что успел увидеть?

— Вашу физиономию, генерал, при погонах! — радостно заявил Турецкий и тут же охладил пыл: — Такие фокусы мы с вами еще на юрфаке, если помните, умели демонстрировать. И соревновались, у кого ловчей получится. К чему демонстрация?

— Я показал это «сморчку» и спросил, таким ли образом ему предъявлял свои корочки похититель? Он даже восхитился: один, говорит, к одному. Он тоже успел разглядеть лишь физиономию при погонах. Вывод?

— Это был кто-то из наших? — «догадался» Турецкий.

— Или «соседи». Но зачем, если мы работаем бок о бок? Или у них уже и между собой конкуренция?

— Ну не будь таким наивным, Славка! А когда было иначе? Давно уж пора относиться к таким вещам спокойно. Шпиономания — это же конек контрразведки. Иначе они и гроша ломаного из бюджета не получат. А так как они давно уже привыкли загребать жар чужими руками, в данном случае, скажем, твоими, то и подход соответственный. Как он, не сознался?

— Ты имеешь в виду «сморчка»?

— А кого ж еще!

— Темнит. Но, думаю, пуганули его. Был в полной расслабухе.

— Однако дневник-то он не им отдал, а тебе. Значит, не так глуп, как представляется. И дневник этот ты пока, надеюсь, не внес в список вещдоков, да?

— Ты за кого меня держишь? — почти обиделся Грязнов.

— Извини, — улыбнулся Турецкий. — Речь о том, были ли тому свидетели? Ну когда он отдавал дневник тебе?

— С глазу на глаз.

— Вот и отлично. Пока я его не исследую от корки до корки, тишина в студии, никому ни слова. Ну? — Турецкий взглянул на свои часы: — Пора отвальную. Надеюсь, вы тут без меня что-нибудь сможете накопать.

— С тем же пожеланием, — Грязнов поднял стакан с остатками коньяка. — Кажется, на этот раз дорога у тебя будет спокойная. Я посмотрел на проводниц — слоны, а не бабы, с ними шуры-муры не заведешь. И к лучшему. Отдохни, почитай.

Турецкий свернул тетрадь трубочкой, сунул в карман пиджака и вышел из купе проводить друга. Они постояли на перроне возле вагонной двери под изучающим взором действительно мужеподобной проводницы, Турецкий выкурил последнюю папиросу, и наконец проводница пригласила отъезжающих занять свои места. Слава махнул рукой и пошел к зданию вокзала. А Турецкий вернулся в купе и, включив свет над головой, улегся, не раздеваясь, с тетрадкой в руках.

Вошедшая вскоре проводница — она была уже без громоздкого своего пальто и не казалась могучим изваянием, символизирующим незыблемость эмпээсовских устоев, — попросила билетик и деньги за постель. Отдав требуемое, Турецкий, придав своему голосу максимум проникновенности, которая, он знал, действовала на женщин среднего возраста и не награжденных господом чрезмерным интеллектом, попросил проводницу, чтобы она, по возможности конечно, не подселяла к нему второго пассажира.

Эту просьбу она встретила снисходительной и немного загадочной улыбкой, приятно расцветившей ее грубоватое лицо. Она выпрямилась, словно расправила плечи, и полностью перегородила широченными бедрами дверь купе.

«Батюшки!» — едва не охнул Турецкий, вообразив, на какие догадки подвиг он этот монумент.

— А если дамочка? — Она сказала это таким тоном, будто уже заранее была согласна на любые его условия. И при этом игриво щурила глаза, полагая, видимо, что это придает ей больше загадочности и шарма.

— Слишком дорогое удовольствие! — перевел все в шутку Турецкий. — А я хочу отдохнуть… почитать, подумать.

— Ну никогда не поверю, — повела она пышным плечом, — чтоб генералу — и дорого!

— Ну почему же генерал? — стал он зачем-то оправдываться перед этой жеманно мурлыкающей слонихой. — Я никакой не генерал.

— Да ладно, — простила его проводница. — А кого ж тогда другой генерал-то провожал? Они, генералы, полковникам ручкой не машут!

— Ах ты моя наблюдательная! Ах глазастая! — вырвалось у Турецкого. — Это ж надо! Все успела углядеть!

— Работа такая, — весьма двусмысленно ответила она.

— Это понятно… Но соседку тоже не надо. Лучше для начала дай-ка мне, дорогуша, парочку чаю, да покрепче.

— Вот сейчас закончу с билетами, и отчего ж, можно и чаю. Для начала. А вы бы все ж заглянули в служебное купе, вдруг понравится? Ну, пойду! — И снова игриво подмигнула с очень большим значением.

Прекрасно понял Турецкий, о какой попутчице была речь. Они, эти ловкие проводницы, нынче словно бандерши. Всегда готовы обслужить богатенького клиента, взыскующего дорожных приключений. И «случайная» попутчица сидит сейчас в служебном купе в ожидании вызова. Не вагон, а бордель на колесах. А что поделаешь, жить-то все хотят… Да ведь и она вполне искренно сказала: работа такая.

Конечно, никуда он не пошел. Лежал и читал, пока не вошла проводница с подносом, на котором стояли два стакана чаю в подстаканниках, лежали сахарные кубики и пачки с печеньем.

— Может, еще чего пожелаете?

Была она уже без куртки, в голубой форменной рубашке, подчеркивающей неуемное богатство ее бюста. В движениях ее чувствовалась своеобразная грация, живо напомнившая Александру Борисовичу сходные ситуации в прошлом, и, к слову, не таком уж далеком, когда превыше всего остального его привлекало в женщинах ощущение новизны, неожиданности и даже пусть некоторой комичности ситуации. Откуда-то проклюнулась шальная мыслишка: уж не себя ли на крайний случай имела в виду проводница?

— Зовут-то тебя как? — спросил Турецкий, подумав, что обращение на «вы» как-то не очень уместно.

— Ольга, — ответила она, опираясь о столик и глядя на него сверху вниз, — Оля.

— Я почему-то так и подумал… имя подходит. Присядь. А вы тут не боитесь?

— Чего? — удивилась она, садясь напротив и упираясь ладонями в мощные свои ляжки.

— Да вот хоть тот же генерал, которого ты видела. Он же из милиции. А вдруг и я из той же конторы. А ты мне… ну, предлагаешь попутчицу, скажем так. Не опасно?

— Я тебе скажу, родненький, — она качнулась к нему, — что как раз такой клиент больше всего интересуется, с кем ехать придется. А если ты ему вариант предложишь, иной так отрывается, что за его здоровье опасаешься. Чего ж не поглядел-то?

— А чего глядеть зря? Может, мне вот такие, как ты, по вкусу, а остальные не нравятся? Что скажешь?

— Хитер ты, генерал, да я больше не по этой части, поэтому отдыхай теперь, если сможешь.

— Это почему же?

— А потому, что у твоего соседа, — она показала большим пальцем себе за спину, — появилась попутчица. А он крутой мужик, видать. Так что лучше быстрей засыпай…

— Придется, — засмеялся он и, окинув еще раз взглядом ее фигуру, добавил: — Хороша! Для того, кто понимает…

Она, уже выходя, задержалась у двери, обернулась:

— Симпатичный ты мужик, хоть и генерал. Ладно уж, если спать не будешь, после Бологого, может, и загляну. Дверь-то закрой, а защелку — не нужно… А ты, поди, еще и хулиган? Ну-ну!

И царственно вышла.

«Ну вот тебе и приключение, господин особо важный, — хмыкнул Турецкий. — Значит, мужик ты еще симпатичный, и поэтому не должен быть эгоистом… Ты теперь просто обязан сделать этой Олечке приятное».

Попив чаю с печеньем, он собрался сходить в туалет — умыться перед сном. А заодно тянуло почему-то заглянуть, по ошибке естественно, в соседнее купе, чтобы увидеть, от чего отказался. Тем более что и дверь туда была открыта. А до Турецкого вот уже с полчаса доносился раздражающий женский смех.

Он так и сделал, заглянул в открытую дверь и тут же извинился. Но успел увидеть хозяина — явно поддатого крупного коротко стриженного молодца, выглядевшего, впрочем, вполне прилично — в белой рубашке с пестрым галстуком и такими же широкими подтяжками. Пиджак его болтался на вешалке. А напротив на диване устроилась худощавая брюнетка в больших притемненных очках. Это она смеялась так раздражающе-зазывно. Турецкий, как джентльмен, кивнул с улыбкой и пошел дальше, словно чувствуя на спине надменный взгляд «пассажирки». Подумал, что коленки у нее вроде бы и ничего, но вряд ли клиента может ожидать здесь что-то особенное, скорее всего, элементарный секс, больше напоминающий набор физкультурных упражнений, поскольку она — явная профессионалка. Они, эти дамы, и сексом предпочитают заниматься в очках, считая, что это придает больше таинственности. Или возбуждает, черт их разберет…

Нет, конечно, никогда не был снобом Александр Борисович, особенно в любовных делах, что тут говорить! И ни перед кем не хвастался своими победами на этом фронте. Единственное же, чего он не терпел, — это обыденности, преснятины. Каждый раз он ожидал какого-нибудь, пусть даже малого, открытия. А иначе все это действительно превращалось в какую-то гигиеническую необходимость. Вроде обязательной чистки зубов. И та голенастая брюнетка не вызвала у него ни малейших эмоций. А вот богатырская Ольга… Если, конечно, она не передумает, это может быть интересно со всех точек зрения — и прежде всего чисто зрительной: нечто яркое, могучее, кустодиевское. Как эти его знаменитые чувственные купчихи. А что, для кого-то они, возможно, были недостижимым идеалом!

Но все эти, в сущности, никчемушные легкомысленные размышления быстро отошли на второй план и позабылись, потому что, вернувшись в свое купе, Турецкий защелкнул дверь поворотом замка, но стопор не поднял — на всякий случай! — и снова завалился со своим дневником.

«Черт возьми этих писателей со всеми их эмоциями, сентенциями и прочей хренотенью, — подумал несколько минут спустя. — А ведь затягивает же понемногу. Будто ты наблюдаешь в замочную скважину за чужой жизнью. И видишь то, что тебе, в общем, хорошо известно, но почему-то совсем с другой стороны. И ты помимо желания как-то вдруг начинаешь принимать игру чужого воображения как нечто очень близкое тебе, как твою собственную, и тут тянет возражать: нет, брат, врешь, не прав ты, и так далее, и тому подобное. Но тебя уже затягивает дальше, а что там, на следующей странице? В новом круге жизни. В чужой судьбе. Ты начинаешь следить за отсутствующим действием, которым представляется этот неупорядоченный набор наблюдений. Есть какая-то притягательная, странная тайна в строчках, написанных чужой рукой. Особенно когда тебе уже известен финал этой трагической истории…»

Трудно было разбирать каракули. Но, как оказалось, интересно.

Кокорин писал не для потомков, а для себя. И это был, в сущности, не дневник в буквальном смысле этого слова, а нечто вроде записной книжки писателя, где отдельные наблюдения или факты просто фиксировались, и рядом — почти готовый текст, со своим сюжетом, с наметками характеров, с портретными зарисовками. Вероятно, как и большинству журналистов, автору дневника мерещились лавры беллетриста. Ибо слово любого, даже самого выдающегося журналиста — все равно однодневка, в то время как весьма средняя книжка писателя может претендовать на вечность. Ничего не скажешь, великая несправедливость судьбы!

И еще одна деталь несколько озадачила Турецкого. Дневник начинался как бы с полуфразы: «…И вот поэтому…» Это могло означать, что начало, если таковое имелось, было в другой тетради. Так сказать, предыдущей. А где она? Или где возможное продолжение? В общем, сплошные загадки.

Ковыляя поначалу от буквы к букве, от слова к слову и так далее, Турецкий каким-то самому ему непонятным образом втянулся в чтение, вошел в ритм писавшего, в его настроение, и вдруг почувствовал, что уже разбирается в тексте почти без труда. И тогда он вернулся к началу…

ДНЕВНИК ВАДИМА КОКОРИНА

«…И вот поэтому вспомнил также и рассказ о его развеселой поездке в «Париж и область», как было напечатано в командировочном удостоверении, выданном Валере Главным управлением московской торговли…

Он убеждал, хоть никто не верил, что та командировка возникла случайно. С любопытной преамбулой. Встретил однажды в ЦДЛ приятеля, который был в очень хорошо поддатом состоянии, так что даже лыка местами не вязал. Тот повис на шее: давай еще по сотке. Куда уж! Пристал. Дернули у буфетчицы Вали — с традиционным апельсиновым соком. Закурили. Потом взяли повтор и устроились в уголке, под витражом. Говорили, естественно, о бабах. О чем еще можно говорить двоим мужикам в хорошем состоянии? Вот и говорили. И тут Валерин приятель, про которого было известно только то, что он крутится в "пятерке"…»

…Этого Александру Борисовичу объяснять не нужно было. Речь шла о Центральном Доме литераторов, который некоторые доперестроечные посетители называли еще Домом культуры писателей и весело гужевались в Дубовом и прочих залах до полуночи. В начале девяностых писатели ходить туда перестали и появилась публика с толстыми кошельками. А «пятерка» — это Пятое управление КГБ, которое занималось исключительно интеллигенцией, которая есть, по выражению классика марксизма-ленинизма, не мозг нации, а говно, и аж до самого восемьдесят девятого года боролось поэтому с идеологическими диверсиями. Кстати, как показывает история, именно из писателей получались очень толковые стукачи. И кем был Валерин приятель, объяснять не надо.

«…После второй или третьей порции водка-сок приятель вдруг оборвал свои знойные речи и сообщил почти трезвым голосом: «А у меня сейчас этих баб до едрени фени! Хочешь, покажу?» Отчего не согласиться? «А в Париж на декаду хочешь с ними смотаться?» Ну это и по-трезвому-то из ряда вон! «Кончай травить!» А в ответ: «Я серьезно!» — и взгляд нормальный и без балды.

Валера и сам на шутки мастер. Так, чтоб погасить пустую тему, сказал, что у него и загранпаспорта-то нету. На что последовал немедленный ответ, что организовать его как два пальца… И через комиссию старых райкомовских пердунов проведут без возражений, было бы согласие. А чего не соглашаться? Ты меня разыгрываешь, а я — тебя. По рукам? Вдарили. Валера и не думал, чем должен будет потом заплатить за свое согласие.

Паспорт был готов через три дня — фантастика! А старперы, то есть комиссия райкома партии, фильтрующая выезжающих за границу в служебные командировки и на отдых и состоящая исключительно из «старых большевиков» — ветеранов партии, не удостоила ни единым вопросом, просто посмотрели внимательно и председатель махнул склеротической ладошкой: вали отсюда. Паспорт тоже вручали не в Союзе писателей, где сидел свой собственный заслуженный чекист, а почему-то в управлении торговли, которое находилось за спиной здания ЦК комсомола, в Большом Комсомольском переулке. Хитрый жук, нач. отдела кадров, взял у Валеры советский паспорт и выдал заграничный с категорическим указанием по возвращении сразу же, не теряя ни минуты, прибыть сюда для обратного обмена. И еще добавил одну многозначительную фразу, смысла которой Валера не понял: «Вы там сами прекрасно знаете, что нужно делать…»

А идея состояла в том, что Валере поручалась небольшая группа ответственных работников торговли столицы, которым выпала честь, в связи с победой в годовом соцсоревновании, получить поощрение горкома партии и Минторга за ударную работу в виде десятидневной туристической поездки во Францию — в Париж и еще пару других городов. Валера был представлен этой группе в качестве ответственного помощника руководителя делегации и переводчика, поскольку владел литературным французским в совершенстве. И помимо всего прочего был членом парткома секции переводчиков в московском отделении Союза писателей.

Группа действительно была что надо! Трое мужчин старше среднего возраста, деловитых и степенных, и дюжина баб — одна другой краше и настырней.

Приятель перед отлетом спросил: «Понравились? Тогда не теряйся, за границей этот кайф ощущается особенно остро, как в последний раз. Главное, чтоб они сами из-за тебя не передрались. А когда вернетесь, у меня к тебе будет одна личная просьба. Не бойся, без подвоха. Хочу поближе сойтись с одним твоим знакомым. Вы с ним приятели. А ты меня с ним как-нибудь сведи. Не возражаешь?» И возражать вроде не было причины, и соглашаться как-то не клево… Имелась все-таки какая-то подоплека. Но ведь ничего недостойного или противозаконного приятель и не предлагал — просто познакомить. Да и о стукачестве вопрос вообще не стоял. Зато — Париж!

А вот там не обошлось-таки без неприятностей. Хотя и не с Валерой. Во время экскурсии в какой-то суперторговый суперцентр одна из тертых российских барышень от прилавка вдруг, стоя посреди гигантского торгового зала, зарыдала в голос и ударилась в настоящую истерику. Припадок, обморок. Примчавшиеся врачи объяснили, что у нее, неподготовленной к встрече с западным миром с его реалиями, произошел вполне естественный нервный срыв. Вот такой диагноз. К сожалению, подобное случается, и чаще всего с советскими туристами. А чем лечить? Увы, способ оказался единственным: утром Валера вместе с руководителем делегации и сотрудником нашего посольства посадили все еще слабо рыдающую девицу в самолет «Аэрофлота» и попросили стюардессу приглядеть за ней, если что. Ей, правда, вкололи успокоительное, но кто знает, чем все это кончится. В Шереметьеве девушку встретили и сразу отвезли в больницу. Для поправки здоровья. Валера ее больше не видел. Однажды при случайной встрече спросил одного из «туристов», тот пожал плечами: потерял из виду.

Никаких конкретных замечаний Валера по возвращении не получил. Паспорт ему заменили в день прилета, приятель был по-прежнему любезен, правда, больше подобных поездок не предлагал. А может, причиной было то, что Валера, по его словам, ухитрился-таки «оторваться» с одной из особо отчаянных туристок и этот факт стал достоянием тех, кому это не удалось? Кому теперь интересно?…

Это все я вспомнил почему-то, глядя на холмистую голубую облачную равнину за стеклом иллюминатора и размышляя над тем, какой гигантский скачок совершило наше совковое сознание за полтора десятка лет. Я и сам уже побывал за границей, если таковой можно назвать Болгарию и Чехословакию. Ну получше, чем у нас, но, как заявила та бандерша, «Не ах!». Я не видел парижских и американских супермаркетов, но в обморок, полагаю, не хлопнусь при случае. Нас уже приучили, что есть другая жизнь, показали ее по телевизору, расписали в газетах и журналах. Мы даже дома отчасти попробовали ее на вкус. Мы — это ЕН, это — В, С, Р, Т и многие остальные мои знакомые, которые давно не удивляются при виде чужого изобилия. Это теперь американцам впору изумляться размаху отдельных «новых русских». А вот интересно, что думал об этом ИК, улетая из Пл. в Штаты, причем навсегда? Или ему тоже было в высшей степени на все наплевать? И как он мог отказаться от самого себя? Наверное, этот последний вопрос будет долго меня мучить…»

Турецкий понял, что речь наконец зашла об отце Вадима — Игоре Красновском, переправленном в Америку прямо из Пермлага. Впрочем, в конце семидесятых лагерей, как таковых, уже не было. Появились колонии. Это, скорее, свойство постаревшей памяти — ГУЛАГ, КАРЛАГ, Коми, Пермь, Мордовия… И несть им числа! А тунеядцев из Норильска, когда развернулась особо громкая борьба с ними — по всей стране отправляли, к примеру, на юг Красноярского края, поскольку на Севере содержать колонии было нерентабельно.

«И все— таки Штаты меня поразили… Другой мир, другие люди, другие лица и улыбки. Иные краски. И к ним приходится медленно привыкать, а то глазам тяжело. Всего слишком. И я — теряюсь. Это я-то! А ведь не смотреть прилетел, не на экскурсию по местам боевой и трудовой славы родного папаши! Не знаю, чего ожидать помимо приветливых улыбок, от которых тоже почему-то устаешь. Мы-то ведь не умеем так улыбаться! Поневоле чувствуешь ущербность. Злишься на себя, а злость скверный советчик. И еще: я не нахожу ничего общего между собой и теми, кого вчера встретил на Брайтоне. То ли они так ловко адаптировались, то ли, наоборот, «адаптировали под себя» Америку, но я не заметил ни у кого из них даже намека на какой-либо комплекс.

И еще я заметил: здесь не любят навязчивости. В России я б из собеседника душу вынул, а здесь подобные мои действия могут вступить в противоречие с законом.

Но все, кого я пока видел, это не те русские, которые мне нужны. Мне нужна подлинная эмиграция, люди идеи, духа, а не шмаги…»

Турецкий не сразу сообразил, о чем речь. Что за шмаги? Ба, да это ж у Островского в «Без вины виноватых» есть такой провинциальный хамовитый артист Шмага, от которого необходимо прятать столовое серебро и чье подлинное место — в буфете. Правильно, Шмага!

Бывая в Штатах, Александр Борисович и сам не раз встречал подобных чрезмерно бойких соотечественников, по которым американский обыватель охотно судит вообще о русских. Либо другая крайность: так называемая русская мафия, перед наглостью и бесцеремонностью которой бледнеют иной раз и выходцы из Сицилии. Но все это, конечно, шушера, пена.

И еще одно собственное наблюдение. Все-таки в Америке предпочтительнее иметь дело с американцами, а не с соотечественниками. Настоящих, так сказать, старого разлива, умных россиян осталось, к сожалению, не так уж и много, а последняя волна, за малым исключением, сплошь, как заметил Вадим, провинциальное хамье. Тут он прав…

«…Институт производит чрезвычайно странное впечатление…

…Мне представили М. Все мимоходом, имитация безумной занятости. Избегает встреч. Но мне уже известно, что, если Рюрик пожелает, мое положение в корне изменится: все без исключения кинутся оказывать помощь. А он не желает. Объяснения столь странному факту не нахожу. И это тем более непонятно, что при первой нашей, можно сказать, случайной встрече, Рюрик высказался об отце с глубочайшим пиететом…

…Два СС — ханурики. Оба хитрят изо всех сил, а хитрость их на рожах написана. Им очень надо знать, что известно мне, а я должен узнать известное им. То, что они знают даже больше, чем им полагается, несомненно.

Большие специалисты по части выпить и посплетничать. Хотя должен заметить, что все их сплетни имеют какой-то ущербный, местечковый характер. Жалкий, может быть. Или — усталый? Отчего?…

…Появилась еще одна загадочная личность, с которой якобы дружил отец, некто Брутков. К сожалению, никто ничего определенного рассказать о нем не хочет. Или не знает. Известно же пока очень немного: был этот Николай Иванович талантливым экономистом, большим другом и последователем нобелевского лауреата Вас. Вас. Леонтьева, и вокруг него в свое время образовался какой-то узкий круг единомышленников, вошедших в противоречие с руководством института «Российское общество». А чем все это закончилось, кажется, толком никто и не знает. В общем, и на американской ниве существуют те же самые противоречия, неприятия и скандалы, что и на родной, российской. Лишнее тому подтверждение этот самый кружок: или его «распали», или он сам распался, но только никто уже и не помнит, чего они там все хотели…

И судьба этого Бруткова очень странная. Это же надо, чтоб в такой цивилизованной стране, как Соединенные Штаты, человека в лесу, в полутора милях от собственного бунгало, задрала рысь! Ну у нас еще куда ни шло, Сибирь-то не мереная. А тут — в каких-то трех часах езды от Нью-Йорка!

…Кажется, наконец удостоился! Завтра буду иметь честь лицезреть самого Рюрика Алексеевича в его рабочей обстановке. Я получил его личное приглашение посетить возглавляемый им институт с правом взять эксклюзивное интервью, касающееся всех аспектов деятельности этого чрезвычайно любопытного частного заведения, действующего на средства от спонсорских взносов. Исключительно! Может быть, «пан директор» объяснит мне — совку, что это за спонсоры такие, чего хотят и за что денежки на институтский банковский счет переводят. Я много слышал да и теперь вот все больше убеждаюсь, что людей, подобных старым российским меценатам, в Америке отродясь не водилось. Потому что если уж он платит, то совершенно точно должен знать, ради чего. Что конкретно он с этого имеет. И никакого альтруизма.

Этак вот Лескова, да прочих наших знатоков российского быта, вроде того же дяди Гиляя, начитаешься и начинаешь вдруг понимать, откуда берутся такие странные меценаты на Руси. Они ж перед Богом грехи свои замаливают, причем делают это искренно и не только храмы строят или там завещают картинные галереи городу, а содействуют просвещению и прогрессу, хотя как раз мироеду-то зачем прогресс? Американец же, как мне тут успел рассказать один из стариков эмигрантов чуть ли не первой еще волны, по духу своему прагматик, а поэтому, прежде чем сделать благотворительный взнос, до цента просчитает, какую будет иметь от того пользу, прибыль. По той же налоговой части. А тут целый институт содержится! На частные пожертвования.

Ах, кабы не мое воспитание! Глядишь, и поверил бы, что институт, занятый изучением российских проблем и прогнозированием дальнейшего политического и экономического развития нашего государства создан не на средства, скажем, ЦРУ. Вот это мне особенно важно будет выяснить у Рюрика Михайлова, ибо тогда все эти разговоры вокруг да около обретут конкретику и целевую направленность…

…А ведь я, можно сказать, в воду смотрел!

Оказывается, это типичное совковое убеждение, что в каждом американском мероприятии, касающемся любых зарубежных проблем, обязательно должна присутствовать рука ЦРУ. Особенно если речь идет о прошлом Советском Союзе или нынешней Российской Федерации в ее новом эсэнгэшном окружении. Стереотип, мол, у нас таков. Уверен, что не может быть якобы в Штатах иначе. Ну а в качестве наиболее расхожего аргумента, доказывающего разность наших мировоззрений, — ослепительная американская улыбка с одной стороны, и вечно озабоченные и хмурые физиономии российских обывателей — с другой. То есть гостеприимство против отчужденности и враждебности. Поэтому, мол, мы и не в состоянии понять, что все нам желают только добра и процветания. Сами виноваты.

Должен отметить, что улыбаться Михайлов научился чисто по-американски. Улыбка приклеена к лицу вне зависимости от того, что в настоящий момент изрекает «пан директор». Почему я его окрестил именно этим именем? А в его внешности есть что-то восточное, сладковатое, а глаза — кинжальчики. Даже когда от них разбегаются сеточки-морщинки, указующие на благодушное настроение хозяина. Нет, после почти часового разговора с Михайловым о прошлом и перспективах данного общественного учреждения, — именно это он всячески и неоднократно подчеркивал, начисто отметая таким образом любые возможные интересы к нему со стороны госслужб типа Госдепартамента или того же ЦРУ, — я даже в какой-то степени проникся. В том смысле, что если и лукавишь, — куда без этого! — то ведь для пользы дела: голодных сотрудников надо кормить, какие-то идеи худо-бедно разрабатываются, строятся определенные прогнозы различных вариантов развития российской экономики, аспиранты из Плехановки, Академии управления приезжали, есть возможность привлекать для чтения лекций крупнейших американских экономистов, политологов, социологов и так далее. Того же Леонтьева. То есть польза имеется вполне определенная. Опять же устанавливаются рабочие связи с некоторыми российскими фондами и научными заведениями. Другими словами, если в деле и имеются какие-то минусы, то плюсов гораздо больше. И они — весомые.

И вот наконец Рюрик Алексеевич, скромно улыбаясь и чувствуя себя как бы не очень удобно от того, что вынужден снова поразить мое воображение, сообщил, что в общем-то и сама идея перестройки, преподнесенная советскому народу Горбачевым и его окружением, родилась и оформилась в стенах «Российского общества». А способствовали тому два фактора. Здесь, в Штатах, к началу восьмидесятых годов сосредоточились наиболее сильные и прогрессивные российские ученые-экономисты, чьи идеи не нашли на родине достойного воплощения. В самой же России восьмидесятые годы создали благодатную почву для взращивания совершенно новой поросли отечественных политиков и экономистов. Собственно, их совместными действиями и был подготовлен развал монстра, который назывался СССР. И таким образом, в руках молодых оказались основные политические и экономические рычаги, с помощью которых и был произведен практически бескровный демократический переворот в России. Но опять-таки первый шаг был сделан конечно же здесь, в стенах частного института.

На мой вопрос, кто конкретно мог бы быть назван в моих очерках в качестве наиболее ярких примеров, Рюрик, улыбнувшись, видно, самой обаятельной из своих улыбок, многозначительно ответил, что это те, против кого с жаром, достойным лучшего применения, сражаются сегодняшние коммунисты, все более завоевывающие, к сожалению, позиции в российском парламенте. Их еще иногда называют «гарвардскими мальчиками». Словом, честнейшие, интеллигентнейшие, умнейшие и по-русски беззащитные перед хамами интеллектуалы.

И еще один факт просто поразил меня. Что называется, из ряда вон! Оказывается, институт разрабатывал две полярно противоположные модели устройства государства российского. Одна из них, естественно, предполагала демократические устремления нации, и в качестве образцов рассматривались некоторые западные демократии. Вторая модель опиралась больше на национальные корни, в ней предусматривалось нечто среднее между авторитарным и демократическим режимами. То есть и царь, скажем, и парламент, и определенные гражданские свободы в сочетании с рыночным управлением экономики. Прообразом ее и стало современное российское общество — со всеми его издержками и робкими шажками к общемировой демократии.

Но самое любопытное заключалось в том, что ярыми сторонниками и собственно разработчиками модели «авторитарной демократии» были единомышленники трагически погибшего Бруткова. С ним, в частности, активно сотрудничал и мой отец, несмотря на то что его собственный опыт должен был бы кричать, вопить против любого авторитаризма. Но что поделаешь, такова вечная загадка истинно русской души!

А первой моделью демократии, назовем ее условно, западного образца занималась группа Михайлова. Были, конечно, и стычки идейного порядка, и присущие любому научному коллективу прочие неурядицы, тем более что и сам коллектив-то был невелик, однако во главу угла всей деятельности администрации института, которую возглавлял Михайлов, всегда ставилась единая задача, ради которой и существовал институт, — это уничтожение в России коммунистического антинародного режима и создание правового демократического государства с рыночной экономикой. И, как показало время, в этом направлении михайловский коллектив значительно преуспел. Разумеется, было бы глупо все достижения российской демократии приписывать себе, об этом не может быть и речи, но совершенно очевидно, что неустанными трудами честнейшей российской эмиграции наиболее конструктивные идеи частного института стали достоянием российской же общественности.

Этот эпитет постоянно звучал в речах Михайлова подобно заклинанию. Можно подумать, что иных мыслей, кроме как о далекой родине, у него не было, да и не могло быть. И я не думаю, что он был в данном случае неискренним. Просто, возможно, мы у себя довольно быстро отучились от высоких слов и понятий, устав от заклинаний коммунистических. У нас понятно, у нас — от изжоги, а им-то зачем так уверять публику в своей правоверности? Неужто боятся, что им не поверят? И прекратят финансирование? А что, не исключено…

Поначалу раздражало присутствие при возвышенной беседе двоих помощников Михайлова — все тех же вездесущих СС. Пора расшифровать. Так зовут в институте Станислава Скобеля и Сергея Сахно. Оба простодушные с виду мужики средних лет, но, похоже, полная противоположность удачливому Рюрику. Один, как был представлен, — по общим вопросам и связям с общественностью, а второй — нечто вроде особого отдела, роль которого в наших заведениях исполняли штатные или внештатные сотрудники КГБ. Или гестапо в рейхе. Вот и отношение к ним оставляет желать лучшего. Они неприятны, но не отвратительны, как большинство известных стукачей. Их терпят в институте, но стараются общаться с ними как можно реже. Впрочем, может, я несправедлив к ним. Ну про местечковые их шутки и анекдоты уже сказано, они бывают смешны, как всякое воспоминание о прошлом, преподнесенное, ко всему прочему, еще и с еврейским акцентом. Раз-другой, а после становится навязчивым и скучным.

Они внимали речам шефа как откровениям мессии. Смотрели в рот и время от времени проявляли восхищение, глядя при этом на меня.

Это уже не ново. Было. Неожиданно вспомнилось, надо записать, а то потом забудется.

…Кажется, было это в восемьдесят восьмом. Я отправился на практику в газету Северо-Кавказского военного округа. Почему? А черт его знает! Наверно, кому-то в деканате журфака, если не самому Ясеню, приглянулись мои газетные рецензии на генеральские мемуары. Я-то писал, чтоб подзаработать, а в деканате, видимо, решили, что из меня получится военный журналист. Ну вот и…

Но речь, собственно, о другом. Не помню, какая причина занесла меня в одно богом забытое осетинское село, там родился один из героев Великой отечественной. Словом, интервью с потомками, антураж, а также что-нибудь поактуальнее на тему.

Старец нашелся, который помнил героя. Уважаемый человек. Но он за обильным вечерним столом больше молчал, кивая своей жидкой сединой, прикрытой старой шляпой. Говорил партийный секретарь — очень энергичный дядечка. Излагал возвышенно и с почтением к старцу. Фантастической была реакция двоих моих соседей, которые, как я понял, трудились тоже в райкоме. Буквально каждую фразу секретаря они комментировали по-осетински, а затем поворачивались ко мне и, помогая друг другу, переводили. При этом очень старательно восхищались мудростью и прозорливостью своего шефа. А в конце, когда было выпито уже озеро араки, съеден огромный чан вареного мяса и копна всяческой зелени, включая морковную и свекольную ботву, они мягко намекнули мне, что было бы, вероятно, очень справедливо, если бы я, как корреспондент уважаемой газеты, сообщил своему высокому начальству о том, что есть вот такой человек — умница и большой политик, которому, на мой просвещенный взгляд, давно тесно в маленьком районе. Перспектива теряется постепенно! Да, народ, конечно, маленький, но очень гордый! Это мне повторяли все и без конца. И я искренне соглашался, что место такому секретарю, конечно, только в Москве. И лучше — прямо в Кремле. Чем вызвал волну уважения к себе…

Оба СС сильно напомнили мне тех горцев, горячо принимавших участие в судьбе своего начальства. До подозрительности активно!

Могу отметить совершенно искренно, Михайлов мне в тот раз понравился. Организованным умом, легкой самоиронией, ненаигранным интересом к своему делу. Я ж все-таки считаю себя профессионалом, есть вещи, в которых нашему брату журналисту ошибиться трудно. Ну а недавняя заносчивость, затяжка со временем, которого у меня и без того мало, — эту сторону вопроса я отнес за счет его занятости. Да и потом, чем обязан этакий зубр от международной политики и экономики, как Рюрик Михайлов, молодому, в общем, человеку из России, все достоинство которого заключается лишь в том, что он сын обычного диссидента и политэмигранта? Да ничем. И к этому я тоже отнесся спокойно.

Все сказанное Рюриком было мной старательно записано на магнитофон.

Обещал мне Рюрик, для удобства дальнейшей работы над материалами, посвященными институту, дать еще и пространное резюме, где будут перечислены основные направления деятельности «Российского общества», отдельные разработки, модели, прогнозы, краткие справки на участников и многое другое, что обычно составляет основу любого материала. Ну а эмоции, ситуации, обобщения — это уж предоставлено мне самому. Могу я, естественно, обращаться и за консультацией, за отдельными уточнениями, за иной необходимой помощью непосредственно к директору института, то есть к Рюрику. Вообще он не любит терять время на общение с прессой, но, поскольку у меня особый случай, для меня уже сделано исключение.

Расстались мы душа, что называется, в душу. Выпили на прощание неразбавленного виски — по-русски, как с удовольствием тут же отметили помощники. А вот они своей навязчивой жизнерадостностью вносили какой-то еще неуловимый диссонанс. Ладно, будущее покажет…

…Несмотря на явный успех с Михайловым, я ощущаю вокруг себя как бы пустоту, причем ловко организованную. Мол, что дали тебе, тем и довольствуйся. Как зона молчания. Кого ни спрошу — по большей части отмалчиваются или ссылаются на незнание. Давно было!

Суть этой странной атмосферы мне объяснил Савелий Прохорович Заславский, с которым я познакомился еще в дни его пребывания в Москве на международном экологическом симпозиуме. Это он, собственно, и дал мне первоначальный импульс для поездки в Штаты с целью поиска документов об отце. Он же, кстати, предложил мне тогда свое гостеприимство здесь, чем я и воспользовался. К сожалению, Заславский далек от институтских проблем, ибо сама фамилия Михайлова вызывает у него, по его словам, несварение желудка. Терпеть не может его, другими словами. Но, как человек болезненно тактичный, не обмолвился ни разу об их негативных отношениях, предоставляя право выбора мне. И вот теперь, когда я буквально заставил высказать его мнение по поводу Михайлова, он нехотя объяснил мне, что старался никогда не иметь личных отношений с людьми, связанными со спецслужбами. И больше ничего.

Иначе говоря, это убедило меня в собственных первоначальных сомнениях по поводу, так сказать, чистоты идеи. И кроме того, поколебало в отношении к Рюрику.

По совету Заславского, который сообщил также, что расследованием гибели отца занималась почему-то не нью-йоркская полиция, а ФБР, но оно так и не привело ни к каким результатам, кроме предположения, что профессор Красновский стал жертвой бандитов, я решил обратиться в это Федеральное бюро. Ехать, кстати, никуда не надо было. Савелий Прохорович легко убедил меня, что мой английский не так уж и плох, а потому указал пальцем на телефонную трубку и, порывшись в справочнике городских телефонов, назвал номер, по которому нужно звонить.

Проинструктированный Заславским, о чем и в каком тоне следует вести разговор, я позвонил в нью-йоркское отделение ФБР, представился и осведомился, с кем бы мог побеседовать по интересующему меня вопросу. В ответ некий господин, назвавшийся мистером Бреннером, поинтересовался моими планами, временем, которым я располагаю, где я остановился, а затем любезно сообщил, что материалы дела, о котором идет речь, давно находятся в архиве. Но это означает лишь то, что мне придется немного подождать и меня известят. Я спросил, сколько надо ждать? Два-три дня, не более. А известят меня по телефону, номер которого я им назвал, хотя наверняка мог бы этого и не делать, они уже и сами знали…

…Новые персонажи: Александр Петрович и Мария Илларионовна Крокусы. Они прибалты. Очень вежливые, интеллигентные люди, живущие на пенсию, и, надо сказать, неплохо живущие. Сам — кибернетик, в свое время принимавший участие в разработке спецпроектов. Очевидно, что-то связанное с ядерной тематикой. Она — бывший инженер в Союзе, а здесь — вечная домохозяйка. Милейшие люди, как охарактеризовал мне их Заславский. Но главное — они довольно хорошо знали Красновкого. Крокус работал с ним короткое, правда, время, а в их доме Игорь Владимирович нередко бывал.

Все это меня лично очень устраивало. Настораживало другое: Заславский категорически отказался сопутствовать мне на встречу с ними. И причина не в том, что ехать надо было довольно далеко от Нью-Йорка — они живут в Бостоне. Их, как выяснилось, разделяют взгляды на жизнь. Ведь Крокус занимался атомным оружием, в то время как Заславский — исключительно экологией. Вот такая странность. С одной стороны, милейшие люди, а с другой — «идейные враги», это ж надо! По-моему, только старая российская интеллигенция еще способна на такое…

И тем не менее Савелий Прохорович посоветовал мне никак и нигде не афишировать свое знакомство и свою поездку в Бостон. Это может быть неприятно семейству Крокусов — такое вот объяснение. Сам же Заславский взял на себя труд немедленно проинформировать меня, когда поступит звонок из ФБР относительно моего отца.

…Дисней наверняка создавал своих мультяшных бабушек, глядя на Марию Илларионовну. Обаятельна и похожа до безумия. Маленькие круглые очочки, нос пуговкой, кудряшки-букли, и вся такая пышная и сдобная. Ну ничего российского. Впрочем, она родом из Литвы. А вот Александр Петрович — этакая русская оглобля, худой, узкоплечий, сутулый от возраста — ему восьмой десяток. У нее чувствуется акцент, а у него — поразительно чистый русский язык, от которого мы со своей журналистской сленговой солянкой как-то отвыкаем.

Гостеприимство исключительно русское. Заговорили о Заславском. Крокус-он: «Милейший, обаятельнейший человек!» Крокус-она: «Ах, Савелий Прохорович! Добрейший, умнейший…» Так в чем же дело? Принципиален до абсурда! Когда-то не сошлись во мнениях — и все! Словом, Иван Иванович и Иван Никифорович, незабвенные! Но без гоголевской подлости по отношению друг к другу, просто утеряны отношения. Как это мило!

При упоминании ФБР мистер Крокус помрачнел. Мадам тактично вышла на кухню. У них чудный маленький домик на окраине Бостона с видом на Массачусетский залив, да, в общем, на Атлантику. На весь мир. Четыре комнаты внизу, одна для гостя. Детей нет, одинокие старики. Наверно, поэтому они с такой бережной нежностью относятся к своему уюту, покою, старости, друг к другу…

История Игоря и Шурки, как звал отец Крокуса, а познакомились они еще в оттепельные шестидесятые, во время диспута физиков с лириками, проходившего в Центральном Доме работников искусств, что напротив Лубянки, началась, как видно из преамбулы, в Москве, а закончилась в Нью-Йорке. Крокусу повезло больше. Он занимался той наукой, у которой, по убеждению властей предержащих, не было будущего. Потому и его прощание с родиной не было растянуто этой властью на долгие месяцы, если не на годы. Как, например, у Красновского.

Что же касается последнего, то его непредсказуемое появление в Штатах, после встречи со старым товарищем, оказалось не только предсказуемым, а, более того, результатом победы определенных антикоммунистических сил. Но, главным образом, искусно подготовленного мирового общественного мнения. Ни для кого на Западе уже не представляла секрета прежняя «закрытая» деятельность того же академика Сахарова. А борьба этого мужественного человека практически в одиночку против гигантской государственной машины вообще не могла не вызывать восхищения. И ясно было, что все репрессии против ученого проистекали от боязни. Красновского же никто не боялся: не та фигура, резонанс не тот, и вообще… Поэтому и завалившийся советский полковник был дороже какого-то там физика, пилившего лес.

То, чего не могли или не хотели оценить советские органы, достаточно быстро и хорошо поняли ребята из Лэнгли. Платить надо за все — уж это досконально знала российская эмиграция. Но… выступления бывшего советского ученого, познавшего всю прелесть застенков КГБ, записанные на радио, почему-то особой погоды не сделали. Раз, другой — реакция идеологического противника весьма скупая. И тогда спасенного ученого было решено использовать по его прямому назначению.

Определенную роль в этом сыграл и Крокус, познакомивший Игоря с Романом Штейном, руководителем сверхсекретной, как выражались в ту пору, разработки ядерного оружия нового поколения в рамках проекта «Лонг-Айленд». Весьма пожилой физик, чьи работы в области управления термоядерными реакциями были удостоены Нобелевской премии, после нескольких бесед с Красновским, невольно напомнившим ему собственную молодость, детство, проведенное в Киеве с родителями, вовремя покинувшими Украину в свирепые двадцатые годы, расчувствовался и пригласил Игоря на работу в свой коллектив. Короткое, но весьма плодотворное время проработал в «Лонг-Айленде» и Крокус, чем, в общем, и обеспечил себе спокойную и безбедную старость.

Меня интересовал один вопрос: если работа в штейновской группе давала определенные дивиденды, а что отец был толковым ученым, это мне было тоже известно, то какого черта он связался с этим весьма сомнительным институтом «Российское общество»? Нет, я вовсе не настаиваю на бесполезности всего того, что проделало это самое «общество» под мудрым руководством Рюрика Михайлова. Тем более что он и сам очень высоко оценивает свою работу. Просто я еще со школы знаю, что коммунизм — это хорошо, а все, что против него, — плохо. И я не то чтобы уж очень впитал данную оценку, однако не могу не заметить, что навязчивое вдалбливание в мою голову любого — того или совсем противоположного — мнения почему-то вызывает реакцию отторжения. Неприятия, мягко говоря. И я готов отдать должное патриотической настойчивости Михайлова и его коллег изменить наше общество к лучшему, однако вынужден не без некоторого сомнения заметить, что модель, теоретически опробованная в его институте, на практике пока что никак не улучшила это самое общество. Поход к коммунизму был, конечно, тяжелым и безрезультатным, но и резкий скачок в другую сторону тоже ничего хорошего народу не принес. А вот тем «мальчикам», о которых с большим чувством упомянул Рюрик, им — да, принес, и немало. Так что тут еще думать и думать…

«Шурик» ответил, что у моего отца было слишком сильно развито так называемое чувство общественной ответственности. Поэтому он охотно совмещал работу по своему профилю с общественной деятельностью в частном институте. А там были очень интересные люди. Тот же Брутков, например. Ученик и коллега великого Леонтьева — это что-то да значит? Хуже другое: за Брутковым и Михайловым стояли не только группы единомышленников, но и определенные далеко не сходные взгляды на перспективы развития посткоммунистической России. При этом Михайлов выказывал, как правило, крайне радикальные взгляды.

Я мягко позволил себе усомниться, не ссылаясь при этом на свое интервью с Рюриком, но высказывая как бы некое расхожее мнение. «Шурик» возразил, ибо уж он-то, со слов, правда, моего отца, хорошо представлял себе, что происходило в институте, какая шла там ожесточенная подспудная война. И скорее всего, именно жертвами этой невидимой войны и пали сперва Брутков, а за ним и Красновский.

Это была новая версия. Но, к сожалению, большего, что проясняло бы для меня расстановку сил в «Российском обществе», друг моего отца не знал. Или просто не хотел меня посвящать в эти опасные проблемы? Так мне, во всяком случае, показалось. А что — показалось? Как говаривала еще моя мама: крестись, когда тебе кажется…

То ли мой достаточно обескураженный вид, то ли жалость к человеку, который пересек океан, чтобы найти следы отца, а остался у разбитого корыта, подействовали на Крокусов, но на следующий день, когда я объявил об отъезде, о том, что какие-то данные мне обещали сообщить в ФБР, мои «милейшие хозяева», как-то странно посовещавшись одними глазами, сказали, что кое-что я от них все-таки увезу. Но при этом они хотели бы рассчитывать на сохранение некой тайны нашей беседы. Там, у себя дома, я могу использовать эту информацию по своему разумению, но без всяких ссылок на конкретного адресата. А здесь желательно вообще не пользоваться ею, поскольку она связана, как им кажется, с государственными интересами. А такие вещи спецслужбы очень не любят.

Короче, я, кажется, узнал наконец: кто, что, откуда и почем. Но это большой отдельный разговор…

…После странной, загадочной смерти Бруткова полиция штата Нью-Йорк скоро прекратила расследование, списав трагедию на диких зверей, вероятнее всего медведя, изуродовавшего тело человека, по ошибке вторгшегося в его владения. Вторым претендентом на пост директора института, по общему мнению, был мой отец.

Он погиб от рук какой-то банды чернокожих подростков, промышлявших в ночных поездах метро. И произошло это событие как раз в тот день, когда большинством сотрудников и, так сказать, попечителей высказали пожелание видеть руководителем профессора Красновского, а не Михайлова, который занимал это кресло чуть ли не со дня основания института и, естественно, считал его своим личным детищем.

Вопрос: при чем тогда Брутков? А вот он и был как раз первым претендентом на кресло Михайлова.

Таким образом, следует вывод: Михайлову было выгодно убрать со своего пути двух крупнейших и уважаемых ученых, которых не устраивали его, михайловские, некоторым образом экстремистские воззрения. Все это варианты мягких и послушных диктатур типа чилийской, но желательно меньшей кровью. Вопрос «кому выгодно?» — прозрачен. А кому выгодно раздавить Советский Союз с его мощнейшим военным потенциалом? Кто вплотную занимался этими проблемами? Ответ столь же однозначен: ЦРУ. Нельзя было исключить и такую вероятность, что частично финансирование некоторых стратегических исследований института шло из кармана этой спецслужбы. Институт уже с шестидесятых годов принимал участие в межгосударственных обменных акциях — в США приезжали практиканты из Союза, а туда отправлялась американская молодежь. А молодежь — известно, понятие растяжимое: тут тебе и студенты, и вполне взрослые дяди. И «ху из ху», сам черт не разберется. Зато очень удобно для агентурных разработок.

Так вот, чета Крокусов не хотела бы вмешиваться в политику, грязней которой нет ничего на свете, и не желает выступать в качестве свидетелей с любой стороны, но сыну Игоря Владимировича можно доверить тайну гибели его отца, которую он не обратит им во вред и поклянется в этом. А состоит она в том, что Красновский после смерти друга провел собственное частное расследование и пришел к выводу, что это было самое элементарное политическое убийство. И у него имелись доказательства этого, но полиция отказалась их принять и… спустила дело на тормозах.

Михайлов же, почуявший опасность и окруживший себя эмигрантами с откровенно криминальным прошлым, решил окончательно разделаться со своими идейными противниками присущим всякому криминалу способом. Так появилась легенда о негритянской банде. Но дело-то ведь так и осталось нераскрытым, вот какая штука!

Ах, как было бы хорошо, если бы я обладал хотя бы одним конкретным фактом, доподлинным свидетельством, а не рассказанной шепотом страшной историей! Увы…

Последним же подарком в минуту отъезда был адрес Жени Кристича, самого близкого товарища Игоря в «Лонг-Айленде». И живет он в Джерси-Сити, то есть практически в Нью-Йорке. Уж если он ничего не знает, тогда кто же!..

Имею ли я право судить старых людей, проявляющих осторожность? Да никогда в жизни! И расстался я с Крокусами, исполненный самых нежных к ним чувств. Сентиментально, но искренно.

Ха! Истинно сказали французы: шерше ля фам! Ищите женщину! И она станет тем ключом, который откроет любую заколдованную дверь. Такая женщина есть! И зовут ее Ирина Косенкова. Меня как током ударило. Я абсолютно уверен, что слышал эту фамилию. Но где, когда, от кого и по какому поводу — убей, не могу вспомнить! Ничего, я вспомню.

Евгений Всеволодович рассказал мне такую захватывающую дух историю, что впору бросать все, мчаться сломя голову домой и немедленно садиться за письменный стол. Точнее, за клавиатуру на кухне. Что для меня гораздо выше по своему звучанию. На кухне творится то, без чего нет жизни: готовится пища. Я же готовлю на кухне пищу духовную. Без нее, кстати, тоже нет жизни. Вот как все переплелось…

Мной интересовались… Звонили из ФБР, просили перезвонить мистеру Бреннеру. Звонили от Михайлова — абонент представился Станиславом Скобелем, предложил связаться, поскольку появились некоторые интересующие меня сведения об отце, Заславский как-то скептически улыбается. Как человек тактичный, он ждет, когда я сам начну свой рассказ. Я же не уверен, что это надо делать. Ограничился общими фразами о том, что я получил от стариков скорее психологический портрет родителя, нежели фактуру о его научной и общественной деятельности. Кажется, СП удовлетворила моя информация.

По поводу звонков я решил так: конечно, с фэбээровцем связаться надо, хотя более того, что мне уже известно, он не расскажет. Скорее захочет узнать, что знаю я, поскольку в поезде из Бостона я заметил очень знакомое лицо — Сергея Сахно, одного из помощников Михайлова. Я даже вежливо поклонился ему, но он сделал вид, будто не узнал меня. Значит, что-слежка? Отлично! Лишь бы старикам не повредило. А в конце концов, кому какое дело, зачем я встречаюсь со знакомыми отца? Да я роман о нем пишу! Идите к черту!

К Рюрику тоже придется заглянуть. По той же, вероятно, причине. Чего это они все вокруг засуетились? А вообще, пора домой…»

…И СНОВА КУПЕ

Дневник кончился. Было в нем когда-то еще несколько страниц, но они оказались вырванными.

Александр Борисович взглянул на часы: половина третьего ночи. Он уж, честно говоря, и забыл об игривой договоренности с монументальной Олечкой. Да и она тоже просто пошутила. Чтоб немного возбудить его воображение.

Интересная штука чужая жизнь. Вот теперь он закроет глаза, сунет тетрадь под подушку и станет домысливать, додумывать то, чего в ней нет. А вариантов может быть сотня — на выбор…

Но благой порыв не нашел себе места. Или, что скорее всего, выпитый на дорожку коньяк еще не успокоился и призывал к подвигам. Слаб человек. Александр Борисович без труда нашел оправдание. Все, конечно, давно спят, поэтому ни о каких приключениях и речи быть не может. Но вот купе стоит проветрить. Да и сигаретку на сон грядущий совсем неплохо… не здесь, разумеется.

Турецкий спрятал дневник, сунул ноги в ботинки, накинул на плечи пиджак с документами в кармане, откатил до упора дверь и отправился в тамбур. Мимо служебки проводников.

Там неярко светила настенная лампочка, но в купе было пусто. Ольгу он нашел в тамбуре. Проводница подметала на металлический совок угольную крошку. Увидев его, поставила совок с веником у печки, закрыла дверцу и выпрямилась.

— Гляди-ка, — сказала весело, — а я уж подумала: дрыхнет давно! Мимо-то проходила, послушала: тишина. Ну, думаю, откинулся. А он ты гля какой! Разгулялся! — Она вдруг потянулась всем телом — изогнулась, вскинула руки над головой, с такой ленью, но и с такой силой, что Турецкому показалось, будто он услышал, как затрещала на ней тесная юбка.

А она продолжала вытягивать свое тело с таким сладким стоном, что чуть не потеряла равновесие, еще миг — и упала бы. А зачем же тогда рядом находился Александр Борисович? Он успел подхватить ее под бока и крепенько притиснуть к себе — а чего, бог силушкой не обидел, опять же и женщинам иной раз нравится этакая смелость. Положила она ему руки на плечи и, совсем близко глядя в глаза, хитро засмеялась:

— Да ты, парень, гляжу, совсем, что ли, разохотился? А чего ж тогда от попутчицы отказался?

— А мне не нравятся такие женщины, как она. Я люблю такое, чтоб взял в руки — чувствуешь вещь! Вот вроде тебя.

— Ишь ты, какой скорый! — засмеялась она. — А где ж ты прежде был?

— А прежде я книжки читал. Совсем не делом занимался.

— Вот-вот, — она выглянула из тамбура в коридор, — от книжек добра не бывает, один обман.

— Ты чего?

— Я-то? — Она вернулась в тамбур. — А ничего. Показалось, кто-то ходит. Нет, никого. Спят пассажиры давно… А тебе соседи-то не мешали?

— Все хихикали, а потом затихли. Ну так чего, освободилась от трудов праведных?

— Какой тут освободишься! Вот скоро Вышний, потом Бологое… Бригадир чего-то взялся шастать… И чего проверяет? Так что вот такие дела, милок. И рада бы в рай, да грехи не пускают. А ты в Питер-то надолго? — Она опять выглянула в коридор.

Турецкий тоже вышел следом, но никого не увидел, все было спокойно, тускло светили лампы, красная дорожка убегала к противоположной двери, которая, как показалось ему, слегка качнулась — или это мелькнул по стеклу отблеск от фонаря за окном поезда?

Александр налил стакан воды и сделал глоток, остальное вылил под кран. Вспомнил вопрос Ольги.

— Да как тебе сказать? На пару-тройку дней. Как дела пойдут. А что, у тебя есть разумное предложение?

— Сегодня у нас какое? Двадцать первое? Значит, отдыхаю завтра и послезавтра, а двадцать четвертого снова в рейс. Смотри, паря, вагон знаешь. Как говорится, было б желание…

— А чего ты в эти дни делаешь?

— Не-е, милок, это дело святое, тут ты губы не раскатывай, ишь ты, какой ловкий, оказывается! — Она игриво толкнула его плечом.

Хорошо, что крепко стоял на ногах Турецкий, а то врезался бы всей спиной в дверь. И это спонтанное движение несколько охладило его вспыхнувший было пыл. Но и совсем уж несолоно хлебавши уходить не хотелось, все-таки еще разок притиснул он Олечку к стенке и тут же ретировался, ибо успел заметить, что у нее, кажется, что-то сместилось в голове и она, похоже, уже собиралась пожертвовать чувством долга. А это очень опасное дело. Прежде всего для нее самой. Да и потом, зачем было Турецкому столь решительно лишать МПС таких замечательных кадров!..

«Шутка! — сказал он сам себе, уходя в свое купе и посылая Олечке красноречивый воздушный поцелуй. — И в самом деле, застукает бригадир, ведь стыда ж не оберешься!»

Утром, выходя из поезда, Турецкий Ольгу не увидел. На перроне стояла ее напарница, невидная женщина средних лет. Турецкий вежливо поблагодарил за все заботы, а та, не ответив, лишь взглянула на него как на пустое место. Действительно, кто он им тут всем?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТРАДАНИЯ

Итак, Елизавета Евдокимовна Невская, главный редактор журнала «Санкт-Петербург»…

Прежде чем звонить ей из привокзального телефона-автомата, Александр Борисович прошелся вдоль шеренги киосков, торгующих печатной продукцией, но такого журнала не обнаружил. Либо тираж его крохотный, либо журнал обладает необычной популярностью. Но скорее всего — первое, поскольку на вопросы Турецкого киоскеры не смогли толком ничего ответить. Пожимали плечами в том смысле, что кто его знает, может, и был, а как выглядит внешне, не помнят.

Турецкий не спешил связаться с Невской. Хотя иных целей в Питере у него не было. Но он хотел, прежде чем начать разговор, немного представить себе собеседницу, которую Вадим Кокорин, можно сказать, скрывал даже от своих ближайших товарищей. Не исключено, что здесь есть что-то интимное. Тогда тем более надо выбрать наиболее подходящую интонацию разговора, чтобы войти в доверие.

Гибель Вадима наверняка напрямую связана с материалами его отца. Или о нем. Потому что только так и можно расценить восторженный всхлип в конце дневника о «захватывающей дух истории», на которую в имеющейся части дневника нет даже намека. Но ведь и Вадим, судя по мнению его окружения, был профессионалом в своем деле. Значит, он не стал бы полагаться на самое неверное, что имеется в арсенале журналиста, — на собственную память. Хотя бы тезисно, но он где-то, конечно, записал потрясшую его новость. Где? Куда девались вырванные листки из дневника? Где находится его начало? Да и сами документы, которые должны были лечь в основу серии очерков? Он их спрятал. Причем там, где эти материалы не придет в голову искать никому. И если Невскую он, судя по его телефонной книжке, знал уже более десятка лет, то почему бы именно она и не стала для него тем секретным сейфом, в котором опасные документы могли бы находиться, что называется, за семью замками?

Вот именно поэтому и необходимо сразу завоевать доверие женщины. Тем более что она только что понесла потерю, возможно, и очень серьезную, однако это ее не остановило от звонка дежурному по Московскому уголовному розыску. Но с другой стороны, этот звонок мог оказаться и результатом нервного потрясения, мгновенного порыва, о котором она теперь, возможно и не без основания, сожалеет. Значит, надо быть вдвойне осторожным и деликатным.

И вообще, надо поехать сейчас не к ней — домой ли, в редакцию, — а в прокуратуру. Поставить штампик в командировке, озаботиться местом для ночевки, ну и там же по возможности узнать, что известно о журнале «Санкт-Петербург» и его редакторе.

Эх, были времена, когда господина «важняка», прибывающего из столицы, уже у вагона встречали представители славной питерской уголовки, а то и лично городской прокурор Семен Макарович Маркашин. С машиной у вокзального входа, с вежливыми вопросами: «Как там в Белокаменной?» да «Что новенького в верхах?». Впрочем, сам виноват, не надо было запрещать Славке звонить тому же Вите Гоголеву, заму начальника уголовного розыска, отрывать человека от дел. А с другой стороны, куда ему, Турецкому, деваться-то, когда он тут без Гоголева все равно как без рук. Скромность, конечно, украшает, но не до такой же степени!

Александр Борисович вышел на площадь, свернул к стоянке такси, сел в первый же «Москвич» с шашечками и махнул рукой водителю:

— Давай на Литейный, в уголовный розыск.

Тот поглядел на пассажира с сомнением, но тут же вырулил со стоянки.

Турецкий оглянулся. С момента выхода из вагона его не оставляло ощущение, что его спину постоянно сверлит чей-то взгляд. Может быть, поэтому он и не особенно торопился, останавливался у киосков, задавал ненужные вопросы киоскерам, интересовался, разумеется, не только «Санкт-Петербургом», зачем же так-то подставляться… Тот, кто висел у него на хвосте, наверняка был опытным оперативником — ни разу не засветился. И если бы Александр Борисович не был так уверен в себе, точнее, в своей особой реакции на слежку, он бы решил, что ошибся. Но после рассказа Славки о том, как неизвестные чистили квартиру Кокорина, а затем перехватили Зотова, оба они, и Турецкий, и Грязнов, решили, что здесь работают, скорее всего, ребята из контрразведки. Только вот зачем это нужно Владлену Богаткину? Мог же ведь и сам позвонить, поинтересоваться, подъехать, наконец. Правда, хрен он чего узнает, но это уже второй вопрос. Не исключено, что его хлопцев начальство посадило на хвост Турецкого с Грязновым с одной маленькой целью: подойти с их помощью как можно ближе к главным фигурантам, а затем перехватить инициативу или окончательно спутать все карты следствию. А что возразишь? Служба-то мельчает. Уходят асы, остаются всякие прохвосты, заботящиеся не столько о безопасности державы, сколько о собственной безопасности. А о таких уже привычных для них понятиях, как лоббирование и взятки, даже и говорить не приходится. Без этого не живут…

Интуиция подсказывала Турецкому, что в деле об убийстве штатовского консула и российского журналиста, прикоснувшихся к каким-то опасным для их жизни тайнам, определенно замешаны спецслужбы. Чьи и почему — вот это и предстояло выяснить. Но если эта тайна действительно так несовместима с жизнью, то было бы чрезвычайно глупо, зная об этом, позволять кому-то нависать у тебя над плечом. Вот для этой-то цели и понадобится Витя Гоголев со своими молодцами.

Неожиданное и забавное приключение с проводницей вагона показалось не таким уж и забавным. Больно уж она догадливой показалась. А может, просто проинформирована? Как она сватала-то голенастую попутчицу… Нет, ее собственное приключение вряд ли кто-нибудь сумел бы предусмотреть, это уж дело такого случая, что не угадаешь. Но почему же она так и не появилась, чтобы хоть ручкой махнуть на прощание? Боялась? Но чего? Или — кого?

И вдруг Александр Борисович почувствовал, как у него похолодело между лопатками. Понимая, что уже ничего не изменишь, если это произошло, он медленно, почти затаив дыхание, расстегнул «молнию» на сумке и сунул туда руку. Он помнил, что, выходя из купе ночью, чтобы покурить и проветрить помещение, положил дневник на самое дно, под сверток с домашними тапочками. А вернувшись, не проверил. Да и что там проверять, если все уже прочитано. Утром тоже не посмотрел, не было нужды. То немногое, что могло представлять интерес, неплохо отложилось в памяти: фамилии, общая ситуация в институте, слежка в Бостоне…

Он напрасно шарил: дневника не было. Конечно, унесла не Ольга, ей было не до того. Унес тот, кто ехал где-то рядом и дождался-таки, когда Турецкий покинет купе. Ну а тут этакий подарок: распахнул дверь и ушел в тамбур курить… Правда, ждать полночи, чтобы выкрасть, это тоже надо уметь…

Вернуться? Пройти в отстойник, найти Ольгу и устроить ей красивую жизнь? А смысл? Или для этого хвоста сделать вид, что ничего особого не произошло. Затем вычислить его и почистить самого? Это был бы неплохой вариант. Как вот только Славке-то об этом сообщить? О позорище своем… А тот тоже — не мог, что ли, ксерокопии снять? Зачем всучил оригинал?

Турецкий злился, распалял себя, понимая одновременно, что виноват исключительно сам. Но был во всем случившемся и один положительный момент. Теперь-то уж Александр Борисович твердо знал, что хвост ему не показался, нет, снова не подвела интуиция. И в данный момент этот некто едет где-нибудь сзади и внимательно наблюдает, куда направляется «важняк». А вот тут, милый друг, тебе больше не повезет…

Встреча с Гоголевым была, как обычно, сердечной.

— Да звонил он уже, звонил! — смеялся Виктор Петрович, хлопая Турецкого по плечу и имея в виду Грязнова. — Просил, так сказать, предоставить тебе полную самостоятельность. Ладно, все это мелочи, действуй, как тебе нужно. Доехал нормально?

— В том-то и дело, что не очень.

Вся правда Гоголеву, конечно, была не нужна, однако факт пропажи дневника все равно всплывет, поэтому и темнить с этим делом не следовало.

— Ротозеем я оказался, Петрович, вот какая беда. И по этому поводу мне надо немедленно связаться со Славкой. Соединишь?

— Какой разговор! — заинтересованно ответил Гоголев.

— А твой шеф где?

— В столице.

— Значит, ты, как обычно, на хозяйстве? Очень хорошо. Мне твоя помощь потребуется, не возражаешь?

— А что, разве в первый раз? — улыбнулся Гоголев. Он набрал цифры на телефоне спецсвязи, послушал и протянул трубку Турецкому: — Твой генерал на проводе.

— Славка, привет, я уже у Виктора!

— Я так и понял. Все нормально?

— С точностью до наоборот. Слушай внимательно. Я все прочитал. Потом спрятал в сумку и вышел покурить в тамбур. Там поболтал с проводницей. Утром, уже в машине, обнаружил пропажу. Понимаешь?

— И долго ты… болтал? — со скрытой иронией спросил Грязнов. — Этого нельзя разве было сделать в купе?

— Славка, не валяй дурака! Скажи, ты хоть догадался копию оставить? Впрочем, в тексте нет никакой секретной информации — так, предположения, некоторые фамилии. Наши собственные сведения более обширны. Но и это еще не все. Ты ж знаешь о моем, так сказать, особом ощущении, когда тебе в затылок дышат? Ну, одним словом, оно есть. И я подумал, что, раз уж началась такая игра, следовало бы изъять у твоего дежурного сведения о питерском звонке…

— Опомнился! — засмеялся Грязнов. — Да я сразу же его снял. Лично мне давно известна публика, которая нас окружает… Но ты текст действительно осилил?

— Честное слово. Есть интересные вещи. Но для этого нужно самому находиться там, а не здесь. Главное же — к счастью, отсутствует. К счастью, в том смысле, что не пропало по моей беспечности. Но в связи с Невской у меня появились теперь довольно твердые соображения. И поэтому идеальным вариантом для меня был бы полный уход в подполье. Понимаешь, о чем я?

— Думаю… В общем, как я вижу, тебе снова повезло, что Петрович сам на хозяйстве. Это многое снимает. Ты ему потом передай трубку, у меня для него имеется несколько мыслей. Значит, ты считаешь, что потеря небольшая? «Соседям» опять не повезло?

— Я ж говорю, общие слова. А насчет повезло?… Как тебе сказать? Они теперь будут точно знать, что мы что-то имеем и скрываем от них. Станут с удвоенной энергией землю рыть, а нам это надо? Вот в чем беда. Может, Владлену позвонить? Сказать: ребята, вы уж совсем обнаглели, работать мешаете. Мы ж от вас ничего скрывать не собираемся. Ну что, давайте и мы будем в прятки играть? Кому от этого польза?

— Мысль неплохая, — ответил Грязнов, — но, к сожалению, не для меня. Он отлично знает мое к ним отношение. Вот если ты сам… Но не уверен, что что-либо изменится. Легче отсечь.

— Каким образом?

— А вот это уж не твоя забота… Ну что ж, коли нет других путей, иди в партизаны и во всем положись на Петровича. И постарайся в ближайшие дни ворон не считать. Или что ты там считал? — И Грязнов ехидно захихикал — все ведь, негодяй, понял.

Потом Славка что-то довольно долго объяснял Гоголеву. Виктор слушал, мрачно поглядывая в окно, кивал, бурчал в трубку что-то похожее на «ага», вопросительно смотрел на Турецкого. Наконец сказал внятно:

— Все понял, Вячеслав. Думаю, получится. Привет. — Опустив трубку и обернувшись к Александру, покачал головой: — Да, ребята, однако, выбрали вы себе компанию. Ну-ну, поглядим. Он сказал, что ты обо всем поведаешь.

— Вот те на! — удивился Турецкий. — А о чем же он тебе говорил столько времени?

— Это наша техника, — уклончиво ответил Гоголев. — С ней я тебя познакомлю потом. В общих чертах. Да, еще он сказал, чтоб ты не мучился, копию с того дневника, что у тебя сперли, он снял. Ну давай присаживайся, сейчас распоряжусь насчет кофе и обдумаем наши дальнейшие шаги…

Повезло Турецкому в том плане, что начальник Питерского уголовного розыска находился сейчас в Москве. Работником он был неплохим, но человеком крайне осторожным. И уж во всяком случае о том, чтобы каким-то образом противодействовать фээсбэшникам, и помыслить не мог. А тут действия требовались не только умелые, но в чем-то и адекватные их наружке, то есть бесцеремонные и даже откровенно-наглые. В оперативно-поисковом управлении ФСБ лопухов, известно, не держат, там сохраняются «боевые традиции» бывшей «семерки». И разработку они тоже ведут грамотно. Правда, как нынче и повсюду, в каждом сосуде с медом обязательно присутствует добрая ложка туфты, объем которой порой не идет ни в какое сравнение с прежними временами. И тогда, конечно, врали, но чтоб так откровенно!.. Особенно когда речь идет об агентуре, о ее количестве и, главное, качестве. Тут вообще сливай воду…

Гоголев правильно сообразил. Уж если за Турецким направили хвост из Москвы — причем им мог оказаться в вагоне кто угодно — и та голенастая девица, и ее «случайный» кавказский попутчик, и любой третий, четвертый — вагон-то велик, — то московские начальники наверняка рассудили следующим образом: зачем посылать эскадрон, когда можно воспользоваться услугами питерских гэбистов. Дать указание, а те пусть сами обеспечат. Они у себя дома, им проще. А москвичу останется лишь координировать их действия. Словом, если это все так, то в местном управлении уже известно, что «важняк» из столицы находится в угрозыске. И отсюда пойдет слежение. «Каковы в этом случае наши действия?» — задавал себе вопрос Гоголев, расхаживая по кабинету с чашечкой кофе в руках, и сам же отвечал:

— А мы в это время предпринимаем ряд отвлекающих маневров, после чего ставим «соседей» — исключительно из дружеского к ним расположения — перед целым рядом условий, хотите — принимайте, не хотите — ваше дело. Хуже нет, когда параллельное ведомство компрометирует твоих сотрудников…

— Это каким же образом? — Турецкий спросил с искренним интересом, хотя уже догадывался, о чем мог так долго говорить по телефону Славка с его решительным и авантюрным характером. А потом, надо же было дать возможность и Виктору Петровичу блеснуть идеями.

— Ну, к примеру, хвост идет за объектом, и в самый напряженный, решительный момент его аккуратно и очень вежливо останавливают сотрудники милиции и просят предъявить документы. Пока то да се, пока идут объяснения, извинения и прочее, объект испаряется. И такая ситуация повторяется с настойчивостью, достойной лучшего применения. Что делать? Надо договариваться. А на все это требуется время. И «важняк» тоже не на каникулы сюда прибыл: сделал свое дело и — в вагон. Только теперь с прикрытием. На случай голенастых девиц! — Гоголев не удержался и подмигнул. Надо же, и этот, стервец, туда же!

— Картинка симпатичная, — согласился Турецкий. — А ты-то сам не схлопочешь от собственного начальства за подобную самодеятельность?

— С какой же стати? Лично ко мне обратилось важное лицо из Генпрокуратуры, которое обнаружило за собой грубую и навязчивую слежку. Как я должен реагировать? Проверим. Если чего не так, извинимся, без проблем. Но закономерен и встречный вопрос: а известно ли об этом прокурору? Я имею в виду генерального. А где постановление? Нет, — засмеялся он, — тут от одной демагогии уши завянут. Это не мне, а им извиняться придется. А теперь давай о самой сути: кто, где и когда. Ты делай свое дело, я — свое.

Потом они обсудили, как устроить встречу с Елизаветой Евдокимовной Невской, чтобы не только она сама, но даже ее фамилия нигде не фигурировала. Кстати, о журнале с названием «Санкт-Петербург» Гоголев ничего не слышал, литература не по его части. Но проявлять к нему интерес в данный момент тоже не стоило, помня о других, не менее заинтересованных лицах. Поэтому о поездке в редакцию и речи быть не могло. Только с редактором и только один на один. Кончились размышления тем, что Турецкий просто достал из сумки чехол с мобильником. Подумал: странно, что вор, укравший тетрадку Кокорина, не спер заодно и телефон. Но, поразмыслив, понял, что тогда это была бы серьезная кража и ради нее стоило устроить настоящий шмон в вагоне. А уж это, видно, никак не входило в планы похитителя.

Словом, вынул Турецкий телефонную трубку и набрал номер. Там никто не откликнулся, значит, это домашний. Справочная выдала другой номер, принадлежавший журналу, который располагался в Доме книги на Невском проспекте.

Следующий звонок достиг цели, потому что трубку взяла главный редактор. Невелик, наверное, был штат редакции, если на звонки читателей отвечает сам редактор.

Турецкий представился по полной программе и сообщил, что только что прибыл в Питер для чрезвычайно важного как для следствия, так и для нее лично разговора. Причем разговора сугубо доверительного и конфиденциального.

После долгой паузы, когда Турецкий даже забеспокоился, не случилось ли чего, Невская ответила, что, конечно, сделала эту ошибку, от которой ее предостерегали…

— Кто? — быстро спросил Турецкий. — Вадим Игоревич?

— Теперь это уже не имеет значения, — ответила она. — Тем более что дело сделано и ничего не вернешь. Но у меня нет никакого желания вести приватные беседы с кем бы то ни было. Даже с генеральным прокурором. Объясните еще раз, пожалуйста, цель вашего приезда. И, если можно, конкретно, не в общих чертах, — жестко закончила она.

«Суровая женщина, с характером?» — с уважением подумал Турецкий. Естественно, ничего объяснять ей по телефону он не собирался. Поэтому так и сказал, тоже жестко, что из соображений элементарной безопасности, ее, разумеется, ничего по телефону объяснять не будет, но предложил свой вариант: сейчас он подошлет за ней машину, ее привезут на Литейный, в уголовный розыск, где им обеспечат условия для разговора. На это она ответила категорическим отказом. Девушка, оказывается, железно знала свои гражданские права: только по постановлению прокурора! И смех и грех — надо объяснить, а как?

Турецкий сказал, что тогда сам приедет, но желательно, чтоб никто в ее редакции его не видел. Хоть это-то можно обеспечить? С трудом согласилась. Назвала этаж и номер кабинета. Спросила, во что он одет, значит, видимо, решила встретить. Сумку Турецкий решил пока оставить у Гоголева.

— Ну а теперь, Петрович, давай-ка тайно вывози меня отсюда.

— Нет ничего проще. Тут же, по сути, два шага. Но я тебя немного покатаю.

Гоголевский оперативник, молодой и рослый парень с рыжеватой шевелюрой, появился по его вызову уже в куртке и кепочке. Турецкий невольно засмеялся: будь он совсем рыжим, явился бы точной копией молодого Славки Грязнова — та же внешность и даже кепочка похожа на его «грозу преступного мира», которой для конспирации изредка пользовался и Турецкий. Оперативника звали Леня. Он и получил от начальника исчерпывающее задание: глядеть и не допущать.

Вместе с Леней Александр спустился во внутренний двор, в гараж. Там уселись на заднем сиденье «мерседеса» с мигалками и затемненными стеклами. Машина вырулила к подъезду, где в нее сел Гоголев, отправившийся по своим важным делам. Так все выглядело внешне.

«Мерседес» покатался по центру города, делая кое-где незначительные остановки. Точно так же он остановился и возле входа в Дом книги, где его покинули Турецкий с Леней. А Гоголев отправился дальше.

Операция «Дуся», как они обозначили ее для внутреннего пользования, началась. Почему «Дуся»? Но ведь не «Лиза» же! А Елизавета Евдокимовна, судя по ее интонациям и манерам, — та еще дуся!..

ПРАВИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

Лиза Невская находилась в том возрасте, когда о замужестве как о факте биографии обычно уже не задумываются. Нет, она, конечно, не была старой девой — ни по характеру, ни по образу жизни. Журналистика, литературная работа, а в последние годы — муторная издательская, почти за два десятка лет варки, по сути, в одном соку, создали определенный мир, в котором легко находили себе место и пристрастия, и антипатии, любови и ненависти, друзья и заклятые враги, дружеские компании и круг лиц, неприемлемых из этических соображений. Ну, в общем, можно сказать, — как в старом анекдоте про англичанина, попавшего на необитаемый остров. Когда через много лет его спас случайный корабль, пассажиры удивились наличию на острове трех шалашей. В одном, как объяснил им англичанин, он жил сам, это был его дом — его крепость, в другом находился клуб, куда он отправлялся ежевечерне, а третий оказался тоже клубом, но туда англичанин никогда не заходил из принципиальных соображений.

Примерно в этом же ключе рассуждала о своей жизни Лиза Невская, фамилия которой была на самом деле Пастушкова, а Невская — красивый литературный псевдоним. К слову, за годы литературной работы все окружающие настолько привыкли к этому псевдониму, что давно позабыли, какая у нее фамилия по паспорту. В юности потеряв родителей, Лиза сама создала свою жизнь такой, какая она есть и по сей день. Будучи внешне девушкой немного тяжеловатой, медлительной, не способной, с точки зрения окружающих, на отдельные безумства, на непредсказуемые поступки, на сильные страсти, она скорее являла собой образец человека разумного, трезво мыслящего и верного. Она могла быть отличной подругой, ибо никогда не покусилась бы на чужое семейное благополучие. Она была, как нередко замечали хорошо знавшие ее, правильным человеком. Может быть, даже себе во вред, слишком правильным.

Она и стриглась не ради какой-то необычной прически, а с мужской целесообразностью: помыла голову, высушила волосы, расчесала — и нате вам бронзовое чудо. Волосы у нее и без парикмахера были хороши! Другие полжизни тратят, а ей пяти минут достаточно! То же самое и с иными сторонами ее жизни. Нет, она, конечно, не отказывалась от одноразовых, как она говорила, увлечений, но не могла, да и не хотела связывать себя. Ей вполне хватало того, что необходимо для нормального здоровья.

Время шло, работы хватало, круг знакомств постоянно расширялся. Лиза превращалась в Елизавету Евдокимовну. К четвертому десятку погрузнела фигура, окончательно определились те черты характера, которые еще в недавние прошлые годы могли бы считаться основополагающими для идеальной производственной характеристики: трудолюбива, последовательна, политически грамотна, ровна в отношениях и так далее, включая моральную устойчивость. Но бес, сидящий в каждом, как бы глубоко его ни прятали, ни запихивали, ни заталкивали, все равно находит изредка возможность неожиданно явить миру свои чертовы рожи. Не избежала этой участи и ровная, устойчивая и прочая, прочая — Лиза. Еще Лиза.

Она отчетливо, как сегодня, помнила и тот семинар в ленинградской «Смене», и молодых московских журналистов, прибывших делиться опытом к питерским коллегам, и скромного паренька, которого звали Вадим и про которого ей сказали, что он сын диссидента, изгнанного за границу. Об обменах, производимых ради спасения советских разведчиков, старались как-то не очень упоминать, гордиться-то вроде особо и нечем. Но парень показался Лизе, которая в ту пору подходила к «бальзаковскому возрасту», если верить роману «Тридцатилетняя женщина», и уже отчетливо ощущала себя человеком зрелым и опытным, так вот, он показался ей остро нуждавшимся в заботливом и нежном, почти материнском к себе отношении. Это чувство показалось ей новым и очень интересным. Рассчитывать для начала хотя бы на его ответную нежность она бы и не решилась, между ними более десятка лет — одиннадцать, если быть точным. Но эти годы, которые уже стали ее жизнью, ему еще предстояло прожить. И неизвестно, какой опыт он из них вынесет. Словом, опять целесообразность, одна сплошная целесообразность. А душа, не подчиняясь холодному разуму, страдала, и тело горело в томительном ожидании его прикосновений, его ласк, черт его возьми, в конце концов! Но то ли он был неопытен, а она, в свою очередь, никак не могла решиться, чтоб поднести ему себя на тарелочке с голубой каемочкой, дальше изнурительных касаний дело никак не двигалось. И Лиза понимала, что совершает грех, совращая «ребенка», а сам двадцатипятилетний «ребенок» с накачанными мускулами спортсмена, скорее всего, предпочитал полную волнующих неожиданностей койку сотрудницы отдела писем, своей ровесницы с постоянно удивленными глазами, проживающей в комсомольском общежитии. И совсем не устраивала его, и даже несколько пугала, респектабельная двухкомнатная квартира в доме на Моховой — с двойными дверьми и высокими потолками, с темным буфетом, занимавшим полстены, и самой настоящей, унаследованной от предков конторкой, за которой следовало работать только стоя…

Лиза понимала все свое несовершенство, но… сердцу-то ведь не прикажешь! Вадим редко приезжал в город на Неве — в короткие командировки, но останавливаться предпочитал именно у нее. Тихо, спокойно, да и деньги экономились немалые, гораздо лучше их пропить вместе, а после немного пошутить, поваляться на старинном кожаном диване с откидными валиками — дать волю рукам, понаблюдать, как охает, закатывая глаза, крупнотелая и наверняка фригидная тетка, неумело, но отчаянно почему-то защищающая свою никому уже не интересную невинность. Так думал он и продолжал настойчиво мучить ее. А она — она и ненавидела его временами, и обожала, и ждала той ласки, которая раскрывает женщину подобно раковине, кабы только не его какая-то нецивилизованная, деревенская какая-то грубость типа Ванька Маньку завалил… Но впрочем, случались моменты, когда она готова была уже и на такую грубость: пусть швыряет, пусть рвет, пусть берет свое, лишь бы скорей, скорей… А ему, она замечала, все уже надоедало: глупая борьба, бессмысленное сопротивление — нет, эту Евдокимовну на подвиги не раскачаешь… Отдыхай, тетка!

И так до следующего приезда.

А потом он вернулся из Америки. И случилось неожиданное. То ли все еще действовала новизна ощущений, то ли сама Елизавета засветилась счастьем, но после ужина как-то очень просто и само собой все и произошло. Он был изумлен. Сказал лишь одну запомнившуюся фразу: «Жаль, что мы потеряли столько времени!»

Тогда же, в порыве уже полной откровенности, он рассказал ей историю отца, посвятил в свои поиски, показал сделанные в Штатах находки. Он отчетливо представлял себе, какой убойной силы компромат попал в его руки. Причем чисто случайно. И тогда же решил, как она его ни отговаривала, как ни предостерегала, сделать себе имя на сенсации, подобно известным западным журналистам. Тут ведь надо только удачно начать, а дальше… Она и не догадывалась, а он, видимо, уже твердо знал, что станет делать дальше.

Они сняли ксерокопии у нее в редакции. Оригиналы остались у нее, а он с копиями отправился в Москву. Обещал после первых же публикаций снова появиться в Питере, чтобы на этот раз серьезно отпраздновать свое новое рождение…

Лиза и верила, и безумно боялась. Вернее, надеялась, а не верила. Слишком опасную игру затевал Вадим. Об этом его, кстати, по собственным же рассказам, неоднократно предупреждали и Заславский, и Кристич. Но что она могла поделать со всеми своими сомнениями и опасениями, если он, утомившись от очередной порции умствований, замолкал на полуслове и врывался к ней под одеяло! И все, что было в ней последовательное, политически грамотное и морально устойчивое, вмиг таяло под натиском просто женщины, пусть даже и очень трудолюбивой.

Наконец он уехал. Недели разлуки складывались в месяцы, но за себя они оба были спокойны: отношения нигде не афишировались. Она все чего-то ждала. И лишь однажды не выдержала, сорвалась, сошла с резьбы. Это был вечер, когда по телевизору показали фотографию мертвого — в этом она могла бы поклясться! — Вадима и попросили знакомых опознать погибшего при странных обстоятельствах журналиста.

Только назвав по телефону имя Вадима, Лиза поняла, что совершила непоправимую глупость. Она невольно обозначила себя. Она по-своему предала его! Господи, что она натворила! Будет ли ей когда-нибудь прощение?!

Сегодняшний телефонный звонок показал, что не будет…

Только московских прокуроров и следователей из уголовного розыска ей не хватало в эти последние необычайно тяжелые дни…

ОПЕРАЦИЯ «ДУСЯ»

По коридору в распахнутом модном плаще, с засунутыми в карманы брюк руками, скользя глазами по дверным номерам, шел высокий мужчина примерно ее возраста. Лиза стояла с дымящейся сигаретой в руке у окна и наблюдала за ним. В его внешности, по ее мнению, не было ничего от «важняка» — она вспомнила, что люди этой профессии очень любят себя называть этим словом, так сказать, свой собственный сленг.

Вот он остановился возле ее двери. Прочитал надпись, вынул руку из кармана и вежливо постучал по филенке.

— Э-э… — произнесла Елизавета, поднимая руку с сигаретой и делая как бы приветственный жест. Она забыла, как зовут этого человека.

Он повернулся в ее сторону, разглядел на фоне солнечного окна и сделал жест, который мог бы означать: да-да, как же я вас сразу не признал! Подошел, протянул руку, представился. Она ответила, что он может для удобства звать ее просто Лизой. Он в ответ предложил именовать его Сашей, как все. Саней зовут близкие друзья, а Шурой — только жена. Это хорошо, все было сразу поставлено на свои места.

В коридоре появлялись люди. Некоторые здоровались с Лизой. Турецкий присел рядом с ней на подоконник и заслонился ладонью так, чтобы как можно меньше «отсвечивать». Это Лиза поняла сразу. Но вести его в редакцию, состоящую из двух арендованных комнат, где ютились пятеро штатных сотрудников, да плюс десяток договорных, да еще авторы, Лиза не хотела. Она и вообще-то не собиралась долго разговаривать. Согласилась для самой себя лишь с той целью, чтобы выяснить обстоятельства гибели Вадима. Выдавать его тайны она не собиралась.

Но первая же фраза этого Саши напрочь разрушила ее хлипкие построения. Он сказал:

— Чтобы сразу внести между нами ясность, Лиза, я скажу, что речь у нас с вами пойдет главным образом о документах Вадима.

Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и попыталась показать, что эта реакция была у нее на сигарету, которой она нечаянно обожгла пальцы. Турецкий поверил, забрал у нее окурок, скомкал его в пальцах, несмотря на тлеющий огонь, и, потянувшись к полуоткрытой форточке, выщелкнул его наружу. Добавив по-мальчишески:

— Сейчас кому-нибудь на шляпу!

Она улыбнулась, но скованно, принужденно. Спросила:

— О каких документах вы говорите? И какое я к ним имею отношение?

— Лиза, в коридорах не дискутируют. А внизу, на лестничной площадке, стоит рыжеватый такой симпатяга и следит, чтоб нам с вами никто не помешал говорить, понимаете? Да, кстати, вы в курсе того, что вместе с Вадимом был застрелен американский консул в Москве? Я так полагаю, что стороны договаривались — о чем, я вам скажу позже, а вы либо подтвердите, либо начисто отметете мою версию. Но кто-то третий — впрочем, я и тут могу догадаться кто — принял свое решение, идущее вразрез с надеждами американца и желанием Вадима Кокорина. Вот все это, вместе взятое, да плюс то, что мне поручено Генеральной прокуратурой раскрыть это преступление — а за собой я уже тут, в Питере, обнаружил хвост, — все это, моя дорогая, дает мне право быть с вами предельно откровенным. Еще скажу, что ваше имя, слава богу, нигде не «засвечено». Даже очень близкий приятель Вадима, которого вы наверняка знаете, в смысле слышали о нем, когда ему перечисляли фамилии знакомых Кокорина, о вашей просто ничего не мог сказать. А у него, между прочим, тоже хранились кое-какие важные документы Вадима. Словом, давайте так. Я не желаю подвергать вашу жизнь опасности, а она рядом, даже иной раз ближе, чем мы предполагаем, поэтому сами придумайте и скажите, где мы можем встретиться и поговорить. Сделать это надо быстро, пока меня самого не засекли. Правда, у меня есть прикрытие, но тем не менее.

— Я, конечно… могла бы, — задумчиво проговорила Лиза. — Но никак не могу сосредоточиться… Не готова, понимаете?

— Вам и не надо ни к чему готовиться. Я буду спрашивать и слушать ваши ответы. Поймите меня, в тех бумагах, которые, по моим личным предположениям, спрятал у вас Вадим, заключается и тайна его смерти. И американца тоже. И кстати, отца Вадима — Игоря Красновского и еще многих хороших людей. И если мы не найдем способ сделать тайное явным, погибнет еще немало людей. Хороших в том числе. Можете мне поверить, я не первый десяток лет в прокуратуре и знаю, о чем говорю.

Пришла очередь улыбнуться и Лизе.

— Это у вас ничего получилось. Не первый десяток лет… а что, уже второй?

— Как вы догадались? — засмеялся он. — Точно, второй. Ибо первое мое дело по поводу убийства одного крупного деятеля было в восемьдесят втором году, значит, шестнадцать лет назад… А в прошлом году я раскручивал, кстати, убийство вашего вице-губернатора Михайлова[1]. Помните, которого расстреляли в машине? Так вот, мне удалось-таки в тот раз поймать обоих киллеров. Правда, один оказался женщиной. Вот какие случаются вещи… Ну ладно, это все беллетристика. Я жду ваших предложений.

Лиза отвернулась к окну, и Турецкому показалось вдруг, что она плачет. Он осторожно тронул ее за плечо:

— Я понимаю, вам очень тяжело. Но что поделаешь? Да, чтоб у вас не возникло подозрений, вот вам мое удостоверение, а вот — визитка. Только вы ею, пожалуйста, не размахивайте.

Она посмотрела удостоверение, а визитку сунула в карман.

— А почему не размахивать?

— Могут неправильно понять. Нет, если вы, к примеру, махнете ею перед носом вашего городского прокурора Семена Маркашина или там перед замом начальника угрозыска Витей Гоголевым — ради бога. А если вдруг перед каким-нибудь чекистом — ни-ни! Обрадуется, что вы такая доверчивая, и вам же голову свернет. Я не очень туманно выражаюсь?

— Ладно, — она словно построжела. — Вы наверняка знаете, где я живу.

— Естественно. Ваш звонок в Москву был очень неосторожным. Но мой друг Слава Грязнов, начальник МУРа, генерал милиции, сразу это понял и сделал так, чтоб этот факт нигде не фигурировал. Знаете почему?

— Интересно.

— А потому, что сейчас на всех друзей-приятелей Вадима начинается самая натуральная охота. Полагаю, что виной тому — упомянутые документы. Итак, улица Моховая, дом и квартира известны. Дальше?

— А что дальше? Приезжайте часам к восьми вечера. Напою чаем. Расскажу, что знаю. Но я знаю совсем немного.

— Это не очень хорошо, — задумчиво ответил Турецкий. — Целый день пропадает… А впрочем… Вам известно, где живет мать Вадима? Со вторым своим мужем.

— Нет. А что, разве она жива?

— Любопытно! Вадим что же, никогда не говорил вам о ней? Она живет здесь, в Питере. Только сменила фамилию Кокорина на мужнину.

— Так не говорят, — поморщилась Лиза. — На фамилию мужа.

— Верно. Значит, придется искать. Надо же ей хотя бы сообщить о гибели единственного сына.

— Действительно странно, столько лет его… знала, а он ни разу даже и не обмолвился.

— Скрытный был парень?

Она посмотрела с неодобрением:

— Вам это тоже надо?

— Лиза, мне очень многое надо. Иначе… ни черта у нас с вами не получится.

— У нас с вами? — удивилась она.

— Извините, это я так. Значит, никак нельзя раньше?

— У вас просто завидная настойчивость. Ну хорошо, я сейчас должна буду подумать, прикинуть, раздать задания, а потом… Ну может быть… Но все равно не раньше двух!

— Отлично! Тогда я целую ваши ручки. — Турецкий поднялся с подоконника и приложил два пальца к виску. — К вашим услугам, мадам.

— Послушайте, Саша, — задержала она его. — Ответьте мне, если не трудно, на чисто литературный вопрос: это ваше нетерпение — оно заведомо профессиональное или, как бы это… мужское? Очень у вас вид возбужденный… взъерошенный, что ли. Как у кота… узревшего мышь.

Турецкий на миг задумался и рискнул сказать правду:

— Скорее всего, и то и другое. Но вам-то зачем?

— Чтобы знать, к чему быть готовой, — с некоторым вызовом ответила она и полезла в пачку за новой сигаретой.

— Готовьтесь к лучшему, — посоветовал он, поднося ей огонек зажигалки…

«Черт меня побери! — мысленно воскликнул он, сбегая вниз по лестнице. — Неужели я представляю интерес для женщин среднего возраста? А глаз-то у нее, надо заметить… да! Интересная женщина — неброская, даже чересчур неброская, но очень притягательная… Да нет, все это флирт, иначе говоря, игра в расслабуху. Как раз с нею-то и надо держать ухо востро… А удар оказался точно в десятку! Ай да Славка! Он ведь первый сказал…»

Леня внизу встретился с ним взглядом и отрицательно покачал головой.

— Я пойду пешком, а ты посмотри все-таки, — сказал Турецкий.

Опасения были напрасны, никто их не преследовал. Может, просто потеряли. А возможно, еще и не принимались…

По пути на Литейный Турецкий все размышлял: зачем он сказал Лизе, что мать Вадима сменила фамилию? Ведь этого же никто не знает. И Зотов ничего не говорил по этому поводу. А может быть, он просто интуитивно захотел облегчить Лизе задачу? Мол, сменила, откуда мне знать? Нет, не мог за столько лет Вадим хоть раз не обмолвиться о матери. И Лиза не могла его не спросить. Интересно, как она теперь выкрутится из этого положения…

Он вспомнил Кокорина лежащим в кресле. Потом мысленно поставил у того окна, где только что сидел, рядом с Лизой. Что-то не стыковалось. Но, с другой стороны, любовь — зла, и черт их всех разберет!.. К чему ей готовиться? Прежде всего придется говорить правду. И доставать из тайников спрятанные документы. В том, что они у нее, уже не было сомнений. Иначе она назначила бы встречу совсем в другом, самом нейтральном месте, а от опасных документов поторопилась бы немедленно избавиться. Оп! А если вдруг она именно на это и рассчитывает? Тогда нельзя терять ни минуты.

И снова они для отвода глаз покатались по городу. Только на этот раз на заднем сиденье рядом с Турецким сидел эксперт с набором отмычек. По пути на Моховую, возле малоприметного продуктового магазинчика, Турецкий попросил остановиться и, пригнувшись, проскочил в двери. Он взял бутылку коньяка, бутылку полусладкого вина и несколько нарезок — буженины, ветчины, рыбы, колбасы. В сумку же кинул и батон хлеба. Ужин себе он, во всяком случае, уже обеспечил.

Вообще— то говоря, смешно было ехать от Литейного до Моховой, ногами быстрее, но предусмотрительный Гоголев снова сделал замысловатый вираж и, пока ехали, сообщил, что Турецкому забронирован одноместный номер в гостинице «Октябрьская», что на Лиговке, он уже жил там, помнит. Утром к гостинице подойдет машина. Гоголев прекрасно понимал, что и разговор и чтение документов займут у Турецкого немало времени.

Пробежав узкий, словно сошедший со страниц романов Достоевского двор, они поднялись по слабоосвещенной лестнице на третий этаж. Турецкий на всякий случай, для страховки, позвонил, но никто не отозвался. И тогда к делу приступил мастер. Через минуту-другую, напутствуемый взмахом руки Гоголева, Турецкий вошел в прихожую, зажег свет и стал снимать плащ.

Дверь он закрыл, как и было положено, на два замка. Операция «Дуся» продолжалась.

Турецкий снял ботинки и надел свои тапочки. Затем прошел на чистенькую кухню, заглянул в пустой холодильник, присвистнул. После чего вывалил на стол свои продукты. Время подходило к двенадцати. Вскрыв одну из упаковок, он вытащил кусок колбасы, отломил от батона ломоть, сделал «гамбургер» и отправился смотреть комнаты. Никакого обыска он делать не собирался, в этом не было нужды. Он осмотрел полки с книгами, старинную мебель. Наконец устроился в кресле у окна, повернулся спиной к двери и включил телевизор. Начали передавать сводку новостей. Очень хорошо, самое время немного подремать.

Как она сказала? К чему быть готовой? К лучшему. Только к лучшему, уважаемая Елизавета Евдокимовна…

Турецкому понравилась эта женщина: что-то было в ней неординарное. Внешне тяжеловатая, по-русски ширококостная, она, вероятно, могла быть и по-своему грациозной. Жаль только, что должность явно давит ее. Ей бы не этот прямой темный балахон без особых выкрутасов, а как раз наоборот — что-нибудь воздушное, обтягивающее да каблук точеный, высокий, а не эти бутсы на платформе, вот тогда б и заиграло ее тело. И еще зря она пренебрегает макияжем. Ей бы очень даже следовало оттенить полные губы, реснички подкрасить, тогда глаза станут еще крупнее — они у нее красивые, как сливы. Высоколобая, скуластенькая — нет, есть в ней свой шарм! А голос! Но что же она такая отчужденно-мрачноватая? Может, траур? Или Лизавета обыкновенный синий чулок?

ПО СЛЕДУ С ФОТОРОБОТОМ

Капитан Саватеев получил от Грязнова специальное задание: катить в Шереметьево-2, отыскать там дежуривших в день убийства таможенников, пограничников и с ними поработать над фотороботом «официанта».

Вообще— то говоря, работка не для ленивых. Объем ее Николай представлял себе заранее и поэтому выпросил у Вячеслава Ивановича помощника. Вдвоем и уехали. Лейтенант Жигалов сидел рядом с водителем милицейского «жигуленка», а капитан, как старший, развалился на заднем сиденье. И оттуда инструктировал недавнего выпускника Высшей школы милиции.

— Значит, для начала запоминай, Гриша, нам нужны только те рейсы, которые уходили бы после четырнадцати тридцати.

— А откуда такая точность?

— Сам считай. Трупы обнаружены в два часа. Врачи установили, что со времени убийства прошел примерно час. То же подтверждает и американец охранник. «Официант», говорил он, появился где-то около часу дня. А теперь смотри: сколько времени убийце потребовалось бы, чтобы добраться из «Мегаполиса» до аэропорта? Середина дня, от транспорта не продохнуть. Получается, минут сорок, никак не меньше. Далее — так не бывает, чтоб все рассчитывалось по секундам. Должен иметься хоть небольшой люфт во времени. Час. Приехал около двух. Если регистрация объявлена, значит, накидываем еще минут тридцать. Посадка, рулежка, взлет. Вот я и говорю, отсчет надо вести от половины третьего. А кстати, в это время, по-моему, у них нет особого напряжения. Самое важное — найти людей из той смены. Лицо у этого киллера довольно запоминающееся. Как твое мнение?

— Полностью согласен, товарищ капитан.

— Закончим с таможней, перейдем к погранцам…

— А откуда вы, товарищ капитан, знаете, что он уходил через Шереметьево? А не через Домодедово? Или Быково? Или вообще не сел в поезд — и поминай, как звали!

— Ты думаешь, один такой умный? Это тебя по моему указанию к операции подключили, понял? А до тебя люди весь вчерашний день уже все, что могли, обшмонали. Этот фоторобот во всех линейных отделах обсудили, на автовокзале, в портах. А вчера, поздно уже, в Шереметьеве-2 один носильщик сказал, что определенно видел это лицо, но где и когда, не помнит. Да оно и понять можно: у него в течение дня сотни людей мелькают перед глазами, как упомнить. Но это уже для нас конкретное указание.

— Но если он не знает, где его видел, то как же…

— Видел-то он его в порту, а вот справа или слева или просто тот ошивался в зале, — это нам с тобой и предстоит выяснить. И учти, на тебя теперь весь МУР в упор глядит и лично Вячеслав Иванович. Понял ответственность?

— Так точно!

— Вот и молодец.

Молодых надо учить! Это хорошо знал по своему опыту Николай Саватеев, который работал в МУРе уже четвертый год. Правда, еще в прошлом году, до присвоения ему звания капитана, уважаемый человек Александр Борисович Турецкий, лучший друг Вячеслава Ивановича, некоторым образом обидел Николая. Они с Грязновым послали его в магазин за бутылкой коньяка — выпал у них какой-то повод, — а когда он принес и поставил, «важняк» заметил Грязнову, что детям он бы не стал разрешать спиртное. И самое обидное, что Вячеслав Иванович согласился:

— Верно, Коля, тебе еще рано. Вот получишь капитана, тут мы тебе с милой душой, а пока — извини. Посиди в приемной, чтоб к нам чужие не заходили…

Но это, можно сказать, давно было. В прошлом году. Поэтому какие теперь обиды!

Мягкий женский голос объявлял на английском и русском языках о начале регистрации билетов на рейс номер… вылетающий… Пассажиров просят пройти к стойке номер… И вдруг в привычные звуки суматошного аэропорта ворвалась непривычная фраза:

— Равиль, зайди, пожалуйста, срочно в линейный отдел!

Минут через пятнадцать в кабинет майора милиции Христенко вошел высокий и худой парень в комбинезоне и форменной голубой куртке носильщиков Шереметьева. Навстречу ему со стула поднялся белобрысый крепыш, по возрасту — его ровесник, протянул руку, представился:

— Капитан Саватеев, МУР. — Потом он ткнул большим пальцем за спину, на сидящего совсем молодого парня: — Лейтенант Жигалов, мой помощник.

— А-а, — догадался носильщик, — это вы все по поводу того мужика, да? Позавчерашнего, да?

— Ну?

— Так я ж вспомнил!

— Присядьте, расскажите.

— Так чего сидеть-то, мне работать надо! Сейчас Гонконг повалит! Днем было, точно помню. А чего обратил внимание, да? Это я как раз сегодня подумал и вспомнил. У нас как. Бежишь, а сам Веркин голос слушаешь, чего объявит. Вот и было. Только, значит, Сингапур разгрузили, он с большим опозданием шел, товарищ майор, — Равиль обернулся к начальству, — а там во-от такие упаковки, — он руками показал размеры картонных ящиков, — их же больше шести на тележку и не поставишь, и в смене, как назло, трое не вышли — Трофимов, Рыжих и этот, новенький, как его…

— Ты давай по делу, Равиль! — перебил майор. — Людям же некогда слушать про твои проблемы.

— Так а я про что? Дело и есть. Людей-то нету! Бегаешь за двоих! Вот я и бегу, да? И Верку слышу. Чудно говорит: «Господин Апостол, пройдите на регистрацию…» — ну и называет куда. Мне это не нужно. А сам думаю: вот уж и апостолы летают, кто следующий? Патриарха вашего однажды видел, еврей этот, в шляпе, — тоже летал, армянскому Вазгену однажды две большие сумки к машине подвозил. Ну наш верховный мулла — я и не говорю, сколько раз тут видел! А вот апостолов не видал! И тут мужик — чего он мне запомнился? — останавливает меня вот так, пальцем, — Равиль тронул себя указательным пальцем в плечо, — потом поднимает его вверх и говорит: «О, Берлин?» И смотрит на меня. Я не сразу сообразил, что ему на берлинский надо, на «Люфтганзу». Ну и говорю: «Вам в Берлин, что ли?» А он кивает: «Берлин, Берлин». Показываю ему налево, где вылеты. Справа-то мы как раз Сингапур принимали. Он и побежал. Нет, быстро так пошел — высокий мужик, а лицо длинное и бледное, будто он больной, да? Ну он туда, а я — к дверям. У меня работа была.

— Значит, по-вашему выходит, что он летел в Берлин?

— А я знаю, летел он или нет? Может, провожал. Хотя нет, у него же сумка такая была — кофр называется. Кожаная и на «молниях», с замочками. Только эти замки, товарищ майор, один смех! Их же вскрыть — как два пальца!

— Ты не по делу не выступай, Равиль! — строго заметил майор. — Если к тебе больше вопросов нет, можешь быть свободен. Как, капитан?

— Последний вопрос: фоторобот соответствует? — Саватеев показал Равилю фотографию.

Тот взял, посмотрел близко, отодвинул, пожал плечами.

— Вроде он. Только тут усов нет, а у него были.

— Какие усы? — насторожился Саватеев.

— Обычно какие. Как волосы, светлые. Короткие такие, во! — он на себе показал пальцами.

— Ясно, спасибо. Вы свободны. — А когда носильщик вышел, Саватеев сказал майору: — В гостинице у него точно не было усов. Значит, для маскировки мог вполне приклеить. А во сколько был этот берлинский рейс?

— Сейчас поглядим, — ответил майор и, сняв телефонную трубку, принялся звонить в диспетчерскую. — Кто это? Лидь Иванна? Христенко беспокоит. А что, Марины нету?… А чего с ней случилось? Не, правда? А чего ж не сказала? Ну вы, бабы, все такие! Как чего, так это… Ха! Ну молодец! — Прикрыв ладонью трубку, радостно сообщил муровцам: — Она три дня взяла. Маринка-то замуж, говорят, выходит! — И снова в трубку: — Ну надо ж! Повезло, говоришь, девке? Ну ладно… ладненько. Скажи, Лидь Иванна, у тебя там есть чего про берлинский борт, не, не вчерашний, тут позавчерашним дневным интересуются… Погляди, а? — И подмигнул Саватееву: — Тоже баба в соку! У них там, у диспетчеров, — все ядреные!.. Чего говоришь? Во сколько?… И без задержек?… Ага, ну ладненько, а Маринке, значит, наши поздравления, давай, ага.

Саватеев достал блокнот с ручкой и терпеливо ждал объяснений от словоохотливого майора, который все никак не мог успокоиться и пережить свадьбу какой-то «ядреной» Маринки — улыбался, чмокал губами, качал головой. А сам он был пухлый, вальяжный, сильно лысеющий со лба и очень напоминал известного «и. о. премьера», как его изображают в «Куклах» по телику.

— Ну чего скажу… — вернулся к делу майор. — Опозданий не было. Пассажиров — комплект. Ушел по расписанию. Ступайте в администрацию, там вам покажут список пассажиров. А смена, которая обслуживала этот рейс, выйдет только завтра, как я понимаю. Ну это семечки, вам скажут. Есть еще вопросы? Нет? Ну и ладненько. Заходите, если чего.

Он приподнялся на стуле и пожал капитану руку, лейтенанту так махнул…

Совпадение было просто удивительным. В списке пассажиров, которые улетали в Берлин, оказался господин Апостолу, с «у» на конце. Думитриу Апостолу, вероятно, румын. И возможно, именно тот, который опаздывал на регистрацию. А регистрация на берлинский рейс закончилась в четырнадцать часов. Значит, если расписать действия киллера буквально по минутам, это мог быть именно он. Профессионал высочайшего класса, который исключает любые случайности. Обратный билет уже в кармане — выстрел, второй — машина — аэропорт — самолет — ку-ку! Только его тут и видели. Румын, улетевший в Германию. Это как же получается? Чтоб выполнить заказ, Россия теперь из-за границы киллеров выписывает? Не государство, конечно, нет, а те, кому у нас это надо… Ну журналист — ладно, а американский-то консул нам зачем? Не стыкуется что-то…

Саватеев посадил Жигалова на телефон в диспетчерской, чтобы тот выяснял, кто, где и когда продал авиационный билет этому Апостолу. Сам же отправился искать тех людей, через чьи «руки» проходил изображенный на фотороботе человек.

Ребята — пограничники, к его великому сожалению, ничего путного сказать не могли.

Оставалось надеяться на таможенников. Зоя Николаевна Махоткина обслуживала позавчера пассажиров «Люфтганзы». Жила она недалеко, в поселке Хлебниково, туда автобус ходит.

Взяв не без труда ее адрес, поскольку таможенное начальство никак не хотело понять трудности Московского уголовного розыска и не собиралось открывать адреса своих сотрудников — помогло лишь вмешательство генерала Грязнова, — Николай Саватеев отправился в Хлебниково.

Зою Николаевна все звали просто Зоей, это форма ее важной делала, а так — девчонка девчонкой. Понравилась она Николаю — смышленая, улыбчивая. Но прежде чем начать отвечать на вопросы капитана, Зоя удостоверилась, что разрешение на это ей дано начальством. Она не преминула даже воспользоваться телефоном в машине Николая и позвонила в аэропорт. Серьезная оказалась девушка и в высшей степени ответственная. Иначе и нельзя, словно оправдываясь, заявила она, работа у них такая.

Саватеев наконец смог ей предъявить фоторобот. Предупредил насчет возможных усов. И терпеливо ждал ответа.

Они сидели за столом, накрытым вязаной скатертью, в большой комнате одноэтажного дома, буквально утопающего в старом саду, где деревья вскинули свои ветки гораздо выше крыши. Но сейчас они почти все облетели, приготовившись к недалекой уже зиме. А летом здесь, наверное, просто чудо. Самая настоящая дача. Но со всеми необходимыми удобствами. И чистенько, женская рука чувствуется.

Он даже подумал: жить бы вот так. Рядом канал, залив, катер можно завести, рыбалка хорошая. Яблоки в саду. Что еще надо?…

Зоя сидела, уперев локти в стол и положив подбородок с кокетливой ямочкой на скрещенные пальцы. Фоторобот лежал перед ней, на скатерти. И лицо ее было свежим и очень домашним, теплым, доверчивым.

— А вы знаете, вспомнила я его. Он действительно был с усами, тонкая такая ниточка, я еще удивилась.

— Что его вызвало?

— Странное несоответствие. Фамилия, как я подумала, румынская. Я спросила: «Господин Апостолу?» — с ударением на первом «о». Регистрация-то уже практически закончилась, и мы собирались менять трафарет. А у меня список перед глазами, вот мы и передали на центральную, чтоб громко оповестили: мало ли, может, этот румын ни по-английски, ни по-русски ни бэ ни мэ? Понимаете? Ну вот, а он меня поправляет, и с таким непонятным акцентом: «Апостолу, плиз», — на второе «о». Нет, думаю, значит, не глухой. И паспорт у него гражданина Соединенных Штатов Америки. Посмотрела я: все в порядке, визы на месте, в сумке — он ее на транспортер поставил — тоже ничего подозрительного. Отдала я ему документы, смотрю на его лицо — бледное какое-то, как после тяжелой болезни. Говорю по-английски: мол, вам плохо, мистер Апостолу? Может быть, нужна помощь? Он покачал вот так, отрицательно головой, как лошадь, и ответил, что с ним все в порядке. Я говорю: тогда догоняйте быстрее, уже посадка началась. Ну и он бегом к паспортному контролю. Я его даже пожалела. Растерянный какой-то, странный. А почему он вас заинтересовал?

— Есть предположение, что это крупный международный преступник Но говорить вам это я не должен был, просто вы мне очень помогли, поэтому. Но вы все равно ничего не знаете, договорились?

— Договорились, раз такое дело! — кокетливо улыбнулась она.

И Коля расцвел. Такая девушка! Он спросил про сад, про то, не скучно ли здесь жить. Зоя тут же кинулась на кухоньку и принесла тарелку с большими краснобокими яблоками. Капитан аппетитно хрустел сочными плодами и писал протокол опознания. Зоя читала его записи, четко и грамотно формулировала ответы, ходила по комнате, наклоняясь над ним, отчего у Коли подрагивала пишущая рука. От Зои тоже пахло яблоками, и это очень мешало сосредоточиться.

Но… всему приходит конец. Закончен был протокол, Зоя прочла собственные показания и расписалась везде, где указал ей пальцем Николай. А он все сидел, не решаясь подняться, хотя служба давно уже звала его к исполнению. Расставались не без сожаления, втайне надеясь на счастливый случай…

Жигалов, молодец, тоже постарался. Нашел концы. Узнал, что билет на имя Апостолу был куплен в кассе офиса «Люфтганзы» на Олимпийском проспекте, в гостинице «Олимпик-Пента». Даже несмотря на то что по просьбе лейтенанта дежурный диспетчер подтвердила по телефону его полномочия, сотрудники компании отказались дать какие-либо дополнительные сведения. Приезжайте, предъявляйте эта ваши полномочия и — пожалуйста. Правда, еще дали одну информацию — наверное, просто сжалились: продан билет был в двенадцать часов дня. Накануне вылета. Это что ж получается, все было заранее, еще за сутки, распланировано по минутам? Фантастика!

И они отправились на Олимпийский проспект, поскольку все равно выходило по пути.

ОБЕД ПО-ГРЯЗНОВСКИ

Грязнов решился. Ближе к середине дня он позвонил Богаткину на службу и предложил встретиться. Владлен, похоже, несколько растерялся — не ожидал или в его планы вообще не входили подобные мероприятия. Попытался выяснить причину.

— На предмет?

— Есть кое-что.

— Ты ж генерал у нас теперь. Значит, вроде бы, прибыть положено мне, так?

— А мы на середине. Чтоб без обид. Подваливай сейчас к «Узбекистану», я встречу. Заодно и пообедаем. Я плачу.

— Однако! Такое только на скрижали!

— А чего мелочиться! Ну?

— Буду к часу, устроит?

— Жду.

Знакомый мэтр посадил их в отдельном кабинетике. Грязнов не шиковал, потому что здесь было вкусно буквально все: и закуски, и первое, и второе. Один лишь вопрос задал: употребляет ли еще Владлен? Да, употребляет, и это не мешает работе.

Чтоб не портить аппетит, до начала обеда о служебных делах не говорили. Имея в виду конкретные, которыми занимались в настоящее время. Все больше перебивались сплетнями: кто чего сказал, каких новых перемещений ожидать да какие у кого перспективы. Словом, все как обычно, как на тех же объединенных совещаниях, когда встречаются так называемые коллеги из параллельных служб и структур и начинают обсуждать программу комплексных мероприятий по тем или иным проблемам. С одной стороны, действительно вроде бы коллеги, а с другой… черт их всех разберет. Вот на эту тему и замыслил поделиться своими соображениями Грязнов.

Коньячок под острые восточные закуски бывает отменно хорош. Да и перед наваристым лагманом — тоже неплох. А уж под кебабы — сам бог велел. Точнее, аллах.

— Скажи мне, Владлен, — Грязнов решил, что почва уже подготовлена в достаточной степени и он может рассчитывать хотя бы на некоторую долю откровенности, — ты меня как специалиста уважаешь?

— Хорошее начало, — не без юмора одобрил Богаткин. — Вполне.

— Вот. И я тебя тоже. И как специалиста, и как просто нормального мужика. С которым у меня до последнего времени если и случались какие-то трения, то их всегда было легко снять. Верно?

— Полагаю, что да, — подумав, весомо ответил Владлен. — Но я так понимаю, Вячеслав, что не случайно потребовался разговор по душам.

— Правильно понял. Вот поэтому я и хотел посоветоваться. Если ты не возражаешь, конечно.

— Ну ты дипломат, Грязнов, — заулыбался Богаткин. — Ладно, выкладывай, в чем у тебя дело. Чего могу — сам знаешь. Ну то, что в моих силах.

Полковник ФСБ понял и встречу с обедом, и преамбулу, рассчитанную на максимальную доверительность, как предисловие к какой-то очень важной для Грязнова просьбе. Ну так отчего же в конце концов? Когда-нибудь и Вячеслава можно будет попросить о взаимности.

— Раз так, объясню, в чем дело. Но учти, я очень надеюсь и на твою искренность, в пределах возможного естественно, а также на то, что ты честно мне заявишь, что ты можешь сделать, а что нет. И при этом сказанное должно остаться между нами. Иначе все теряет смысл. Понял, чего я от тебя хочу? Вот поклянись!

— Ну ты даешь, Грязнов! — восхитился Богаткин. — Землю, что ли, грызть?

— Зачем? Вот на рюмке и поклянись. А соврешь — подавишься. Верная примета.

— Да? — Владлен с некоторым опасением взглянул на рюмку, взял ее, поднес к носу, понюхал и сказал: — Надо правду говорить. Так и быть, Вячеслав, клянусь. Но в параметрах, оговоренных тобой, идет?

— Устраивает. — Грязнов поднял свою рюмку, чокнулся с Богаткиным. — Твое здоровье.

Выпил, посмотрел, как «махнул» Владлен, одобрил:

— Хорошо пошла. Не соврал. А теперь закусывай и слушай. Скажи, тебе нужно затягивать это дело с американцем? А мне оно нужно? Или тому же Сашке Турецкому?

— В каком плане — нужно? — не понял Владлен.

— В плане расследования. Вот, предположим, мы тут уже кое-чего накопали. Но почему я вынужден эти новые факты скрывать от тебя, хотя ты тоже включен в комплексную оперативно-следственную группу?

— А почему ты должен скрывать?

— Вот это я у тебя и спрашиваю.

— Зачем же тебе скрывать-то? Раз одно дело. А что, правда что-то есть или ты просто так, фигурально выражаясь?

— Об этом потом. Значит, ты хочешь от меня узнать? Отвечаю. А зачем ты, вместо того чтобы помогать, мешаешь работать?

— Вячеслав, ты вообще думай, чего говоришь! — обиделся Богаткин. — Назови хоть один факт!

— Зачем один, я тебе сейчас серию выдам. Кто у меня свидетеля из-под носа увел? Парень-то хиляк, если я его, как я это умею, прижму, он же все на стол выложит. Но мне не надо его подставлять, я и так уже знаю. Дальше — кто квартиру покойника вскрыл и всю документацию унес? Обыск учинил, причем откровенный, показушный. Это ж мне открытый вызов: гляди, Грязнов, мы тебя и в грош не ставим со всей твоей агентурой. Еще надо? Кто за Сашкой хвост пустил в Питере, куда он по другим своим делам уехал на пару дней? Кто в вагоне к нему в сумку залез, пока он в сортир ходил, и рукопись спер? Толку в ней никакого, но зато сам факт очень красноречивый, не находишь?

— Ты меня удивляешь, Вячеслав. Я же к этому никакого отношения не имею!

— Ты конкретно, может, и нет. А что, представь будет, если и мы встречные шаги предпримем?

— Это в каком же смысле? — Кажется, к Богаткину начал возвращаться его клановый, кагэбэшный гонор.

— А в прямом. Дам я команду убрать помехи, вот и повяжут всех этих любопытных! А потом публично принесем вашему директору извинения. Но с подробным объяснением причин. Как считаешь, подействует?

— Я и не знал, что ты можешь быть таким кровожадным, — постарался все свести к шутке Владлен. Но сам он был серьезен. — Я тебе поклялся на рюмке? Так вот. Даю честное слово, что абсолютно не в курсе. И все, что ты мне рассказал, я воспринял как анекдот.

— К сожалению.

— Давай о другом подумаем. Что я в этой ситуации могу сделать?

— Вот такая постановка мне нравится, — одобрил Грязнов. — Давай. А чтоб тебе не быть голословным и не искать ненужных приключений на собственную жопу, хорошо бы для начала решить программу-минимум. Я верю, что ты можешь быть не в курсе. Но кто-то же в курсе! И направляет это дело. Мне, честно говоря, Влад, наплевать на них. Пусть только не мешают. А если я им мешаю, так в чем вопрос? Забирайте это дело в свое следственное управление и делайте что хотите. Окружайте тайнами, только избавьте нас от них.

— Я понял тебя. Ты хотел честно? Тогда скажу так: я не уверен, что могу выйти на какой-то конкретный след. Но — попробую.

— Этого мне вполне достаточно. А ты еще в своей бывшей «семерке» пошарь, кто там такой ретивый. Ведь, ей-богу, не все ж вашим перед нами нос задирать! Повяжем как родненьких! Мы тоже научились не уважать коллег. К сожалению…

— Ты говорил про новые факты, — напомнил Богаткин.

— Будут они у тебя. Вот Сашка вернется из Питера, обсудим и специально тебя пригласим, чтоб решать вместе. Устраивает?

— Что-то ты, Грязнов, больно уж на себя не похож! Покладистый. Сговорчивый. Стареешь, что ль? Или новое назначение светит?

— Типун тебе!.. Устаю, Влад. От наших общих глупостей. От чехарды. От бардака. Тебе этого мало?

— Да… Тут другой характер нужен, не как у тебя. Удивляюсь, что генерала дали. А сколько тянули-то!

Соболезнование, даже в таком виде, было приятно Вячеславу. Он вздохнул:

— Это, Влад, у них от безвыходности. И чтоб народ не смеялся. Ну давай стремянную…

Они вышли на улицу, перешли на бульварчик. Богаткин достал пачку сигарет, предложил Грязнову, тот угостился.

— Да, задал ты мне, однако, задачку… — сказал Владлен задумчиво. — Тут не знаешь, с какого бока, чтоб дураком не выглядеть…

— А тебя не удивило, что там, в этой гостинице, раньше нас с тобой ФСО и ФАПСИ оказались?

— Естественно. Ну, во-первых, там же, ты знаешь, все кругом напичкано… Но я, кстати, проверил службу — никаких записей не велось.

— Это ты уверен или тебе сказали?

— Вячеслав, что я, школьник, что ль? Там и оператора не было. А во-вторых, если говорить о Наумове, то, сам понимаешь, уровень-то какой! Ты помнишь, когда в последний раз у нас американских консулов стреляли? Вот и я не помню.

— Постой, ты вот про оператора сейчас сказал. Помнишь, когда выстрелы-то прозвучали?

— Не, — засмеялся Богаткнн, — вопрос, конечно, интересный! Я там был? Не знаешь?

— Да не о том я, — отмахнулся шутливо Грязнов. — По заключению экспертов и свидетельству того же охранника, все должно было произойти в районе часа. А ты когда ваших спецов проверял? Поди часа в три? Так что ж, по-твоему, он там специально для тебя будет сидеть? Аппаратуру свою крутить, да? Ждать, когда ты с вопросами явишься? Так все ж разговоры в номере давно уже кончились, и трупы остывали.

— Оператор — это одно. Там же и дежурный есть.

— Тогда тем более странно: такой разговор — и не писать? Вы чего там у себя, мух ноздрей давите?

— Но как бы то ни было, — не обиделся Богаткин, — до президентской охраны и службы связи я, пожалуй, не доберусь.

— А тебе и не надо. Ты у себя пошарь. А туда… Найдем кого-нибудь…

Они докурили, за отсутствием урны воровато кинули окурки под лавку, пожали друг другу руки и разошлись — каждый в свою сторону.

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ДРУГ

Заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов выслушал соображения генерала Грязнова, узнал от него о происшествии с Турецким и огорчился. Наверняка опять какая-нибудь баба! Впрочем, Грязнов не разубеждал его. Напротив, в самых ярких и выразительных красках расписал внешность и габариты вагонной проводницы, перед чарами которой если кто и устоял бы, так лишь один человек, сам Константин.

— Костя, ты не сильно переживай. Саня уже успел ознакомиться с текстом — для информации, а копия у меня осталась. Кто спер, вот это другой разговор.

Разговор состоялся уж под вечер, и Грязнов отправился в МУР, на Петровку. Возможно, Турецкий еще соизволит дать о себе знать.

Сам Вячеслав дергать его без нужды не хотел.

А Меркулов, проводив гостя, вернулся к телефону и набрал номер. Когда автоответчик позволил занять на информацию целую минуту, Константин Дмитриевич выдал нейтральный текст следующего содержания:

— Здравствуй, Гена, это дядя Костя. Соскучился, а ты все не звонишь.

И положил трубку. Ровно через минуту раздался звонок.

— Здравствуй. Как здоровье?

— Не очень. Все никак лекарство не достану.

— Скажи какое, я помогу.

— А рецепт можно подвезти?

— Давай, буду ждать. Пока. Я до девятого в Москве.

Меркулов понял все. Гена будет на месте и ждет дядю Костю к девяти вечера. С серьезными проблемами. Чего ж тут неясного?

Он занимался своими делами до самого конца рабочего дня. Потом отпустил Клавдию Сергеевну, свою секретаршу, домой, попросив перед уходом угостить его чайком, из чего следовало, что он намерен еще долго и всерьез потрудиться. Заодно поинтересовался, не было ли известий от Александра Борисовича, пока он был на совещании у генерального. Клавдия украдкой вздохнула, представив себе этого замечательного негодяя, у которого лишь одно на уме: как бы цветочек сорвать… и ведь сил нет отказать! Ответила, что звонков от него не было, и пошла к двери. А чистая и даже в чем-то наивная душа Меркулов, глядя вслед этой подтянутой сорокалетней женщине, находящейся, по его мнению, в самом расцвете своей привлекательности, подумал, что наверняка этот сукин сын и здесь уже поспел. Больно неадекватной была реакция Клавдии Сергеевны.

Часов около восьми Меркулов позвонил Грязнову, который, разумеется, находился на службе. Сашки ж не было в Москве, а значит, и причины где-нибудь отрываться — тоже. Обычно Меркулов предпочитал, чтоб они это делали хотя бы под его отеческим присмотром.

Константин Дмитриевич сказал Вячеславу, чтоб тот прислал к нему какой-нибудь малоприметный автомобиль. Съездить надо кое-куда. И чтоб водитель был нормальный, а не лихач, терпеть их не мог Меркулов. Они считают, что если работают в милиции, так сами могут нарушать правила.

Грязнов, подумав, предложил машину из конторы своего племянника Дениса. Его фирма «Глория» осуществляла охранно-розыскные мероприятия и считалась надежной. Еще бы, при таком-то дядюшке! Кстати, можно и охрану организовать. По высшему разряду. Меркулов ответил, что охрана ему никакая не нужна, а вот машинку бы неплохо.

В четверть девятого рядом со въездом в служебный двор прокуратуры остановилась обычная черная «Волга». Меркулов вышел. Было уже по-осеннему темно. Но водитель увидел его и коротко мигнул фарами. Усаживаясь на заднее сиденье, Константин Дмитриевич сказал:

— Тебя зовут-то как, сынок? — Водитель был неприлично молод, по его мнению. Странный все-таки человек, этот Вячеслав! Ведь водителя у него просили, а не детский сад! Наверняка лихач!

— Сергеем зовут, Константин Дмитриевич. Куда прикажете?

— В Чертаново, сынок. Только не гони, пожалуйста. Мы и так успеем.

— Ни в коем разе, Константин Дмитриевич. Мне уже Денис Андреевич полную инструкцию на этот счет выдал. Все будет в порядке.

И они плавно тронулись. Водитель был действительно мастером: не дергал, не форсировал движок, не тормозил резко, отчего всю душу иной раз выворачивает. Ехал ровно и спокойно.

— А ты, Сережа, давно у Дениса-то?

— С прошлого года. Как из госпиталя вышел.

— Воевал, что ли?

— В Чечне был.

— Э, да ты, брат, с опытом? Ну и как новая служба? Здоровье позволяет?

— Пока за рулем, Константин Дмитриевич, а там посмотрим.

— Ну молодец. — И Меркулов погрузился в свои мысли. И лишь когда выехали на Варшавское шоссе, сказал: — Как доедем до старой Балаклавки, поворачивай направо и остановись у почты. А я немного пешочком прогуляюсь.

— Проводить?

— Ни в коем случае. Я недолго.

Старая Балаклавка, как называли ее еще недавно, пока не открыли параллельно новый, широкий проспект, превратилась, по сути, во внутреннюю улицу микрорайона. По левую руку стояли семнадцатиэтажки, по правую — пятиэтажные хрущобы и чуть более молодые девяти-и двенадцатиэтажки. Район летом был зеленый, но почти неосвещенный, только вдоль улицы оранжевые фонари. А для Меркулова так оно и лучше.

Он легко нашел нужный дом, старую пятиэтажку, время которой, видимо, уже истекало. Говорили, что их уже начали ломать по Москве — готовят площадки под новое строительство.

Меркулов проверялся. Он совсем не желал тащить за собой хвост. Впрочем, этот умный Сережа, когда уже подъехали к почтовому отделению, уверенно сказал Меркулову, что сзади у них все абсолютно чисто. Ясно, грязновская школа: что дядя, что племянник.

Поднявшись на пятый этаж, Меркулов отдышался и нажал кнопку дверного звонка. Самого звонка он не услышал, но дверь через мгновенье отворилась, и он шагнул в темную прихожую. Едва дверь за ним захлопнулась, как тут же вспыхнул свет.

Гена никак не менялся. Как был темноволосым и скуластым, таким и оставался. Он помог Меркулову раздеться, проводил в комнату, указал на кресло и удалился в кухню. Через минуту появился с кофейником и двумя чашечками.

— Уже сладкий, дядь Кость, как ты любишь.

— Ну давай наливай. Но я ненадолго, Гена. Как батя?

— В полном ажуре. Выкладывай, что снова за проблемы?

— Да ты, я думаю, больше моего знаешь. Речь об убийстве Петри. Ну и журналист там еще был, Кокорин фамилия. Этим хорошо тебе известный Турецкий сейчас занимается. В Питере он, кое-какие следы обнаружились. А суть моей просьбы заключается, Гена, в следующем…

И Меркулов кратко изложил всю цепь событий, делая упор на непонятную роль федеральных служб президентской охраны и правительственной связи.

— Ты хочешь, чтобы я «прозвонил» всю цепочку? — улыбнулся Гена.

— Ну что ты! Об этом я и мечтать не могу. Мне бы для начала хоть парочку заинтересованных лиц.

— Ты хотел сказать — незаинтересованных?

— Умница. Да и что я тебе вообще объяснять-то взялся? Из ума совсем, что ли, выжил?

— Ну не надо, дядь Кость, так уж откровенно льстить мне. Ты ж, сколько помню, никогда особо нашу службу не жаловал. Или времена изменились?

— Я, Гена, не про службу, а про людей. Понимаешь, ну не могут поголовно все быть мерзавцами. Не по-божески это.

— Это так… Да, я тебе для информации скажу. Конфиденциально. На твоего генерального копится кое-что. И его даже предупредили, чтоб не делал лишних движений. Имей это в виду.

— Ну то-то я и смотрю, вялый он какой-то. А что за компра? Опять политика?

— Нет, полагаю, минюстовский банный вариант. Частностей не знаю. Но информация верная… Что ж, попробую вникнуть.

— Когда тебя можно будет найти?

— А как ты меня найдешь, — засмеялся Гена, — когда я весь засекреченный? Только на автоответчик. Буду рядом, отзовусь. Нет, придется ждать. Все, пей кофе. И рассказывай, как здоровье. Может, тебе какое лекарство нужно? Ты говори, а то ж я знаю цены нынче непроходные. Легче загнуться, чем какую-нибудь но-шпу купить…

Сережа привез Меркулова домой, поднялся вместе с ним на лифте, несмотря на протесты, объяснив это строгим приказом Дениса Андреевича. А против приказов, как известно, не возражают.

Константин Дмитриевич позвонил Вячеславу и торжественно от лица службы попросил выразить Грязнову-младшему искреннюю благодарность. Славке же просто сказал:

— Думаю, все будет в порядке.

В ответ Грязнов сообщил, что недавно наконец удостоился звонка из Питера, где общий знакомый как-то уж больно комфортно себя чувствует. И это подозрительно. И голос вальяжный, довольный, хотя никаких поводов для этого Вячеслав Иванович пока не видел.

Нет, сам— то он понимал, что, скорее всего, неведомая ему главный редактор Невская вполне могла оказаться далеко не тем, о чем они с Саней думали, и тогда… В общем, тут фантазия могла свободно парить в любом направлении. А Саня, при всех его отменных и, разумеется, исключительно положительных профессиональных качествах, при его вполне приемлемых моральных принципах, все-таки не был, да и не стремился стать идеалом для подражания. Особенно среди молодых последователей. Так что в этом плане всякое может случиться — не трагическое, нет, и не морально уродливое или откровенно безнравственное, такого быть не может. Просто, ежели образно выразиться, как в старом американском кино с участием Мэрилин Монро, — некоторые любят погорячей. Вот так будет правильно.

А еще Саня просил, сообщил Грязнов, по фамилии отчима Кокорина, гражданина Коваленко, за которого мадам Кокорина вышла замуж еще в Москве, попытаться найти их питерский адрес и сообщить о смерти Вадима. Это чтоб он на себя не брал эту драматическую миссию. Но он готов будет хоть завтра же подъехать по указанному адресу и выразить соболезнования.

И последнее: материалы на руках. Это нечто! Завтра ночной «Стрелой» Саня собирается убраться в Москву. Если неожиданные обстоятельства не помешают…

ФАКТЫ И АРГУМЕНТЫ

Открывая дверь, Лиза интуитивно почувствовала, что в квартире кто-то есть. Она не закричала, но испугалась. Словно сжалось сердце, стали каменными и неподвижными ноги, чем-то ледяным мазнуло по спине. Не вжимая ключа, она чуть толкнула дверь, и сквозь щелку до нее донеслась музыка. И так же сразу отпустило. Почему-то показалось, что, если играет музыка, опасности нет.

Но вошла она тихо, не зажигая света в прихожей, вынула ключ и аккуратно, без щелчка прикрыла дверь. Музыка доносилась из большой комнаты, меньшая была ее спальней. Лиза решительно шагнула к стеклянной двери гостиной и толкнула ее. Увидела светловолосый затылок человека, сидящего в кресле спиной к ней и слушающего по телевизору выступление симфонического оркестра.

Незнакомец повернулся вместе с креслом и поднялся. Это был Турецкий.

— Извините, Лиза, — просительным тоном сказал он, — но у меня не оказалось другого выхода. Я сейчас вам все объясню.

Больше всего ее поразил не сам факт присутствия московского следователя в ее квартире и даже не возникший было риторический вопрос: каким образом он умудрился проникнуть в ее квартиру, запертую на два секретных замка, как ее убеждал слесарь из РЭУ, а то, что он стоял перед ней в домашних тапочках — своих, потому что у нее таких не было. И она с тяжелыми сумками в руках смотрела, как самая настоящая дура, на эти тапочки.

Турецкий проследил за ее взглядом и рассмеялся.

— Понимаете, какая штука… Номер мне забронировали в «Октябрьской», это не так далеко, на Лиговке. А из вещей у меня — одна маленькая сумка. Я подумал, что ради нее ехать в гостиницу, а потом возвращаться сюда, к вам, и при этом, как у нас говорят, «светиться» — вот он, мол, я, — никакого резона нет. Еще и хвост к вам, не дай бог, за собой притащу! А вам это надо? Вот я и решил подождать вас возле вашего дома, благо и времени-то оставалось не бог весть сколько. Ну а ваш замечательный начальник сыщиков говорит: чего ты будешь у подъезда ошиваться, внимание привлекать? И прислал специалиста, для которого всякая техника подобного рода — игрушки. Но я клянусь вам, что ни к чему здесь не притрагивался. Вот кроме этого кресла и телевизора. И еще на кухню заходил. Просто посмотреть. Давайте же ваши сумки!

Он взял ее сумки в одну руку, другой помог ей снять плащ и повесил его на крючок вешалки в прихожей. Она тем временем прошла на кухню. Увидев на столе бутылки, пакеты и надломанный батон, с новым интересом обернулась к Турецкому.

— А-а, — кивнул он, — я забыл вам сказать, что со вчерашнего вечера ни черта не жрал. Если не считать бутылки коньяка, которую мы в купе выпили пополам с моим другом, я о нем уже имел честь вам сообщить, с генералом Грязновым. Он начальник Московского уголовного розыска и всегда провожает меня в командировки. Обычай у нас такой, понимаете? Вот я и прихватил по дороге к вам, чтоб перекусить немного. Ну а остальное — так, за компанию. Вы не будете сердиться?

— Уже нет, — ответила она и стала разбирать свои сумки, вытаскивая и загружая в холодильник пачки пельменей, замороженной рыбы, банки каких-то консервов, пакеты с зеленью и овощами и прочее. — Ну а это зачем? — она показала на бутылки. — Вы же, насколько я понимаю, работать собираетесь. Или ваши планы с утра изменились?

— А одно другому никогда не мешало, — уверенно произнес он. — Спросите хоть того же Славку. Он подтвердит. Вас соединить с ним? — он достал из кармана мобильный телефон. — Я забыл, какой код Москвы? Ноль девяносто пять?

Она смотрела на него как на шутника, пытающегося заморочить ей голову.

— Ну о чем же я буду с ним говорить? Что за нелепость?

— А я вам объясню. Между прочим, это была его идея показать по телевизору фотографию Вадима. Дело-то в том и заключалось, что ни у него, ни у американца при себе не оказалось никаких документов. Убийца, выполнявший чей-то заказ, унес с собой буквально все, что было у них в карманах. Понимаете, в этом-то и была вся сложность. Убит — а кто? Ну с американцем быстро разобрались, его назвал охранник, находившийся в коридоре. Он, между прочим, и убийцу видел.

— А почему вы уверены, что стрелял один? — проявила она неожиданную литературную грамотность.

— Убийца был в форме официанта ресторана… Но это все детали, которые вам наверняка неинтересны. Да и знать вам это, честно говоря, совсем необязательно. В нашем деле вообще — чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Вечером фото показали по телевидению, а спустя короткое время пошли звонки. Вот так мы и вышли на вас. Знаете что! Давайте мы Славке позвоним попозже. Очень есть хочется. Да я б и от рюмочки не отказался. Ах, совсем потерял нить! Слушайте, Лиза, вы совсем мне мозги запудрили!

— Я?! — она задохнулась от такой наглости. — Словечки же у вас!

— Ну не я же. Мы о коньяке говорили, так? И я сказал, что он полезен. А вы почему-то стали возражать. Я предвидел это и купил бутылку вина. Лиза, это очень вкусное вино, я знаю, пил его однажды. Когда-то в Абхазии, еще советской, его мне наливали из бочек. Представляете? И ничего не брали, пока ты пробуешь. Можешь залиться вином, пока сидишь вместе с хозяином в его погребке. Но на вынос — плати, пожалуйста! Эх, и времена были! Так вот это самое «Псоу» — нежное и легкое полусладкое вино. Я давно его не видел. Или вы предпочитаете коньяк?

— Слушайте, Саша, вы хоть руки-то мыли?

— А как же! На Литейном, в угрозыске. Как прибыл — сразу первым делом.

— Тогда пойдите в комнату и посмотрите еще телевизор. Дайте мне возможность привести себя в порядок и приготовить на стол.

— Если вам не нужна моя помощь, нет возражений. Но может быть, чтоб мне даром не терять время, вы дадите посмотреть материалы Вадима? Я успел прочитать только часть его дневника и в этой связи хотел бы уточнить вместе с вами некоторые неясные вопросы. Надеюсь, вы не будете возражать?

— Ну хорошо, а если я скажу: буду, — вы ж все равно не отстанете?

— Логично. Тогда из двух зол выберите меньшее и на нем остановитесь.

— И какое из двух вы рекомендуете?

— Послушаться меня.

Он, словно нечаянно, отщипнул от батона кусочек и сунул в рот. Жевал и улыбался, чем окончательно добил Лизу. Слишком все происходящее было каким-то домашним, искренним, чтобы подозревать Турецкого в изощренной, хитрой игре.

— Идите в гостиную и сядьте за стол. Я сейчас вам принесу.

Он послушно ушел, не забыв отщипнуть еще кусочек батона. Она лишь покачала головой — без неприязни или строгости, а словно бы укоряя непослушного мальчишку. И тут же одернула себя: «Ты чего это, мать, расквасилась-то? Опять, что ль, потянуло?…»

Куда потянуло, не стоило и рассуждать. После возвращения Вадима из Штатов и последнего его приезда в Питер, после того неожиданного события, которое, по ее убеждению, полностью перевернуло ее мироощущение и даже характер, Лиза вдруг почувствовала, что ей удалось-таки добиться того, о чем мечтала, к чему стремилась со всей своей неумелой настойчивостью. Но шло время, а Вадим не спешил возвращаться к ней, чтобы, по его словам, наверстать упущенное за доброе десятилетие. И ей снова показалось, что любви как не было, так и нет, но есть опять одна сплошная физиология.

Лиза прошла в спальню, достала из комода старую, еще бабкину шкатулку, в которой хранила немногие свои драгоценности — материнское обручальное кольцо, несколько пар сережек и прочую бижутерию, носить которую почему-то стеснялась. Высыпав все содержимое на покрытую пледом широкую тахту, заменявшую ей кровать, Лиза поманипулировала с каждой из маленьких ножек шкатулки, и изнутри выпало дно, обнаружив небольшой тайник. Вот из него она и достала нетолстую пачку сложенных пополам листов и вырванные из тетради в клеточку страницы. Потом она вставила дно на место, сгребла туда свое «богатство» и убрала шкатулку обратно в комод.

Турецкий сидел за столом и указательным пальцем крутил по скатерти пепельницу в виде морской раковины.

— Вот, — сказала Лиза, входя и кладя перед ним стопку листов. Он посмотрел на них, потом поднял удивленные глаза к Лизе:

— Это что, все?

— Прочитайте, — с непонятной для себя усталостью сказала она и припечатала листы ладонью. — Здесь то, за чем, вероятно, и идет охота. Думаю, что остальное вам вряд ли понадобится. Там сугубо личное.

Она повернулась, чтобы вернуться на кухню, и вдруг почувствовала, что из ее души в этот миг что-то ушло безвозвратно. Будто состоялись похороны, могильщики уже насыпали свежий холм и воткнули сверху железную табличку с надписью: фамилия, которая уже никому ничего не скажет, а ниже — даты рождения и смерти. И черточка между ними. А в эту короткую черточку, иначе говоря, тире, как заметил какой-то очень наблюдательный писатель, вместилась вся человеческая жизнь, полностью и без остатка… Вот это она сейчас и поняла.

Полчаса спустя Турецкий, шлепая тапочками, вышел на кухню и увидел, что хозяйка так ни к чему и не притронулась. Молча сидела на стуле и глядела в окно. А перед ней стояла пепельница с окурками.

— Э-э, моя дорогая! — сообразил он, что случилось. — Так нельзя! Зачем же изводить-то себя? Никто из нас не вечен, но это совсем не значит, что народ должен теперь помирать от голода. Я прошу вас взять себя в руки и… А собственно, зачем вам это делать?

Турецкий взял нож и косым движением вскрыл упаковку с бужениной. Потом без спросу залез в холодильник и достал оттуда бутылку с острым кетчупом. Из шкафчика над столом достал два высоких стакана. Свернув пробку на коньячной бутылке, плеснул в один, в другой налил побольше. Затем разломил батон, раскрыл мякиш, уложил пластины буженины, щедро полил кетчупом между ними, а сверху тоже прижал хлебом. Протягивая это изделие Лизе, сказал:

— Вот если бы без кетчупа — гамбургер, а когда в доме имеется кетчуп — чизбургер. Так мне моя дочка объяснила. Дети — они все досконально знают! Ну вот, берите свою посудину. Так мы обычно делаем, когда на душе по-сволочному тяжко. И еще если закуска имеет место быть. Давайте, земля ему пухом! — Он влил в себя свой коньяк. И снова отщипнул от батона.

Лиза храбро выпила, но поперхнулась и закашлялась. Турецкий легонько стукнул ее по спине. Она наконец пришла в себя, вытерла глаза и откусила «чизбургер».

— А вы сами чего же? — сказала она с набитым ртом.

— О! Заметили? Уже полегчало! Все, девушка, жизнь продолжается. И я вам должен доложить, та еще жизнь!

Он повернулся, чтобы идти, но она его остановила:

— Не уходите. Теперь-то вам уже спешить некуда. Посидите со мной.

Он послушно опустился на стул напротив, взялся за бутылку:

— Еще?

— Но я же стану пьяная!

— Не-а, — покачал он головой. — Можно мне закурить?

— Нате, — она подвинула к нему свою пачку сигарет.

— Спасибо, я свои, — он достал «Честерфилд», закурил.

— Какие мы! — Она вальяжно повела плечами. Большие черные глаза ее вызывающе заблестели, в движениях проявилась раскованная грация крупного зверя, этакой Багиры.

Турецкий улыбнулся.

— В наше время говорили так: девушка, кажется, нарывается.

— Это в какое же ваше-то? — спросила с вызовом.

— Когда вы, дорогая моя, еще, к счастью, не знали, что это такое. Устраивает?

— А почему — к счастью?

— Не испортились раньше времени.

— Все, уходите! Разговор становится опасным, — безапелляционно заявила она и поднялась. — Идите, идите, там тоже можно курить. А здесь вы мне мешаете готовить обед…

Кризис миновал, понял Турецкий и послушно удалился в комнату, к тем страничкам дневника, которые Кокорин вырвал из своей общей тетради и не без вызова озаглавил — «Факты и аргументы».

Почерк, конечно, собачий, но Александр Борисович, уже скорее по инерции, смог разобраться в нем и уяснил для себя, почему автор не пожелал оставить эти странички у своего приятеля.

НАЧАЛО ДНЕВНИКА ВАДИМА КОКОРИНА

«Вот и приспело, подобно классикам жанра, начать свое повествование. И я хочу, подражая известному рязановскому киногерою, замахнуться на Шекспира, понимаешь, Вильяма нашего. А что, рано? Но ведь однажды станет поздно? А сюжетец, кажется, выстраивается весьма прелюбопытный, батенька…

Но для того чтобы начать сначала, необходима предыстория. И вот ее-то я даже и не знаю — стоит ли воскрешать? А с другой стороны, куда без нее? И дневниковая форма подачи материала в этом смысле чрезвычайно выигрышна, ибо уже изначально подразумевает абсолютную искренность, продиктованную откровенно мазохистскими наклонностями автора. Вот, мол, я какой — бейте меня, секите, травите собаками, а я буду купаться в собственном унижении! Труден, как утверждается в черном анекдоте, заплыв в соляной кислоте. Нет, в жидком дерьме куда трудней…

Итак, я, кажется, уже имел все шансы попасть в Штаты. Все. Кроме одного. Я не учел, что есть конторы, для которых моя фамилия — Кокорин, такая скромная и безобидная, — является, как теперь модно выражаться, знаковой. Все, давно кончились райкомы с их старыми большевиками, с их разрешениями и запретами.

Вот, к слову, вспомнился один любопытный эпизод из прошлого. Но я о нем обязательно напишу позже…

Давно ушли в прошлое идеологические учреждения, диктующие нам, как жить, чем заниматься, а от чего шарахаться, как от сатаны. Я так думал. Увы. И мое знакомство с ними состоялось.

Я проанализировал все случившееся и понял, что моей вины ни в чем не было. Как ничто от меня, в сущности, и не зависело. Все уже было предопределено.

Но — к делу!

Папаша Катьки Бессоновой — личность, как говорится, широко известная в довольно узких кругах. Тех, куда ваш покорный слуга, вероятно, никогда — ни прежде, ни в будущем — хода не получит. И слава богу! Есть такой институт ответственных референтов по специфическим, как сказала Катерина, вопросам, без которых и наш президент, и премьер ну просто как без рук. Мистер Бессонов — один из советчиков. Но к чему я?

А к тому, что, когда мы с ней, с Катькой, основательно поддатые и окончательно утвердившиеся в близком телесном знакомстве, покинули мою однокомнатную берлогу, оставив на кухне Рэмку продолжать шарить по сексуальным погребам Интернета — а что ему еще оставалось? Виноград-то зелен! — я понял: мы проживаем две жизни одновременно. Одну — тайную — нам диктуют, а во второй мы еле-еле сводим концы. Катька — девка славная и без предрассудков. Я убедился. Она далеко откатилась от папы. Но это обстоятельство вряд ли было причиной происшествия с нами в ту несчастливую ночь.

Короче, возле пустой троллейбусной остановки, где мы с Катькой пытались безуспешно отловить такси, остановилась довольно приличная машина — «вольво», из которой вывалились трое «джентльменов», тут же заявивших свои права на владение ее, Катькиным, разумеется, телом. Я, как в том анекдоте, стал возражать и получил довольно крепко в ухо. Но… какой же русский, и так далее? В общем, я кинулся в атаку. И небезуспешно. Катька тоже не сдавалась. Кавалеры никак не могли запихнуть ее в машину, а я бушевал, мешая им это сделать. И даже сумел нанести некий урон: свернул и отодрал боковое зеркальце у автомобиля. Это когда меня оттаскивали от Катьки, а я цеплялся за что мог и отбивался.

И тут появилась спасительная милиция. Так я почему-то решил. Объяснения на месте были короткими. Оказывается, этот уличный дебош учинил именно я. Девушка, видите ли, ловила такси, трезвые добропорядочные граждане собрались ей помочь, довезти до дома, ибо время позднее, а с одинокой девицей могут случиться бог знает какие неприятности. Но тут вмешался пьяный идиот, то бишь я, который почему-то кинулся на них с кулаками, стал все крушить вокруг и громко «выражаться матом» — просто изумительная формулировка!

Насмерть перепуганная Катерина что-то вякала невразумительное, но ее никто и не собирался слушать. Менты заявили, что я пьян и это усугубляет мою вину. Лбы из «вольво» не возражали, чтобы мне впаяли на всю катушку, и отправились следом за «УАЗом», в котором везли нас с Катериной, в отделение милиции для составления протокола и проведения соответствующих анализов на предмет содержания во мне алкоголя. Могли б и не мучиться, я б и сам сказал: шестьсот граммов, но в течение двух часов. Поэтому не так заметно.

В ментовке, как выражаются герои моих журналистских упражнений, нас с ней сразу же развели по разным кабинетам, это чтобы мы не могли договориться, — и началось. Что с Катериной, не знаю, а я действительно попал в серьезный переплет.

Теперь вспоминать смешно — время прошло, а тогда мне было не до смеха. Били меня грамотно. И недолго, потому что профессионалы. Утром, уже дома, я никаких следов на собственном теле не обнаружил, но ковылял около двух недель. Боялся даже, что придется по этой причине отложить полет в Нью-Йорк. Но правильно говорят, что на молодом заживает как на собаке. Зажило. Потом.

Отделав, меня облили ведром воды и оставили валяться на полу. Самостоятельно подняться я не мог. И еще одну вещь сумели сделать менты — полностью меня отрезвить. Правда, мне пришлось облевать им весь пол и частично стены. Может, по этой причине они и прекратили? Уж больно неприглядный вид был у жертвы? Но, так или иначе, через час-другой меня выволокли в коридор и доставили в соседний кабинет. Ментов там не было. Сидел вполне симпатичный седой дядечка и рассматривал меня с укором: мол, и как же ты, милок, докатился-то до жизни такой. Он жалел меня, но, ей-богу, мне было его жалко еще больше — просто страдал, бедный, глядя на меня.

— Ну рассказывай, — сказал он печально.

— О чем? — во мне вспыхнули сразу все обиды. — О том, как меня изметелили ваши сотрудники? О том, как они собирались изнасиловать мою девушку?

Я задал много вопросов, смешав в кучу и правых, и виноватых. А он слушал и кивал, кивал…

— Странно, — сказал вдруг. — А девушка-то как раз жаловалась на то, что изнасиловал ее именно ты. У себя дома. В присутствии своего приятеля, который при этом подавал советы. Ну что будем делать? Кому верить? К ней, кстати, вызвали судмедэксперта, возьмут анализы спермы. Что скажешь?

Первая мысль: врут, гады! Не могла Катька!..

Вторая: а если они и ее как меня?

Потом пришла спасительная: они еще не знают, кто ее отец! И если Катерина возьмет себя в руки и пригрозит папашей, вряд ли у них останется место для благодушного настроения.

Но я не знал их. Этот седой, словно услышав, о чем я подумал, сказал:

— Тебе хоть известно, кто ее отец, чурка ты пустопорожняя? Соображаешь, что он с тобой сделает, если мы дадим ход ее заявлению?

— Покажите мне это заявление! — У меня не оставалось другого выбора.

— Покажем, — спокойно ответил он. — И не только тебе.

— Где Катя? Куда вы девали ее? — требовал я ответов.

— Она давно уже спит дома. Устала девочка, да и ты хорошо постарался. Уехала и даже взглянуть на тебя не захотела. Противно, говорит, ненавижу его! Во как! Отвезли ее наши ребята.

— Те, которые из «вольво»? — Я уже догадывался, что это провокация. Но я-то им зачем? Может, нужен Катькин отец? Нет, что-то больно уж сложно. А те, что из «вольво», даже и не били меня особо, наоборот, защищались, изображали драку. Но изображали, надо отдать им должное, ловко. Не будь я трезв, я бы поверил.

— Видишь, какой ты умный, — заявил вдруг седой. — А с умным человеком и разговор другой. Значит, ты уже все усек? Объяснять не надо? И помощников приглашать, — он качнул головой в сторону двери, — тоже не надо? Ну и хорошо. А это все у тебя скоро пройдет и следов не останется. Зато, как говорили деды наши, за одного битого двух небитых дают. Помнишь такую поговорку?

Еще бы не помнить! Противно только на себе познавать ее правильность…

Скучно описывать процесс вербовки. Этот Борис Николаевич, как он назвал себя, доходчиво объяснил мне, что хозяин «вольво» не будет иметь ко мне никаких претензий… что заявлению перепуганной дуры, которая, оказывается, боится собственного отца больше любой милиции, никакого хода дадено не будет… что в ее личных интересах лучше всего молчать о происшествии, в чем она поклялась… что мне следует раз и навсегда забыть о ней и не приближаться на пушечный выстрел, о чем, кстати, собственно, и просил позаботиться ее папаша — крупный референт… Словом, условий мне было продиктовано немало. Залогом же того, что я все усек, должно было стать мое заявление. Точнее, подписка о сотрудничестве с органами госбезопасности. И нужно это не столько им, сколько мне. Это выдвигалось ими в качестве одного из обязательных условий моей поездки в Штаты.

Все они знали и про папу моего, и про маму, вышедшую замуж за Коваленко, и про меня, грешного. Даже про то, сколько раз я сегодня трахнул Катьку. Последнее меня просто убило.

Альтернативы, как пишут авторы детективов, у меня не было. Нет, была, конечно. Я мог с помощью все тех же «обработчиков» вернуться в уже однажды облеванный мною кабинет, где продолжится испытание на прочность моего организма. Но повторный эксперимент не будет длительным. Это он обещал. А жертв нападений бандитов обычно находят по утрам на пустырях идущие на службу законопослушные граждане.

Я не желал такой перспективы. У меня все болело. Единственное, о чем я мечтал, — это о теплой ванне, где вес моего тела будет уравновешен объемом вытесненной воды, а потому я хоть на короткое время смогу почувствовать себя в невесомости. Как тот еврей из старого анекдота, который, впервые попав космос, вошел в состояние невесомости и наконец-то почувствовал себя хорошо.

Поэтому я спросил, что я должен делать? Чего они от меня хотят? Ответ был неожиданным. Они хотели — хотели (!), идиоты, — чтоб я полетел в Америку, чтоб я занялся поиском сведений о своем отце, чтоб я узнал как можно больше о том институте, где до последних дней работал мой папаша, и чтоб все это я рассказал им.

Если это не абсурд — то что же тогда абсурд?!

Я согласился. Я узнал также, как у нас ненавидят стукачей. Я понял, что теперь за мной повсюду будет глаз да глаз. И еще я усек, что, если попытаюсь открыть рот, мне тут же так дадут под жопу, что я, как тот легендарный Орленок, мигом взлечу выше солнца, чтоб никогда уже больше не вернуться на нашу грешную землю…

Борис Николаевич не был чужд художественной литературы. Паролем он избрал почему-то Федора Михайловича. «Привет от Порфирия Петровича» — каково?… А сам я заимел кликуху Прозаик.

Через несколько дней, когда я уже мог спокойно передвигаться, когда я решил, что с Катькой у нас действительно нет ничего общего — она не звонила, не звонил ей и я, — наш главный редактор сообщил мне, что ему был звонок о том, что моя виза готова. И я отправился в консульский отдел.

Вот так. Это — не исповедь сына века, хотя может и потянуть. Нет, это скорее констатация факта.

Рэмке я, конечно, ничего не сказал. Он только несколько удивился моему, мягко выражаясь, измученному виду, но, вероятно, отнес это на счет моих сексуальных упражнений. Не огорчился он и по поводу исчезновения из моей жизни Катьки, с которой у него почему-то с самого начала не сложились приятельские отношения.

Ну все, пока достаточно… Завтра вылетаю. Хочется, чтобы с этой командировкой хоть что-то изменилось в моей жизни. Я никак не ощущаю себя в роли сексота, агента, стукача, — какие там еще термины имеются? Я не чувствую давления на плечи. И «глаз» никаких за собой я в прошедшие дни не замечал. Но есть нечто напоминающее изжогу. И от этого ощущения никакой содой не спасешься.

Но, с другой стороны, откуда у меня такой испуг? Неужели так глубоко и прочно сидит в нас во всех этот страх? Как же все эти деятели ненавидели свой народ, если не только позволили, но и сами активно участвовали в глобальном уничтожении человеческого достоинства! А ведь это, по сути, единственное, что дано нам от Бога. Потому что все остальное — от власти, даже планирование жизни, как в Китае.

Господи, и Ты все это видел и — что? И это благословлял? Или атеисты не в Твоей компетенции? Тогда в чьей же? Недавно в маленькой церквушке Козьмы и Дамиана отпевали — теперь стало модным! — одного старого приятеля. Священник, кажется, его зовут отцом Александром, высказал мысль, которую не вспомню точно, но только смысл: Бог дает человеку возможность выбора, а уж что он сам выберет?… Ну да, у нас, конечно, есть такая возможность! Как же, как же…

Прочитал написанное — ладно, пусть! Вспомнил тот случай, несравнимый, разумеется, с моим, но тоже очень характерный. Рассказывал Валера Расторгуев. Давно его, кстати, не видел. Вот вернусь, и надо будет встретиться. А то скоро и вправду только на похоронах и будем встречаться… Вот подумал о нем…»

А дальше Турецкий уже читал…

«НЕ СПЕШИ ТОРОПИТЬСЯ…»

Она оказалась вполне пристойной хозяйкой, чего никак не ожидал Турецкий. Одинокие женщины почему-то редко умеют, да и не любят, готовить. Для кого? А самой себе — что-нибудь побыстрей, чтоб за столом не рассиживаться. Кого прельщает застолье в одиночку?

Лиза обошлась тем немногим, что было под рукой. Наварила острых и пряно пахнущих пельменей — и с различными соусами, и с маслом и уксусом, и со сметаной — как душа пожелает. Красиво разложила на большом блюде магазинные нарезки, украсила помидорами, огурцами и всяческой зеленью. В разные пиалы поместились разноцветные салаты. Словом, всего оказалось такое обилие, что Турецкий, выбравшийся в кухню «на запахи», был даже слегка растерян.

— Мы ждем гостей? — осведомился он.

— А что, если сами, так можно и на газете? — невинно спросила она.

— Я… не только о форме. Скорее, о содержании. Это ж все просто невозможно съесть.

— В духовке стоит пицца — с рыбкой, грибами и маслинами.

— Чудо! — с печальной улыбкой констатировал Турецкий.

— Может быть, вам просто не нравится хозяйка? Почему вид кислый такой? Ну что ж вы молчите?

— Вы задали очень трудный вопрос.

— Почему?

— Потому что искренний ответ обязывает. А неискренним в данной ситуации может быть только полено. Которое стоеросовое.

— Ловко выбрались… Тогда следующий вопрос: где вы предпочитаете сидеть? В гостиной или, по-простому, здесь? Если вам жарко, кстати, можете открыть форточку.

— Мне не жарко. Вы обратили внимание на цвет моего лица? Так это совсем по другой причине.

— Любопытно — по какой?

— Она заложена еще в первом вашем вопросе.

Лиза многозначительно вскинула глаза к потолку.

— Вон оно что!.. Только вы, пожалуйста, не думайте, что если я немного выпила, то могу потерять…

— Что именно? — пряча улыбку, спросил Турецкий.

— Это тоже интересный вопрос, — после паузы заметила она. — Действительно, а что может или еще способна потерять старая женщина… ну пусть не очень старая… А?

— Знаете, когда вы постареете?

— Я и это готова выслушать от вас, но сперва ответьте!

— Отвечаю. В тот час, когда у вас вдруг не возникнет необходимость и задавать себе вопрос о каких-то потерях, и отвечать на него. Но это случится очень не скоро. Можете мне поверить.

— Почему вы так уверены?

— Потому что вы — женщина, и этим все сказано. Я предпочел бы на кухне, если вы не возражаете…

Когда они подняли рюмки — он с коньяком, а она попросила налить ей вина, — Александр сказал:

— Давайте еще раз помянем человека, чтоб ваша душа больше не болела. Каждому свое — не нами придумано.

Обед проходил в молчании. Она была задумчива, изредка бросала реплику, продолжая думать о своем. Турецкий по привычке навалился на пищу, чтобы наесться быстро и основательно. И, выполнив главную часть обеденной программы, мог теперь позволить себе полегоньку потягивать коньячок под сигарету и крепкий черный кофе.

— А я ведь знала его много лет… — вернулась к прежней теме Лиза. Первоначальный ее хмель прошел, и его место заняла обычная пустота, характерная для ее последних дней. — Во всяком случае, треть его жизни, это уж точно, прошла на моих глазах. От совсем еще скромного юноши, но… с определенными повадками… до…

— Любовника?

Лиза исподлобья кинула на него тяжелый взгляд:

— Вы считаете этот факт оскорблением нравственности?

— Напротив, все вполне естественно. Возможно, даже и закономерно. Я вообще, Лиза, уверяю вас, отношусь к проблемам подобного рода без предубеждений и без цинизма. Каждый волен делать то, что ему хочется. Не в ущерб другим, разумеется. Эгоизм должен быть взаимным, разумным, как говаривал один классик… Это неплохо сказано, что Господь дает нам только одно: право выбора. А уж дальше каждый из нас выбирает по себе… Вы читали странички его дневника?

— Читала. Я поняла, кого вы цитируете. Думаю, что он только учился быть искренним, а пока охотно наблюдал за собой со стороны. Меня это неприятно удивило… Но речь сейчас о другом, мне любопытно, вы сами-то следуете своим принципам? Или все это только для посторонних?

— Вам действительно любопытно? — улыбнулся Турецкий, протягивая огонек к ее сигарете.

— А вы не видите?

— Обычно я предпочитаю Козьму Пруткова…

Она чуть нахмурилась и тоже улыбнулась:

— А-а, в смысле не верь глазам своим?

— Вы знаете, Лиза, а с вами легко!

— Рада этому обстоятельству.

— И вот именно по этой причине я, пожалуй, вспомню для вас одну коротенькую историю. Факт ведь иной раз убедительнее сотни аргументов… Года два назад у меня в прокуратуре проходила практику молодая юристка. Симпатичная, бойкая, способная. Способная разносторонне. И вот вбила она себе в голову, что ей назначено свыше облагородить мою жизнь. Сделать меня лучше — с ее, естественно, точки зрения. То есть осчастливить, обласкать, указать единственно правильные пути и так далее. Ну а та семья, что у меня имеется, это была одна из самых распространенных ошибок. Которую она призвана немедленно исправить. Я ей говорю: «Лиля, успокойся. Ты хорошая девушка, красивая, умная, все при тебе. И это твой главный житейский капитал. Не разбазаривай его попусту на всякие там ложные и надуманные дела, я же не собираюсь менять свою жизнь. Так что это у тебя пустой номер». Но она продолжает страстно дышать на меня и даже пробует руководить поступками. И тут я думаю: а может, у нее это действительно всерьез? Знаете, Лиза, бывает вдруг словно затмение. И все мы, независимо от воли, от разума, иной раз не можем не подчиниться законам… физиологии, что ли. Куда нам с нашим муравьиным интеллектом против матушки-природы! Короче, вижу я, что может сорваться девушка, как говорится, с резьбы. Ну и говорю ей: «Значит, так, подруга, если тебе нужно успокоиться и только я, как тебе кажется, могу тебе в этом вопросе помочь, выбери любой из способов, который тебе кажется наиболее радикальным. И я готов сопутствовать. И не надо атак. Просто скажи».

— Вот такой был разговор? — со странным интересом спросила Лиза. — И что же она, эта ваша… Лиля?

— А ничего нового, — пожал плечами Турецкий. — То, о чем вы подумали, тут же и произошло. Кстати, ни она, ни я не были разочарованы. Но я оказался прав: девушка успокоилась. Одумалась. А немного позже очень удачно вышла замуж. И даже нас со Славкой на смотрины позвала. Бросила прокуратуру, живет в свое удовольствие, наверняка с юмором вспоминает наше с ней приключение и считает меня неудачником. Как вам?

— Да, история поучительная. — Лиза хмыкнула и подняла на Турецкого глаза — блестящие, хмельные. — Как все, к месту придуманное.

— Ничуть не бывало! Лилька в самом деле замужем за… ну очень крупным чиновником и, кстати, толковым специалистом. Мне изредка приходится контачить с ним — никаких претензий! Так что я ничего не придумал.

— Ну, значит, вы, как всякий самовлюбленный петух, избрали для себя роль целителя дамских душ? Соучастника мелких шалостей? Скорой помощи для страждущих женщин?

— Ага, — засмеялся Турецкий, — добавьте еще «половой» и считайте, что попали в точку! Нет, я просто стараюсь спокойно относиться к естественным человеческим потребностям и не делаю из них фетиша. А потом, если не во вред, то наверняка на пользу? Не так ли?

— Была уже подобная теория. Переспать — как выпить стакан воды.

— Нет, мы говорим о разных вещах. Я говорю о таком понятии, как добро, а не о случае. Случай может быть любой — и хороший, и отвратительный, а добро — целенаправленно. Абстрактного добра не видел.

— Ну а как же тогда этика? Мораль?

— А вам никогда не случалось поразмышлять на такую тему? Вот мужчина и женщина остаются наконец наедине друг с другом. И с этой минуты узаконенные этика с моралью, скажем так, начинают несколько отличаться от общепринятых и книжных. А теперь, возвращаясь к вашему вопросу по поводу оскорбленной нравственности, замечу, исходя опять-таки сугубо из личного опыта: при сближении первый шаг делает она. Но шаг такой ловкий и изящный, что ее внешне робкую подвижку навстречу он, мужчина, не только не успевает зафиксировать в своем сознании, но, более того, немедленно воспринимает как свою личную победу. По-моему, достаточно это знать, чтобы в дальнейшем не комплексовать по поводу якобы уже принятых на себя моральных обязательств. Они могут быть только взаимными и никакими иными. Вот вам моя теория. Что скажете?

— Интересно. Но очень шатко. Впрочем, не вы первый пытаетесь определить каждому свое и все разделить поровну. Ну представьте, к примеру, свои плечи и… мои!

— Не хочу выглядеть пошляком, но ваши плечи мне как раз нравятся! — сказал так, чтоб непонятно было: всерьез он или валяет дурака. — Мягкие. Их, наверное, обнимать хорошо.

— Откуда вы знаете?

— Догадываюсь.

Она вдруг поднялась, без всякой нужды переставила на столе тарелки. Поставила на незажженную конфорку остывший чайник.

— Боюсь, что с такими темпами вы никогда не закончите читать материалы, о которых так беспокоились, — просто сказала, без всяких вопросов. — А ведь вам еще в гостиницу, как я поняла, надо устраиваться.

— Вы уже гоните? Я вас чем-то разгневал?

— Господи, да читайте себе сколько хотите. Можете вообще…

— Что?

— Ну… в большой комнате вы видели диван, вот и спите на нем, если вам это удобно. — Она подчеркнула слово «это».

— А вот «это» было бы уже полной наглостью с моей стороны.

— Если исходить из вашей теории, то как еще посмотреть!

— Я, кажется, рад, что нашел в вас единомышленницу. Но работать действительно надо, вы правы. Вам помочь убрать?

— Ни в коем случае! Идите читайте. Когда закончите, скажите, я вам еще записки его отца покажу. Мне они были неинтересны. А как вам — не знаю…

«Папа, не спеши торопиться!» — учила Турецкого его мудрая шестилетняя дочь Нинка. Это был лозунг. И чем дольше размышлял над этой тавтологией Турецкий, тем большим смыслом она для него наполнялась. В самом прямом, житейском понимании сути. Все мы торопимся жить, подгоняем события, полагая, вероятно, что наше существование бесконечно. А чужой опыт уверяет в обратном, и потому не надо бы спешить. Философия на пустом месте? Ну это как еще поглядеть…

Дочь иногда «выдавала», и Турецкий поневоле задумывался. Как вот и теперь, вспомнив, неизвестно почему, ее изречение. А может, просто Нинкин ангел кружил где-то неподалеку, предостерегая на всякий случай? Действительно, что-то уж больно темп взят высокий, надо охолонуться. Отвлечься от фривольных мыслей и окунуться в пухлый том сочинений господина Красновского. Лизавета вытащила его откуда-то из глубины книжных полок и так припечатала на стол, что пыль буквально столбом!

Кожаный переплет, аккуратный обрез — Турецкий решил было, что это типографское издание. Оказалось, просто графоманский вариант беседы с вечностью. Сам написал, сам отдал переплести. Великий труд в одном экземпляре. В назидание потомкам, по-видимому. Извечная российская идея — коллекционировать собственные мысли и считать себя алмазным венцом творения.

Турецкий бегло перелистал два-три десятка пожелтевших страниц и по выхваченным наугад строкам и абзацам понял, что это очередные размышления по поводу оптимального устроения государства Российского. От князя Николая Болконского до диссидента Игоря Красновского, опыт поколений. И сразу стало скучно. Но… «изводишь единого слова ради», как заметил классик. Не может быть, чтобы здесь так уж и не было ничего полезного, как утверждает все та же Лизавета, притихшая на кухне. И вероятно, обдумывающая дальнейшее житье…

Вздохнул Турецкий и… отодвинул том в сторону. А к себе придвинул несколько листов с английским текстом. Вообще-то он хотел оставить их до Москвы, чтобы разобраться, вооружившись англо-русским словарем. Язык-то он в принципе знал, и довольно неплохо, если иметь в виду разговорную речь. Мог спокойно и газеты читать. Но, когда дело доходило до каких-либо официальных документов, тут требовалась абсолютная точность — «вроде» и «кажется» в таких вещах не проходят. А в том, что эти документы представляли большую ценность, он не сомневался. Не исключал, что именно за ними и шла охота.

— Лиза! У вас словарь есть? — крикнул он на кухню. Странно, что эта мысль раньше не пришла ему в голову.

— Возьмите на полке, внизу.

Он нагнулся. Даль, Ожегов, Словарь иностранных слов, Мифологический и еще полтора десятка других.

— Мне английский нужен.

— Тогда наверху.

Он, кряхтя, стал выпрямляться. Наверное, она услышала эти звуки, потому что крикнула:

— Ладно, не стоните! Сейчас приду покажу.

Она переоделась, и теперь на ней был длинный, до самого пола, домашний халат из какой-то тяжелой ткани, напоминавшей старинный китайский шелк или нашу российскую парчу. Она была туго подпоясана широким кушаком, и Турецкий не без удивления обнаружил, что у хозяйки, сказывается, весьма волнующая талия, подчеркивающая несомненные теперь остальные достоинства ее фигуры.

— Ого! — хмыкнул он многозначительно, и его реакция не осталась незамеченной. Лиза окинула его царственным взглядом с головы до ног и удивленно поинтересовалась, почему и он не хочет снять пиджак.

— Как-то неловко, — неопределенно пожал он плечами.

— Ха! — сказала она. — Расхаживать по чужой квартире в собственных домашних тапочках ему ловко, а снять пиджак — уже неловко!

Турецкий засмеялся.

— Вы мне напомнили старый одесский анекдот: разводится муж с женой и на вопрос судьи почему отвечает, что она его не устраивает как женщина. Из зала голос: «Поц, всю Одессу устраивает, а его, видите ли, не устраивает!»

— Очень старый анекдот! — смеясь, сказала она. — А какая связь?

— Чисто интонационная, не больше. Так я могу?

— Если вам удобно…

Он снял пиджак и повесил на спинку кресла.

— Батюшки! А это еще зачем? — расширила она глаза, увидев ПМ — справа на ремне, на двух кожаных петлях.

— Положено, — усмехнулся он. — Исключительно ради защиты собственной жизни.

— Ой, можно посмотреть? Никогда в руках не держала настоящего мужского оружия.

Турецкий расстегнул петли, выщелкнул обойму, передернул затвор и поставил пистолет на предохранитель. Протянул Лизе.

— Называется «пистолет Макарова».

— Ага, точно! — с уважением беря его в обе руки, сказала Лиза. — Я в кино видела… Смотри какой! — Она взяла пистолет в правую руку, положила палец на собачку, прицелилась, сильно прищурившись и втянув голову в плечи, в лампу под широким старинным абажуром и… — А он не стреляет? — спросила с удивлением.

— Не-а, — ухмыльнулся Турецкий. Не вынимая пистолета из ее руки, снял с предохранителя. — А вот теперь стреляет.

Но она раздумала целиться в лампу. Перевела дуло на вазочку, стоящую на буфете. Щелк! Посмотрела задорно на Турецкого.

— Попала! Нате, это неинтересно.

— Вы абсолютно правы. — Он сунул пистолет в карман пиджака.

— Так какой словарь вам нужен?

— Англо-русский. Желательно помощнее.

— Есть такой. Поставьте мне стул вот сюда, — она показала место у полок, поднимающихся до самого потолка.

Халат был не очень удобен для такого рода операций. Он распахнулся, когда она поставила ногу на сиденье стула, обнажив круглую и ошеломляюще розовую коленку. Турецкий даже вздрогнул.

— Ну помогите же! — протянула она ему руку, другой пытаясь не очень успешно запахнуть упрямую, тяжелую полу.

Наконец, с его поддержкой, она взгромоздилась на стул и потянулась в угол самой верхней полки. Ах, халат, ах, умница, он словно только и ждал момента, чтобы раскрыться перед уже напряженно заинтересованным взглядом! Наверное, такими огнедышащими глазами мог смотреть какой-нибудь ужасный дракон, потому что принцесса вдруг вздрогнула, увесистый том в буквальном смысле просвистел мимо лба Турецкого, а его хозяйка, вскинув беспомощно руки, повалилась прямо на Александра Борисовича, который вмиг сориентировался и ловко принял груз на себя.

— Какие мы сильные! — охнула Лиза.

Она не была перышком. Но и Александр не считал себя хиляком. Мгновение спустя он почувствовал, что она вполне устроилась. А затем Лиза обернула к нему лицо, озаренное сверкающими глазами, и спросила в упор:

— Ну и что? Так и будем?

Он покрепче прижал ее к себе, просто чтоб удобней было, и повторил, но с анекдотическим акцентом:

— Ну что ж, так и будем!..

И понес ее в спальню.

Они оторвались друг от друга, когда за окном совсем стемнело.

— Черт возьми! — глядя из часы, воскликнул Александр. — Начало девятого? А я так и не позвонил Славке…

— Это обязательно? — Она томно потянулась.

— Буквально несколько слов. Потерпи.

Он поднялся, собрал разбросанную по полу одежду и вышел в гостиную. Как ни странно, Грязнов был еще на работе. И он тут же сделал выговор Турецкому за то, что тот не звонит. Александр постарался отделаться формальными фразами и просьбой найти адрес Кокориной — в общем, отметился, если можно так выразиться. Что же касается документов, ждущих его перевода, то глаза б его их не видели. Во всяком случае, в ближайшие часа два. Ибо на большее он не рискнул бы рассчитывать. Лизавета все еще храбрится, но она заметно устала. Да и он будто с цепи сорвался. Как из-под пенька вылез, из голодного царства… Но открытие его просто изумило. Вот так, за внешней невзрачностью — да вдруг такие глубины страсти, что только диву даешься.

Он отложил в сторону телефон, поднялся, чтобы вернуться в спальню, и тут вспомнил, о чем размышлял еще недавно, несколько часов назад, днем: надо ли спешить торопиться? Странно, тогда этот вопрос казался из категории философских, а сейчас он был сугубо практическим — каким же надо быть идиотом, чтобы стоять, раскрыв рот и размышляя, чего делать, когда созревший плод сам упал с дерева в твои руки?

— Ты еще долго? — послышалось из спальни.

Вот и вся философия.

ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ

Кончен бал, погасли свечи. Утомленная женщина смежила веки, погасив тем самым божественные светильники. Все замерло на последней возвышенной ноте. Мужчина мог быть доволен собой. Долг не напоминал ему о себе. Возможно, он стыдливо наблюдал со стороны, но это его дела. Говоря словами незабвенного Швейка, отвечавшего на вопрос поручика — много ли у дамы было желаний? — Турецкий, с полной ответственностью за свои слова, имел все основания заявить: «Я исполнил все ее желания, какие только смог прочесть в ее глазах» — и закончить гениальной фразой все того же Швейка: «Теперь она спит как убитая от этой езды».

А вот тут наконец и проклюнулся, высунул свою головку долг, будто болотная кикимора. Напомнил, зачем здесь находится старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры, если он сам об этом забыл… Нет, не забыл, да ведь и ночь только начинается.

Прикрыв сладко спящую женщину простыней, Александр Борисович перешел в гостиную, оделся — чтобы придать своему облику хоть какую-то цельность — и уселся за стол, положив справа злополучный словарь, с коего все началось, а перед носом английский текст.

И очень скоро обо всем на свете забыл.

Это была деловая переписка. Точнее, копии документов, остающиеся обычно в архиве на правах оригиналов. Принадлежали они перу уже известного Турецкому по дневнику Вадима Кокорина директора нью-йоркского частного института «Российское общество» Рюрика Алексеевича Михайлова. Понятной буквально с первых прочитанных строк стала и судьба этих документов — все они были похищены из секретного архива Михайлова, потому что ради каких-то благих целей подобные документы добровольно архив не покидают. Исходя же из того немногого, что успел вычитать в записках журналиста Турецкий, он мог предположить, что именно эти документы и явились причиной раздоров в институте, закончившихся, как это обычно бывает в подобных ситуациях, кровавыми разборками. Ну а там уже могут фигурировать и дикие звери, и негритянские ночные банды, в существовании которых сильно сомневался покойный Вадим. А вот докопался он до правды или нет, об этом мог сообщить лишь конец его дневника. А его не было ни у самого автора, ни у его ближайшего приятеля, ни у доверенной подруги.

А может, у матери? Или еще у кого-то из пухлой записной книжки? Ведь не будь неосторожного, но счастливого для следствия звонка Елизаветы, вряд ли бы у кого-то появилась мысль связаться с ней. Нет, если по списку, то могли бы дозвониться и до нее, да только ничего б она никому не сказала: здесь поистине судьбоносное стечение обстоятельств. Кстати, и везет, как правило, тому, кто очень старается. Турецкий не лукавил перед самим собой: он действительно старался.

Первый документ относился к марту семьдесят пятого года. Это было личное письмо Рюрика Михайлова директору Центрального разведывательного управления. Вот, значит, как! Директор независимого института, объединивший вокруг себя самые прогрессивные эмигрантские круги, готовящий конструктивные предложения по перестройке экономической, политической и социальной основ советской страны, как видно из письма, активно и, похоже, давно сотрудничает с ЦРУ? Просто замечательно.

Михайлов сетует по поводу набирающей силу кампании по расследованию незаконной внутренней деятельности ЦРУ, которую проводит сенатская комиссия под председательством сенатора Черча. И выражает особую надежду на то, что президент Джералд Форд, по сути санкционировавший это расследование, в которое включились и вице-президент Нельсон Рокфеллер, и аналогичная сенатской комиссия палаты представителей, все-таки не отдаст на растерзание общественному мнению один из важнейших национальных институтов — разведку. В самом широком понимании этого слова.

Далее, высказывая мысль, что поводом для данного расследования является несомненно обострение межпартийной борьбы, Михайлов от имени своего института формулирует личное отношение к данному вопросу. Конечно, пишет он, индивидуальные свободы являются первоосновой открытого демократического общества. Как и конституционное правление. Как иные ценности, включающие в себя и потребности национальной безопасности — в первую очередь. А для этого необходима эффективная и действенная система разведки, многие стороны деятельности которой, исходя из высших соображений, несомненно должны сохраняться в тайне.

Но чем же был вызван этот патриотический пассаж? Объяснение на следующей странице. Кампания, по мнению Михайлова, приобретает черты не столько расследования, сколько дискредитации ЦРУ. А это в свою очередь грозит заметным сокращением бюджета организации. Другими словами, могут неожиданно закрыться источники финансирования разного рода важнейших политических операций. Нет, он, конечно, помнит недавнюю беседу с господином директором, полностью доверяет его опыту и очень надеется, что госдепартамент и конгресс хотя бы частично возьмут на себя финансовые заботы ЦРУ в плане поддержки отдельных независимых радиостанций, институтов и всех тех организаций, которым необходима конкретная и действенная помощь.

И в этом контексте он позволяет себе напомнить о тех финансовых трудностях, с которыми в последнее время столкнулся возглавляемый им институт «Российское общество» в связи с необходимостью дальнейшей разработки программы «Вопросы стратегии и тактики политической и духовной перестройки России».

К представленному ранее проекту, находящемуся в настоящий момент у заместителя директора господина И. Крафта, добавляется проект программы семинаров для молодых иностранных политиков, аспирантов и студентов, проходящих практику по линии взаимных международных обменов в Гарвардском университете. Семинары предлагается провести под эгидой ЦРУ.

Список кандидатов на эти семинары будет представлен для рассмотрения и утверждения отдельно.

И подпись — полным титулом.

А ведь Вадим, подумал Турецкий, не будучи знатоком различных аспектов политической борьбы в Соединенных Штатах и заинтересованный в добыче сведений личного характера, сумел-таки углядеть в Михайлове несколько иные качества, нехарактерные для большинства людей, окружавших его отца в эмиграции. А сам-то Михайлов ни на диссидента, ни на конформиста не тянет. Скорее — платный агент.

Но с другой стороны, продолжал размышлять Турецкий, по сути, ничего сверхдраматического в этом письме не было. Из-за таких писем не убивают. Во всяком случае, сегодня. Ибо даже дураку нынче известно, что все антисоветские — а они и не могли быть иными по духу — эмигрантские организации, идейные противники коммунизма, в той или иной мере финансировались по решению госдепа и ЦРУ. Они и сами этого не скрывали, как, впрочем, и их коллеги — все эти радиоголоса «Свободы», «Свободной Европы», «Фонда Азии» и так далее.

Поэтому если это письмо и могло представлять какую-либо опасность, то исключительно для репутации господина Михайлова, не более. А сегодня подобным вряд ли кого удивишь. И Турецкий, вздохнув, взялся за следующую страничку.

Пространный финансовый документ, в котором указано, какие средства и с какой целью израсходованы. Здесь оказалось довольно сложно разобраться в позициях, тайный смысл которых был, видимо, хорошо известен господину Р. Куперу, на чье имя готовился документ. Но парочка строчек, если Турецкий верно их перевел, были интересны. Одна графа, на которую, судя по отчету, было отпущено и, вероятно, уже истрачено восемьсот тысяч долларов, называлась так: «Эффективная поддержка усилий организаций Хельсинкского договора по защите прав человека в Поволжском регионе Российской Федерации». А вторая — «Организация международной конференции по теме «Общие положения программы противостояния натиску тоталитарного социализма».

Мудрено, но, в общем, понятно. Раньше это называли подрывной деятельностью. Но если судить по оценкам собеседников Вадима Кокорина, принимавших участие в работе института, там имелись вполне позитивные разработки. А может, эти ученые эмигранты поступали истинно по-русски? То есть брали деньги под одно, а занимались совсем другим? Никому же не придет в голову назвать отпетым антикоммунистом, к примеру, нобелевского лауреата и известнейшего экономиста Василия Васильевича Леонтьева. Или других, о которых, если опять же верить Кокорину, с огромным уважением ему рассказывали отцовские знакомые. Только вряд ли есть американцы, которые поверят липовым отчетам. А значит, Михайлов действительно мог играть сразу на два фронта — и нашим, так сказать, и вашим, то бишь ЦРУ. Ну, в конце концов, это его личное дело, суд его собственной совести. Но и за это тоже не убивают. Особенно американских консулов.

А может быть, мелькнула вдруг шальная мысль, Вадим действительно выкрал эти документы, наносящие определенный урон реноме Михайлова, имеющего, скажем, какие-то виды на свое вхождение в политический истеблишмент России? Тогда выход напрашивался такой: убрать похитителя вместе с его идеей предать документы гласности. А консул? Заодно — как убирают случайных и ненужных свидетелей… Что-то есть, но — очень шатко.

Оставалось выяснить, кто такой этот Р. Купер, перед которым отчитывался господин Михайлов. Но для этого надо будет потом связаться с соответствующими службами внешней разведки.

Интересными оказались и следующие две странички, представлявшие собой разработку, скорее всего, американского гражданина под псевдонимом Музыкант. Причем оба документа относились к восьмидесятому и восемьдесят второму годам.

Турецкий вспомнил, что в восьмидесятом в Москве проходила всемирная Олимпиада, в которой из-за известного инцидента с южно-корейским самолетом не участвовали Соединенные Штаты и некоторые их союзники, проводившие так называемую альтернативную Олимпиаду. Со ста белыми роялями, как говорили, посреди стадиона. Зато у нас Мишка-талисман летал на воздушных шарах и по телевизору показывали, как люди плакали от умиления…

Но документ, который являлся ответом господина Михайлова все тому же господину Р. Куперу, свидетельствовал о том, что именно во время Московской Олимпиады, вопреки запрету государственного департамента США, столицу Советского Союза собирается посетить делегация ряда левых организаций, пребывание которых в Москве желательно использовать с максимальной пользой. Это, в частности, и студенты американских университетов. Некоторых из них, а конкретно упомянутого Музыканта, предлагается использовать в качестве курьера для доставки денежных средств и некоторых важных документов, предназначенных правозащитным организациям Советского Союза, диссидентам и узникам совести, осужденным коммунистическим режимом.

Характеристика на Музыканта в высшей степени положительная. Умен, энергичен, отличается деловой хваткой, легко входит в контакт с новой средой и при этом не нуждается в дополнительных сведениях, раскрывающих подлинный смысл проводимой работы. То есть, иными словами, его можно использовать в темную.

Таким образом, господин Михайлов как бы принимал предложение господина Купера и подключался к дальнейшей работе с Музыкантом, с тем чтобы использовать его, как перевел Турецкий, на всю катушку. Ну что-то в этом роде.

Второй документ, посвященный все тому же Музыканту, дал неожиданную разгадку. Михайлов сообщал уже известному — в смысле упоминавшемуся — Куперу, что весьма плодотворное сотрудничество института с господином Дж. Петри позволяет надеяться на его активное продолжение. Очередная поездка Музыканта в Москву и Ленинград запланирована на середину декабря — время, когда предпраздничные настроения советских людей делают их более доступными для общения и полностью снимают ощущение мнимой опасности, позволяя при этом объекту их внимания расширять круг своих знакомств без боязни какой-то слежки за собой. Тем легче будет ему встретиться с некоторыми лицами с целью передачи им дополнительных средств, а также ряда документов, содержащих теоретические разработки института по программе переустройства Советского государства и практические рекомендации на этот счет.

Как и в первом документе, Музыкант получил и здесь вполне достойную деловую характеристику: серьезен, исполнителен, обладает отличными дипломатическими способностями.

Два соображения возникли попутно у Турецкого. Второй документ датирован октябрем восемьдесят второго, а ведь… одну минуточку!

Он вытащил с полки толстенный Советский энциклопедический словарь, нашел букву «Б», а вслед за этим — Брежнева. Точно, он умер десятого ноября. Александр помнил: как раз шло первое его крупное дело — труп на сокольнической международной ярмарке, которое началось сразу после торжественных похорон, буквально через несколько дней, чем и особо запомнилось. А приезд этого Музыканта в Москву был запланирован господами Михайловым и Дж. Петри — скорее всего, это именно покойник нынешний тут упоминается, ибо случайные совпадения в таких делах почти немыслимы, — еще в октябре. И не могли они, конечно, предполагать, что к середине декабря власть в Советской стране сменится. Но если поднять архивы бравых чекистов, то, вообще говоря, Музыканта можно будет вычислить.

И тут снова будто что-то ударило в голову! А чем же, собственно, вызван странный интерес всех президентско-фээсбэшных служб, граничащий с легкой паникой, к этому загадочному убийству? Двум убийствам, если быть точным. Музыкант? Надо бы дома посмотреть, полистать биографии штатовских политических деятелей: кто когда родился, когда и где учился, большего-то все равно не узнаешь…

Музыкант… А ведь, между прочим, нынешний их президент с удовольствием играет на саксофоне! Ну и чем он тогда не музыкант? Нет, это было бы слишком!

Ладно, решил Турецкий, нечего себе посреди ночи голову ломать. Надо отложить до Москвы.

Бегло просмотрев остальные бумаги, представляющие собой новые отчеты о потраченных средствах, большую программу проведения в конгрессе Сахаровских чтений, копий писем личного характера к писателю Солженицыну, уже, видимо, проживающему в то время в Штатах, наконец трудночитаемых рукописных копий и черновиков приказов о зачислении в штат сотрудников института совершенно неизвестных Турецкому людей с русскими фамилиями — Лебедева, Косорукова, Скобеля. О, так последний же очень даже хорошо известен: судя по дневнику Вадима, это один из СС — Станислав Скобель! Кем же Рюрик Алексеевич его зачислил? Заместителем директора по связям с общественностью! Действительно, это тебе не баран начихал!

А что ж нигде, интересно, не упоминаются фамилии того же Бруткова, Заславского, Кристича, Красновского, активно работающих в институте у Михайлова? Если верить записям Вадима.

Задав риторический вопрос, Турецкий тут же сам на него и ответил: потому что в Америке совсем не так, как у нас. У нас, если уж я, даже внештатно, сотрудничаю с конторой, извольте мне платить. А вот сознательные русские за бугром могут, вероятно, себе позволить и бесплатно делиться высокими идеями освобождения родины от большевистского засилья, от угнетения наций, от колхозов и вообще от проявлений всяческого коллективизма. Каждый должен быть, в конце концов, сам за себя. Один Бог за всех, что ли? Вот они и сотрудничали, как видно, не ради золотого тельца и не за страх, а за совесть…

Но тогда почему же им всем сейчас не очень хорошо? Боятся чего-то, скрывают? Разве что лишь Крокусы, что из Бостона, спокойно доживают свою старость. И то не советуют Вадиму вступать в конфронтацию с Михайловым. Чудно!

Турецкий сложил листы в целлофановую папочку-карман, которую нашел среди бумаг и рукописей Лизаветы, грудой лежащих на подоконнике. Ничего, ее не убудет. А Турецкий любил порядок: все должно лежать отдельно и на своем месте — легче искать. И после этого придвинул к себе самиздатовский труд господина Красновского Игоря Владимировича.

Решил для начала хотя бы ознакомиться с общей концепцией «сочинения». У сынка почерк был собачий. Но — папаша! Ну да, конечно, он же был физиком, а у тех, наверное, только и можно четко прочитать что одни формулы.

Александр Борисович не хотел себя мучить так уж чрезмерно. К примеру, английские тексты он даст толковому переводчику, который все аккуратно изложит русскими печатными буквами. Вот тогда и можно будет размышлять над теми или иными нюансами, формулировками и так далее. Помимо сути изложенного. А вот с рукописью Красновского так не поступишь — велико сочинение. Значит, придется выбирать только необходимую информацию, если таковая имеется, оставляя без внимания всякого рода эмоции и лирические отступления.

Перелистывая страницу за страницей, Александр Борисович старался на каждой выловить ключевое слово для общего понимания. И скоро понял, что примерно первую треть составляли воспоминания в чистом виде. Это были фрагменты пережитого за пять лет заключения. Около года под следствием и остальное — на пересылке и уже на зоне, в мордовской колонии. Включая момент освобождения, вернее, обмена.

Тут, конечно, имелись любопытные наблюдения. Но о них потом. Кстати, вся эта часть написана уже в Штатах. А воспоминания подобного рода обладают характерной особенностью: в них, в отличие от дневниковых ежедневных записей, отсутствуют малозначительные, частные детали. Больше обобщений, упор, в общем, на главное, наконец, уже продуманные оценки, лишенные сиюминутных эмоций.

Это хорошо, с одной стороны — для изучающего биографию сразу выстраивается четкая картина. Но с другой — исчезают, казалось бы, малозначительные детали, которые, скажем, ему, следователю, помогли бы самому разобраться в хитросплетениях эмигрантской деятельности того же Красновского и выяснить причины, по которым тот стал вдруг неугоден тем людям, которые боролись именно за его освобождение и выезд за границу. Нашли бы в тех же лагерях фигуру, возможно, и позначительней! Ну а поскольку боролись, охотно предоставили все визы и виды на жительство, обеспечили работой, что не так и просто, значит, знали, во что вкладывали капиталы и какие дивиденды могут получить. И вот именно эта сторона больше всего интересовала Турецкого. Вечный вопрос следователя: почему был благополучным человеком, а стал вдруг трупом?

Александр Борисович перешел ко второй части текста. Благо и глаз привык, немного адаптировался, стало легче разбирать профессорские каракули. Так величали Красновского представители американского посольства в Москве, находившиеся возле огромного «боинга», ожидавшего приказа, или разрешения, на взлет. Дело происходило во Внукове, в стороне от аэровокзала. На летном поле стояло несколько автомашин. В одной прибыли американские представители разных посольских служб и держали связь с Нью-Йорком, где возле советского Ил-62 находилась примерно такая же компания. Только там вместо «господина профессора» сидел наверняка в таком же закрытом микроавтобусе «господин полковник». Вот и вся разница. И еще там были представители советского посольства, а здесь, как сказано выше, наоборот.

Была теплая весна восьмидесятого года. До международных конфликтов тоже было далеко. И Леонид Ильич чувствовал себя довольно сносно. Отношения со Штатами развивались, как всем представлялось, поступательно в сторону смягчения.

Наконец Нью-Йорк сообщил, что «господину полковнику» разрешен доступ в самолет компании «Аэрофлот», то есть на советскую территорию. Сейчас же последовала команда и «господину профессору». Он в назначенный час с минутами также должен был «пересечь границу» и оказаться на «территории» Соединенных Штатов Америки. Символика! Но как колотится сердце! Которое понимает, что это уже навсегда… Как смерть. И как полнейшее освобождение от всех вериг, оставляемых за порогом — от веры, надежды, любви, от всего…

Александр Борисович остановился, вышел на кухню и нашел в холодильнике бутылку с остатками коньяка. Немного сейчас в самую пору. Да и полночи впереди еще…

ИЗ ЗАПИСОК КРАСНОВСКОГО

«…Рюрик первым встретил меня. Боже, какая это была встреча! Какие цветы! Какие лица! Даже шампанское, подобного которому я никогда не пил!

Я оказался в кругу знакомых мне людей, о существовании которых даже и не догадывался. Нет, однажды мне сообщили, что за меня кто-то борется, но для меня эта борьба имела чисто умозрительный характер. А теперь мне предстояло узнать, что такое подлинные единомышленники. Которые, не жалея… и так далее. Речь Рюрика Алексеевича, как мне с почтением сообщили — одного из лидеров российской эмиграции, произвела впечатление. Как все в нем: его в высшей степени респектабельная внешность, врожденное чувство собственного достоинства и при этом полнейшая открытость и умение без нашей, расейской показухи действительно слушать собеседника — с интересом и уважением к его мыслям. Даже если он их считал в чем-то ошибочными. Наверняка я — со своим максимализмом — наговорил при первом знакомстве массу глупостей, но он не позволял себе указать мне на это. Он был предельно внимателен и тактичен. Да что говорить, давно я не имел подобного собеседника. Какое это счастье, когда тебя понимают!..

Если бы я был женщиной — влюбился бы в этого светлого человека!..

…Я немного устаю без привычки. Приходится отвечать на большое количество вопросов. Они повторяются в разных вариациях, и я понимаю, зачем это нужно. Рюрик так и сказал, что мне придется немного помучиться, ибо мое освобождение стоит того. Я понимаю, что никакие эмигрантские силы, каким бы авторитетом в Европе и Америке они ни пользовались, сами по себе ничего не смогли бы сделать. Решения принимает, в конце концов, государственный чиновник. Огромная машина, бесперебойная работа которой зависит от многих компонентов — политических, экономических, социальных, от тех или иных аспектов международной политики, дипломатии и даже, возможно, от конкретного настроения отдельных лиц на данный момент. Попадись, скажем, предложение об обмене полковника Руденко на заключенного физика Красновского нашему «выдающемуся ленинцу» Леониду Ильичу под горячую руку или в момент похмелья — и рухнула бы тщательно подготовленная операция. А то, что это была действительно операция, я четко усвоил с первых же допросов, которые достаточно бесцеремонно учинили мне представители американских спецслужб. Они не называли себя, но, когда я пожаловался Рюрику, что вовсе не ожидал такого прохладного приема со стороны самых активных своих освободителей, он спокойно объяснил мне, что без помощи разведки они вообще не нашли бы того лагеря, в котором я находился. Не говоря уже обо всем остальном. Поэтому приходится понимать их заботы и — терпеть. Такова планида всякого русского человека!

И я терплю и стараюсь отвечать полную правду. Да мне, впрочем, особо-то и скрывать нечего. У меня все на виду: темы, проблемы, сотрудники, семейные дела, завершившиеся скорым и бескомпромиссным разводом. Я никого не корю, ибо сам себе выбрал свой скорбный путь.

Моих новых малотактичных и не очень вежливых хозяев интересует буквально все: от нормы зековской пайки до гипотезы прецессии земной оси и связанных с нею глобальных катаклизмах. Но я так понимаю, что они, возможно, и сами немного в растерянности: кого спасали-то? Кого выручали? Если от него никакой практической пользы? Решив так, я почувствовал себя уязвленным в моральном отношении. Неужели действительно я ни на что уже не гожусь!

Рюрик успокаивает, говорит, что это обычная практика: высосать из эмигранта максимум сведений и отпустить на все четыре. Если, конечно, это не грозит безопасности Америки. На что я, видимо не без иронии, заметил, что вообще-то не готовился специально покинуть бывшую родину, а потому как-то не особенно интересовался ее оборонными и прочими секретами. Уж что знаю — пожалте! А на что не способен, поздно жалеть. Надо было заранее предупреждать.

Наверное, я все-таки несколько переборщил с иронией, но, честное слово, очень неприятно чувствовать себя в роли никчемной подопытной крысы. Рюрик, я заметил, огорчился. Нехорошо. Будто я его обвиняю в чем-то. Я, разумеется, извинился, но и заметил, что его отношение ко мне после этого несколько… изменилось. Внимания поубавилось.

Я, кажется, догадался почему. Видимо, тут, помимо моей воли, сработала — назову ее, хотя, возможно, и не достоин, — природной щепетильностью, что ли. Ну не могу я называть фамилии людей, с которыми вместе сам на себя взвалил тяжкий крест диссидентства. Причем взвалил вполне сознательно, догадываясь, чем все дело закончится. Но уж очень хотелось правды! Ведь лгут все — от генерального секретаря до точнейшей из наук — статистики! И ведь пример Андрея Дмитриевича был, по сути, перед носом. Я уж не говорю о судьбах таких громких людей, как Александр Исаевич или милейший и нежнейший Саша Галич, вечная ему память и огромная моя благодарность Господу Богу, за то что подарил мне счастье познакомиться с этим замечательным человеком… Ну и как же я мог, как посмел бы называть после этого вслух имена людей, к которым я и сейчас испытываю глубочайшую приязнь! Кому, как не мне, и знать, как опасна бывает мысль изреченная…

Но то, что я считаю своим основополагающим принципом, похоже, для других является деловой информацией. Увы!

Кажется, и Рюрик наконец убедился, что я не советский шпион, заброшенный в Штаты со столь изощренной легендой. Интересное слово — оно для меня ново, поскольку я привык понимать слова в их истинном, первородном значении. А убедившись, предложил поработать над своего рода мемуарами — особенно о моем последнем периоде жизни, чтобы затем прочитать наиболее яркие эпизоды из них на радио. Причем рассказы мои должны быть абсолютно доверительными, будто я разговариваю с лучшими друзьями и потому ничего не стесняюсь, называя вещи своими именами. Предложение мне понравилось, и я засел за стол.

…Жизнь налаживается. Пособие политэмигранта не позволяет роскошествовать, но мне хватает. Милейшая Нина Павловна, секретарша Рюрика, все еще продолжающего оказывать мне определенное покровительство, помогла снять неподалеку от их института в Бронксе сравнительно недорогое однокомнатное жилье с кухней и необходимыми удобствами. Меня это вполне устраивает. По дорогим ресторанам я и раньше не шлялся, а тут питаюсь в русском кафе, не без волнения слушаю родную речь, штудирую американский, поскольку мой английский они-то понимают, но я с трудом проникаю в суть их речи. Кроме того — пишу. Стараясь выбирать для воспоминаний эпизоды поострей.

Ах этот проклятый внутренний цензор!

Рюрик прочитал несколько десятков страниц, усмехнулся и в течение буквально пяти минут, с моей, конечно, помощью, предал моим несколько беспредметным разглагольствованиям остроту настоящего памфлета. Нет, конечно, он бесспорно бешено талантлив! Как я ему завидую!..

Первый успех!

Ко мне приезжала остроумнейшая женщина, представившаяся нью-йоркской корреспонденткой радиостанции «Свобода», — помню, помню я, с какой ненавистью там, у нас, плевались в адрес этого враждебного «голоса»! А вообще, я заметил, что мне пора бы уже кончать говорить «там, у нас», это нехорошо действует в той среде, в которой я теперь вращаюсь. Только — «у них»!

Ну так вот, эта милая Сьюзен легко, без всякого давления так раскрутила меня со всеми моими мемуарами, что получилось, с моей точки зрения, просто чудо, а не передача.

А когда она наконец прошла в эфире, мои новые коллеги сделали меня в буквальном смысле именинником!

Оказывается, они еще и платят хорошо! Я вспомнил свои гонорары за научные статьи… Убожество!..

…Я надеялся на возрастание интереса к моим экзерсисам, но, увы, вторая передача прошла с большой задержкой, которую мне объяснили необходимостью оценок более важных политических событий, а эфир, как известно, не безграничен. Юмор был в том, что это сказано мне — физику! Уж кому и знать-то…

А третья передача, вероятно, так и не будет услышана… у них. И значит, надо кончать заниматься чепухой, а переходить к делу. Гонорары меня расслабляют и подталкивают жить с непривычной мне распущенностью.

Сказал об этом Рюрику Алексеевичу, он обещал подумать и посоветоваться. С кем, очень мне интересно.

Время эйфории прошло, наступили будни. Михайлов стал для меня уже не Рюриком, а Рюриком Алексеевичем. Я сумел оценить его тактичность в этом, казалось бы, малозначительном вопросе. Он несколько раз подряд на людях назвал меня Игорем Владимировичем, хотя прежде звал Игорем и даже Игорьком. Я все понял.

…Меня вызвали в нью-йоркское отделение ФБР для беседы.

Обо мне им было, как я сразу увидел, известно практически все. Но интерес пожилой господин с явно крашеными волосами проявил лишь к одному аспекту моей прошлой жизни. Предложив считать нашу беседу доверительной и потому не подлежащей разглашению, — даже Михайлову? — спросил я наивно, на что он ответил категорически: да, даже ему, — джентльмен начал подробнейшим образом расспрашивать меня о работе в моем бывшем институте в Серпухове. Его интересовало буквально все. И из вопросов я понял, что им тут известны очень многие из наших отечественных научных разработок, которые в институте считались совершенно секретными и требовали таких допусков, что ни о каких посторонних там и речи быть не могло. Однако же…

Я, конечно, отстал за последние пять лет, украденных у меня тюрьмой и колонией, от новейших разработок в области атомного ядра. Но тем не менее, как мне показалось, крашеному джентльмену, довольно профессионально разбиравшемуся в физических проблемах, которыми в России занимался коллектив «закрытого» для прессы академика Прокопченко, понравились мои ответы и собственные суждения. Разумеется, Дмитрий Юрьевич просто убил бы меня за столь вольное толкование его так называемого «серпуховского эффекта», но что делать? Я вынужден был сохранять свое лицо. Ну а мой дотошный собеседник, видимо, принял некоторые мои «вольности» за критический взгляд на идеи мэтра.

Результат нашей «беседы» оказался совершенно неожиданным для меня и, как я понял, будет иметь столь же воодушевляющие последствия.

Не вдаваясь в существо моего разговора с джентльменом, который представился мне расхожим шпионским именем Джек Смит — а мог бы назваться немцем Мюллером или русским Ивановым, — Рюрик Алексеевич, зная лишь о самом факте этой встречи, сказал мне, что я выглядел достаточно убедительно, что, в свою очередь, вскоре будет иметь продолжение. И даже пригласил встретиться вечерком и поболтать за рюмкой водки — по-русски. Удивительно, я уже давно не мог рассчитывать на такую милость.

***

…Чудо, а иначе это и не назовешь, случилось. Второе чудо в моей жизни! Первое — это свобода.

Я получил официальное приглашение. Оно последовало из Бостона, в десятке верст от которого находится один из знаменитейших университетов мира — великий Гарвард! А вот рядом с ним другой, не менее замечательный очаг науки — Эм-ай-ти, как называют его американцы, — Массачусетский технологический институт. Письмо с просьбой к господину профессору И. Красновскому приехать для переговоров о возможном предоставлении работы, соответствующей научному профилю господина профессора, а также потребностям МАТ. А подписал письмо ко мне руководитель проекта, лауреат Нобелевской премии Роман Штейн.

Тот, кто занимается ядерной физикой, знает, что этот гениальный старик, чьи родители покинули Киев и приехали в Америку в поисках лучшей жизни еще перед Первой мировой войной, в настоящее время по праву считается одним из краеугольных, как говорится, столпов науки. И свою научную работу он вот уже многие годы, если не десятилетия, сочетает с преподавательской деятельностью. Я у себя еще слышал, что темой его разработок является создание какого-то кардинально нового вида вооружений. Естественно, все было закрыто, наша нынешняя разведка не могла отличиться высочайшими способностями, присущими их выдающимся предшественникам, в сороковых — пятидесятых годах осуществившим уникальную операцию «Энормоз», после которой Советский Союз стал второй ядерной державой мира. Великой ядерной державой.

И вот я получил приглашение патриарха!

Рюрик Алексеевич всем своим видом демонстрировал, что это дело его рук. Обычное дело. В конце концов, мы же земляки. Мы просто русские люди. А то, что мы на чужбине, так это лишний раз подчеркивает наш подлинный интернационализм, который определяется не узкими коммунистическими догмами, а стремлением слиться со всеми народами мира в чувстве общего гражданства. Синоним космополитизма.

Помню я, помню, эту маленькую черную книжку, найденную мной в словарном отделе библиотеки Прокопченко. Помню свое изумление по поводу совершенно неожиданной для меня трактовки этого термина, из-за огульного награждения которым многие и многие светлые головы проложили тот путь, по которому однажды довелось пройти и мне. Да, прочитал я тогда в Карманном словаре иностранных слов, выпущенном в 1907 году, следующее: «Космополитизм — распространение идеи отечества на весь мир; общечеловеческое гражданство или братство, нисколько не исключающее любви к собственному отечеству, — течение, противное узкому национализму».

Но если это так, то почему же были объявлены врагами родины писатели и ученые, артисты и музыканты?! Великие люди, обруганные «безродными космополитами»… Выгнанные с работы и из общества, объявленные шпионами империалистических разведок, отщепенцами и подонками всех мастей…

Видя мое искреннее изумление, полнейшее «опупение» позавчерашнего студиозуса, Дмитрий Юрьевич, тогда еще членкор, не улыбнулся, не нахмурился, а лишь пожал плечами и философски заметил: «Есть многое на свете, друг Горацио, о чем не снилось мудрости твоей!» Он знал многие варианты переводов из Шекспира…

Итак, мы с Михайловым, разумеется, космополиты. Как и Роман Григорьевич Штейн, как десятки и сотни наших единомышленников. И я торжественно вступаю в их почетный круг. Рюрик Алексеевич, конечно, обладает даром публичного политика, а потому, слушая его, поневоле проникаешься и к себе поразительным уважением.

Он мне сказал, кстати, что я могу добраться до Бостона тремя путями. Самый американский — это самолет. Можно лететь из центрального аэропорта имени Кеннеди, можно из Ньюпорта. Причем на внутренние рейсы билеты продаются прямо в самолете. Это очень удобно и, главное, быстро. За что и ценится американцами, у которых время, как известно, деньги.

Если я желаю больших впечатлений, то есть смысл отправиться морским путем. Из Нью-йоркской гавани пароходом в Бостон. Заодно можно увидеть военные суда на рейде морской военной базы в Бостоне. Чрезвычайно любопытное зрелище. И наконец — поезд. Но это часов примерно восемь, хотя и очень комфортно. Четвертый путь ко мне не имел отношения — это автомобиль. У меня был подержанный «форд», но со своими не слишком выдающимися водительскими способностями на дорогу в четыреста миль я бы с ходу не решился.

Скорее всего, я выберу самолет. Ничего не поделаешь, надо становиться американцем. Подобные приглашения выпадают не каждый день.

Одно заставляло печально сжиматься сердце. Если это действительно серьезное предложение, а не желание просто побеседовать в очередной раз или пробудить неведомые ностальгические воспоминания, то мне, видимо, придется перебираться на жительство в Бостон. А это обстоятельство чревато разлукой с новыми друзьями.

Рюрик словно чувствовал это, называл меня Игорьком и убеждал, что придет время — и я сам почувствую внутреннюю потребность заняться политикой. Себя он считал закоренелым, неисправимым политиком. И отдавал, по сути, все свое время разработке долгосрочных программ, связанных, как он говорил мне, с глобальными изменениями в расстановке мировых сил. Он утверждал, что предвидит их, а потому надо быть к ним готовым. В наибольшей степени это касалось, разумеется, нашей России. Нашей с ним. Он называл себя истинным патриотом родины. Как Тургенев, как Герцен.

Расстались мы с ним, словно родные братья…»

От напряжения болели глаза. Турецкий вышел на кухню — покурить и освежить горло еще толикой коньяка. Подумал, что между папашей и сыном, оказывается, много общего. Начиная с того, что оба уже покойники. Да-а, юмор… И у того, и у другого записаны вроде бы какие-то собственные ощущения, мелкие жизненные факты, наблюдения, а все равно читается. И никак не выходит, чтоб пробежаться галопом. Притягивает эта замочная скважина — чужая жизнь…

Значит, папаша в конце концов удостоился — попал в общество яйцеголовых! Но если он вернулся в любимую свою науку, кой черт его потом погнал в политику? Ведь тут и причина случившейся с ним беды. Битва гигантов за право руководить каким-то паршивым частным институтишкой. Воистину неисповедимы пути…

Ну так что, обратно к кроссворду? Или плюнуть и отдохнуть? В конце концов, если станет совсем уж невмоготу, можно прилечь и на диванчике. Продемонстрировав… что? Тупость или сверхпорядочность?

Турецкий вернулся к столу и сразу пролистнул десятка два мелко исписанных страниц. Штейн, Штейн… Штейн… Ну это понятно — эмоции, о них можно и потом. Нужна информация. Совершенно ясно, что о проблемах, которыми занимался автор записок у Штейна, ничего рассказано не будет. Во-первых, привычка российского ученого ничего, кроме эмоций, бумаге не доверять, особенно когда разрабатываешь сверхсекретный проект. А во-вторых, у американцев наверняка контроль за сотрудниками поставлен ничуть не хуже нашего. Тем более за русским эмигрантом. Тут не разбежишься.

Но нужны не всхлипы, а биографические факты. Пусть не имеющие к ядерной физике отношения.

Пробегая глазами страницы по диагонали, Турецкий лениво переворачивал их и чувствовал, что голова от этого однообразия заметно тяжелеет… Вот — Ира! Что это такое? Откуда?

Широко зевнув, перевернул назад одну страницу, другую и нашел первое упоминание.

Так, Косенкова… Из Ленинграда…

«…Я чувствую, что уже не могу жить, не видя ее… Дочь эмигранта… Отец — Василий Косенков, мать Этель Ройзман… Записываю теперь редко, от случая к случаю. Не потому что почти не остается времени на подобные глупости, а потому что как-то и не тянет. Зачем бумага, когда рядом живой человек!..

…Был в Нью-Йорке, отпраздновали с Ириной наш, русский Новый год. Ездили с ней на Лонг-Айленд, ночь провели в изумительном маленьком коттедже, которые сдаются в праздники таким неприкаянным дурачкам, как мы с ней. Знала б Ирка, что Лонг-Айленд — это совсем не то, что она видит вокруг. Что это очень страшная и опасная штука. Лучше не думать».

…Турецкий уже слышал этот термин, точнее, читал о нем в дневнике Вадима. Ядерный проект, какое-то новое орудие, разрабатываемое под руководством Романа Штейна. Его-то, видимо, и боялся Игорь Красновский, потому что, как специалист в этой области, хорошо понимал, какую «бяку» готовят они с нобелевским лауреатом благодарному им человечеству.

Надо будет, кстати, потом поинтересоваться, какими такими проблемами занимался наш физик в Серпухове и как это его с такой легкостью поменяли, то бишь выдворили из России? — подумал Александр.

Дальше в мемуарах шли страницы с описаниями любовных томлений. А чего было томиться-то? — удивлялся Турецкий. Ведь переспали в уютном коттеджике! Или у них был всего лишь «лямур платоник», как это духовно-сексуальное мучение называли в каком-то очень давнем кино? Тогда, конечно, плохи дела господина профессора. Девица, которой, если посчитать внимательно, к середине восьмидесятых уже где-то под тридцать, долго на платонической любви не протянет. Если перед ней не стоят иные задачи. А Игорю в то время — он, кажется, тридцать четвертого года — уже полтинник. Разница хоть и не в его пользу, но и не такая, чтоб рвать на себе волосы. В наш век двадцать лет — не проблема. Как раз наоборот. Самый смак!

Почему— то захотелось какой-то эротической сценки. Турецкий ринулся листать дальше, но кроме охов и ахов ничего не нашел. Видно, сильно задела сердце мужика эта «девочка».

И нигде ни разу никаких воспоминаний об оставленной семье. Хотя, если быть справедливым, это не он их, а они его оставили. Вернее, жена. Да, в общем, понять-то можно…

Разочарование пришло на сотой с чем-то странице. Трудность чтения заключалась еще и в том, что страницы были исписаны аккуратно с обеих сторон и так сброшюрованы. И читать трудно, и в руках держать.

Интересна причина страданий! Оказывается, Красновский познакомил свою любовь с Романом Григорьевичем и… невесту, считай, украли. Не в прямом, разумеется, смысле. Она втюрилась в великолепного старца, забыв, что он ей уже и не в папаши годится, как Игорь, а в прадедушки. Семьдесят пять лет — не шутки. Но с другой стороны — какая могучая фигура! Втрое старше? Как это в «Крокодиле»-то было, в те еще времена: «Позвольте, я стану вашей вдовой!» Похоже на то. Ну вот и разочарование! А не в нем ли причина того, что Игорь отказался от несостоявшейся любви, а с горя, известно, куда еще не кинешься? Политика — не самый худший вариант…

«…Я не могу без омерзения смотреть на эту шлюху! Нагло, в открытую и без всякого стеснения, без совести использующую сексуальную притягательность своего лживого тела для достижения столь низменных целей — охомутать старого человека, неспособного в бытовом отношении решать какие-либо проблемы! Он великий ум, но у него совершенно нет трезвости самооценки. У него полностью отсутствует чувство реального… До добра это не доведет! И я не хочу участвовать в разрушении замечательного создания природы. Но и ссориться не могу, потому что у меня нет аргументов, которые были бы понятны ослепленному страстью патриарху…

…Между нами назревает трещина. Я чувствую его укоризненный взгляд на себе, как бы говорящий: как же мог ты, друг, не понять меня?… А у меня нет слов, чтобы объяснить ему его глубочайшее заблуждение.

…К своему ужасу осознал, что она — я больше никогда не назову вслух ее имя! — как будто бы не прочь на уик-энд повторить со мной наше давнее путешествие на Лонг-Айленд!.. Не скрывая презрения, я спросил: «Разве вас, в вашем положении, мадам, может устроить столь платоническое приключение?» На что она с откровенностью публичной женщины заметила: «Больше никаких платонизьмов!» Мы говорили по-русски, и этот ее «платонизьм» меня просто шокировал. Уже из холодного любопытства я поинтересовался, а что по этому поводу думает старец? Она со смехом заявила, что он отбывает на неделю в Лос-Анджелес, куда ей доступ закрыт. Вот она и решила…

Я конечно же ответил категорическим отказом, а много позже пожалел, потому что узнал, что она умотала в те края, где расцветала наша любовь, с каким-то футболистом из Гарварда. Как я пожалел, что отказался от мщения. Надо было поехать с ней, надо! Воспользоваться своим правом и… Впрочем, тогда я не смог бы честно глядеть в глаза своему другу. Я не могу, несмотря ни на что, называть Романа иначе. Есть дружба, которая выше всяческих разногласий, включая такие чувства, как ревность и все от нее производное.

…Удивительное дело, узнав, что у меня появилось немного свободного времени, Рюрик Алексеевич пригласил меня побывать в его институте. Там у них, по его словам, чрезвычайно интересные дела затеваются. На проведение ряда программных экономических семинаров он пригласил в качестве руководителя Николая Ивановича Бруткова, своего старого знакомого, в буквальном смысле сподвижника знаменитого на весь мир Василия Васильевича Леонтьева. Когда я сказал, что экономика некоторым образом не моя стезя, Рюрик долго смеялся и заявил, что этого просто «физически» быть не может. И настоятельно предложил захаживать. Наверное, надо бы навестить, зачем же забывать то хорошее, что мне сделал в жизни этот замечательный человек!

…Ай да Николай Иванович! Вот уж поистине светлая голова! Он чем-то напоминает мне Романа — убежденностью своей, что ли? Напором? Или отсутствием боязни уронить свой авторитет? Странно, но, сравнив Бруткова с Рюриком, я как-то сразу отдал предпочтение первому. А ведь почти не знаю человека. А Рюрик для меня просто… Нет слов для наиболее полной характеристики. И вдруг я увидел, как смотрит Рюрик на Николая Ивановича, и понял, что первый — действительно великан, а второй… я боюсь этого слова, но Рюрик сам виноват: его реплики — нет, это были не дружеские шпильки, а холодные уколы, и один болезненнее другого. Зачем? Зависть. Вот отгадка…

Ну когда же я научусь разбираться в людях!.. Николай Иванович пригласил меня провести отпуск у него, как он назвал, «в бунгало». Это не очень близко. Местечко называется Платсберг в штате Нью-Йорк, на границе с Нью-Хемпширом, возле озера Шамплейн, примерно в двенадцати милях к югу.

Добираться туда лучше всего поездом. И такая первозданная природа кругом! Словом, кажется, убедил. Обещал порассказать кое-что о нашем общем знакомом. К Михайлову у него отношение совершенно иное, нежели у меня. По-моему, Брутков Рюрика и в грош не ставит, и, хотя старается не демонстрировать своего отношения, всем окружающим это заметно.

Михайлов нервничает. Брутков усмехается. Я слышал, что в институте назревают перемены. Кажется, это народ хочет каких-то новаций. А вот в чем они будут заключаться, именно на эту тему якобы и собирался меня некоторым образом просветить Николай Иванович, заметивший мое несомненно глубоко уважительное отношение к директору института. Больше всего мне не хотелось бы оказаться между двумя жерновами.

Странно, я не замечал за собой такой уж откровенной некритичности, в которой меня почему-то упрекнул Николай Иванович, когда я высказался в том смысле, что заслуги Михайлова, мол… и так далее, позволяют мне сделать определенные выводы в пользу Рюрика Алексеевича. Брутков долго — и чуть не написал «безутешно» — хохотал. Безудержно, конечно! Я даже несколько обиделся.

Но он чем-то притягивал к себе, этот Брутков, будь он неладен. Не хватало, чтоб у них с Михайловым еще война вспыхнула за влияние на мою грешную и рыщущую, взыскующую истины душу!..

Решено, я еду в отпуск…»

— Я тоже хочу в отпуск, — сердито заметил вслух Турецкий. — И еще спать хочу! А вот где, я сейчас пойду покурю — и решу.

— Ты с кем там разговариваешь? — донеслось из спальни.

— Ну вот, — сокрушенно развел руками Турецкий, — разбудил-таки! На свою голову!

— Не волнуйся, я совсем не настаиваю!.. А что, у нас там больше нечего выпить?

— Вот такая постановка мне нравится! У тебя немного вина осталось. А коньяк на самом донышке, поэтому даже не рассчитывай. Хочешь, вина дам?

— Да-вай… — врастяжку произнесла Лиза. — Вообще-то я могла бы, конечно… Сколько времени?

— Пятый час. — Турецкий принес ей полстакана вина и свою рюмку, которую можно было уже только нюхать.

— Мужчина собрался на работу? — осведомилась она, увидев его одетого.

— Нет, — с самым серьезным видом ответил он, — работа для меня всегда самое святое.

— Понятно, — сказала она, высовывая ногу из-под простыни.

— Я бы не стал этого делать, — подавая стакан, Турецкий нарочито вежливо отвернулся.

— Ох ка-ки-ие мы-ы! — изумленно протянула Лизавета, полностью сбрасывая с себя простыню.

— Что ж ты творишь-то со мной?

И пока Турецкий с торопливой неловкостью избавлялся от одежды, она пила свое вино, захлебываясь от смеха. А потом смех надолго оборвался…

УТРО ПРИНОСИТ УДАЧУ

За окнами долго не отступала темнота. Турецкий был расслаблен физически, зато голова его с удвоенной силой переваривала информацию, почерпнутую из записок Красновского. Дополнительную пищу, сама о том поначалу не подозревая, дала Лиза.

Где— то в седьмом часу утра она поинтересовалась планами Турецкого на ближайший день. Он был уверен, что она слышала его разговор с Грязновым, и несколько удивился. Сказал, что должен сделать как минимум два визита, после чего подумать о возвращении домой.

— А разве все так срочно? — наивно спросила она. — Разве нельзя отложить отъезд хотя бы на сутки?

— А что дадут эти лишние сутки следствию? — Турецкий был очень логичен. До такой степени, что аж сам себе противен.

— Можно подумать, ты только об этом и думаешь! — презрительно фыркнула Лиза.

— А как же иначе! Что главное для мужчины?

— В самом деле? — Лизавета округлила глаза и призывно потянулась к нему. — А я думала…

— Ты правильно думаешь, — успокоил ее Турецкий. — По-своему, чисто по-женски. И это достойно уважения.

— Тебе было действительно интересно?

— Как тебе сказать… Кое-что проясняется. Во всяком случае, когда я дочитаю, могут открыться те причины, по которым убили Красновского. Потому что в дневнике Вадима сведений об этом нет. Кроме намеков, понимаешь?

— А если сделать так? — подумав, сказала Лизавета. — Ты остаешься еще на сутки, занимаешься своими делами, я — своими, а вечером мы закатываем пир, после чего я тебе рассказываю о том, чего ты еще не знаешь. А может быть, если будешь себя хорошо вести, познакомлю с одним свидетелем. Или, правильнее, свидетельницей. Как?

— Предложение, по поводу которого у меня сразу же возникает несколько вопросов. И первый…

— Погоди, — остановила она его. — Еще успеешь. Я же не все сказала. Ты Вадимов дневник прочитал внимательно?

— Ну а как же! Ты же мне сама начало дала. Чего спрашивать…

— Вот именно, начало. А не конец.

— Разве он тоже у тебя? Но почему?…

— Да потому что не хотела. Там есть вещи, которые касаются только меня, это понятно?

— А про конец его поиска там есть?

— Ну есть… немного. А потом… Да нет, я просто не желаю, чтобы обо мне кто-то читал такое…

— Подожди, — остановил ее Александр. Они сидели на кухне и пили кофе. Вообще-то дома он так рано обычно не вставал, но у Лизы был свой распорядок дня. — Значит, ты мне не все отдала?

— Естественно! А какая разница, если ты и этого-то не осилил.

— Ну да, я, конечно, не делом занимался.

— Как раз напротив. Читать ты мог бы и в рабочей обстановке. Но я не о том. Вадим тогда оставил у меня несколько отрывков из своего дневника поездки, а также папашины мемуары. Не забыл предупредить, что это мне лучше не читать: мол, малые знания — малые и проблемы. Я и не собиралась, если честно. Нет, проглядела так, с пятого на десятое, начальные странички, пролистала Игоря Владимировича, нашла там кое-что любопытное для себя, но не больше. Просто убедилась в сотый, наверное, раз, что мир тесен до безумия… А когда пришла эта весть… Ну, после своего звонка я залезла в его записи, чтобы… душой как-то почувствовать его… И вот тут прочла такое, что… Нет, это сугубо личное, и я никому это открывать не намерена. Но там, конечно, не все про меня. Поэтому я подумала, что какая-то часть тебе может понадобиться. Это о том, как он в ФБР ходил и как с ним… ну, в общем, ничего пересказывать я не собираюсь. Тебе надо, ты и читай. Но есть еще одна деталь, абсолютно никому, кроме меня, не известная. Дело в том, что Ира Косенкова, о которой ты наверняка уже прочитал у папаши и еще не успел у сынка, моя знакомая.

— Ну ты даешь! — ничего более точного для выражения собственного изумления Турецкий не нашел.

— Именно поэтому, — с задумчивой улыбкой подтвердила она. — Ну так что вы скажете, сэр, по поводу предложения одной дамы продлить минуты ее счастья?

— Я мог бы обсудить с тобой это предложение, — солидно заметил Александр Борисович, — и, возможно, нам удалось бы достигнуть определенного э-э… консенсуса. Но в этом случае я должен немедленно оставить все иные дела и полностью углубиться в изучение имеющихся материалов. Для этого мне потребуется в обязательном порядке отыскать и навестить мамашу героя. И возможно, если ты не врешь мне самым наглым образом, желая растянуть собственное удовольствие, найти возможность встретиться с твоей подругой. Вот при этих условиях…

— Все-таки мужики негодяи. В самой своей основе. Им, понимаешь…

— Можешь не продолжать! Все мужики, естественно, эгоисты. Им бы, как говорится, девушку охмурить, и — ходу!

— Ну ты-то не гордись, не задирай нос. И запомни раз и навсегда: это не твоя, а моя победа. Я так решила. Так захотела, понятно? И не морщь, пожалуйста, лоб! Я тебя у твоей семьи отнимать не собираюсь. И не обижаюсь совсем, когда ты шепчешь мне на ухо имя «Ирка». И свои недостатки я тоже знаю, а потому тоже не шибко стараюсь задирать нос.

— Монолог, конечно, сильный, но зачем ты тратишь столько эмоций? Я тоже помню, что никаких обещаний вроде не возникало. И ты совершенно зря ищешь какую-то вину. Ну, произошло, тебе хорошо, а мне может, еще лучше. Ты красивая щедрая женщина, и таких на белом свете мало. Тело у тебя отличное.

— Это я знаю. Мне один знакомый художник говорил, что с меня Леонардо свою мадонну рисовал.

— Если только портрет… А все остальное — это не для него, а для Рубенса, так я понимаю. Ты ведь ходишь в Эрмитаж?

— Ходила. Некогда теперь. А он все уговаривал, чтоб я разделась. Хотел меня совсем голой рисовать.

— Обнаженной! Искусствовед ты мой исключительный! Голые в бане бывают, запомни.

— В том-то и дело, как я его поняла, ему была нужна не обнаженная натура, а именно голая, чуешь разницу?

— Ну и?

— Естественно, отказала. Он вообще-то тяготел к абстракционизму. Представляешь, как бы он меня изобразил?! Да меня тогда немедленно с работы уволили бы!

— Я чувствую, что наш разговор к чему-то подбирается, но вот к чему конкретно, никак понять не могу. Не подскажешь?

— Отчего же? Я скажу тебе правду… Я тогда очень сильно переживала.

— Когда?

— Ну, прочитав записи Вадима. Он сперва описал со всякими фантазиями, что будет делать, когда приедет ко мне, а потом… Ну как положено, к примеру, у химиков? Сперва описывают эксперимент, доказывают его возможность теоретически, а затем переходят к практике. Тот же случай. Но уж больно поганый. Может, у меня именно от этого и рана оказалась неглубокой?

— Любопытно. Но о его характере говорит немало. Химия, моя дорогая, это все-таки неживая природа. А экспериментировать с человеком… ну скажем так, святого, конечно, маловато. Да плюс, как ты походя заметила, желание прославиться, а в конце пуля в лоб. Неприятно такое говорить, но, похоже, она была заслуженной.

— Ты меня жалеешь или вправду так считаешь?

— А ты мне эти страницы не давай. Сожги их, выбрось, забудь. Кстати, — улыбнулся он, — почти уверен, что ничего нового о тебе они мне не расскажут. А вот я, полагаю, мог бы! Так что, остановимся на этом варианте?

— Спасибо. — Лиза опустила глаза. — Я тебе теперь, конечно, отдам все. А ты поступай, как диктует твоя совесть. Хочешь — читай, не хочешь… Но я бы не хотела, чтобы эти записи фигурировали в следственном деле. Чужие глаза…

— Ты — умница. Какие у тебя самой на сегодня планы?

— Надо провести редколлегию по мартовскому номеру. Но это будет не очень долго. Если, конечно, у наших обиженных писателей не возникнет желания обменяться слезными жалобами.

— Ты и писателей печатаешь?

— Это литературно-критический журнал. Тираж крохотный. Едва выживаем. Писательская община в Германии главным образом помогает. Наши, уехавшие туда и имеющие средства. А!.. Но когда тебе надо будет уйти, возьмешь мои запасные ключи… Или… — она с улыбкой взглянула на него, — у тебя свои методы?

— Это ж не я, это крупный специалист трудился. Около трех минут. А опытный жулик с набором отмычек за пять справится. Ты подумай и поставь сигнализацию. Если, конечно, есть, за что бояться.

— Бояться я могу только за собственную жизнь. Но для этого совсем не надо запираться в квартире. Машины бегают, кирпичи на головы падают, налоговая инспекция за горло держит… много способов.

— Вернемся к баранам? А то что-то тебя на элегию потянуло.

— Ты хочешь есть? Разогреть пиццу?

— Нет уж, если я останусь, то придется соорудить что-нибудь повкуснее.

— Тебе не понравилась моя пицца?!

— Не твоя — магазинная. Я посмотрю, как сложится со временем, и попробую сам что-нибудь путное сочинить. Женщинам, предпочитающим холостяцкую жизнь, кухня, как правило, противопоказана. За исключением салатов, где они просто режут все, что есть в холодильнике, и заливают майонезом. Не так?

— Боже мой, какой нахал! — она с ужасом прижала ладони к щекам. — И я его…

— Да-да, ты — меня, не возражаю. Но расскажи мне про эту твою знакомую. Едой мы потом займемся…

Ирина Косенкова была соседкой семейства Пастушковых по лестничной площадке. Она была старше Лизы на пять лет, и, значит, сегодня ей было сорок три года. Столько же, сколько и Турецкому. Но в отличие от него она не заканчивала юрфаков, не гонялась за преступниками, а вела до поры до времени самый благопристойный образ жизни. Папа — Василий Петрович — был неприметным работником советской торговли. И эта неприметность позволяла ему за всю его торговую биографию ни разу не быть обвиненным в нарушении даже самого незначительного из великого множества положений и законов. Как это у него получалось — отдельный разговор. Если в том возникнет когда-нибудь нужда.

Мама — Этель Абрамовна — была, во-первых, красавица. А во-вторых, художница, предпочитающая абстрактную живопись всем иным видам и жанрам изобразительного искусства. Ее страсть не приносила никаких дивидендов, если таковыми не считать постоянные неприятности с властями. Началось все это еще при недоброй памяти Романове, который, как государь император, понимал решительно во всем. Как, впрочем, и другие его соратники по партийной верхушке, занимавшие самые высокие посты в государстве. Все знать обо всем — это была отличительная черта советского руководства. И очень плохо было тому, кто позволял себе в этом усомниться. Василий Петрович никогда не сомневался, чего совсем нельзя было сказать о его супруге. Этель же не только сомневалась, она еще и воевала! Она пыталась известными ей способами доказывать, что реализм, во всех его проявлениях, есть удел тупоголовых чиновников и не менее примитивной публики, не желающей дать себе труд поразмыслить над глубочайшими, космическими причинами, двигающими рукой художника-абстракциониста.

Одним, кстати говоря, таким посланцем из космоса, горячим единомышленником ураганной Этели был Гоша Черкезов — недоучившийся архитектор, худющий, с длинными руками-граблями и взволнованно воспаленными глазами, который и требовал от входившей в женскую стать Ирининой соседки полностью отдаться во власть его видения и фантазии. Леонардо да Винчи он уважал как ученого, мыслителя, но категорически отвергал его живописные опусы. У Гоши был свой путь в будущее, он его четко представлял, однако соседка — полненькая краснощекая девушка с чистым лбом и такими же мыслями — так и не решилась составить ему компанию на этой скользкой для нее дорожке…

Ирка, наблюдая за всем этим, хохотала. Она была достаточно трезвой девицей, занималась с учителями музыки и пения, немного рисовала, бегала в кружок в ледовый дворец, хорошо плавала, была прекрасно сложена и рано научилась понимать подоплеку многозначительных мужских взглядов, провожающих ее стройную и очень спортивную фигуру.

Где и чему она училась, Лиза не знала. Наверное, что-нибудь этакое, возвышенное. Не может такая девушка стремиться стать бухгалтером… Конечно, другие времена, свои нравы и цели! Но вращалась она, скорее всего, в достаточно высоких кругах. Случалось, приезжала за полночь на большой черной машине, каких во всем городе было наверняка не больше десятка. Отец сперва нервничал, потом смирился: главное — его никто не трогал. Мать же занималась исключительно собой и своим творчеством.

Похоже, что Ирина унаследовала от матери ее яркую красоту, а от отца — спокойную рассудительность, граничащую с несколько циничным равнодушием.

Гром грянул среди ясного неба. В «Ленинградской правде» появилась разгромная статья по поводу выставки произведений современной живописи. Этель тщательно и долго готовилась к ней, собираясь экспонировать десяток полотен, которые должны были продемонстрировать миру восход ярчайшей звезды — даром что почти Этуаль! Но, во-первых, сволочи из отборочной комиссии зарубили лучшие, оставив только две работы, а во-вторых, что оказалось поистине смертельным ударом, в той статье было походя замечено, что два полотна художницы — это слово было оскорбительно взято в кавычки — представляют собой не более чем бред сумасшедшего.

Разгневанная Этель дала сногсшибательное интервью корреспонденту Би-би-си о том, кто и как командует в «колыбели» Революции вкусами одуревшего от голода быдла. В Ленинграде в ту пору как раз сложилась очередная напряженка с продовольствием.

Василия Петровича вызвали в Управление Комитета госбезопасности и предложили во избежание иных, более тяжелых последствий раскованных действий супруги выбор. Но Этель оказалась не так проста, как казалось гэбистам. Она уже сумела списаться со своими родственниками, давно, еще с шестидесятых годов, обосновавшимися в Соединенных Штатах, и сообщила властям о своем непреклонном решении выехать из Союза, где ее творчество и образ художественного мышления предаются остракизму.

Странно, но власти почему-то охотно пошли на такой вариант, убедив бунтарку, что исключительно для ее же пользы ей не стоит в дальнейшем поносить свою родину. Хочешь жить — живи там, но держи себя в рамках лояльности, большего от тебя и не требуется. К нелояльным же, известно, отношение иное.

Они выехали в Америку на ПМЖ, то есть на постоянное место жительства, в конце семьдесят девятого года. Ирине шел в ту пору двадцать четвертый год…

Нью— йоркский период жизни Иры Косенковой, благодаря мемуарам господина Красновского, был уже частично известен Турецкому. Он не забыл, что и Вадим упоминал эту фамилию, еще не ведая, откуда он ее знает. Теперь-то какая тут тайна? От Елизаветы наверняка и слышал. Не исключено, что просто промелькнуло в разговоре и запомнилось.

Какие же напрашивались выводы? Девушка в расцвете лет безудержно охмуряет сперва физика-эмигранта, потом его великого шефа. Ну и что? Не бывает, что ли, в жизни подобного? А для кого тогда предостережение: седина в бороду, а бес в ребро?

Но все это было в восьмидесятых годах, где-то в середине. С тех пор прошло почти полтора десятка лет. И Ирина снова в Питере. Почему? Америка не понравилась? А здесь что, лучше? Нечто из области фантастики…

Лиза перешла к печальным фактам биографии героини.

Василий Петрович, оказывается, был болен раком. Ему, с помощью родственников жены, сделали сложную операцию, но она не помогла. И старший из рода Косенковых покинул бренный мир, не дождавшись благополучия, на которое в глубине души очень рассчитывал. Оно пришло в самом конце восьмидесятых, когда картины Этель, выставленные в нью-йоркских галереях, получили вдруг неожиданное признание «пресыщенной публики», как писали в таких случаях советские газеты. Появились деньги — появилась и определенная независимость. Мать занималась по-прежнему исключительно собой и живописью, Ирина же была предоставлена сама себе. Неизвестно, какая кошка пробежала между женщинами, но кончилось тем, что Ирина Косенкова — она не собиралась менять отцовскую фамилию, — нашла возможность вернуться в Россию. Старое жилье получить обратно, конечно, не удалось, но она купила отличную квартиру в районе Черной речки. Зеленый район, исторические места, дуэльная поляна. Ирина сумела закончить в Штатах экономический колледж, а теперь работает в филиале Манхэттен-банка. По нынешним временам выглядит более чем прилично, богата, по-прежнему красива, замуж не собирается, хотя возраст уже заставляет задумываться. Но… она по духу американка. И никуда от этого не денешься. Эмансипе! Самостоятельная роскошная стерва. Нравится такая характеристика? А куда денешься от правды?…

Лизавета пообещала устроить деловую встречу Турецкого с Косенковой.

Но для этого он должен был хотя бы досмотреть до конца мемуарную историю и прочитать финальные страницы дневника Вадима, исключая, разумеется, те, которые, говоря языком гордого Кавказа, неприличны для настоящего мужчины!

ОТКУДА РАСТУТ ХВОСТЫ

— Ловко ты, однако, залег! — двусмысленно заметил Гоголев, увидев Турецкого в коридоре своей конторы за пять минут до начала рабочего дня.

— Ты же знал, где я.

— Вот поэтому я и не стал тебя беспокоить. Твой друг и мой старший коллега звонил где-то с час назад, интересовался. Я объяснил, конечно, как мог.

— Я думал, что только бабы бывают сплетницами… А чего ему надо? Он же прекрасно знает мой мобильник.

— Ну как мешать? Сам посуди.

Дожали— таки!.. Турецкий махнул рукой и, подумав, сообщил, что практически всю ночь читал и переводил документы, затем совершенно нечитаемые записки, затем…

— Я понял, что время не зря потрачено, — остановил его признания Виктор Петрович. — Теперь мне бы узнать о дальнейших планах. На когда брать обратный билет?

— А что, уж надоел? Разве я здесь кому-нибудь мешаю?

— Ха, живи сколько хочешь, если нравится! Но через полчаса мне сюда скажут адрес мамаши твоего Кокорина, если таковая еще проживает у нас.

— Вот за это спасибо! Это вы молодцы.

— Так Вячеслав позвонил же. Отчима зовут, — Гоголев взял со стола писульку, — Геннадием Юрьевичем, тридцать шестого года рождения, а мадам — Фира Сергеевна Кокорина, сорокового года.

— Эсфирь, наверное?

— Нет, именно Фира, я переспрашивал. Сам поедешь?

— Ну а кого, тебя, что ль, просить? Своих дел мало? Поеду… Ты мне вот что скажи. У тебя кто-нибудь среди ваших чекистов есть такой, кто умеет держать язык за зубами, но владеет информацией?

Гоголев неопределенно пожал плечами.

— Если поискать… А что нужно?

— Выяснить про одну дамочку. Она здесь жила, потом вместе с семьей, после громкого скандала — не с ней, с ее матерью, — им предложили выезд в Штаты. А после она вернулась одна. Как бы узнать?

— А что конкретно тебе надо?

— Понимаешь, такое ощущение, что появляется слишком много хвостов. Вот и хочу узнать, откуда они.

— Как скоро?

— Пока я тут. В Москве мне уже будет не нужно.

— Попробую, но твердо не обещаю. Слишком ты условия жесткие выставляешь: и чтоб знал, и чтоб честный был, и чтоб мзды не требовал. «Еще скажи — чтоб в Бога верил! Где ж я тебе найду такого?

— А в Москве есть такой человек. — Турецкий имел в виду Генриха, или Гену, как звал его Костя Меркулов, но он и под страхом смертной казни не «вспомнил бы» это имя. Да и далеко. Хотя сведения об этой Косенковой нужны были, как иногда говорит Грязнов, «до разрезу». Сама ведь она ничего не скажет. Разве что ответить согласится на не очень опасные вопросы. А в том, что они могут быть для нее опасны, Турецкий не сомневался.

Гоголеву позвонили около десяти утра. Он подвинул блокнот, записал. Положил трубку, вырвал листок и протянул его Александру:

— Если готов на подвиги, делай соболезнующую физиономию, садись в машину, которую я тебе сейчас вызову, и вали вот по этому адресу. Это в районе «Электросилы», на Сызранской улице. Скажешь водителю, он и отвезет, и подождет, сколько тебе надо. Клиенты дома.

Александр Борисович, чувствуя новые силы, наполнявшие организм, без остановки, не пользуясь лифтом, расписанным и разрисованным школьными неприличностями, без передышки поднялся на восьмой этаж и остановился перед обитой коричневым дерматином дверью. Так — он заглянул в бумажку просто для страховки, квартира девяносто пять. Нажал кнопку звонка и услышал странный квакающий сигнал — не пенье соловья или там звуки чардаша, а именно кваканье обыкновенной болотной лягушки.

— Кого вам, простите? — послышалось из-за двери.

Интеллигентные люди. Турецкий стал так, чтоб его было видно всего в дверной глазок, и, достав удостоверение, раскрыл и протянул вперед.

— Я к вам из Москвы, — сказал он, — из Генеральной прокуратуры. По очень важному, хотя и печальному делу.

За дверью была тишина, видимо, читали, что написано в удостоверении. Наконец снова прорезался голос — немолодой, с хрипотцой.

— Печальнее того, что мы уже знаем, вы нам сообщите вряд ли! Ну хорошо, подождите, сейчас я вам открою…

На пороге стоял мужчина в домашнем халате и тапочках на босу ногу. Прихожая, освещенная рожковой люстрой, представляла собой узкий коридор, заставленный картонными коробками. Часть их содержимого валялась на полу. И вообще тут, похоже, прошел маленький ураганчик.

— Если вы снова с обыском, — сказал этот лысый человек, — то я должен сообщить: здесь уже все, что могли, переискали. И так и ушли. А я понемногу решил убирать. Вы извините, но Фире плохо и она лежит.

Турецкому больше ничего объяснять было не надо.

— Нет, я к вам не с обыском. Поэтому, ради бога, не волнуйтесь. А я хотел бы просто поговорить с вами в связи с той трагедией, которая обрушилась на вашу семью. Просто поговорить. Что-то узнать, если вы сочтете нужным мне рассказать. И я не займу у вас много времени.

— Вы хоть вежливый человек! — печально констатировал хозяин. — Ну что ж, пойдемте в комнаты. Только пусть вас не смущает этот, извините, бардак, который оставили после себя ваши коллеги.

— А почему вы считаете их, Геннадий Юрьевич, моими коллегами? — спросил Турецкий, проходя в большую комнату — ему была знакома эта стандартная трехкомнатная планировка, — где на диване с полотенцем на голове лежала женщина в спортивном костюме.

— Фира, к нам снова!

— Господи, — простонала женщина, — ну за что такие муки?!

— Здравствуйте, Фира Сергеевна, — сказал Турецкий, — извините меня за беспокойство. Я-то, вообще говоря, зашел к вам с одной целью: принести свои глубокие соболезнования по поводу гибели вашего сына. Я и в городе вашем, собственно, в связи с расследованием этого дела. Но, как вижу, опоздал.

— Фира, послушай, он знает, как нас зовут!

— А что толку, Гена? Ну хорошо, я принимаю ваши соболезнования. А что дальше? Нет, вы садитесь и извините, что я лежу. Этот обыск, вы знаете, так плохо на меня подействовал!

— Объясните мне, пожалуйста, что это был за обыск?

Она вдруг села и сняла со лба полотенце. Уставилась на мужа. Тот пожал плечами так, что руки его поднялись, будто крылья.

— Как это — вы не знаете? Как вы можете ничего не знать, когда они тыкали нам в нос удостоверениями прокуратуры?! — Женщина начала заводиться.

— Хорошо, я вас выслушал, — примирительно сказал Турецкий. — А если я вам скажу, что никого с обыском к вам не присылал? А без моего разрешения никто проводить его тут не имеет права. Тогда как?

— Но ведь они же были?! — воскликнула она, забыв о головной боли. — И почему вопрос адресуется к нам? Сами решайте у себя!

— Да уж, конечно, вы нас извините, но получается так, что у вас правая рука не совсем знает, что делает левая, — снисходительным тоном добавил Геннадий Юрьевич.

— Вы, уважаемые, стали жертвами обмана, вот что я вам скажу. Ладно, а что хоть они искали?

— Они требовали какие-то документы, о которых мы и понятия не имеем. Дневники какие-то, — сказал хозяин.

Хозяйка, раскачиваясь, держалась за голову, глядя на беспорядок, оставленный лихими ребятами, осуществлявшими шмон с великой поспешностью.

— И когда они были у вас?

— Сегодня утром, совсем рано еще. В семь, наверно.

— А постановление на обыск они вам предъявили?

— Ой, сунули под нос какую-то бумажку…

— А зачем же вы их впустили в дом? Вы что, не знаете своих гражданских прав? Понятых они приглашали?

— Послушайте, — как ребенку сказал хозяин, — о каких правах вы нам толкуете? Они сказали, что, если я не открою, они просто взорвут дверь. Понятые… это ж надо такое сказать!

— Нужно было позвонить в милицию!

— Так они и это предвидели. Сказали, что, если я сниму трубку, они обрежут линию. А вот такого, как у вас, мы, извините, не имеем, — добавил он, увидев мобильник, который Турецкий достал из кармана с острым желанием немедленно позвонить Гоголеву и рассказать о налетчиках.

— Значит, они были утром? Опять обогнали. Обошли на повороте…

— Что вы сказали? — наклонился к нему хозяин.

— Это я про свои ошибки… Так, ну, значит, вошли, а дальше?

— А дальше потребовали сперва у меня, а потом у Фиры, чтоб мы без промедления представили им все, что здесь оставил Вадик. А что он мог оставить, если в последний раз был в гостях полтора года назад? Мы говорим, а они не поверили и стали… извините, искать. Все повышвыривали, выдвинули ящики, кинули на пол. Как будто в куче на полу искать легче, чем просто в ящике стола! Это уж порядок. Вы не видели, что тут было!

— Представляю.

— Нет! — с жаром принялся было уверять хозяин, но запнулся. — Хотя что я вам говорю! Вы ведь тоже из прокуратуры. Значит, и вам приходится… Нет, я понимаю, когда надо! Но все-таки вот так — зачем? Как же мы будем после этого верить, извините, в свои гражданские права?

— Эти люди были не из прокуратуры, уверяю вас. Они тут долго находились?

— Около часа, но успели…

— А с розетками, с электричеством они не пробовали возиться? Не заметили?

— Их трое было, и каждый куда-то исчезал, за ними не углядишь. Да и они приказали сидеть и не сходить с места.

— Вы запомнили их лица?

— Нет, что вы! — И хозяин отвернулся, пошел к дивану и сел рядом с супругой.

— Ну хорошо, я понял вас. Они вам хоть сообщили, что произошло с Вадимом Игоревичем? Или обошлись только констатацией факта?

— Сказали, что у него были какие-то неприятности, чего-то с кем-то не поделили. В общем, говорят, смотрите телевизор, там каждый день про это показывают. Чтоб Вадик — и с уголовниками! Такого просто быть не может!

— Он недавно вернулся из Америки, — сказал Турецкий, не сводя с супругов глаз.

— Быть того не может! — едва ли не хором воскликнули оба. — А на какие же деньги?! И зачем?!

— Он ездил в командировку от своей редакции. А заодно разыскивал следы родного отца, который погиб в Нью-Йорке при довольно странных обстоятельствах.

По тому, как они смотрели на него, Александр понял, что его рассказ воспринимается где-то на уровне сказок «Тысячи и одной ночи».

Он набрал номер Гоголева:

— Петрович, нас опередили. Уже устроили здесь шмон. Это значит, они поставили кого-то из нас на прослушку. И пробуют идти на шаг впереди. Сделай одолжение, чтоб мне не спускаться, звякни водителю, пусть он смотается к тебе и привезет сюда «акулу». Хочу проверить, чем тут ребятки занимались.

— Не надо, я сам подскочу. Все понял.

Отключившись, Турецкий сказал:

— Сейчас подъедет мой коллега со спецаппаратурой и мы проверим, чего тут суетились мои так называемые коллеги.

Гоголев приехал со своим специалистом. Вошли, поздоровались, Турецкий уже предупредил хозяев, чтоб они не волновались и не задавали лишних вопросов.

Спец быстренько пробежался по квартире и громко дважды щелкнул пальцами. Гоголев с Турецким переглянулись. Турецкий, глядя на притихших хозяев, приложил палец к губам и подошел к эксперту. Тот показал снятую крышку выключателя в прихожей, под которой притулился самый обыкновенный «жучок» — не японец какой-нибудь, а грубое изделие умельцев из конторы. Турецкий взял крышку с «жучком», от которого тянулись усики к проводке, кончиками пальцев, взглянул на спеца:

— Работает?

Тот кивнул.

— Тогда вот что. Слушайте меня, ребята. Это я вам говорю, Турецкий, надеюсь, вы меня знаете. Так вот, вы мне надоели. Работаете скверно, грубо. Мешаете. Не вынуждайте принимать ответные меры. Все! — И резким движением оборвал усики. — На, — протянул он специалисту, — возьми на память. На всякий случай пробеги еще раз. От этих дураков ведь можно ожидать чего угодно.

А когда спец наконец ушел, Турецкий с Гоголевым спокойно уселись перед хозяевами для более подробного разговора.

Но ничего путного от них добиться не удалось: испуг — страшное дело. Они даже не смогли вспомнить хоть какие-то детали, чтобы можно было воспроизвести внешний облик тех, кто более часа производил обыск в их квартире. Сведения были самые общие: в темных куртках и кепках, широкоплечие, грубые голоса, друг друга по именам не называли, бесцеремонные… Да, по таким признакам фотороботы не составишь. Ну а что нейтральные, незапоминающиеся лица, так это специфика работы — в идеале ты должен с час проговорить с человеком и не иметь никаких визуальных зацепок при описании его внешности.

Значит, здесь дело было откровенно тухлое. Вадима мать с отчимом видели в последний раз действительно года полтора назад: у него, несмотря на все старания матери, почему-то никак не складывались отношения с Геннадием Юрьевичем. Он поэтому и в Ленинграде не показывался — Фира Сергеевна, видно, никак не могла привыкнуть к новому, а точнее, к самому первому названию своего города. А в последнее время даже и звонить как-то перестал, оправдывался частыми командировками и загруженностью работой. Это они понимали и старались не судить его строго. Обидно, конечно, на старости лет, но что поделаешь…

Не поверить их искренности Турецкий просто не мог. И следовательно, искать в этом доме какие-то утаенные или спрятанные документы было бы бесполезно. Да и Вадима, в конце концов, можно было понять: если уж он собирался пуститься в какую-то чрезвычайно опасную авантюру, то наверняка понимал, что по логике компрометирующие документы в первую очередь будут искать у родителей. Потом уже — у друзей-приятелей, любовниц и прочих. Вадим же выбрал наиболее радикальный путь: спрятал у человека, имя которого практически нигде не фигурирует. Разве что в старой записной книжке, где добрых две сотни других фамилий, нередко случайных.

По сути, миссия Турецкого в этом доме закончилась ничем. Но, если уж быть до конца справедливым и осторожным, кое-что Александр Борисович все-таки извлек — пусть и немногое, но важное. И самое главное, что Елизавету «светить» нельзя ни при каких обстоятельствах. Ни сейчас, ни потом.

И вот уже в этом плане у него вдруг возникло сомнение, связанное с предстоящим знакомством с Ириной Косенковой. Но обсуждать эту проблему в доме Вадимовых родителей он с Виктором Гоголевым, естественно, не стал, отложив до улицы. Поэтому, чтобы скорее завершить ненужный уже разговор, еще раз посочувствовал по поводу безвременного ухода Вадима из жизни, выразил свое возмущение действиями неизвестных людей, скорее всего, конечно, из одной из силовых структур, привыкших за долгую свою историю к бесцеремонности и насилию, а потому посоветовал как можно скорее позабыть эту неприятность с обыском. Все равно ведь не на кого подавать заявление. А что эти люди не служили в прокуратуре, Турецкий мог ручаться.

С тем и расстались. Александр Борисович проконсультировал их относительно квартиры Вадима, попрощался и спустился вслед за Гоголевым.

— Душно у них как-то, затхло, — поморщился Виктор Петрович, когда они оказались у подъезда.

— Как ты считаешь, моя наглость с этим микрофоном охолонит их или наоборот — заставит быстрее забегать?

— А ты не хочешь лично встретиться с начальником их управления?

— В иной ситуации, может быть… — Турецкий задумался, стал шарить в карманах, Гоголев улыбнулся и предложил ему сигарету. — Понимаешь, Витя, какая тут штука. Я, конечно, не все прочитал. Мне и на обратную дорогу хватит. Только уж выходить из купе, полагаю, не придется. Но того, что мне уже известно, достаточно, чтобы еще кое-кому свернуть шею. Отсюда вывод: пока я не отбуду восвояси, с головы мадам Дуси — ты знаешь, о ком я говорю, — не должен упасть ни единый волосок.

— А после, значит, можно вместе с головой? — с иронией поинтересовался Гоголев.

— После — тем более. И вообще, про Дусю придется забыть. По идее. Не было ее. И нет. Но…

— Тебя что-то смущает?

— Вот именно. Я еще там, наверху, вдруг подумал вот о чем. Она обещала мне сегодня устроить, как я говорил, свидание со своей подругой. Но интуиция, зараза такая, меня что-то настораживает.

— А я верю в эту чертовщину, — хмыкнул Гоголев. — Ну и все-таки, что она тебе подсказывает?

— Сейчас мы сядем в твой замечательный автомобиль, и я все постараюсь разложить по полочкам. Но сперва один вопрос: ты уверен, что тебя не слушают?

— А кто может быть в этом уверен сегодня всерьез?

— Ну в машине-то «жучков» нету?

— Каждое утро перед выездом проходит проверку.

— Тогда попроси водителя немного погулять, а я тебе расскажу, что мне нашептывает моя сволочная интуиция.

Так они и сделали. Водитель пошел искать табачный киоск, чтобы купить московскому гостю английские сигареты «Честерфилд», а Турецкий с Гоголевым устроились на заднем сиденье милицейского «мерседеса».

Александр кратко изложил Виктору все, что узнал от Лизы об Ирине. Присовокупил и упоминание о ней в материалах Вадима и его отца. Из разнородных мозаичных осколков попробовал выложить некое подобие фигуры, и получилась следующая картина. Важные машины, которых в недавние еще времена в городе могло насчитываться с десяток, принадлежали известно какому слою людей. Одичавшей коммерцией в конце семидесятых — начале восьмидесятых еще и не пахло. Те же, кто ездил на всех этих «Чайках» и «ЗиЛах», были безусловно под колпаком «у Мюллера», только российского разлива. Значит, и пассажирка подобных лимузинов не могла бы проскочить никем не замеченной. Плюс к этому вызов папаши в управление и сравнительно безболезненный выезд. Плюс… ну да, сразу, что называется, по приезде в Штаты, «случайное» знакомство с «земляком» — политэмигрантом по сути своей. А там и «дедушка» Штейн с его проектом «Лонг-Айленд», о котором пока известно, что это какой-то новейший тип ядерного оружия. Ох уж эти непредвиденные встречи! Так и торчат отовсюду ослиные уши заинтересованных служб… Чем там все закончилось у Ирины Васильевны Косенковой — это отдельный разговор, материалов для которого пока нет в наличии. Но ведь кто-то же помог одинокой женщине, по неизвестной также пока причине покинувшей Штаты и родную мать, дела которой пошли более чем удачно, без особого труда получить отличное жилье в зеленом районе. И это в городе, где никогда не снижалась острота жилищной проблемы. Правда, деньги! Но откуда у Ирины большие деньги? Мать дала? Так у них же после смерти отца отношения разладились! А может, в самом деле дала, чтоб отвязаться? Чтоб с глаз долой? А как же тогда работа в Манхэттен-банке? Результат учебы в американском колледже? Что-то слишком много вопросов…

— Ну а теперь честно скажи мне: глядя на перечисленные мною факты, причем без всяких комментариев, что бы ты подумал?

— Ты про уши?

— Можешь дальше не отвечать, — вздохнул Турецкий. — У меня складывается аналогичное ощущение. И поэтому я вдруг увидел, что, делая мне невероятное одолжение, Дуся ставит себя под очень серьезный удар. Если уже не поставила. Потому у меня к тебе личная просьба. Я тебя, надеюсь, знаю неплохо. Именно поэтому и не хочу также и тебе неприятностей. Хочу посоветоваться, а дальше — как ты сам решишь. Да и вбивать клин между тобой и чекистами тоже было бы не самым удачным вариантом. Довольно им и моего «выступления».

— Я, кажется, понимаю, о чем ты. Но сформулируй.

— Если мы все в этом деле под колпаком, то бравые ребята могут сейчас уже находиться на пути следования к Дусе, а также к ее квартире. Это в том случае, если она уже позвонила своей подруге и обсудила с ней условия встречи с серьезным дядечкой из Москвы, то есть со мной. А если еще нет, то все впереди.

— Ясно. Давай короче, кого я должен охранять? Тебя, ее или ее квартиру?

— Только два объекта: квартиру — это немедленно, и меня, поскольку я буду рядом с Дусей. Иначе вся наша с тобой операция пойдет коту под хвост.

— Нет ничего проще. Сейчас я дам команду операм взять на время под охрану подъезд и этаж. А тебе, я думаю, хватит Лени. Если не возражаешь.

— Мне он нравится. Спокойный парень. Но ты его дополнительно проинструктируй, чтобы не получилось явной уж конфронтации с «соседями»-то.

— За этим дело не станет. Значит, договорились. Тебя куда?

— А меня пусть этот твой водитель в Дом книги закинет. И потом вместе с мадам и Леней завезет на Моховую. А там, до нашего приезда, хорошо бы никого в квартиру не пускать.

— Договорились. Последний вопрос: на случай неожиданного осложнения…

— Я немедленно должен знать. Буду звонить в Москву, Косте Меркулову. Пусть уж он по своим каналам выходит на их директора, или кто у него там есть. Но, мне кажется, на откровенную нахалку они и сами не пойдут. Пересечься можем, это другой разговор.

Турецкий вышел из машины, забрал у водителя сигареты и пересел в «Жигули». Машины выехали из двора и скоро разъехались каждая своим маршрутом.

РАЗНООБРАЗНЫЕ СЛУЖЕБНЫЕ ИГРЫ

Поднимаясь вместе с Леней на этаж, где располагался офис журнала «Санкт-Петербург», Александр Борисович размышлял о том, что он, как бы ни желал этого, не сможет уже вывести из игры Лизу. Но он придумал один ход, который мог бы обезопасить ее в том случае, если чекисты проявят чрезмерную настойчивость. Вот об этом он и хотел поговорить с ней.

Секретарь редакции — старая дева неопределенного возраста, в больших очках, напоминающих совиные глаза, строго заявила Александру Борисовичу, что редколлегия в самом разгаре и беспокоить главного редактора она не может: на этот счет есть ее строжайшее указание.

— У Елизаветы Евдокимовны есть обычай во время заседаний отвечать по телефону на важные звонки? — поинтересовался Турецкий.

— В исключительных случаях, — сухо ответила секретарь, — но я сама слежу за этим и нажимаю кнопку.

— Отлично. Сейчас я наберу ее номер, а вы соответственно нажмите вашу кнопку.

— Но…

— Это надо, — спокойно ответил Турецкий и набрал на своем мобильнике номер. В приемной раздался телефонный звонок. Секретарь потянулась к трубке, но Турецкий ее остановил: — Снимать не надо, просто нажимайте.

— Невская. Слушаю, — раздалось в трубке недовольно.

— Это я. Пожалуйста, выгляните на одну минуту.

Совиные глаза секретаря расширились до невозможности. Через минуту вышла Лиза. Лицо ее было строгим и отчужденным. Турецкий тут же подхватил ее под руку и вывел в коридор:

— Звонила?

— Да. Мы договорились на восемь. После работы. А что случилось?

— Ты называла ей мое имя?

— Не-ет, — как-то не очень уверенно сказала Лиза. — А что?

— Так да или нет?

— Я сказала, что хотелось бы увидеться. Поговорить. Что ею интересуется один мой хороший знакомый. Из Москвы. И все. Она помялась, припоминая свои дела на сегодня, но в конце концов согласилась. Приедет сама, у нее своя «тоёта». Я что-нибудь лишнее сказала?

— Не знаю еще, но боюсь, что да. Во всяком случае, ты без меня ни шагу. Я буду до конца в приемной. Там и моя охрана. Если вдруг она позвонит и станет предлагать иные варианты встречи, стой на своем. Больше ни на чьи предложения куда-нибудь подъехать или там поговорить где-то не соглашайся. Устала, заболела, завтра, через год, когда угодно, но только не сегодня.

— А что, меня кто-то хочет закадрить, как мы говорили в юности?

— Я ничего не исключаю. Проще, конечно, если бы ты сказала своему глазастому церберу, пусть она на все «важные» звонки отвечает, что тебя нет, выехала в неизвестном направлении. А если позвонит Ирина, чтоб сказала то же самое и добавила: «Лизавета Евдокимовна просила передать, что уговор остается в силе, она ждет». И больше ничего.

— Вот так? — Она неожиданно улыбнулась и добавила: — Теперь меня Светка со свету сживет своими подозрениями. Ну ладно, будь по-твоему. А что, нам действительно надо куда-то уехать до восьми?

— Зачем, поедем к тебе домой. Я почитаю.

— А кто-то, между прочим, мне что-то обещал!

— Это само собой. И одно другому не мешает, наоборот, придает определенную остроту.

— Ой, хулиган! — вздохнула она сокрушенно. — И что ты только творишь с честной девушкой! И почему я такая послушная!

— Все. Иди и кончай свое занудство. Редколлегия! Воображаю…

— Батюшки! А ведь я и вправду заболталась, — засмеялась она и вернулась в офис.

Турецкий отошел к окну в коридоре, где на подоконнике стояла стеклянная полулитровая банка с окурками, и достал «Честерфилд».

Подымив, вернулся в офис и сказал Лене:

— Там, возле окна, можно покурить. Если хочешь.

Тот сказал спасибо и вышел.

Редколлегия окончилась спустя добрых полтора часа. За это время Невской было несколько звонков, на что Света заученно отвечала:

— Нету, отъехала на неопределенное время. Что передать? — и записывала просьбы.

Звонка от Косенковой не было. И это радовало: может быть, опасения напрасны?

А потом закончилась редколлегия и приемную заполнили пожилые вежливые люди. Некоторые с интересом поглядывали на Турецкого и Леню — уж больно необычные «авторы» дожидались главного редактора. У обыкновенного автора всегда что-то в глазах написано, какая-то просьба, что ли. А у этих двоих — вид был независимый. Неужели обычаи «новых русских» уже и в художественную литературу проникли?!

Наконец все разошлись и из кабинета появилась Лиза, уже одетая для выхода на улицу. Турецкий с Леней тоже накинули плащи. Рядом с невысокой Невской они красиво смотрелись, как два дюжих телохранителя. Да так оно, впрочем, и было.

Лиза просмотрела записи звонков, что-то отметила в блокноте секретаря. Потом записала номер телефона и сказала:

— Я сейчас должна поехать по важным делам… на одно закрытое совещание… ты понимаешь, Света? Не знаю, когда там закончится, но у меня просьба: позвони минут через пять по этому номеру Ирине Васильевне и, пожалуйста, повтори мою просьбу: наша встреча не отменяется и очень желательна. Я буду ее ждать там, где мы договорились. На всякий случай, до свиданья. Поедемте, господа, — обернулась она к своим спутникам.

— Я вам еще нужен? — спросил Леня возле машины.

— Ленечка, дружок, у меня к тебе просьба, — ответил Турецкий. — Мы сейчас проедем мимо рынка, я там выйду ненадолго, а ты побудь с ней. Чтоб, понимаешь?

— Понял, Сан Борисыч, какой разговор!

А Лизе он сказал:

— У тебя какая-нибудь сумка есть?

— Для чего тебе?

— На базар заедем, купить кое-чего хочу.

— Целлофановая устроит?

— Вполне. — И спросил у водителя: — Где тут ближайший рынок?

— А что вам конкретно нужно?

— Хорошую баранью ногу, — шепнул ему на ухо Турецкий, — и все, что к ней полагается.

— Так это вам нужно не на рынок. Я отвезу куда надо, — многозначительно и доверительно кивнул тот. И погнал в сторону Балтийского вокзала. Там, в неведомом Турецкому переулке, он въехал под арку во двор и тормознул у подъезда, рядом с которым громоздились решетчатые контейнеры для овощей и деревянные фруктовые ящики.

Вдвоем с водителем Турецкий вошел в магазинную подсобку. Водитель что-то сказал рабочему в фартуке, тот кивнул и ушел. А короткое время спустя к ним вышел лысый толстячок, поздоровался за руку с водителем, Турецкому кивнул.

— Какие проблемы?

— Вот московский товарищ хотел на рынок за бараниной заехать, а я отсоветовал.

— Правильно, — улыбнулся толстяк. Был он весь какой-то стерильно чистый и аккуратный, совсем не похож на бывших мясников из подсобок. — А что делать хотите? — поинтересовался у Турецкого.

— Да хотелось бы хорошенько нашпиговать.

— Понял. Народу много?

— Да какой там! Три-четыре человека…

— Так. Вино соответственно?

— Бутылки три, думаю. И коньячку на всякий случай.

— Чеснок, морковь, сельдерей, аджику — надо? Зелень?

— Само собой.

— Во что класть будем? — И когда Турецкий показал целлофановый пакет, засмеялся: — Разве что для зелени! В коробку положим. Подождите.

— Здесь гораздо дешевле, — объяснил водитель, когда толстяк ушел. — Он здесь директор, толковый дядька. А дешевле потому, что у них в Лужском районе своя ферма. Так что работают без посредников. Раза в полтора дешевле. На него тут, было дело, наезжали! Ну мы им пачек и накидали.

— Вроде крыши?

— Да нет, — застеснялся водитель. — Просто бывает совсем лишнее в торговом зале толочься. Так, по случаю заскочишь… Но все копеечка в копеечку, тут никаких чаевых нет. Да сами сейчас увидите.

Минут через десять рабочий вынес заклеенную скотчем коробку — общим весом этак килограммов на десять. Вышел и толстяк директор. Он быстро посчитал на калькуляторе и назвал сумму. Действительно, выходило недорого, около трехсот пятидесяти рублей. Турецкий рассчитывал где-то под пять сотен.

— Я вам парочку свежих лавашей положил, — сказал директор, — разогреете! — Взяв деньги, обернулся к рабочему: — Сеня, сделай одолжение, пробей в кассе эту сумму. — И отдал ему деньги. — А вы вообще ногу делали?

— А как же!

— Значит, знаете!

— Но от хорошего совета не откажусь, — улыбнулся Турецкий.

— Лично я, — сладострастно сощурился толстяк, — аджику с горчицей мешаю, много. И этой смесью густо обмазываю уже шпигованную ногу — всю. И на противень. А когда пластины режу, обильно поливаю ткемали. Я все положил туда, — он ткнул пальцем в ящик. — А в лаваш — горячий сулугуни. Я на всякий случай тоже положил. И маринованный чеснок. Я вижу — интеллигентный человек, поэтому предложил вам черное пуркарское, из советских запасов, — он подмигнул, будто заговорщик. — В обиде не останетесь. Заезжайте еще. Прошу, — и протянул принесенные рабочим сдачу и чек.

— Мне как-то неловко, — сказал Турецкий.

— Прошу, — директор был категоричен. — Приятного аппетита.

Двое оперативников сидели на лавочке перед подъездом дома на Моховой. Точнее, это была не лавка, а бетонная площадка перед входной дверью. И на ней, наверное подостлав газеты, отдыхали пожилые обитатели старинного дома. Двор был высокий, колодцеобразный и не очень уютный. В нем быстро темнело.

Перед тем как приехал Турецкий с Лизой и охранником, во двор как-то уж больно лихо вкатила иномарка из породы «фордов» с нечетко проглядывающими номерами. Стекла ее были притемнены, так что нельзя было разобрать, кто в машине и сколько народу. Машина замерла посреди двора. Похоже, что приехавшие разглядывали двоих парней возле двери. Оперативники сделали вид, что не обратили на машину никакого внимания, и та ловко развернулась и покинула двор.

А потом прибыл Турецкий, вынул из багажника большой картонный ящик. Спросил у Лени, какие у него планы, не хочет ли разделить ужин. Тот стал отнекиваться — в смысле если есть еще какие-то дела, то это одно, а если нет, то он бы предпочел заехать на Литейный, доложиться и — домой. Ну хорошо, согласился Турецкий, в конце концов, была бы честь предложена.

«Жигули» уехали. А вот ребятам придется еще подежурить. Пока не приедет Косенкова. Те рассказали Турецкому о странной машине.

— Вы голодные, хлопцы? — спросил он.

Оперативники засмущались:

— Да нет, не то чтобы…

— Ясно! — остановил их Турецкий. — Елизавета Евдокимовна, у вас что-нибудь найдется — подкормить ребят? А то им тут еще часа три как минимум придется…

— Конечно! — с жаром отозвалась Лиза. — Пойдемте!

— Тогда вперед, хлопцы, чем богаты…

На этаже, напротив лифта, выходящего Турецкого встретил еще один оперативник.

— Александр Борисович? — строго спросил он.

— Так точно! — отрапортовал Турецкий, чем вызвал у сопровождавших его улыбки.

— Происшествий не было. Кроме одного.

— Заходите, — кивнул остальным Александр, — мы сейчас. Слушаю.

— Я в окно смотрел, вон туда, на противоположный тротуар. Тут же, с третьего этажа, рукой подать. И вижу, из машины вышел мужик с самострелом, знаете, вроде спортивного такого? Чего-то ходил туда-сюда. Смотрел по сторонам. Потом, смотрю, сел в машину и уехал. Я подумал, что это, возможно, «технарь». Нас Виктор Петрович проинструктировал на этот счет. Вы в квартире окна снаружи посмотрите. Спецы иногда прослушку на присосках таких, типа детских стрел, устанавливают.

— Молодец, — одобрил Турецкий, — а теперь пошли перекусим. Мы тут одну дамочку ждем к восьми. Если не опоздает. Надо будет ее аккуратно встретить. А если кто вместе с ней, тот пусть пока погуляет. Лады?

— О чем речь? Сделаем.

Три часа впереди — времени для бараньей ноги более чем достаточно. Поэтому Лиза быстро сварганила операм большую яичницу и отварила пельмени.

Турецкий же тем временем открыл окна, обследовал наружные рамы и стекла и обнаружил-таки детскую игрушку. Стерженек на присоске плотно сидел на уголке оконной рамы в большой комнате. Он принес находку на кухню, где оперативники успешно расправлялись уже и со вчерашней, заново разогретой пиццей, и показал им «игрушку». А после, когда они, посмеиваясь, обсудили достоинства стрелки, открыл форточку и выкинул находку во двор.

Оперативники попили чаю и пошли работать дальше. А Турецкий распаковал ящик и изумился щедрости толстяка. Все предусмотрел, ничего не забыл. И коньяк положил хороший, армянский, трехзвездочный.

Лиза стала разогревать духовку, а Александр занялся подготовкой ноги. Попутно он читал короткую лекцию на тему:

— Вот видишь, он предложил мне шпиговать ногу не только чесноком, но и морковью с сельдереем…

— Кто — он?

— Тот директор магазина, у которого мы были… Но этими овощами я обычно шпигую исключительно кабанятину. Это необходимо, чтобы отбить у мяса специфический лесной дух. Ты когда-нибудь ела запеченного в русской печи кабана?

— Как понимать этот вопрос?

— Ну… так и говори: не ела. Обиды здесь ни при чем. А баранина требует особой обмазки, потому что мясо выделяет много сока. Вот мы ее шпигуем ломтиками чеснока, которые перед этим макаем в смесь соли, красного и черного перца. А теперь он предложил перемешать аджику с горчицей. Но горчица опять-таки очень хороша, если готовишь мясо дикого зверя, а не домашнего, понимаешь? Тогда ты обмазываешь горчицей, а сверху кашей из размятого черного хлеба. Хлеб в печи образует корку, внутри которой как бы кипит мясо. Это, надеюсь, тебе понятно? Во-от… А нашего баранчика мы сегодня тоже попробуем немножко смягчить такой вот острой смесью. Но сделаем боковые надрезы — чтоб сок вытекал и не давал мясу гореть. Мы ногу в процессе все равно будем поливать и этим соком, и растопленным маслом. У тебя есть немного сливочного масла?

— Немного есть. Но я хотела его на бутерброды, у меня есть в заначке баночка красной икры.

— Ни в коем случае! Нельзя смешивать жанры! Баранина есть баранина, а икра — совсем из другой оперы, ты что?! Чтоб на столе не было никакой икры! Баранина, вино, горячий лаваш с зеленью и растопленным сулугуни и — все! Это — стол. А все остальное — глупости эмансипированных баб. Во всем должна быть сохранена чистота жанра! Я понятно объясняю?

— Более чем! — смеялась Лиза, откидывая тыльной стороной ладони волосы, падающие на глаза. — Ты говоришь как профессиональный литературный критик. Иди ко мне в журнал, будешь вести рубрику.

— Далеко ездить… Не отвлекайся! А теперь мы эту ногу оставим минут пятнадцать отдыхать. Пусть напитается ароматами. И — в печь. Я мою руки, потом ставлю противень в духовку и на час удаляюсь читать материалы. А ты минут через сорок пять откроешь и аккуратно польешь ногу растопленным маслом. Столовой ложкой. Задача ясна?

— Слушаюсь, мой командир!

— Правильно. А теперь последние указания, но уже из другой оперы. С одним жанром мы покончили. Слушай внимательно, — говорил он, моя руки и раскатывая рукава рубашки. — У вас, вероятно, зайдет разговор о материалах Вадима.

— Почему?

— Потому что. Итак, во-первых, никаких материалов — то есть ни дневника Вадима, ни мемуаров его отца, ничего прочего ты отродясь не видела и ни о чем даже не догадываешься, ясно?

— Но как же тогда… А ты?

— Объясняю. Ты говоришь только чистую правду, и в этом твоя сила. Ты узнала Вадима в телепередаче, позвонила по указанному телефону, а я тебя сам вычислил и приехал сюда, чтобы поговорить. Но только о Вадиме. В нашем разговоре с моей стороны была названа фамилия Ирины, что тебя не просто удивило, а изумило. Эту фамилию я вычитал и у Вадима, и у его папаши. Я, а не ты. И когда ты сказала, что она в Питере, я тебя упросил познакомить нас. Это надо мне. И мои к ней вопросы касаются моего дела. Ты тут вообще никто.

— Но почему?

— А чтоб тебе после моего отъезда плохие дяди не задавали ненужных и грубых вопросов.

— А могут?

— Они все могут. Но я надеюсь, что Ирина им сама все расскажет. И допрашивать тебя не будет нужды. Однако если все-таки это произойдет, веди себя как тот бумажный солдатик. Или оловянный. Не помню точно.

— Бумажный — это у Окуджавы. Но неужели ты думаешь, что Ирина…

— Уже не думаю, а почти уверен. И первая посылочка от нее — вон та стрелка, которую я выкинул в форточку. До твоего телефонного разговора с ней и упоминания моего имени никто не знал, что я у тебя дома.

— Но я не упоминала… кажется.

— Вот именно, «кажется». Оговорилась. Ничего страшного, твоей вины тут нет. Это даже лучше: все идет своим чередом. Итак, сказанное запомни как молитву. И никаких отступлений. А где рукописи и документы, хочешь ты знать? Я со своими коллегами их в Москве обнаружил. Где — моя тайна, тебе об этом знать незачем. Все же остальное предоставь мне. Готова?

Лиза молчала.

— Не слышу бодрого ответа.

— Я поняла, но… это ужасно противно!

— Ничего не поделаешь, такова жизнь… извини за банальность…

Было уже темно, и двор освещался лишь желтыми и голубыми квадратами окон. «Тоёта» въехала во двор почти бесшумно. Фары ее уперлись в дверь подъезда. Там стояли и курили двое. Из машины вышел мужчина в темном. Ручным фонариком осветил курящих, позвал:

— Мужики, можно на минутку? — Голос у него был привычно властный.

Один из курящих отбросил окурок и пошел к машине.

— Мы сюда по делу, — сказал неизвестный, — а вы кто?

— Корочки свои не покажешь? — осведомился оперативник.

— На, смотри, — неизвестный ловко раскрыл на ладони удостоверение охранника частного охранного предприятия «Петергоф» Силантьева Юрия Юрьевича, сунув его под луч своего фонарика.

— Ясно. Гляди мои, — и оперативник аналогичным движением направил луч его фонарика на свое удостоверение.

— А-а, сыскари! — с очень понятной интонацией хмыкнул Силантьев. — Ну тогда все в порядке! — В голосе звучала почти неприметная издевка. — И давно тут загораете?

— С момента приказа. С кем прибыл?

Из машины вышла высокая стройная женщина в короткой меховой накидке, подошла, заслоняясь ладонью от фонарика, резко бросила:

— Опусти! Что тут происходит?

— Охраняем, — беспечно ответил оперативник. — Вероятно, вас.

— У меня своя охрана! Этот человек со мной.

— Нет нужды, — просто ответил оперативник. — И здесь, и на этаже наши люди. Вас проводить?

— Зачем же?… — Женщина словно замялась в нерешительности. — Я и сама прекрасно знаю дорогу. Полжизни прожила в этом доме… на третьем этаже. Ну так что? — Она обернулась к своему охраннику: — Вы тогда свободны, Юрий Юрьевич. Видите, меня в обиду, кажется, не дадут!

Оперативник мог бы поклясться, что она даже обрадовалась сложившейся ситуации, а в ее голосе прозвучал легкий сарказм.

— Будете здесь ожидать или отдохнете где-нибудь часок-другой?

— Желание клиента — это его право. Подожду.

«Хреновый ты охранник, — усмехнулся про себя оперативник, — мало ли что взбредет в голову клиенту! А у тебя твоя работа, и ты не должен от нее ни на шаг отступать…»

— Ваня! — крикнул он второму оперу. — Проводи, пожалуйста, женщину, посвети там. А в подъезде светло, — сказал он уже ей.

Второй опер сбежал по ступеням, взял женщину под руку и увел в подъезд.

Охранник глядел им вслед.

— Слышь-ка, Силантьев, — небрежно заметил оперативник, — а это не ваши нынче обыск-то учинили? На Сызранской! Ну дурные…

— Не знаю, о чем говоришь, — сухо ответил тот и нарочито громко зевнул. — Пойду, что ли, в самом деле, вздремну в машине. Нет ничего хуже капризного клиента!

— Это точно, — согласился оперативник. Он понял, что укол попал в цель. Да и с самого начала было ясно, что никакой это не охранник, а такой же опер, только из другой конторы.

Гоголев сегодня на инструктаже рассказал об обыске, который устроили чекисты, и попросил оперативников при удобном случае, но без особого нажима вставить фитиль бравым «соседям». Получилось. Чем оперативник немедленно поделился с вернувшимся товарищем.

ПОЧТИ СЕМЕЙНЫЙ УЖИН

Встреча была искренней, но настороженной. Это Турецкий заметил по некоторой нервности движений и реплик гостьи. Он наблюдал и прямо-таки поражался точности оценки Лизаветы. «Очень красивая стервоза». И это было сказано не из ревности, а по причине какого-то подспудного женского чутья — сродни собачьему нюху.

Ирина была высокой, с отличным холеным телом, где всякая значительная деталь, если выражаться грубым языком практика, подчеркивалась особо и несла как бы самостоятельную нагрузку. Смысловую, естественно.

Да, конечно, других в Манхэттен-банке держать бы не стали.

Они были представлены друг другу. Лиза говорила суховато-сдержанно, видно, от ее чересчур внимательных глаз не скрылось то восхищение, которое, независимо от воли, прорывается у мужиков при взгляде на роскошную бабу. Но уж кому, как не Турецкому, было известно, как льстит объекту внимания подобный взгляд. «Ну вот, опять победа!» — а после этого наступает естественный момент расслабления. И в самом деле, зачем держать себя в жестких рамках, когда мужик и так «поплыл»?… Очередной урок самонадеянности.

В результате прошедшего дня, с его тайнами, неожиданными находками и открытиями, Турецкий решил избрать тактику почти доверительного, приятельского разговора, основанного на каких-то общих интересах, может быть даже и воспоминаниях.

— Не скучаете по Лонг-Айленду? — спросил по-английски.

Тонкие, изящные брови Ирины изобразили известный рекламный жест движения «Наш дом — Россия» — поднялись «домиками».

— Вы говорите по-английски?

— Увы! — печально развел руками Турецкий. — Чрезвычайно редко.

— Но у вас больше американский акцент.

— Это естественно, потому что в Англии бывать мне не доводилось. А Лонг-Айленд я очень люблю и всегда хоть на короткое время посещаю во время служебных поездок в Штаты.

Турецкий обратил внимание на отчужденный взгляд Лизы и как бы спохватился:

— Ради бога, Лиза, простите меня за невежливость. Я уже давно не слышал хорошей английской речи. — И продолжил по-русски: — Я просто вспомнил Нью-Йорк.

— У вас там есть знакомые? — поинтересовалась Ирина.

— Мне не очень ловко будет так сказать. Есть одна ну совершенно изумительная женщина. — Он хитро оглядел своих дам. — Она мулатка, начальник отдела убийств нью-йоркской полиции.

Женщины засмеялись.

— Не смейтесь, — словно обиделся Турецкий, — я действительно ее обожаю! Но есть там у меня и другая знакомая. Ее очень трудно обожать, но, по-моему, в нее влюблены все, кто знаком с нею. Джеми Эванс — Генеральный прокурор и министр юстиции США. Вот это я вам скажу!..

— И часто вы с ними?… — продолжая смеяться глазами, спросила Ирина.

— К сожалению, гораздо реже, чем хотелось бы!

— Ишь, какой вы!

— Это все дело прошлое, — печально вздохнул Турецкий. — Правда, мулаточка, как мне однажды сказал мой друг, бывший зам директора ЦРУ, одно время на меня «неровно дышала». Он изучал русский под моим руководством… Ну ладно, вернемся на грешную землю. Где будем стол накрывать, любезнейшая Лизавета Евдокимовна?

— В гостиной, конечно, — ответила Лиза и пригласила следовать за собой.

Ирина кинула на плечо тонкий ремешок маленькой сумочки, в которых обычно носят носовой платок, тюбик помады или сигареты с зажигалкой и, переставляя ноги словно опытная манекенщица, направилась за ней. Следом Турецкий, откровенно пожирая глазами эти волшебные ноги. Женщина не может не чувствовать, когда на нее так смотрят. Ирина не обернулась с укором или, наоборот, поощрением, но всем телом показала, что видит этот взгляд и он не вызывает у нее неудовольствия.

В одну минуту все превратились в хозяев. Застелена новая белая скатерть, расставлены столовые приборы и рюмки. Турецкий лично принес из духовки истекающую жиром и соком баранью ногу, выслушав при этом кучу комплиментов, и водрузил ее на подставке в центре стола. Появились следом горячий лаваш, сулугуни на сковородке, груда зелени, наконец коньяк и открытые бутылки темно-красного, почти черного, молдавского вина.

Широкий жест — прошу! Стали рассаживаться, а Лиза тем временем с возбужденно-сварливой интонацией сплетничала подруге о Турецком, который, требуя от нее чистоты жанра, категорически запретил даже и думать о красной икре и прочих закусках.

— Абсолютно правильно! — поддержала Александра гостья, поглядывая на него глубоким и более чем заинтересованным взглядом. Тайком от хозяйки, которая, как Ирина сразу усекла с первой же минуты встречи, тоже «неровно дышала» на этого любопытного мужика, который… Впрочем, какая разница, что ей говорил на этот счет Юрий Юрьевич. Тот, что сидит сейчас в машине и злится. А он так хотел поприсутствовать — да в любом качестве, даже косвенно.

Баранина получилась просто волшебной.

— Я давно учуяла запах, еще на лестничной площадке, — уверяла Ирина, — но даже и представить не могла, что будет так вкусно! И вина такого замечательного сто лет не пила!

Лизавета сияла глазами от гордости.

— Ну так кто вы и чем занимаетесь, повар наш драгоценный? — перешла к делу Ирина, ничуть не теряя аппетита, и для удобства повесила наконец сумочку на спинку своего стула.

— Ни для кого уже не секрет, — задумчиво глядя на эту сумочку, внятно произнес Турецкий, — что я старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры России. Профиль — убийства, в последнее время главным образом заказные. Как наших, так и иностранцев. И это, пожалуй, все. Еще вина?

— С удовольствием.

Лиза поднялась и вышла на кухню, чтобы принести из духовки очередную порцию горячего лаваша. Пока ее не было в комнате, Турецкий спросил негромко, глядя в посверкивающие зрачки Ирины:

— Пишет? — и кивнул на сумочку.

Она без всякого смущения ответила таким же кивком.

— Зачем?

Она пожала плечами и прыснула смехом. Нет, этот «важняк», как его назвал Юрий Юрьевич, ей определенно нравился.

И тут Турецкий сделал ладонью такой жест, а на лице изобразил выражение столь великой гадливости, что все, вместе взятое, нельзя было понять иначе как широко известное выражение: «Да отключи ты его, к такой-то матери!» Она чуть не задохнулась от смеха, сунула пальцы в сумочку и что-то там сделала.

Вошедшая Лиза ничего не поняла из этой пантомимы, но нахмурилась: неужели эти негодяи уже о чем-то успели договориться за ее спиной?!

— Это пустяки, — засмеялся Турецкий, подмигнув ей, — мелочи жизни. А про Лонг-Айленд я не просто так сказал.

— Я поняла, — кивнула Ирина.

— Вот и я сразу понял, что вы поняли. А думал: ох, какой я умный! Какой тонкий намек! И какова же будет реакция! А никакой! — И Турецкий радостно, по-детски расхохотался. Как приятно признаваться в собственной глупости…

— Ну и что? Он был действительно хороший мужик? — спросил Турецкий, снова берясь за вилку с ножом.

— Я еще была не готова к сильным чувствам, — улыбнулась таинственно Ирина.

— Понимаю…

— Ребята, а я ничего не понимаю! — вмешалась Лиза. — О чем речь?

— Извините, Лиза, — не отрывая глаз от тарелки, сказал Турецкий, — это мы об одном нашем общем с Ириной знакомом.

— У вас, оказывается, так далеко зашло? — В ее голосе прозвучали совершенно отчетливые нотки ревности.

— Нет, это старые дела, — улыбнулся Александр. — Речь об отце Вадима.

— А-а, ну так бы сразу и сказали! — успокоилась хозяйка. — А то я вижу ваши таинственные, заговорщицкие физиономии и не знаю, что и подумать. Наверняка какая-нибудь мелкая гадость в мой адрес.

— Ни в коем случае! — с жаром возразил Турецкий и продолжал спокойно, даже с некоторой ленцой: — Я все хотел спросить, отразилось ли ваше… знакомство с Романом Григорьевичем на его отношениях с Игорем Владимировичем? Если вам удобно, конечно. И не по этой ли причине он перешел из проекта в частный институт?

— Вы и это знаете… Возможно. Но если в первом случае было ожидание чего-то, то… во втором — нечто безудержное, через край! Понимаете?

— Нет, я, конечно, готов восхищаться девушкой, сохранившей почти до тридцати лет искреннюю взволнованность чувств! Но… ему, если я не ошибаюсь, было… Словом, не староват ли он был для вас? Вы же, как рассказывала мне Лиза, уехали в Штаты совсем юной девушкой.

Ирина метнула короткий взгляд на Лизу, а та ответила ей открытой и искренней улыбкой.

— Как вам сказать, — вроде бы успокоилась Ирина, — мне совсем не хочется выглядеть циничной в ваших глазах, но я, в общем, смогла убедиться в справедливости нашей известной пословицы, что старый конь борозды не портит.

Последовала почти неуловимая пауза, во время которой каждый из присутствующих как-то выразил свое отношение к Ирининой двусмысленности.

— Да, — с хитрой ухмылкой добавил перчику Турецкий, — но ведь и пашет неглубоко!

— И это верно! — под общий смех закончила Ирина. Верная интонация нашлась как бы сама собой, и дальнейший разговор потек без искусственных сложностей, условностей и замаскированной хитрости.

— Вы знаете, чем меня особенно поразил дневник Красновского? Своей, как вы очень верно заметили — правда, это о другом человеке — перехлестывающей через край взволнованностью и… страстью, что ли.

— Да? Интересно было бы посмотреть. Тем более — о себе.

— Нет вопросов, — пожал плечами Турецкий. — Будете в Москве, позвоните, я вам с удовольствием оставлю свой телефон. Заскочите как-нибудь по пути ко мне в прокуратуру… Вы же понимаете, что такого рода документы с собой в портфеле не носят!.. Так вот, читая, я, конечно, не мог представить себе вас, но подумал, что я бы определенно позавидовал такой силе чувств… Такой эмоциональности.

— Как странно… — Ирина задумалась, потом вдруг попросила плеснуть ей в рюмку немного коньяку и тут же выпила. Потянулась к сигаретам Турецкого. Он дал прикурить. — Жаль, что узнаёшь об этом, когда уже везде поздно…

— Да, мне тоже показалось, что в вашем… не знаю, как сказать точнее — уходе? переходе? — не судите строго, была какая-то роковая необходимость. Не так?

Она движением бровей показала ему, что ответа не будет. Но что он прав. И Турецкий изобразил полное понимание. Ну конечно, подставили девочку. Хотя какая там девочка! В тридцать-то! На другой в эти годы уже и клейма, поди, ставить негде…

— А чем кончилась вторая история? У Красновского на этот счет ничего нет.

— Откуда? Он же погиб, если мне не изменяет память, в начале девяностых. Там какая-то неприятность была. Негры, что ли?

— Да, Вадим раскопал кое-что про негритянскую банду. Хотя в этой истории очень много запутанного. Но есть документы, которые, я надеюсь, позволят нам разобраться в этой ловко придуманной легенде. В девяносто первом его убили, если быть точным.

— Верно. А Роман умер в конце того же года. Инсульт.

Турецкий с таким неприкрытым восхищением посмотрел Ирине в глаза, что та покраснела.

— Нет, я вас умоляю, только не думайте…

— Что вы! О чем я должен думать?! — совсем не по делу развеселился он. — Я просто вспомнил очень давнюю историю, еще из советских времен. Как говорится, старшие товарищи передавали. На похоронах одного, в общем, известного художника, умершего в объятиях очаровательной дамы, его лучший друг, бывший в то время официально признанным гением, сказал с горькой, почти злой иронией: «Вот ведь великая несправедливость судьбы! Художник он был говно говном, а помер, как Рафаэль!» Народ, говорят, просто рыдал.

Несколько минут за столом царило неприличное веселье.

— Значит, вы в том же году покинули Штаты?

— А как же! Да и что мне после таких историй оставалось делать?

— Ну да, — понимающе покивал Турецкий. — И дядя Васо покинул зеленый, солнечный Тифлис и уехал в грязный, вонючий Бакы…

— Это что, снова анекдот? — продолжая смеяться, спросила Ирина.

— Ну да, конечно. Довольно известный случай о том, как тамада пукнул на свадьбе сиятельного князя, чем и вошел в историю.

Окончательно уже отсмеявшись и вытерев глаза платочком, Ирина сказала не столько Александру, сколько Лизе:

— Какой счастливый характер надо иметь!

— В смысле? — спросил он.

— А в том смысле, что с вами очень легко, верно, Лиза?

Хозяйка как-то неопределенно пожала плечами, но не сдержалась и тоже рассмеялась.

— Пойду поставлю кофе, если нет возражений, — сказал Турецкий, поднимаясь. — Вы разрешите мне, Лиза?

— Как он? — спросила Ирина, когда Александр удалился на кухню, и нагнулась к Лизе.

Елизавета молча показала ей большой палец.

— Серьезно?

В ответ кивок.

— Ну, твое счастье.

— Почему? — Лиза сделала большие глаза.

— Потому что увела б я его у тебя, подруга. Если б ты соврала… А что, вы до сих пор на «вы»?

— Так мы и знакомы-то со вчерашнего вечера.

— Да быть того не может! — насторожилась Ирина. А как же познакомились? Когда?

Лиза растерялась от обилия вопросов:

— Не знаю, как тебе и объяснить… Ты помнишь, я тебе про Вадьку что-то рассказывала? Ну так вот, он еще до отъезда в Америку заезжал ко мне, говорил, что есть у него возможность поехать следы отца отыскать. Кокорин-то он по матери. Ну и уехал. Когда вернулся, позвонил, обещал снова навестить — родителей, меня… А тут смотрю московскую программу, а там его фотографию милиция показывает, говорят: убит неизвестный, просим сообщить, кто знает. Ну мы же бабы! И все этим сказано. Разревелась я, потом позвонила, назвала его фамилию. Не помню, как и трубку положила… Проходит два или три дня — является. Здрасьте, я из Москвы. Что вы о нем знаете? И так далее.

— Ну а дальше, дальше-то? — заторопила ее Ирина, поглядывая на дверь.

— А что дальше? Сказала, что поговорить можно, приезжайте вечерком, когда освобожусь. Ты же знаешь моих классиков! От них же никакого спасу! Дома достают!.. Ну чего ты так смотришь? — улыбнулась вдруг. — Приехал поздно вечером. Сели разговаривать… Ну и…

— Чего? — шепотом спросила Ирина.

— Так поговорили, что я сегодня весь день на работе была сама не своя. Не помню, как провела редколлегию. Вякала им чего-то…

— Ну ты молодец, девка! — одобрила Ирина. — А какие еще документы он ищет?

— Разве? Может, я чего-то не понимаю. По-моему, так он ничего не ищет, кроме одного…

— Но ведь нашел же! — хихикнула Ирина.

— Ой, не говори, — вздохнула Лиза. — Видела б, как он на тебя уставился! Все они одинаковые.

— Не скажи. А тебе пора судьбу устраивать. И вообще менять имидж.

— Куда менять? — тоже шепотом ответила Лиза. — У него жена и дочка. Сам сказал.

— Да что ж это такое делается! — почти воскликнула Ирина. — Как что-нибудь хорошее, приличное — так обязательно чужое!

— Чего расшумелись? — спросил Турецкий, входя в комнату. — Как народ, еще голоден? А то кофе готов.

— Кофе пойдемте пить на кухню, — заявила Ирина. — А то без сигареты не получится, а здесь курить я не хочу, обстановка смущает.

— Саша, а может быть, нам тех ребят, что нас охраняют, пригласить поужинать? Они ж целый день…

— Лиза — вы настоящее золото! Они давно дома.

— Как?

— Элементарно, дорогой Ватсон! Доложили, что Ира прибыла с охранником. Я говорю: ну и отлично, спасибо, хлопцы, свободны. Пусть нас теперь он охраняет. Только, говорю, уходите как у нас положено. А дальше его дело. Ваша машина стоит, Ира. Значит, все в порядке.

Она посмотрела на него такими глазами, что Елизавета, заметь она ее взгляд, точно получила бы все основания для самой черной ревности…

— Да, — произнесла наконец Ирина, — видала я артистов…

Они пили кофе, курили, потягивали коньячок. Незаметно вернулись к американской теме. Ирина вспомнила несколько забавных эпизодов из своей «штатовской» биографии. Причем рассказывала с таким подтекстом, что Турецкий без всяких дополнительных объяснений понимал: это происходило с девушкой не по ее воле. Был тот, кто диктовал те или иные ее поступки. Поэтому вовсе и не из-за ссор с матерью, а совсем по другим причинам пришлось Ирине вернуться на родину, и долго еще ей, видимо, придется расплачиваться за какие-то давнишние девичьи грехи. Эти люди просто так с плеч своих агентов не слезают… Но это был тот случай, когда он при самом искреннем желании не смог бы ей помочь.

Провожать гостью отправились все вместе. На лестнице, как женщины могли убедиться, действительно никого не было. Вышли во двор.

Из машины тотчас же выскочил охранник.

— Все в порядке, Юрий Юрьевич! — весело крикнула Ирина. — Сейчас вот простимся — и поедем.

Подошли к машине, Турецкий дружелюбно протянул ладонь:

— Турецкий.

Охранник помедлил и пожал, но не назвался. Рука у него была крепкой. Он покрутил головой и спросил:

— А где ж ваша охрана? Сыскари-то куда подевались? Все тут были… — Он, похоже, несколько растерялся.

— Они дома спят давно, — смеясь, ответила Ирина.

Охранник помолчал, оценивая ситуацию, и вдруг кинул:

— Ну ты даешь, Турецкий!

— Я ему уже это говорила, — подтвердила Ирина. — Все, прощаемся.

Они стали целоваться с Елизаветой. А Турецкий заметил:

— Возвращаем, Юрий Юрьевич, в лучшем виде. В целости и сохранности. В трезвом уме и твердой памяти. Счастливый человек! Такую женщину охраняете!

— А вам что мешает? — воскликнула Ирина.

— Что? Да будь я помоложе, бросил бы все и пошел в охрану! Ну, рад был знакомству! Если Бог даст да еще хорошо повезет, встретимся, а?…

Машина уехала. Лиза прижалась к Турецкому, плечи ее дрожали, будто от озноба.

— Тебе холодно?

— Нет. Просто трясет отчего-то…

— Устала? Напряжение, я понимаю.

— Да ни черта ты не понимаешь!.. Она спрашивала.

— Прекрасно. Надеюсь, ты оказалась на высоте?

— Не уверена.

— Почему?

— Потому что… ты так вызывающе вел себя! Как ты мог оказывать ей такие знаки внимания?! И при мне! На глазах!..

— Сбавь эмоции, — улыбнулся Турецкий и сжал ее плечи. — Так в чем дело?

— Она стала спрашивать. Все, как ты говорил. Я отвечала. Но потом… когда она спросила… про тебя, я не могла сдержать себя и неожиданно призналась ей в нашей близости… Я понимаю… — Она понурила голову.

Турецкий помолчал, потом взял ее лицо в обе ладони, приподнял и сказал в самые губы:

— Клянусь тебе всем святым, я не мог просить тебя о таком одолжении. А теперь я окончательно успокоился.

— Ты не сердишься? — изумилась она.

— Напротив! Ничего лучше сказать ты не могла. Они теперь все про меня знают. И от тебя отстанут. А что можно требовать от людей, которых интересует лишь одно?

— Что ты имеешь в виду? — посерьезнела она.

А Турецкий расхохотался:

— Так, вспомнил одну глупость! Идем домой…

Поднимаясь по лестнице, она вдруг остановилась и с тревогой посмотрела на него:

— А ты не боишься?

— Чего?

— За тетрадки, — шепнула она ему на ухо.

— А где ты их видела?

— Ну как же…

— Может быть, ты имеешь в виду то, что находится в сейфе у одного нашего общего знакомого? — Он тоже сказал это ей на ухо, по-шпионски оглядываясь и делая страшные глаза.

— Ах ты обманщик! — почти взвизгнула она и влепила ему… поцелуй. — Значит, сегодня ты уже полностью свободен?

— Нет.

— Почему?!

— А ты — на что? Какая ж это свобода? Наоборот, самое что ни на есть иго!

— Не знаю, не знаю, но, по-моему, ты просто нахал. Так смотреть на незнакомую женщину…

— В присутствии знакомой?

— Ты все обращаешь в свою пользу! И все-таки она мне позавидовала.

— Тем более умна. И ни черта они от нее не добьются. Ну а в отношении меня у нее наверняка сложилось совершенно определенное мнение. Во всяком случае, если придется, ей будет несложно его отстаивать. Что и требовалось доказать.

Закрыв дверь на все запоры, Лиза заявила, что сегодня ничего убирать не будет, а отложит все на утро, потому что завтра она ни в какой журнал не пойдет — поедет провожать Александра на вокзал. Турецкий заметил, что с удовольствием познакомит ее с Гоголевым, лучшим сыщиком Петербурга.

— А он на вокзале обязательно должен быть?

— Всенепременно.

— Ну и пусть, в конце концов! — храбро заявила она и вдруг перешла на другую тему: — Она посоветовала мне сменить имидж. Как?

— Молодец! Я тебе тоже, помнится, советовал. Я даже догадываюсь, что тебе надо.

— Посмотрим. Значит, так. Ты можешь идти на кухню пить свой коньяк, жевать остывшую ногу или принимать душ. А меня прошу не трогать, пока я сама не позову.

— Договорились, — согласился Турецкий и в самом деле отправился на кухню за коньяком, чтобы затем перейти к не совсем еще остывшей баранине. Ах, как славно бывает выпить и закусить, когда гости уже разошлись и тебе никто не помогает советами!..

ПОБЕГ

Лиза стояла перед большим трюмо в спальне и придирчивым взглядом рассматривала себя, как в музеях впервые попавшие туда посетители разглядывают картины.

Это платье она выудила со дна платяного шкафа. И надевала она его лишь однажды, на какую-то студенческую вечеринку, когда визгом моды были всякого рода мини. Оно сейчас сидело туго, переливаясь радугой и открывая бедра ну просто до неприличия. Даже темные резинки узорчатых чулок видны, а если чуть нагнуться, то и белая кожа. Но ноги на высоких каблуках смотрелись просто замечательно. У Ирки, конечно, они очень даже впечатляющие, однако, окинув себя взглядом, повернувшись туда-сюда, Лиза осталась и собой довольна. И приступила к прическе. Собрала волосы на макушке, скрепила их старинным гребнем, открыв шею — не лебединую конечно, но вполне.

Она была уже почти готова для демонстрации, когда услышала телефонный звонок. Крикнула через дверь:

— Не бери трубку! Меня нет дома!

— Это не тебя! — ответил Турецкий. — Ну ты скоро?

— Два-три завершающих штриха!

Она провела помадой по губам, облизнулась, приняла одну позу, потом другую — воинственно выставив ногу и изогнув тугую талию. Грудь напряглась, обретя нужную форму.

— Да-а-а… — услыхала она за спиной протяжный выдох.

Вздрогнула, резко обернулась и увидела расширенные в изумлении глаза Александра.

Он протянул к ней руки:

— Быть того не может!

Лиза вмиг собралась и снова приняла ту самую опасную, вызывающую позу, от которой так выигрывало все тело.

Лучше бы не принимала! Лучше бы чего попроще…

Она вдруг почувствовала, что взлетает, переворачивается в воздухе и резко планирует прямо в подушки, разбросанные по ее широкой тахте. И все это произошло так быстро и так неожиданно, что у нее на миг даже отключилось сознание. А когда она наконец смогла сообразить, что с ней происходит, было поздно думать о соблюдении каких-то там приличий, ибо все в ней вопило от наслаждения и взрывалось. И она зажала ладонями собственные уши, чтобы не слышать своего же протяжного, жалобного крика…

Потом она поняла, что с ней произошло что-то небывалое. Подобного не случалось никогда. И она задумалась. Лежа навзничь в одних чулках и туфлях. Платье, которое очень понравилось Турецкому, валялось скомканное на полу. Да разве до него теперь было! Лиза прислушивалась к своим ощущениям и молча молила Бога, чтобы не ошиблась.

Александр вошел в спальню одетый, непонятно собранный. Наклонился над Лизой, поцеловал и сказал:

— Не соблазняй больше, а то я натворю массу непоправимых ошибок.

— Что произошло? — вмиг насторожилась она, почему-то вспомнив телефонный звонок.

— Мой поезд в час с чем-то. Через пятнадцать минут сюда подъедет Гоголев. Оденься, я вас познакомлю.

Она почувствовала, как у нее в буквальном смысле остановилось сердце. То есть вообще перестало биться. И эта тишина показалась ей ужасной.

— Я тебе все объясню, а ты поймешь, что другого выхода пока нет. — И приложил палец к ее губам. Присел рядом. — Видишь ли, сейчас я никому из них не нужен. Потому что только псих может посреди ночи удрать от такой женщины, как ты. Ирина уже сто раз им это наверняка подтвердила. А завтра они опять кинутся меня «пасти». Но завтра меня встретят вместе с материалами, которые сейчас подвезет Виктор, уже на Ленинградском вокзале в Москве. Он недавно звонил, сказал, что будет… — Турецкий взглянул на часы, — уже через десять минут.

Пока он говорил, Лиза почему-то успокоилась. Подумала, что все должно в этой жизни обязательно кончаться. А днем или часом раньше или позже, не играет решительно никакой роли. Грустно, но что возразишь?…

— Выйди, я оденусь.

И он покорно встал и вышел из спальни. От такой его покорности ей хотелось плакать. Но даже этого она сейчас не могла себе позволить, потому что приедет лучший сыщик Петербурга и она должна соответствовать.

— Я могу проводить тебя на вокзал? — спросила вдогонку.

— Думаю, лучше этого не делать. Боюсь, тебе станет еще тяжелее.

— Смотрите-ка, он, оказывается, обо мне заботится!

— А вот это мне в тебе безумно нравится! — Он сунул голову в дверь и подмигнул. — Думаешь, мне самому не хочется сбросить с себя все условности, начиная с одежды? Еще как! Одевайся.

Он уже, оказывается, все убрал в гостиной, перенес грязную посуду на кухню, сунул обратно в духовку остатки баранины, ополоснул рюмки. Знал все заранее. Ну конечно, это она, дура набитая, ни о чем не догадывалась и планировала завтрашний день! Есть от чего зареветь белугой!..

Он же и пошел открывать дверь, когда позвонили.

Виктор Петрович показался Лизе довольно приятным человеком, хотя, видимо из-за своей профессии, немножко суховатым. Александр предложил выпить на дорожку по рюмке, он не отказался. Сели на кухне, отрезали по тонкому ломтику баранины, чокнулись.

— Вы не поедете его провожать? — спросил у Лизы.

— Он не разрешает, — сердито ответила она.

— Ну и правильно делает, — засмеялся Гоголев. — Потому что дальше начинается мужская работа. Но я по вашим глазам вижу, что он скоро снова приедет сюда. В служебную командировку.

— Но я не понимаю…

— А чего тут, Лиза, непонятного? Это же не отъезд, а самый элементарный побег. Я бы даже сказал, несколько унизительный для его мундира. Но иной раз приходится идти на вещи и похуже. Служба…

— Тогда вы меня успокоили, — серьезно сказала она.

Когда прощались, Гоголев протянул ей свою визитную карточку, а Турецкий объяснил:

— Это в экстренных случаях, поняла?

Лиза кивнула, наклонила к себе его голову, поцеловала и шепнула в самое ухо:

— Хочу от тебя ребенка.

Турецкий внимательно посмотрел на нее и шепнул в ответ:

— Дай тебе Бог…

Лиза закрыла дверь на все запоры, прислонилась к ней спиной и завыла-запричитала протяжно, зажимая рот руками, чтобы не беспокоить соседей. Ночью слышимость бывает просто поразительной…

***

Кому взбредет в голову ехать самым неудобным ночным поездом? Только тому, кто уверен, что ни один нормальный человек на подобное не решится.

Хмурый проводник забрал билет и деньги за постель, сказал, что Турецкий может занять любое место в купе, поскольку на весь вагон и десятка пассажиров не наберется. Александр закрыл дверь на защелку, забрался с сумкой на верхнюю полку, включил свет над головой, растянулся и стал думать. Было о чем.

Жалко, конечно, обижать Лизу, выстроившую целую пирамиду ближайших планов. Но Виктор, а это была его идея, подсказал правильно, что великая истина — береженого и Бог бережет — пригодна во все времена. И не надо дразнить судьбу. «Соседи» уже и так натерпелись от выходок Турецкого. Одна хохма с Силантьевым чего стоит! Не говоря уже обо всех «жучках-паучках». Не надо заострять.

Сам Гоголев хохотал до упаду, когда оперы сообщили ему о своей проделке. Конечно, начальник УФСБ генерал Григорьев завтра с утра вставит этому Силантьеву приличную клизму. Но ведь не сам же Павел Васильевич все это придумал — слежку, подслушку и прочее.

Небось из Москвы получил такое указание. И Турецкий подтвердил соображения Гоголева: конечно, все это работа гэбэшников. А основанием для этой уверенности послужило начало дневника Вадима Кокорина, повествующее о его вербовке неким Борисом Николаевичем, большим поклонником Достоевского, да и почти прозрачные намеки Ирины Косенковой, наверняка не игравшей, а действительно отключившей мини-магнитофон в сумочке. Иначе она и сама не была бы откровенной.

Но все, о чем расспрашивал ее Турецкий, касалось исключительно судьбы отца Вадима и, следовательно, к секретам службы прямого отношения не имело. Отчитываясь, Ирина могла не лукавить и практически ничего не утаивать от своих Борисов Николаевичей, и в этом был большой плюс для дальнейшего расследования. Турецкий, как они могли видеть, не собирался лезть в их епархию. Может, отстанут?

Нет, вряд ли. Они теперь знают, что документы Вадима находятся в Москве, и уже там предпримут новые попытки изъять их. Но неужели упоминание в цэрэушных разработках некоего Музыканта может являться бомбой такой силы? Или тут что-то другое?

Турецкий вспомнил и свои намеки на близкое знакомство с рядом ответственных лиц в Штатах — с Джеми Эванс, о Кэт Вильсон из полиции, с Питером Реддвеем, имени которого он, правда, не назвал, но пусть сами гадают: кто это у Турецкого приятель в ЦРУ? Все это прозвучало неплохо, хотя и напоминало обычное хвастовство павлина, старательно распускающего хвост перед желанной самкой. Ирина, конечно, доложит, и правильно сделает, и поймут это именно так, как и хотелось бы Турецкому. Интересно, а кто бы еще устоял перед такой женщиной?!

Это сейчас ей уже за сорок, но как держится! Выглядит как! А когда ей было к тридцати, наверняка среди мужиков был полнейший обвал. И Турецкий наконец только сейчас понял, что из-за такой женщины действительно могут столкнуться лбами уверенные в себе мужики. Лбами или рогами — дела, по сути, не меняет. Но Турецкий вдруг поразился другому: ведь это ж каким дьявольским нюхом надо обладать, чтобы таким вот образом, без всяких шпионских суперсложностей взять да и развалить секретнейший атомный проект. Воистину — ищите женщину!

Ну, в конце концов, развалили они там или нет — другой вопрос, научные открытия в наше время редко являются прерогативой кого-то одного, но тем не менее. Бывает гораздо выгоднее просто затормозить работы, а потом… а потом суп с котом — вспомнилась присказка дочери.

И еще к одному выводу пришел Турецкий. Игоря Красновского убрали — убили или просто подстроили убийство, как это часто делается, — не из-за атомного проекта. Практически он из «Лонг-Айленда» вышел. И возник новый конгломерат: Михайлов — Брутков — Красновский. Причем двое последних быстро оказались в мире ином. И уж к этому факту Ирина не могла иметь никакого отношения. Следовательно, и российская госбезопасность? А как же связи Михайлова с ЦРУ? О господи! Это ж надо столько яиц положить в одну корзину!..

Нет, совсем недаром, и не ради хвастовства вспомнил Турецкий имена своих американских знакомых. Видно, интуиция снова подсказывала, что, скорей всего, как это уже случалось не раз в его практике, концы с концами придется сводить где-нибудь в Нью-Йорке, в районе Бронкса, где расположен частный институт «Российское общество». Если к тому времени не сойдут со сцены вообще все действующие лица.

Придя к такому выводу, Турецкий решил отложить свои размышления на завтра, а пока, так как сон не шел — видно, не прошло еще напряжение длинного дня, которое он, если быть честным перед собой, парочку раз все-таки снял, и с отменным удовольствием, — так вот, пока не спалось, он решил вернуться к последним страничкам кокоринского дневника. Не к самым последним, где огорченный Америкой Вадим, проявлявший на протяжении всех своих записей определенную сдержанность и спокойную рассудительность начинающего писателя, вдруг словно превратился в какого-то похотливого павиана, живописующего именно те моменты, которые в любовных отношениях обычно отмечаются многоточиями. Турецкого интересовали последние американские записи, касавшиеся именно судеб Бруткова и Красновского. Правда, оставались еще не прочитанными мемуары папаши, самый их конец, где, как мельком заметил Турецкий, поминалась, и не раз, фамилия Бруткова. Но это чтение, как говорится, не для слабонервных. И уж во всяком случае, не в трясущемся вагоне. Это как те же английские переводы — сперва необходимо придать им соответствующую читаемую форму.

А что касается дневника Кокорина, то Александр Борисович еще днем, поставив баранину в духовку, торжественно удалился в комнату, закрыл за собой дверь и, естественно, первым делом сунул нос именно в те страницы, которые Лиза не без основания могла считать в некотором роде своим позором. Ну как же удержаться! Нет, будучи джентльменом до кончиков ногтей, Турецкий искренне предложил Лизе сжечь эти страницы, порвать, развеять по ветру. А она почему-то вдруг положилась на его совесть. Интересное дело! Откуда может быть столь сентиментальная совесть у старшего следователя, у «важняка»? Да еще в таких щепетильных вопросах! Вот он и приступил с каменно-неприступным выражением лица к чтению записей этого павиана, этого сукина сына…

То ли это была буйная эротическая фантазия, то ли некая программа будущих действий, Турецкий не хотел, да и не стал бы в этом разбираться, даже если бы и смог. Как сказал бы по такому поводу Денис Андреевич Грязнов — принципиальный знаток немецкого языка и единственный любимый племянник Вячеслава: «Дядя Саша — это все плюсквамперфект, то есть предпрошедшее время». Что сам Турецкий перевел бы так: с одной стороны, вроде и прошедшее, а с другой — еще слишком свежи впечатления.

Конечно, ничего подобного Лизе он говорить не стал бы, да и никакая ревность его не мучила, как не относил он себя и к людям с некоторыми генетическими пороками. Поэтому когда Лиза, полагая, что ее простодушная хитрость незаметна, как бы между прочим поинтересовалась, проглядел ли он последние странички дневника, Александр Борисович не стал обсуждать эту тему, а лишь небрежно заметил:

— Чушь собачья… Да и вообще, все это мы с тобой уже проходили.

И Лиза благодарно улыбнулась. Это Лиза — для которой собственная вскинутая в страсти нога еще полчаса назад казалась верхом неприличия! Есть же такие люди!..

Она хорошо сказала: «Это не твоя победа». Чем сразу поставила все точки. Может быть, поэтому Турецкий сейчас и не испытывал никаких угрызений совести. Он не искал для себя оправданий, потому что не считал содеянное проступком, наказуемым свыше. Как раз наоборот: сделай добро человеку — и тебе зачтется. И какое может быть зло там, где всем хорошо? Если разобраться, это отличная философия, в ней нет никакого цинизма, а исключительно человеколюбие и забота об одиноком ближнем. Одиноком! Вот в чем суть. Кто-то же должен заботиться об этих замечательных людях? Особенно — женщинах! Не все же передоверять государству! У него и своих забот хватает!..

— Стоп, — сказал себе Турецкий. — Я, кажется, никогда не был особо склонен ни к мазохизму, ни к самоуничижению. А угрызения совести — это всего лишь оборотная сторона удовольствия… И он, успокоенный, взялся за рукописные листы в клеточку.

ОКОНЧАНИЕ ДНЕВНИКА ВАДИМА КОКОРИНА

«…Оказывается, отец был близко знаком с Александром Галичем. Это меня несколько повергло, если говорить честно. Это ведь другой мир, в котором благополучные, в общем, люди почему-то неожиданно выступали против собственного благополучия. Так ведь получается! А те, которые не выступали, значит, так и жили с удобной подлянкой в душе? Конечно, не все так примитивно, но… близко, очень близко…

Следуя настоятельному совету Евгения Всеволодовича, я отставил все другие дела, не стал никуда звонить и ни с кем встречаться, а вместо этого плотно залег у Заславского в его кабинете, сунул под голову подушку с истинно русским названием «думочка» — это чтоб мысли приходили умные, так, наверное… и взял в руки отцовское сочинение.

Милейший Савелий Прохорович лишь издалека изволил проявить интерес к тому, что меня так увлекает. Я честно сказал об этом дорогом для меня подарке Кристича. Странно, что Заславский не удивился, не выразил восторга или, напротив, неприятия, словно бы уже давно и хорошо знал, о чем, собственно, речь. У меня даже появилось подозрение, что они тут все досконально знают, но молчат. Не хотят обострять отношений? Или соблюдают определенную дистанцию, которая помогает им жить и независимо, и достойно — с их, эмигрантской, точки зрения.

Заславский поощрительно улыбнулся и заметил, что я, вероятно, обнаружу для себя немало интересного. Я, в свою очередь, попросил его об одолжении: если мною станут интересоваться, отвечать, что я немного простудился и температурю. Но это быстро пройдет. Через два дня буду на ногах. За это время я намерен полностью осилить отцовский труд.

Я никогда не видел, как писал отец. Письма его и прочие записи не сохранились. Мать сказала, что буквально все, под метлу, выгребли при его аресте. Но, открыв переплетенный — чуть не написал «любовно» — томик, едва не обалдел. Почерк безумно знакомый, правда мелкий и торопливый. Я знаю, это бывает, когда ты торопишься записать, жалея при этом, что мысль убегает вперед, а перо за ней не поспевает, и поэтому ты теряешь какие-то драгоценные находки. Так вот — мой это был почерк. Но меня — более старшего. Как интересно!

…Я никогда не был нелояльным к своему государству. Это для меня аксиома, не требующая никаких доказательств. Но когда я прочитал тридцать — сорок страниц его чистых воспоминаний, мне стало… стыдно. Другого слова я не нашел. Стыдно за то, что творилось в этом моем государстве, стыдно, что я ни о чем даже и близко не подозревал.

А чего стоит, к примеру, такое наблюдение…

«Конвойному нельзя смотреть в глаза. Как только он видит твой взгляд — немедленно бьет. Это уже не из мира гуманоидов. А мы и так в другом мире…»

Этакое не придумаешь, а я ничего и не слышал. Ну и правильно, ведь нынешний ГУИН — система исполнения наказаний, но вовсе не исправлений. Зачем же демагогия?…

А рассказ отца об обмене с нашим разведчиком я как-то все прикидывал на кадры из «Мертвого сезона» и — ничего не получается.

…Вот она наконец, Косенкова! А ведь я вспомнил, правда с отцовской помощью. Мне же Лизка про нее талдычила, даже и не знаю, по какой причине: то ли соседка ее, то ли подруга. А как тесен, оказывается, мир! Правильно, ленинградка, молодая, естественно, если у Лизки в подругах обреталась. И ну надо же такое, чтоб папаша с сыном, сами того не ведая, почти в одно и то же время, но в разных концах света, охмуряли двух сердечных подружек! Во — роман!

…Нет, такой факт конечно же необходимо отметить! Вот уж будет изумлена Лизка, когда узнает от меня, что ее подружка стала любовницей старичка! А с каким неподдельным пафосом мой папашка живописует свои страдания, это ж надо! Обязательно перескажу пикантную ситуацию Лизке… А мне и самому пора с ней что-то делать. Затянулся наш роман. И какой-то он бесполый. Никуда не годится.

…Нашел наконец конкретное подтверждение того, что мне, приседая от страха и оглядываясь, рассказывала милейшая чета Крокусов. Отец, оказывается, был в том бунгало, недалеко от которого нашли растерзанное тело Николая Ивановича Бруткова. Но именно он и нашел вещественное доказательство того, что не было никаких зверей, а было самое элементарное убийство. И орудие убийства им найдено. И даже обозначена его принадлежность.

Ну и что, и чем кончилось?

Я удивляюсь поразительной наивности отца. Несомненно, мне сегодня известно гораздо больше, чем ему тогда, но ведь нельзя же быть до такой степени близоруким!..

…Странное дело, чем больше читаю, тем больше наша система напоминает мне американскую. Та же подковерная драчка, те же тайные службы, вранье, подлость, убийства… Видимо, не в общественной системе все-таки дело, а в самом характере человеческого общества. Люди — дерьмо, а не система. Хорошие люди при любой системе могут жить так же, как и плохие. Но последних всегда больше.

Да, в социологи мне лучше не соваться…

Но когда я все-таки встречусь с этим мистером Бреннером из ФБР, который уже интересовался мной и ждет моего звонка, я обязательно спрошу его об Майкле Эллиоте, тоже фэбээровце, с которым в последние часы жизни имел дело мой отец.

Он собрался к нему с кучей доказательств того, что Брутков пал жертвой заинтересованных в его уничтожении людей, а вовсе не диких зверей.

Отец не записал подробно все свои доказательства, полагаю, он был убежден в том, что сумеет быть красноречивым. На этот счет он даже произнес целый монолог. То есть записал его. Я знаю, это лучший способ запомнить. Но видимо, он торопился и поэтому фиксировал свои аргументы в самой общей форме. Частности должны были, как я понимаю, прозвучать в диалоге с мистером Эллиотом. И разумеется, на суде, где разбиралось бы дело убийц…

Наивные люди!..

***

…Я сделал для себя неожиданный и неприятный вывод: мне не нравятся американцы. Нет, я, конечно, помню свой восторг — первоначальный и основанный лишь на мимолетных первых впечатлениях. Да, они улыбаются. Но я подумал о другом: если он не будет улыбаться, молча проклиная меня и всех моих предков, когда я стану бесцеремонно копаться в товарах на прилавке, то его немедленно уволят и больше никуда не возьмут. И так абсолютно везде! Так на кой, извините, хрен, мне все эти их улыбки? Первый их вопрос: как дела? Но еще ни один не выслушал моего ответа.

Они тупы и необразованны. Они ни черта не читают, кроме биржевых сводок в газетах. Они никого не любят, кроме себя и узкого круга родных. Причем последних если и любят, то не без расчета. Они даже собственного Марка Твена не знают, на котором мы выросли. Они расчетливы и безумно самонадеянны. Они ура-патриотичны куда более глупо, чем мы в самые худшие свои времена. Они… они… они…

Я мог бы теперь долго кое-что перечислять и получать наслаждение от того, что имею возможность уязвить, принизить, плюнуть вслед. Но правильно ли это?

Да, они сугубые прагматики, но выстроили такой мир, какой никому пока не приснился. Они довольны — пусть по-своему. А у нас я много видел довольных? Они, по-моему, не верят ни в какого Бога, кроме того, чье имя в виде цифр со многими нулями зафиксировано в его кредитной карточке, но все ходят в церковь. Черт их знает что за нация! Они готовы беспрекословно защищать собственные интересы там, куда их никто не зовет.

Мы тоже защищаем, а после «защитники» побираются в подземных переходах. И в церковь мы тоже ходим почти дружно. А я, было дело, чуть со смеху не лопнул, когда показывали, как на Рождество или на Пасху, уж не помню точно, в Богоявленском соборе стояла наша элита. И у каждого в руках свечи с бумажными венчиками. Это чтобы горячий воск на сиятельные пальчики не пролился. Я посмотрел нарочно, обратил внимание, что ни у кого в соборе больше не было в руках этаких венчиков. Значит, и перед Богом у нас далеко не все равны.

Мне не нравятся американцы, но мне очень нравятся русские, живущие в Америке. Не все. Может быть, немногие. Неиспоганившиеся, не потерявшие истинно российского, генетического гостеприимства. Я не был в американских семьях и тут могу полагаться лишь на рассказы тех же Крокусов. А они, эти доброжелательные люди, проработавшие с американцами долгие годы, почему-то помалкивают. Наверное, это опять чисто русская черта: не хулить тот дом, который дал тебе приют.

Я не отмечал еще одной, характернейшей американской черты — предприимчивости. Да, у нас этого почти нет. Выбили предприимчивых. А тут меня ну просто поразил один факт. Из бостонской жизни. Я удивлен, что отец, который работал там, нигде ни единым словом не рассказал об этом. Записываю буквально со слов «Шурика» Крокуса. Не знаю, пригодится ли мне это когда-нибудь, но я был потрясен, когда услышал.

Итак. На окраине Бостона, примерно в десятке миль, находится знаменитый Массачусетский технологический институт. Тот самый, где работал мой отец под руководством «старика» Штейна. А рядом с институтом располагалась громадная стоянка автомобилей — что-то машин на двести. Частная стоянка. Естественно, земля под этими машинами золотая, в буквальном смысле — квадратный метр тысяча долларов. Но это было давно, в пятидесятых — шестидесятых годах. И вот к хозяину стоянки явились представители института и предложили продать им крохотный участок стоянки, ну пятнадцать, скажем там, квадратных метров. Договорились. Купили. Стали строить… Вообще, конечно, это был истинный проект века! На купленных пятнадцати квадратных метрах вырос из земли гигантский столб. Внизу, под стоянкой, было вырыто подземелье и подведены все необходимые коммуникации. А верх столба занял гигантский шар, который представлял собой внутри зал для чтения лекций на две тысячи человек.

Говорят, что хозяин стоянки был в ярости. Но что поделаешь, если земля на глубине ему не принадлежала, а тем более — воздух над стоянкой машин.

Я чувствую, что уеду из Штатов со смешанным чувством глубокого уважения к делам человечества и… неприязни к вечно улыбчивым конформистам — в самом широком понимании смысла этого слова…

А еще мне запомнятся прощальные слова Крокусов, когда они махали мне вслед. «Вы должны знать слова Шолом-Алейхема, в которых все про нас: в Америке не живут, в Америке спасаются…»

…Я был уверен, что скверно улыбавшийся мистер Бреннер обязательно задаст мне этот вопрос, и заранее был готов к нему.

Старина Савелий Прохорович, увидев, что я закончил «труд, завещанный от Бога», сказал, что теперь подошло и его время. Он хотел быть, вероятно, абсолютно уверенным, что у меня самые серьезные намерения в отношении всего, связанного с отцом. Он убедился. Теперь он решился сделать и свой посильный вклад в благородное, по его мнению, дело. Ибо оно было связано с трагическими судьбами и так далее. Что придает особый вес его сведениям — так я, во всяком случае, понял.

Я получил то, о чем и мечтать не мог. Я получил доказательства того, что Михайлов был, есть и навсегда останется той самой эмигрантской сволочью, которую так не уважали советские фельетонисты и карикатуристы. Но это случай, когда общественный строй, как и общественное сознание, не виноваты. Сволочи — они на всех континентах ими и остаются.

Заславский мне объяснил. Я выслушал и понял. Все, этого теперь вполне достаточно. И писать на эту тему я больше не намерен. Дневник дорожных впечатлений может быть очень притягателен для посторонних глаз. Пусть пробуют, пусть читают. Мне же достаточно немногого. Ну, к примеру, какой-нибудь тонкой папочки…

Так я о Бреннере. Не передавали ли мне друзья моего покойного отца каких-либо документов, касающихся деятельности института?

Нет, отвечаю, все исключительно на словах…

И вот тогда из уст этого чиновника я наконец получил официальное разъяснение причин, по которым никогда не разглашались и не будут разглашены в дальнейшем обстоятельства гибели профессора Игоря Красновского. Оказывается, все чрезвычайно просто. Знай я об этом раньше, не стал бы и носа совать.

Дело в том, что мой отец находился в самом центре исследований по секретнейшим ядерным проблемам. Вот и все. Такого рода дела никогда не открываются для широкой публики.

Я спросил: значит, негритянская банда — газетное вранье, липа?

Он поинтересовался значением слова «липа», а когда я объяснил, кивнул: да, такова одна из удобных версий.

Я спросил: а не могла ли заключаться причина в междоусобице, процветавшей в институте?

Он вежливо осведомился, откуда у меня такие сведения?

Пришлось ответить: вывод из рассказов бывших и нынешних сотрудников.

Этот козел всерьез спросил: не смог бы я перечислить ему на бумаге эти фамилии?

Я отговорился плохой памятью. И решил на этом закончить. Что поделаешь, если, по версии этого Бреннера, оружие, над которым работал в Штатах мой отец, до сих пор не потеряло своей актуальности, куда мне с моими вопросами!..

…Рюрик был весьма недоволен мной и не пытался даже скрывать этого. При последней нашей встрече, которая состоялась вчера во второй половине дня, он сказал, что я, возможно, — он подчеркнул интонационно это слово — совершаю грубую ошибку, доверяясь не официальной точке зрения, продиктованной интересами государственной безопасности, а мнениям случайных людей, страдающих, ко всему прочему, старческим склерозом в ярко выраженной форме. Правда, конкретных примеров не последовало.

Я постарался, елико возможно, смягчить атмосферу, сообщив, что как раз официальную точку зрения я имею. От мистера Бреннера, и благодарен ему за оказанную мне помощь. Что же касается «склеротиков», как он выразился, то это одни из немногих помнивших моего отца живым. А меня, как писателя, не могли не интересовать именно эмоции. Чего нельзя ожидать от официальных бумаг, которые обещал он мне сам еще при первой нашей встрече, весьма, кстати, продуктивной.

Наверное, я был исключительно вежлив. Рюрик велел принести мне тонкую папочку так называемого резюме о разносторонней деятельности частного института. Я стал внимательно рассматривать изложенные на русском сведения об акциях, семинарах, проблемах и так далее, а Рюрик, буквально нависая надо мной, комментировал те или иные положения.

Я был просто обязан быть предельно вежливым, иначе…

А что иначе? Негритянская банда в ночном сабвее? Или братва — пальцы врастопырку — в московском метро? Какая разница?

Проводил меня Заславский. Дождался, когда я прошел все контроли, махнул рукой и ушел.

И вот сижу в самолете, тщательно оберегая мою сумку, и пишу о своем освобождении.

Это были тяжелые две недели… Я безумно устал от напряжения. Потому что все вокруг было чужое. А с некоторых пор я стал ощущать и враждебность. Но теперь все! Свобода!

А махну— ка я к Лизке! Вот это действительно мысль. Потому что все мои впечатления должны теперь устояться, осесть тяжелым осадком, после чего, когда вода выпарится, начнется настоящая кристаллизация…

Лизка! К тебе обращаюсь я!

А сейчас я пофантазирую, чем мы займемся, когда я приеду…

…И я упаду,

Побежденный своею победой,

И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои!

Когда я вернусь…

Ах, Галич!

Ну так что ты там такое говорила?…»

Дальше Турецкий читать не стал, ибо остальное ему было известно. Как все-таки странно выглядит человек с собой наедине! И вор, и мент, и фраер в одном лице. Умница, позер, скотина… И труп. Словно угадал, цитируя Александра Галича, и свой собственный финал: «побежденный своею победой»…

Впрочем, скорее всего, не победой, а жадностью. Продать, рискуя собственной шкурой, подороже, — какая уж тут победа! Хотя в ее временном мире все понятия давно сместились и потеряли свой первоначальный, первородный смысл. Был презренным спекулянтом, а стал бизнесменом, то бишь Человеком Бизнеса! Вот уже и в Россию пришла западная чума: отнимают работу, заставляя спекулировать чем только возможно… Победители!

ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ИТОГИ

Собрались в кабинете Турецкого.

Меркулов сказал, что так ему удобнее: отвлекать не будут — а Клавдию предупредил, где находится, и велел ни с кем не соединять, кроме, разумеется, генерального. Но у того день был жестко распланирован, и в этом плане заместитель, курирующий следственное управление, не значился.

Грязнов, пока ехали с вокзала, острил на разные темы, пытаясь исподволь выпытать некоторые тайны пребывания «важняка» в Питере, поскольку даже от близкого товарища — имелся в виду, конечно, Гоголев — никакой стоящей информации не получил. Как ни подъезжал. Ну да, кремень человек!

Турецкий не «кололся». Чего он никогда не скрывал от своих товарищей и, естественно, от любимого начальства — он имел в виду Костю, — так это своих промахов, а пуще — обидных ошибок. Поэтому и отчет о поездке начал с потери части дневника Кокорина. Правда, благодаря Славе имелась копия, но от этого не легче.

— Почему же? — возразил насупившийся было Костя, не терпевший разгильдяйства ни в чем. — Теперь они знают, что конкретно надо искать. Начало и конец.

— Так, может, снять копии и со вновь найденных материалов, а затем передать им оригиналы? — с иронией спросил Турецкий.

Костя серьезно взглянул на него и ответил:

— Вопрос не так уж и глуп, каким ты хочешь его представить. Я подумывал над этим. Возможно. Но торопиться опять-таки не следует.

— Новая постановка?

— Диалектика, Саня.

Грязнов слушал и делал многозначительное лицо. С чего бы это они? Будто спелись.

— Что, пока меня тут не было, открылись некие обстоятельства?

— Вот именно, — как-то неохотно ответил Меркулов. — Я получил кое-какие сведения от нашего друга.

— С Чертановской? — догадался Турецкий.

— Вот именно.

— И что мы имеем с гуся?

— Тебе не надоело хохмить? — поморщился Меркулов. — Так вот, мы имеем информацию о том, что есть интересующая нас информация. Ясно?

— Уж куда больше! — невольно рассмеялись Грязнов с Турецким. Улыбнулся и Меркулов.

— Но я сказал, что староват для прогулок, а поскольку есть более заинтересованное, чем я, лицо, то оно и прибудет. То есть ты.

— И когда?

— А чего ждать? Сегодня вечерком, как стемнеет, и вали. У тебя ж вся картина на руках, а мне соображать да запоминать надо… У тебя, Вячеслав, как дела?

— Ну про киллера ты, Костя, уже в курсе.

— Я-то да, ты ему расскажи.

Грязнов начал повествование о том, как его служба вычислила-таки «официанта». Назвал людей, подтвердивших тождество некоего американца Думитриу Апостолу с фотороботом, составленным по описанию телохранителя консула. Словом, прошли по следу, который оборвался возле берлинского самолета. Дальнейший путь можно будет проследить теперь лишь по дипломатическим каналам. Либо через связи любезнейшего Александра Борисовича в американской криминальной полиции. Либо через Интерпол. Хотя последние не любят заниматься конкретно киллерами, все-таки их епархия — экономические преступления, наркота, торговля оружием. В конце концов, можно попробовать как-то поискать через Питера Реддвея. Все-таки Международный антитеррористический центр никто пока не собирался списывать со счетов. А Турецкому, как одному из заместителей начальника «Пятого уровня», так центр назывался в быту, что называется, и карты в руки. Только надо еще, правда, убедить толстого Пита, что убийство в «Мегаполисе» русского журналиста и американского консула есть акт терроризма, а не обычная сволочная уголовщина, настоянная на политике. Но у старины Питера нос таков, что его на мякине не проведешь. Стреляный воробей!

Турецкий подумал, что последнее очень бы пригодилось Питеру в его личную копилку всяческих русских идиом и специфических выражений, до коих Реддвей был великий любитель.

— А что? — изобразив глубочайшее размышление, добавил Турецкий. — Мы могли бы, в конце концов, и личную подругу нашего Кости задействовать!

Меркулов даже онемел от такой наглости. У него — подруга?!

— Я вспомнил мисс Джеми Эванс, Костя! Это уже не наш, это твой уровень. В конце концов, ты меня знаешь, я могу ради дела переспать с кем угодно — от жены министра до уборщицы в отеле. О Славкиных возможностях я уже и не говорю! А тут… — Он развел руками.

Меркулов переводил взгляд с одного на другого и, пробуя что-то сказать, лишь открывал рот, не издавая при этом ни звука.

— Ну вот видишь, ты даже дара речи лишился… Слав, ты не в курсе, за время моего отсутствия у меня в сейфе коньячок, случаем, не появился? Косте сейчас бы очень помогло.

— Ты циник и… бабник! — наконец сумел выдавить из себя Меркулов. — Вячеслав, я все делал, чтобы превратить его в интеллигентного человека! Но это была последняя капля.

— Костя, — серьезно поправил Грязнов, — ты забыл, что последняя была чуть меньше года назад!

— За это время, — расхохотался Турецкий, — у чаши заметно выросли борта! Так что поживем еще, не дрейфь!.. А ведь я серьезно, между прочим, ребяты, хлопчики мои дорогие. Сейчас я вам расскажу про одну шпионку, которую очень сильно любил папаша нашего покойного журналиста, из-за которого, собственно, и разгорелся весь сыр-бор. А также засекреченный американский атомщик. И уж тут — точно военная тайна. А вот великая политическая тайна заключается в тех документах, ради которых и произошли убийства в отеле. Но там оказались копии. А оригиналы — вот они тут, у меня.

И Меркулов, и Грязнов смотрели на Турецкого как на фокусника, который морочил им головы битый час, после чего сообщил, что вообще-то он не фокусник, а укротитель диких зверей. О чем же тогда говорили, обсуждали что?!

Выдержав паузу, Турецкий залез в сумку и достал свои находки. Разложил их на столе. И начал:

— Итак, здесь, в этой папке, деловая переписка директора нью-йоркского частного института «Российское общество», который занимался тем, что готовил перестройку в нашей стране, а заодно совместно с ЦРУ засылал сюда своих резидентов. Также оплачивал деятельность диссидентов, устраивал демонстрации всяких протестов, и прочее. Среди так называемых «засланцев» упоминается некий Музыкант, посещавший нашу страну в восьмидесятом и восемьдесят втором годах. Полагаю, что Костя со своими личными связями в Службе внешней разведки поможет установить эту личность. Меня вы знаете как признанного мастера версий. Так вот, могу предположить, что Музыкант вполне мог носить в то время, да и теперь, фамилию Клинтон. Билл Клинтон, господа. Впрочем, не ошибается только… Костя знает, кто не ошибается никогда. Откуда мой вывод? Интуиция, будь она неладна.

Турецкий подвинул папочку к Меркулову и продолжил:

— Все, конечно, нуждается в толковом переводе. На мой вкус, так я бы попросил этим заняться всем нам известного полиглота Дениску. Иначе тайна уплывет… Вот эти две стопки в клеточку. Это начало и конец дневника Кокорина, середину которого я доблестно прос… извини, Костя. Но у Славки она есть. Все, кроме концовки, дает возможность представить атмосферу в институте, где работал папаша Кокорина. Почему я упомянул о концовке? А потому что это эротические изыски автора по поводу героини, которая оказала нашему следствию неоценимые услуги: предоставила материалы, полагаясь на нашу совесть. Поскольку и для Кости, и для нас с тобой, Слава, это слово святое, предлагаю концовку изъять и запереть в моем сейфе как материал, не представляющий интереса для следствия. И наконец вот этот труд — иначе назвать не могу. Мемуары папаши, в которых даются эмоциональные оценки окружающих его людей, обстоятельств, касающихся ссылки, обмена, любовных похождений с вышеуказанной мною шпионкой. И так далее. Со шпионкой я беседовал лично в интимной обстановке. То, что я назвал «и так далее», еще прочитать не успел. Таков мой отчет. И последнее. Меня «пасли» изо всех сил. Шпионка явилась с магнитофоном, но я убедил ее выключить. Был полный консенсус. Вообще, у «соседей» в Питере получился явный облом. В этом смысле особая благодарность в приказе замначугрозыска Виктору Петровичу Гоголеву. Я кончил, господа! — Турецкий склонил голову. — Остальное — по мере.

— Ну что ж, — солидно заметил Меркулов, — вижу, что ты не только занимался обычными своими… Неплохо. В общем.

— Спасибо, благодетель, — тихо, опустив глаза, сказал Турецкий.

— Не юродствуй! — возвысил голос Костя. — Мы только начали. Это, как бы сказать, пока лишь промежуточные итоги. Но некоторые выводы мы уже сделать можем. Чем и займемся. А теперь, Вячеслав, доложи и ты, что слышно от наших «соседей»?

Турецкий с удивлением посмотрел на Грязнова. Тот пожал плечами:

— Пришлось.

— Ну да, стреляли… — подмигнул Турецкий.

— По моей личной просьбе Влад Богаткин постарался разузнать, по чьей конкретной команде ОПУ забегало. — Грязнов имел в виду Оперативно-поисковое управление ФСБ, бывшую «семерку». — Откуда уши торчат — из собственной конторы или из службы охраны и так далее. Должен заметить, что Влад постарался, в пределах дозволенного конечно.

— Фантастика! — Турецкий вскинул руки, как бы призывая в свидетели высшие силы. — Чтоб Влад!.. И безвозмездно? — Он взглянул на Грязнова подозрительно.

— Держи карман, — хмыкнул Грязнов, — станет он… Мзда как раз была. Пришлось отобедать.

— Грязнов! — сделал страшные глаза Турецкий. — И ты посмел отвести его к Рубену? Ты «засветил» точку?!

— А что мне оставалось делать? — оправдывался Слава.

— Минуту! — вмешался Меркулов. — О чем речь? Какой еще Рубен?

— Подожди! — отмахнулся совершенно без всякого почтения к начальству Турецкий. — Рубен — мэтр в «Узбекистане». Вот такие лагманы!.. — Он показал большой палец. — Слушай, Грязнов, тебя судить надо за предательство!

— Перестаньте валять дурака! — вдруг взвился Костя. — Здесь серьезные дела решаются, а вы балаган устраиваете!

— Ну Грязнов! Ну приспособленец! Ничего святого! — гнул свое Турецкий. — Я теперь понимаю, за что тебя генералом сделали! Вы, поди, потом и на нашей лавочке курили?… — Это уже он произнес совсем зловещим тоном.

Вячеслав удрученно молчал, кусая губу, чтобы удержаться от хохота.

— Курили, — с трудом выдавил он.

— Ну я ж говорил…

— Зато он мне выдал информацию.

— Мог бы и не выдавать… За такую цену! Я и сам знаю.

— Тогда говори: кто?

— Наумов, — спокойно сказал Турецкий.

— Кто тебе сказал?

— Сам вычислил.

— Но как?!

— Думал, Славка. Лежал и думал… Вот посуди. Откуда взялся Наумов? Он же не из того КГБ, который мы с тобой хорошо помним. Это новая генерация, либеральная. Та, что похваляется своими постоянными деловыми и не знаю уж какими там еще контактами с ЦРУ. Коллеги, одним словом. Если мои догадки по поводу Музыканта, которого, кстати говоря, кажется, звали Саксофонистом, верны, то в сокрытии откровенно позорящего главу великого государства факта должны быть заинтересованы прежде всего эти самые коллеги. На фоне всяких блядских скандалов…

— Фу-у! — поморщился Меркулов.

— Извини, Костя, я могу произнести это по-английски, но смысл-то не изменится. Так вот, на этом фоне новая волна, полагаю, ни им, ни, что самое странное, нам ничуть не нужна. Напротив — вредна. Поссоримся — денег не дадут в очередной раз. Надо смотреть на вещи трезво… чему нас постоянно учит наш лучший друг и учитель Константин Дмитриевич Меркулов. Перед которым я снимаю шляпу.

— Вот же босяк! — усмехнулся Меркулов. — И тут выкрутится! Да ты отродясь шляп-то не носил! Все в кепочке щеголяешь… И ту у Вячеслава стибрил, прости господи! Но ведь не Наумов же давал команду ОПУ!

— Все верно, — подтвердил Грязнов, — команда пришла от Коптева, зама директора ФСБ.

— А Коптева я помню еще замом у «академика», — заметил Костя, именовавший так по старой памяти бывшего директора Службы внешней разведки. — Смотри как закрутилось! А как ты говоришь, Саня, твою девочку-то зовут? Питерскую.

— Ирина Васильевна Косенкова. Все данные тут, — Турецкий показал открытую ладонь.

— Напиши мне, я запоминать не собираюсь.

— Йес, сэр! Только если она там работала под крышей нашего резидента, вряд ли разрешат ее открывать. Да нам, собственно, в этом и нужды особой нет. Хорошо, что, как я понимаю, ее деятельность со смертью физика Красновского никак не связана. С жизнью — да, но это совсем иная песня… Костя, а ведь у тебя в самом начале проскользнула одна оригинальная мысль, от которой ты быстро ушел…

— Только одна?

— Я сказал, оригинальная, — не обращая внимания на иронию, продолжил Турецкий. — Насчет раздела наших находок.

— Молодец, я все ждал, когда и ты начнешь думать по-настоящему. И в этой связи предлагаю тебе сделать следующее. Сформулируй нам с Вячеславом свою основную следственную задачу. Не вообще, а совершенно конкретно и… узко.

— В первый раз в жизни вопрос ставится таким образом!

— И тем не менее. А мы послушаем. Да, Вячеслав?

Грязнов кивнул с выражением восточного мудреца. У него здорово получалась этакая многозначительность. Особенно когда сказать было нечего.

— Если вопрос, я повторяю, ставится именно так, то — поймать и разоблачить убийцу двух посетителей отеля, один из которых гражданин Соединенных Штатов и высокое дипломатическое лицо.

— Все! Причина двух убийств, насколько я понимаю, тебе уже известна. Обозначим ее так — торговля государственными секретами. Мы разве обязаны знать, что это за секреты?

— Костя, но это же демагогия!

— Верно. Я просто проверяю на тебе варианты переговоров с Наумовым, с директором ФСБ, с одним из его замов, скажем так, лояльным к нам с тобой. Итак, нам чужие секреты не нужны. Поэтому мы их выделяем и передаем заинтересованным в них лицам. Мы в политику не лезем, а раскрываем исключительно уголовно наказуемые преступления. Не перебивай! — Меркулов остановил нетерпеливый жест Турецкого. — Далее. Тем самым мы прекращаем ненужное соперничество и получаем взамен признательность «соседей». И даже, если потребуется, определенную помощь. Хотя лучше обходиться без оной. Все литературные упражнения, как документы, не представляющие государственной ценности, остаются до конца следствия у тебя. Вячеслав мне уже показывал копию утерянного дневника, оригинал которого вполне может вернуться к тебе, если нам сильно потребуется, в чем я не уверен. Так вот, я просмотрел. Вся эта мышиная возня, закончившаяся убийствами эмигрантов-ученых, к нашему делу никакого отношения не имеет. Но! Чтобы ты окончательно не почувствовал себя обездоленным и обманутым в лучших надеждах, могу предложить вариант. Эти материалы со своими выводами и комментариями ты можешь передать той даме, о которой так неуважительно сказал в начале нашего разговора. Кроме того, насколько нам известно, у тебя имеются контакты и с Питером Реддвеем, и с нью-йоркской полицией. Действуй! Но основное твое задание — все тот же убийца, след которого тебе представили сыщики Вячеслава… И наконец, последнее. О Косенковой. Я полагаю, и не без основания, что там, где у меня состоится разговор, мне, скорее всего, посоветуют оставить эту девочку в покое. Она, кстати, где работает?

— В питерском отделении Манхэттен-банка.

— Ну вот видишь! И что, симпатичная?

— Костя, — засмеялся Турецкий, — мы все давно знаем, что ты — старый ловелас и дамский угодник. Но поверь мне, эта девочка сорока с лишком лет даже тебе не по зубам. О себе я уж и не говорю! Вот разве что Вячеслав.

— Все, закончили совет, а то вы забредете черт-те куда! Значит, если нет возражений, примем за основу. Сегодня ты, Саня, встреться с другом. А ты, Вячеслав, обеспечь ему полную… сам понимаешь. Мы пока еще, к сожалению, в состоянии конфронтации. И должны быть абсолютно уверены, что компромат будет передан именно в нужные руки. А поэтому, Саня, оригиналы компромата я заберу к себе, а ты сделай у Клавдии копию, которую передашь нашему другу. Постарайся быть максимально осторожным, не влипни в неприятность и не попади в аварию, и вообще, своей машиной сегодня не пользуйся. Впрочем, Вячеслав обеспечит.

— Да чего вы вдруг так всполошились? — удивился Турецкий.

— А после твоих фортелей в Питере, о которых нам с Костей уже хорошо известно, — ответил Грязнов, — ты кое-кого крепко обозлил. Именно поэтому Костя так и торопится сделать шаг навстречу. Я правильно понимаю? — Он посмотрел на Меркулова, и тот кивнул.

— Значит, Витька настучал-таки?

— Ничего он не настучал. Не будь мальчишкой, — сухо бросил Меркулов. — Он тебе верный товарищ и заботится в первую очередь о твоей же безопасности. Артист!.. — Нехорошо сказал, с укоризной.

— Ладно, я шучу. Я все понимаю. Но почему мы просто не можем позвонить тому же Наумову и все рассказать?

— А ты совершенно уверен, что это он? Тебе разве ни о чем не говорит пример его предшественника? А если это игра с противоположным знаком? Если кто-то именно добивается возможности завладеть этим компроматом? Хорошо мы тогда будем выглядеть!

— Ты прав, Костя, я не подумал.

— Вот поэтому ты до сих пор и не заместитель генерального прокурора! — с сарказмом заметил Костя.

Отомстил— таки.

— Согласен, — в который раз уже развел руками Турецкий. — Но ты походя кинул насчет передачи материалов в Штаты. Это-то как понимать?

— Сядешь в самолет, полетишь и вручишь лично. Чего непонятного? Тебе не привыкать. И вообще, все это мелочи. Не занимайся пустяками! — Костя начал раздражаться и поднялся. — О чем мы говорим? Только зря время тратим… Все, большой совет закончен. Занимаемся делами. Я из-за тебя, Александр Борисович, уже полдня потерял!

Когда Меркулов, забрав пластиковую папочку с материалами, удалился к себе, Грязнов сказал:

— Иди за ним, быстренько сделай нужные копии и заодно стрельни у Клавдии пару конфеток.

А сам достал из кармана своей роскошной генеральской куртки фляжку коньяка.

Потом они сели друг напротив друга и под коньячок стали обсуждать вопросы взаимодействия и транспортные проблемы. А когда прикончили, Грязнов отправился к себе на Петровку, а Турецкий, позвонив домой и радостно сообщив о своем возвращении, уселся, чтобы добить наконец рукопись Игоря Красновского. Ибо до вечера было далеко.

ИЗ ЗАПИСОК КРАСНОВСКОГО

Читать все подряд не было никакой возможности. Отчаянные вопли влюбленного физика изобиловали такими эпитетами, которые не приснились бы десятку самых замечательных графоманов. Любовная тоска перемежалась отчаянными проклятиями в адрес неверной богини. Местами автор впадал в такую экзальтацию, что Турецкий терял уверенность: да полноте, физик ли все это сочинял?! Сам он эту породу людей считал заведомыми сухарями, ничем, кроме формул, не интересующимися. А известные споры в шестидесятых между физиками и лириками вообще называл откровенной бредятиной, хотя сам в них, естественно, не мог участвовать — по малолетству. Словом, его точка зрения была тоже расхожей, как и любая противоположная.

Наконец он понял: экзальтация Красновского была не наигранная, а вполне естественная для него. Просто такой человек. Наверно, талантливый в науке, а в жизни — восторженное и обидчивое дитя, во всем взыскующее истины. От этого у него и протесты, и диссидентство, и в то же время совершенно непонятная покорность судьбе, а то вдруг бунтарство… Он, видимо, никогда не хитрил, ни под кого не подлаживался, был искренним во всем.

Но все равно эти литературные изыски действовали на нервы. Не Лев, поди, Николаевич! Да и сюжетец, прямо надо сказать…

Поэтому Турецкий старался не сильно раздражаться, к чему его подталкивал и почерк «писателя», а выбирать необходимую для дела информацию. Тонущую среди эмоций и пейзажей.

«…Меня встретил профессор Вышковский и выразил сожаление по поводу несвоевременного отъезда Николая Ивановича в отпуск. Он замечательный человек, в нашем ВАКе его бы попросту выставили на посмешище. Надо ж такое сочинить! «Особенности экономических моделей стран третьего мира на этапе перехода от социализма к рыночному капитализму». И он читает лекции по всему миру. И всем, оказывается, интересно. Так вот, зачем же Брутков не вовремя оставил стены института? Ведь экономическая группа, при поддержке самого Леонтьева, намерена выдвигать Николая Ивановича на пост директора. Михайлов, со своей беспричинной жесткостью и полной несамокритичностью, не устраивал практически большинство штатных и нештатных работников института.

Должен заметить a propos, что разговоры на эту тему уже были. Но Брутков почему-то старался в них не участвовать. Я понимаю, щепетильность ученого! Да, но из-за этого не должна гибнуть идея.

А идея такова, что частный институт, являющийся духовным достоянием прежде всего российского общества, не должен становиться вотчиной человека, страдающего чрезмерными амбициями личного свойства. На этом уровне Брутков с его взвешенными рекомендациями и способностью к компромиссам был бы гораздо полезнее для общего дела. Да и у Рюрика Алексеевича ведь никто не собирается отнимать власть. Есть направления деятельности, в которых он чувствует себя словно рыба в воде, вот и пусть старается дальше на благо новой России. А что белого коня до сих пор никто не предлагает ему для триумфального въезда в Первопрестольную, так известно: за спрос денег не берут. Знать, не по чину.

Но я уже принял приглашение Николая Ивановича и еду к нему в «Медвежий угол», как он назвал свое бунгало у озера Шамплейн, в штате Нью-Йорк. Я уговорю его не конфронтировать с Михайловым, а с нашей общей помощью найти золотую середину деловых взаимоотношений, оставив за Рюриком, раз он настаивает, международную сферу.

Очень было мне лестно, хотя и странно слышать от Вышковского, что на группе рассматривалась, оказывается, и моя кандидатура на кресло заместителя Бруткова. Вот уж никак не могу представить себя в подобной роли. Никогда ж никем не руководил! Кроме самого себя, разумеется. А у «старика» вопрос подчинения никогда не поднимался вообще. Вот Истина в своем первозданном значении! Зачем же он ей, зачем?!»

Дальше снова пошли эмоции. О предательстве Ирины. Их было достаточно для того, чтобы заснуть, если читать все подряд. Турецкий листал, бегло просматривая страницы — тоже своеобразный дневник путешественника. Во времени. Подумал, как, однако, похожи отец с сыном — и не только почерком, от которого тошнит, но и манерой общения с читателем, в котором каждый из авторов видит прежде всего свое собственное зеркальное отражение. Вот он наконец приехал. Все. Следующая запись пошла, вероятно, спустя некоторое время, когда улеглись первые волнения по поводу случившейся трагедии.

«…Я не могу писать. Просто заставляю себя, чтобы после не упустить деталей. А все происшедшее выглядит как какой-то невероятный рассказ из времен Фенимора Купера…

Очень приятный человек, сосед Бруткова, мистер Генри Салмон, чье бунгало «Волчье логово» — так они в шутку называли свои владения — расположено в полутора милях вверх по озеру, ехал на велосипеде по тропинке в Платсберг. И где-то на полпути к «Медвежьему углу» вдруг увидел на земле совершенно отчетливые следы крови, которые вели к обрыву над озером. Заглянув вниз с карниза, мистер Салмон пришел в неописуемый ужас: там, зацепившись ногами за колючий кустарник, лицом вниз висел мертвый человек, в котором, он мог бы поклясться, узнал своего соседа-профессора, выходца из России.

Полиция из Платсберга прибыла часа два спустя. Не без труда из-под обрыва вытащили тело, естественно, оно было опознано мистером Салмоном, после чего увезено в город. Полицейские пошарили под обрывом, но ничего не обнаружили, так как было уже достаточно темно. Тело, по утверждению полицейского врача, пробыло на месте гибели почти сутки. То есть профессор Брутков был убит накануне часов в пять-шесть вечера, когда совершал свой обычный моцион перед ужином. Характер ранений, представлявших многочисленные рваные глубокие порезы затылка, задней части шеи и спины, позволяет предположить, что нанесены они диким зверем, с которым нечаянно столкнулся человек. Таким зверем в этих краях можно назвать взрослую рысь. Она, по утверждению старожилов и охотников, кидается на добычу сверху и сзади. Вероятно, так и произошло. Зверь кинулся, человек оступился и свалился с обрыва.

Я не знаю, что двигало мной, когда я уговорил Петра Ильича Суркина, проживающего в «Медвежьем углу» со своей пожилой супругой Катенькой в качестве сторожа, истопника и… мажордома, вместе со мной пройти последний скорбный путь Николая Ивановича.

Мы шли по неширокой, хорошо утоптанной тропинке, и Петр Ильич печально рассказывал мне, что в тот день Брутков ожидал гостей. Он был уверен, что я приеду к нему двумя днями раньше, как мы, собственно, и договаривались, но я задержался из-за каких-то непредвиденных и необязательных дел. А не задержись я, возможно, ничего бы и не случилось… Воистину Бог располагает…

Но вместо меня утренним поездом к нему приехал мужчина средних лет, плотный, приземистый, с темным венчиком волос вокруг лысины и длинными усами. По описанию я сразу узнал Сергея Яковлевича Сахно, помощника Михайлова. Его еще тайно называют рюриковским Берией. У хозяина с гостем состоялся громкий, но невнятный разговор, после которого явно раздосадованный гость, так и не отобедав, спешно убыл в Платсберг на вечерний поезд в Нью-Йорк, а Брутков, нервный и разгоряченный, отправился на обычную свою прогулку, чтобы проветриться и успокоиться. И вот чем все закончилось.

Конечно, никакой я не куперовский Следопыт и не ищейка из полиции, тем более что до меня здесь, на месте гибели дорогого мне человека, уже успели побывать и все истоптать десятки людей. Но меня не оставляло какое-то неясное внутреннее убеждение, что производимый вечером осмотр мог показать не все. Откуда это? Сам не пойму. Не знаю, гложет, поэтому я и попросил Петра Ильича прихватить с собой на всякий случай веревку. Я хотел сам спуститься на то место, где лежал, а точнее, висел Николай Иванович. Странно, что и Петр Ильич не удивился моей просьбе. Может быть, это ощущение возникло оттого, что на мой вопрос: часто ли в здешних местах дикие звери нападают на людей — Петр Ильич, как старожил, усомнился. Разве что весной, когда у них детеныши, а так… что-то давно никто не рассказывал.

Одним словом, я спустился по веревке на самое дно обрыва и там обнаружил именно то, что интуитивно искал. Это был довольно красивый нож в виде распластанной в прыжке лисицы, с выкидывающимся лезвием. И рукоятка, и само лезвие почернели от крови. Романы я не читаю, но в кино, помню, видел, что опытные детективы берут улики не голыми пальцами, а сперва накинув сверху платок. Вероятно, чтобы не стереть ненароком следы рук преступника. Я сделал то же самое. Потом, уже в доме, мы втроем, то есть в присутствии супруги Петра Ильича, ну просто изумительной Катеньки, рассмотрели этот нож. Но самое примечательное заключалось в том, что я узнал его. Я вспомнил, что видел этот хулиганский выкидной нож в руках у господина Сахно. Да, именно у него! Я написал своеобразный протокол по поводу находки, осиротевшие хозяева подписали его. А я сверх прочего еще высказал предположение в постскриптуме о возможной принадлежности этого орудия убийства. А также о факте посещения дома Бруткова вышеуказанным господином Сахно, прибывшим тогда-то и тогда-то отбывшем, что никем из полиции не проверялось, однако же факт весьма неприятного разговора хозяина с гостем имел место, что также подтверждалось свидетелями, поставившими свои подписи, число, месяц и год.

Расставание было печальным. Мы словно догадывались, что больше никогда судьба уже не сведет нас. У каждого своя дорога, свой груз, свои грехи. Суркин безумно сожалел, что не смог сам отыскать Бруткова ни в тот день, ни на следующий, будто это что-то изменило бы…

В полиции Платсберга мне сообщили, что за трупом погибшего профессора приезжали из Нью-Йорка, туда же забрали и дело о смерти, поскольку покойник оказался видным человеком и у нью-йоркской полиции, видно, имелись какие-то свои соображения. А здесь дело было, по сути, закрыто в связи с отсутствием иных версий, кроме первоначальной. Да и все факты указывают именно на это.

Я не стал ничего говорить и не решился демонстрировать свою находку. Тем более что и дела-то здесь уже не было. Но и оставлять нож без внимания я тоже не собирался…

…В институте скандал! И я тому причиной.

Должен сказать, что детектив из меня никогда не получится. Нож пообтерся у меня в кармане и стал выглядеть как обычно. Правда, кровавая чернота все-таки осталась.

Мы собрались в кабинете Михайлова на скорбный ученый совет, чтобы отдать последний долг ушедшему от нас другу. За длинным столом и вокруг него собралось более сотни сотрудников и гостей, пришедших почтить память Николая Ивановича.

Михайлов был в ударе. Он произнес столь умную и прочувствованную речь, что, вероятно, не у меня одного на глаза навернулись слезы… Да, слаб человек, о как слаб!

Говорили другие, а я наблюдал за Сахно, сидевшим наискосок от меня, справа и сбоку от Михайлова. Он был мрачен, под стать моменту. Как бы готовя некий театральный эффект, я опускаю руку в карман, нахожу там нож, под столом раскрываю его, вздрагивая невольно от щелчка вылетающего лезвия. Затем так же медленно кладу его на стол перед собой и разворачиваю платок, в котором он находился. Некоторые заметили, заинтересовались, потянулись. Кто-то хотел даже взять в руки, но я остановил. Речи сами по себе прекратились, и все уставились на этот нож.

— Сергей Яковлевич, — услышал я голос сзади, — так вот же он! А вы все переживали потерю! Но почему он такой черный и грязный?

Настал мой момент. Я встал и твердо заявил:

— Он не грязный, господа. Это почернела на нем кровь Николая Ивановича Бруткова. Нож, который не обнаружила полиция и который нашел я под обрывом, где находился упавший труп.

Тишина вдруг наступила такая, что мне сделалось страшно. Но я выдержал эту паузу. Я сказал:

— Не трогайте его, господа, на рукояти ножа следы пальцев убийцы. И вот что я вам сейчас прочитаю…

С этими словами я достал из кармана лист своего доморощенного протокола и в абсолютно мертвой тишине зачитал написанное. Включая подписи свидетелей и число.

Что тут поднялось!

Нет, я не могу описывать, потому что разразилась самая настоящая буря. Все орали друг на друга, присутствующие мгновенно, как по чьей-то команде, разделились на два непримиримых лагеря, посыпались оскорбления, угрозы, кто-то взметнул кулаки…

Успокоились с большим трудом. Я же стоял, сторожа, чтобы под шумок нож не исчез. Сахно, я заметил, среди присутствующих уже не было. Со всех сторон посыпались советы, что свою находку, а также составленный протокол я должен немедленно передать в полицию, чтобы дело о гибели профессора переквалифицировали в дело об убийстве. Профессор Вышковский, пользующийся большим авторитетом в экономической группе, предложил компромисс. На этом прекратить траурное совещание, отложив его окончание до лучших времен, а мне он предложил свой автомобиль, чтобы доставить находки в криминальную полицию. Также он сообщил, что немедленно свяжется с отделением ФБР для того, чтобы там взяли дальнейшее расследование под свой контроль.

Михайлов был бледен как полотно.

Перед тем как покинуть собрание, Вышковский обратился к присутствующим и предложил в ближайшие два-три дня продолжить обсуждение возможных кандидатов на пост директора нашего института. И, что действительно прозвучало лично для меня громом посреди ясного неба, он предложил обдумать до заседания совета среди прочих кандидатур мою… По-моему, он зря это сделал. Он поторопился. Ведь, как говорится, прах еще не остыл… Но все равно было чрезвычайно лестно. Ведь мое имя названо в присутствии большинства видных сотрудников института с громкими и весьма достойными именами…»

Далее снова следовал поток эмоций в связи с выдвижением, обсуждением и, наконец, утверждением Игоря Владимировича Красновского кандидатом для внесения в бюллетень по голосованию. Выборы должны были состояться перед летними отпусками сотрудников.

«…Мистер Майкл Эллиот, представитель нью-йоркского отделения ФБР, пригласил меня для разговора по поводу моего заявления в полицию. Седой и вполне благообразный господин почему-то стал расспрашивать меня не о деле, а о том, какие документы передал мне незадолго до смерти Брутков. Вот уж поистине в огороде бузина, а в Киеве дядька!

Я сознательно не пишу многое из того, о чем бы очень хотелось сообщить потомкам. Но… Обстоятельства нашей жизни складываются таким образом, что в иных ситуациях приходится быть неискренним даже с самим собой. И вообще, я думаю, что, если эти мои записи попадут в нехорошие руки, никто ничего опасного в них не найдет. Я решил, что передам рукопись Женечке, она у него будет в полнейшей сохранности. А кое-что добавлю на словах. Не думаю, что во мне вдруг может возникнуть надобность, но кто знает! Не хотелось бы уходить бесполезно…

У меня здесь немного искренних друзей, но они есть. И, к счастью, знают друг друга.

Мистер Эллиот вызвал у меня массу неприятных ассоциаций. Он был неинтересен и коварен. Он не поставил ни одного вопроса прямо, а все — с подтекстом. Так что и мои ответы при желании можно было бы трактовать и так, и этак — в любую пользу.

Итак, я ничего, ничего, ничего, ничего, абсолютно ничего — я пять раз жирно подчеркиваю эти слова, — ничего не знаю о каких-то документах Бруткова. И завещания профессора не видел. И Петр Ильич мне ничего, ничего и ничего не передавал. И вообще, мы плохо знакомы, а поэтому у нас не принято обсуждать чужие проблемы.

Кажется, он понял. Я попросил его вернуться к моему делу. Он и сделал это, но очень неохотно, заметив, что на ноже ничьих следов, кроме моих собственных, не обнаружено, что это была не засохшая кровь, а обычная грязь, которая просто отвалилась, обнажив чистую и блестящую поверхность кости рукояти и металла лезвия.

Фантастика! Они что же, сумели подменить нож?! А мой протокол?

Кстати о протоколе. Он, оказывается, не имеет никакой юридической силы, ибо составлен не ответственным за расследование лицом, а посторонним, к тому же заинтересованным в деле. И вообще, с таким же успехом следствие может заподозрить в убийстве и меня. Следы пальцев-то мои. А между тем господин Сахно представил алиби. Он не посещал профессора в указанные в моем заявлении сроки, а находился в Бостоне, что подтверждено рядом лиц, с которыми он там общался. При допросе проживающие в бунгало Петр и Екатерина Суркины были предупреждены, что за дачу ложных показаний они могут быть лишены «грин-карт», дающей им право проживания на территории Соединенных Штатов Америки. Свои показания по поводу личности господина Сахно они не подтвердили. Да, кто-то был, поругался и уехал. А кто — откуда им знать?!

Действительно, откуда, если им практически официально пригрозили высылкой! Прав, ах как тысячу раз был прав Николай Иванович! Но сам же и попался на удочку негодяев и… убийц — со своей утонченностью натуры и благородством мыслей…

Страницы кончаются, надо бы их как-то переплести, что ли. Попрошу об одолжении Женечку. Жаль, что у них с Савелием нет общей платформы. А может, это и к лучшему?…»

Вот на этот раз все. Точка поставлена. И внесена полнейшая ясность во все дальнейшее. Возвращаясь домой — это было где-то через неделю после посещения отделения ФБР, — профессор Красновский погиб при невыясненных обстоятельствах. Его тело было найдено в вагоне метро. Бумажник отсутствовал. На теле имелись две глубокие ножевые раны. Обе, по заключению медиков, оказались смертельными. То есть любой второй уже не требовался. Контрольный «выстрел» по нью-йоркски?

Расследование по требованию директора института Михайлова проводила криминальная полиция совместно с ФБР. Вывод о негритянской банде грабителей и убийц был взят не с потолка. Позже были задержаны некоторые участники этой банды, которые подтвердили, что среди их жертв вполне мог быть и этот «рассеянный джентльмен»…

Турецкий закрыл крышку переплета, сработанную, как теперь стало ему понятно, трудами Евгения Всеволодовича Кристича, которому оставил свою рукопись Красновский. Ясно стало, что, скорее всего, после смерти Бруткова именно Суркины передали по завещанию Бруткова ценные бумаги Красновскому. А вот каким образом они попали из сейфа Михайлова к Николаю Ивановичу, об этом уже, вероятно, никто никогда не узнает. Но Михайлов искал их и, догадываясь о владельцах, убирал последних без всякой пощады. А там и следы затерялись.

Даже ФБР сумел подключить! И уж если из-за них и сегодня продолжают убивать людей, значит, их опасное действие не кончилось. Турецкий, это и по тебе… звоночек?… А он все-таки оказался ничего, этот мужик…

ПРИВЕТ ОТ ПОРФИРИЯ ПЕТРОВИЧА

Интересно устроена голова, размышлял Турецкий. Вот человек читает, впитывает информацию, которая раскладывается по полочкам, то бишь по соответствующим клеточкам в мозгу, по пустующим ячейкам, причем вроде бы даже независимо от желания самого человека, а он в это время думает совсем о другом, строит планы, решает какие-то хитроумные задачи, не говоря уже о том, что сочиняет козни своим недоброжелателям. А у следователя, между прочим, настоящих недоброжелателей пруд пруди!

Вот и он, пока читал записи Красновского, все время прикидывал: ну хорошо, компромат в конце концов отдать надо, но ведь мемуарная лирика если и несет в себе информацию, то уж никак не государственного значения, и определенно представляет интерес. Зачем же отказываться и от нее? Тем более когда на этом интересе можно очень хорошо поиграть, а кое-кого и крепенько прищучить… Турецкий набрал по внутренней связи номер Меркулова:

— Костя, у меня явилась идиотская идея.

— Да? — Меркулов выдержал паузу, как великий актер, и снисходительно пригласил: — Заходи!

А это уже точно из Верещагина, которому было обидно за державу.

Пока шел извилистыми коридорами, ковровыми дорожками и лестничными пролетами, мысль сформулировалась окончательно…

Меркулов, занимая высокий государственный и юридический пост, в глубине души оставался нормальным человеком, который, несмотря на различные, в том числе и возрастные, недомогания, и «тяпал» иной раз с друзьями, и пирожками со Столешникова закусывал, и… Словом, как в старой припевке, ставшей гимном давно прошедшей юности:

Я просыпался на рассвете,

Был молод я и водку пил,

И на цыганском факультете

Образованье получил…

Вот поэтому ему и понравилось предложение Сани — пусть хулиганское, в чем-то мальчишеское, но несомненно талантливое.

А Турецкий, покинув кабинет, навис над млеющей Клавдией Сергеевной и сказал, что сейчас с ее помощью собирается проделать несколько чрезвычайно секретных, но очень приятных операций. Клавдия машинально подалась полной своей грудью навстречу. Турецкий не возражал бы, но он имел в виду ксерокс. И чтоб о том не знала ни одна посторонняя душа. За отсутствием лучших перспектив Клавдия предложила свою помощь. Турецкий охотно принял ее — в весьма небольших дозах и только там, где требовалась аккуратность чувствительных женских пальчиков. Он поручил ей расшить литературное изделие Красновского — Кристича, чтобы иметь возможность сделать полноценную копию отдельных эпизодов. Вся рукопись в массе своей интереса для задумки Турецкого не представляла.

Когда совместная работа была завершена, Клавдия получила наконец причитающуюся ей награду, увы, лишь малую часть желаемой — Турецкий нежно, но и очень пылко запечатлел на ее шее, за ухом, приподняв игривый локон, продолжительный поцелуй. И сознание Клавдии едва не отключилось, чтобы уж заодно предоставить в распоряжение этого негодяя Сашки и все остальное. Как это уже случалось. Но не в производственных же условиях! И разум возобладал.

Турецкий отбыл восвояси, а Клавдия принялась обильно пудрить пылающие щеки и полную шею…

Следующий этап должен был помочь ему одолеть Вячеслав Иванович Грязнов. Начальник МУРа охотно откликнулся на звонок и выслушал тезисы. Согласился. Затем сам снял трубку и позвонил в редакцию газетного еженедельника «События и люди» заместителю главного редактора Рэму Васильевичу Зотову. Тот, к счастью, оказался на месте. Правда, собирался выехать в город, но Грязнов убедил его отложить ненадолго газетные дела и посетить Петровку, 38, для беседы по поводу ряда открывшихся фактов, связанных с делом об убийстве их сотрудника, журналиста Кокорина.

Все выглядело вполне официально, хотя в голосе генерала милиции не звучало повелительных ноток. Но ведь известно, что в подобных случаях, когда приглашает чиновник такого ранга, отказываться как-то не очень прилично.

Рэм согласился, но попросил немного времени, чтобы сориентироваться в собственных делах. Грязнов не возражал. Он понимал, что, если трусость и страхи Зотова вызваны именно теми причинами, о которых догадывались они с Турецким, журналисту надо дать время связаться с куратором, поставить в известность о приглашении и оговорить дальнейшие действия. То есть ничего нового. И все это естественно. В том случае, если… Впрочем, в этом «если» Грязнов почти не сомневался. А Саня предложил совершенно отличный игровой вариант. Вот об этом и думал сейчас Грязнов.

Предложение этого милиционера было очень некстати. Рэм уж надеялся, что от него благополучно отстали: мало ли кто, что и кому обещает! А если нет почвы для общения, зачем разговаривать? Но почва, оказывается, нашлась. Рэм себя не считал трусом, но терпеть не мог ситуаций, в которых вынужден был играть роль того незавидного цветка, что, по образному выражению, болтается в проруби. В этом случае человек как бы не зависит сам от себя, подчиняясь, вынужденно, разумеется, опасному воздействию посторонних сил. Положение, в котором он оказался благодаря минутному испугу и помрачению разума — сегодня он был бы тверд и непоколебим, как скала! — вынуждало его быть предельно осторожным и ничего не обострять без необходимости.

Таким обострением ему представлялось в данный момент, во-первых, приглашение в МУР, а во-вторых, необходимость по этому поводу ставить в известность Бориса Николаевича. Глупо это все, конечно, но что поделаешь! В данном случае обстоятельства гораздо выше человека…

Тем более что если уж его «завербовали», как они полагают, то наверняка не оставляют без своего внимания, без проверок. Это обычно, как не раз читал Рэм в художественной и документальной литературе, всегда делается на первых порах, пока в агенте не уверены стопроцентно. Да и потом тоже проверяют. Недаром же Рейган с таким вкусом цитировал эту русскую пословицу! Словно указывал: все вы, русские, тут со своими потрохами.

Но все же один факт говорил в пользу Грязнова, этого Рэм отрицать не мог. Генералу почему-то верилось. Вот седому Борису Николаевичу с его Достоевским — нет. От того веяло холодом. А от Грязнова — хорошим российским прямодушием. Этот и по морде даст, и рюмку с тобой искренно выпьет. И тем не менее рисковать не хотелось.

Рэм открыл в записной книжке — век бы его не знать! — телефон, который был установлен, судя по цифрам, наверняка где-нибудь в Солнцеве, и набрал номер. Со стыдом вспомнил свою кличку — Поэт и почувствовал новый прилив неприязни к человеку, которому звонил. Там сняли трубку, спросили:

— Вам кого?

— Мне бы Бориса Николаевича, хочу ему стихи показать. Вообще-то я поэт.

— Понятно. Вы на службе?

— Да.

— Вам перезвонят.

Потянулись минуты неприятного ожидания. Наконец раздался звонок. Рэм без желания поднял трубку:

— Зотов слушает.

— Привет от Порфирия Петровича. Я слушаю тебя.

Зотов не мог не узнать этот низкий, глуховатый голос.

— Мне позвонили из МУРа, просят приехать. Что-то есть по Вадиму.

— Очень хорошо, поезжай. Вернешься — позвони, договоримся о встрече.

— А это… обязательно?

— Что, встреча? А как же! Расскажешь. Подумаем. Пока.

Крепкий крючок! Будь они все прокляты! Зачем это все, кому нужно, что за идиотские игры!.. А куда деваться?

Рэм, конечно, имел бы все основания попросить у генерала машину. Им он, в конце концов, нужен, а не они ему. Но как-то сразу не сообразил, а теперь уже неловко. Он пошел к главному редактору в надежде, что найдется транспорт, который подбросит его по Садовому хотя бы до «Эрмитажа», а там пешком два шага.

Леонтий Натанович не удивился — память о Вадиме Кокорине была еще слишком свежа — и позвонил в отдел распространения. Потом сказал, что свою машину дать не может, поскольку сам уезжает, но в обратную сторону, на «Добрынинскую», а к «Эрмитажу» сейчас пойдет «сапожок» — старый «Москвич»-пикап, развозящий газеты по киоскам, и он закинет прямо на Петровку.

— Потом расскажешь? — И махнул рукой. Главный был человек с пониманием. Он не раскачивался сам и «лодку» свою тоже не раскачивал. Оттого с ним и работалось достаточно свободно. А уж это — свободу выбора — хлебом не корми, но предоставь журналистам…

В кабинете начальника МУРа Зотов не без удивления увидел следователя Турецкого из Генеральной прокуратуры. Который очень желал в прошлый раз выглядеть собратом по профессии. Но Рэм напрасно иронизировал по этому поводу. Он выбрал минутку и покопался в библиотечном каталоге редакции. Там в разделе публикаций на юридические темы фамилия Б. Александрова встречалась одно время довольно часто. Взяв одну из публикаций за девяносто шестой год в газете «Новая Россия», Рэм понял, что это вполне ничего. Конечно, говорить о журналистском блеске трудно, но сам материал, логика, мысль были достаточно крепкими и убедительными. Как у всякого научпопа. А статья, собственно, этим и отличалась: популярно объясняла некоторые сложные юридические пассажи. Так что следователь не лукавил, не набивался в коллеги, хотя… Сам-то Рэм считал себя журналистом до мозга костей. Профессионалом.

— Привет, коллега! — с улыбкой приветствовал Рэма Турецкий. — Вячеслав Иванович, не прикажешь своим угостить нас кофейком, что ли, за неимением другого? — И по-приятельски подмигнул Зотову.

Генерал нажал на кнопку связи и строго сказал в микрофон:

— Три кофе, пожалуйста.

Пока Рэм осваивался, пока пожилая секретарша начальника расставляла на приставном столике чашки с кофе и сахарный песок, Турецкий достал из своего потертого портфеля пачку листов и стал их просматривать, некоторые откладывая в сторону. Потом он часть из них скрепил металлической скрепкой, которую бесцеремонно взял из коробочки на столе генерала с таким видом, будто он здесь если не хозяин, то, как говорится, большой друг дома, и протянул их Рэму.

— Давайте не стесняйтесь — пейте кофе и поглядите на этот текст, который вам может показаться знакомым.

Рэм начал читать, но через минуту воскликнул:

— А чего вы мне дали? Я же все это знаю! Вы же от меня… — Он быстро взглянул на Грязнова, но генерал успокаивающе поднял ладонь. — Я ведь сам отдал вам этот дневник Вадима.

— Нет, — возразил Турецкий. — Вы правы в одном, и это меня радует. Вы узнали почерк Вадима. Все верно, это из его дневника. Но я почти уверен, что вы эту его часть — начальную — не читали. Она находилась совсем в другом месте, где мы ее и обнаружили. Как, кстати, и окончание. А знаете почему? Потому что эти странички представляли и для него, а тем более для вас несомненную опасность. Но вы читайте, я подожду.

Они не пялили глаза на Зотова, но ни одно движение, как говорится, мускула на его лице, ни один жест Рэма не проходил мимо их внимания. И очень скоро они обнаружили, что Зотов читал те странички, где довольно подробно описывался факт вербовки Кокорина неким Борисом Николаевичем.

Почему Александр для начала дал именно этот кусок? Он хотел быть уверенным в том, что подозрение Вячеслава не лишено оснований. Однако дальнейшее превзошло все ожидания.

Зотов вдруг вздрогнул, будто от удара электрошока. Еще ничего не понимая, взглянул на Грязнова, на Турецкого, потом снова уткнулся носом в текст, а лицо его и шея стали неудержимо краснеть. Это при его-то бледно-сморчковом колорите?

Александр отвернулся, чтобы не смущать его взглядом, но и не настолько, чтобы вообще не видеть. Грязнов наблюдал сквозь скрещенные перед лицом пальцы — в позе задумчивого вахтера, определяющего проходящих посетителей по цвету и форме обуви.

В общем, обоим все стало ясно, оставались некоторые детали для уточнений.

Рэм дочитал, долго молчал, не поднимая головы, а когда посмотрел на присутствующих, лицо его было бледнее обычного.

— Какая подлость… Зачем вы мне это дали?

— А вы бы не хотели опубликовать этот отрывок в своей газете? — спокойно спросил Турецкий.

Зотов смотрел на него как на ненормального:

— Вы… всерьез?

— А почему бы нет? Разве вашим читателям не интересно будет знать, что иногда происходит с нормальными людьми, увлекающимися литературой, женщинами, компьютерами, когда к ним является некий тип и передает привет от Порфирия Петровича, а?

Из Рэма будто вмиг вышел весь воздух.

— Но я же ничего не сделал… — странным голосом почти прошептал он, и Грязнов с Турецким переглянулись.

— А при чем здесь вы? — возразил Турецкий. — О вас тут и речи нет. Вернее, любое упоминание в тексте запросто можно вычеркнуть. Как и фамилию девушки. А остальное разве у вас лично не вызывает никаких чувств протеста? Резкого неприятия? Впрочем, на такой шаг не всякий способен, это верно. Особенно когда ты реально чувствуешь угрозу. Я вас понимаю, Рэм Васильевич. Конечно, опасно. А что в нашей жизни не опасно? Вадим-то наверняка решился, несмотря на обстоятельства, изложенные в его, назовем это так, покаянии. Но его, к сожалению, понесло не в ту сторону. За что он сразу же и поплатился. Ну ладно, оставим пока этот вопрос. Еще кофе? Вы себя не очень хорошо чувствуете? Вид усталый, да… А разговор у нас пойдет несколько о другом. Будем считать, что мы пока проверяли друг друга, хорошо? — улыбнулся Турецкий.

Но Зотов и не думал включаться в его дальнейшую игру, он напряженно молчал, и Турецкому теперь требовалось вывести его из этого состояния.

Он стал рассказывать, как совершенно неожиданно для себя сыщики обнаружили-таки в Вадимовой квартире тайник. Детали поиска обсуждать нет нужды, но находка там оказалась действительно интереснейшей. Чисто по-человечески. Как всякий личностный документ. Но когда та или иная личность становится участником важных общественных событий, подобные откровения, случается, становятся в некотором роде историческими свидетельствами.

— Не так ли, Рэм Васильевич? — учтиво спросил Турецкий и, в ответ на утвердительный кивок, продолжил: — Если мне не изменяет память, вы собирались публиковать цикл материалов Кокорина именно в том русле, в котором мы сейчас рассматриваем найденные документы. Разве ваше желание прошло?

— Видите ли… Кокорина теперь нет. То, что он хотел и как видел… это дело его совести и профессиональных качеств.

— Вы так полагаете? Ну что ж, очень жаль. Надеюсь, ваш редактор Леонтий Натанович целиком разделяет вашу точку зрения?

— Мы не говорили на эту тему, но… как заместитель редактора я…

— Как странно, Вячеслав Иванович, — обернулся к Грязнову Турецкий, как бы полностью игнорируя Зотова, — исходя из невеликой, правда, собственной журналистской практики… да, впрочем, в принципе из обыкновенной профессиональной этики, я всегда думал, что коллеги, изрекающие на могиле высокие слова, вслед за тем видят свой моральный долг в продолжении дела, не законченного их безвременно ушедшим товарищем. Это ж не только в журналистике, верно?

— А как же! — солидно ответил Грязнов. — А ты возьми хоть наши дела! Раскрывает опер преступление. Его убивают бандиты. Что же, выходит, гуляй себе теперь преступник? Нет, брат, другие продолжают его святое дело!

— Ну правильно — это аксиома, — со скрытой усмешкой подтвердил Турецкий. — Своего рода ликбез для определенной категории сознательных граждан. Значит, Леонтий Натанович не решится. Как и вы, уважаемый, да?

— Я этого не говорил, — вдруг горячо запротестовал Зотов. — И вообще, я считаю, что вести разговор на эту тему, не видя материалов, не зная, в сущности, о чем речь, о каких проблемах и прочем, не только непрофессионально, но даже в некоторой степени, извините… безнравственно!

«Сморчок» наконец-то показал норов!

— Ух ты! — воскликнул Турецкий и засмеялся, увлекая и Грязнова. — Ну наконец-то, кажется, прорезался! А я уж было подумал, что он так и будет теперь убаюкивать свою обиженную совесть! Слушайте, Рэм, неужели на вас, взрослого человека, до такой степени подействовал какой-то привет от Порфирия Петровича? Как там его кличет Вадик? Борис Николаевич? Или кто-то другой?

— Я не понимаю причину ваших провокаций и потому отвечать не могу и не буду.

— Вот в чем дело! Вячеслав, по-моему, он решил, что мы с тобой собираемся его перевербовывать. Нам это нужно?

— Мне? Нет.

— А мне — тем более. Тут в другом дело, Рэм. Я, наверное, был бы не прав, если бы заявил, что эти люди совсем уж никакой опасности не представляют. Но все это не смертельно. А потом, не всегда мысль изреченная есть ложь, тут наш классик был не прав. Иногда вовремя и открыто произнесенное слово наглухо запечатывает рты всякого рода проходимцам и вообще негодяям. Кому охота своим делом подтверждать обидную оценку? Я не прав?

Зотов неопределенно пожал плечами.

— Вот вы страдали от того, что объявили в своей газете о публикации с продолжением цикла острых материалов об эмиграции. Хорошая затея. А теперь она вдвойне повысилась в цене, поскольку автор идей уже пострадал за нее. Можно ведь и так вопрос поставить? Каково? Кстати, о вас конкретно мы с Грязновым и не думали. Как раз вам, может быть, не совсем удобно помещать под материалами друга свою фамилию. Для этого есть нейтральные подписанты, типа «отдел расследований». А вам, я подумал, возможно, стоит вообще на время подготовки материалов к публикации съездить в какую-нибудь дальнюю командировку. Чтоб вашим участием тут даже и не пахло. Верно, Вячеслав Иванович?

— Согласен.

— Вы так думаете? — поднял наконец глаза Зотов.

— Я вообще, когда говорю, обычно думаю. Это на будущее. А что касается настоящего, то я вынужден вас огорчить. Весь наш разговор сейчас носит даже не предварительный, а чисто умозрительный характер. Я не уверен, что мы пойдем на такую утечку материалов. Как считаешь, Вячеслав Иванович?

— Я почти уверен, что Генеральная прокуратура не пойдет на подобную утечку. — Грязнов был тупо-солиден и этим безумно веселил друга.

— Да, скорее всего.

Зотов почувствовал себя обескураженным. Будто его без конца водили за нос кривыми коридорами, а в конце показали жирный кукиш.

— Я хотел бы добавить два слова, Рэм Васильевич, — сказал Грязнов совсем другим тоном. — Только не обижайтесь и больше не вздрагивайте. Помните, у нас был договор, когда вы мне отдавали дневник? Я его не нарушу, будьте уверены. А в этой связи хочу дать совет, чтобы вы как можно четче смогли сформулировать тему, которую мы с вами здесь тайно обсуждали сегодня. Вы понимаете меня? Сформулировать… для себя. Генпрокуратура обнаружила некоторые личные записи Кокорина, ознакомилась с ними и, не найдя в них никакого криминала, а также сведений, не подлежащих широкой огласке, теперь подумывает — не отдать ли их газетному органу, в котором покойный журналист трудился. Вы меня понимаете?

— Понимаю.

— Вот и славно. А раз понимаете, значит, и двух противоречивых информаций быть не может. Вас отправить на службу? Или у вас другие планы на вечер?

— Лучше на работу, если можно.

— Нет вопросов.

— Скажите, а я действительно могу переговорить с Леонтием?

— А для чего, вы думаете, мы вели нашу беседу?

— Но… это реально? Или, как вы заметили, умозрительно?

— Надеюсь, что окончательный ответ на свой вопрос вы сможете получить в самые ближайшие дни. Завтра-послезавтра. Но мы отдадим вам, разумеется, не все, а лишь то, что действительно не представляет опасности.

— А там и такое есть? — неожиданно загорелся Зотов.

— Слушайте, — устало сказал Турецкий, — Рэм, вы меня просто удивляете. Удивляете и убиваете! Ну какого хрена я такую речь держал?! В расчете на кого? На дурака? Или умного, зрелого журналиста? Ну честное слово…

— Нет, — упрямо возразил Зотов, — вы же собираетесь выдать нам жалкие остатки! А зачем они? Где острота? Где цимес, наконец?

— Будут вам и булки, будет и цимес в них, все будет. И вообще, как говорил Остап Балаганову, не касайтесь пока своими лапами хрустальной мечты. Все ясно?

— Почти, но…

— Больше никаких «но». Гуляйте, думайте, обсуждайте с главным, ни в коем случае не выносите на общественность. Я не исключаю, что при благоприятном раскладе вам еще придется собирать по этому поводу всю вашу солидную редколлегию. Там есть что всерьез обсуждать, это я вам обещаю. Но для… вы понимаете, для кого? Только то, что вам предельно четко сформулировал Вячеслав Иванович. Вопросы есть? Вопросов нет, свободны. Держите, — он протянул «сморчку» руку, — и до встречи.

Грязнов тоже попрощался и вышел вместе с Зотовым в приемную. Там сказал секретарше, чтоб она вызвала дежурную машину и отправила журналиста в редакцию.

Затем вернулся в свой кабинет и широко развел руками:

— Ну знаешь!

— А ведь ты, как всегда, оказался прав, — сдался Турецкий. — Ну а как ты собираешься меня отправлять?

— Так тебе и торопиться некуда. Сейчас только седьмой час. Темнеть уж начало, но недостаточно. А в семь будет в самый раз. Я с тобой Кольку своего пошлю, пусть поиграет, посмотрит. А то что-то он у меня в последние дни какой-то смурной ходит. Влюбился, что ли? Ты мастер психологических загадок, вот и узнай. Тут ляпнешь, а человек возьмет да и обидится. Хамство в душе затаит. Против начальства.

— Ну да-а, конечно! Против тебя затаишь! Как же!.. Слушай, а чего мне, в самом деле, ждать-то?

— А наш с тобой «сморчок», по идее, должен ведь еще доложиться. Ты бы при случае узнал про этого Бориса-то Николаевича.

— Само собой. Но это для нас пока не главное. Лишний хвост, не более. Давай поеду, все равно пить у тебя нечего. А так я хоть пораньше домой вернусь, столько времени своих не видел.

— Наконец-то вспомнил! Босяк, верно говорил про тебя Костя.

— Не ври, они у меня всегда здесь! — Турецкий стукнул себя по груди.

— Развеялся, значит, в Питере? — гнул свое Грязнов.

— Это официальная версия.

— Эх, черт возьми! — Слава потянулся так, что кости хрустнули. — Давно что-то не случалось у нас официальных визитов, а, Саня?

— Я уж подумывал было рвануть с тобой на пару в Питер! Да ведь дело такое, что опасно нынче становится. Пример нашего с тобой юридического министра оказался уж больно заразительным. Да тебе, поди, видней из своего кресла.

— Есть… — неохотно ответил Слава. — А я так понимаю, что на всех таким вот образом кризис августовский подействовал. Однова живем! А тут тебе и самая компра! Теперь ведь всякую такую технику можно на рынке приобрести. А закон о защите не действует. Все у нас наоборот… Ладно, помечтали, поехали дальше. — Он наклонился к селектору: — Саватеева ко мне.

ПАБ-КРОЛ ПО-ТУРЕЦКИ

Турецкий сидел на заднем сиденье «Жигулей» цвета мокрого асфальта. А рядом с ним, почти лежа, расположился Саватеев. На Николае был длинный плащ, как у Турецкого, и такая же кепочка, выданная из нескончаемых запасов Грязнова. Они ехали к Варшавке. Не торопились, ибо их не должны были потерять те парни, которых они обнаружили, едва выехали из служебных ворот Петровки, 38.

Люди в двести восьмидесятом «мерседесе» — машине неновой, но достаточно мощной, было видно, ждали Турецкого. Они словно знали, что он куда-то собрался, что при нем портфель, что дороги в Москве далеко не все прекрасно освещены, да и асфальт тоже — не очень. Мало ли что может случиться! Но грязновские «Жигули» тоже были очень хорошей машиной с форсированным движком да к тому же больше приспособленные для езды по кривым московским дворам и закоулкам. Так вот и ехали: первые не торопились, вторые не отставали.

Турецкий разговаривал с лежащим на сиденье Колей. Он поднимется и сядет на место Турецкого тогда, когда Александра уже не окажется в машине.

Причина «смурного» вида быстро разрешилась. Саватеев, рассказывая о том, как они держали след киллера Апостолу, дошел до таможни, затем до самой молодой таможенницы Зои Махоткиной, и тут славного сыщика будто зациклило: что бы дальше ни говорил, о чем бы ни вспоминал, повсюду исподволь всплывала эта самая Зоя, у которой такие яблоки!.. А сад, а канал через дорогу! А сама…

Саватеев словно светился в темноте. Турецкий слушал его и посмеивался, вспоминая и свою первую любовь, которая закончилась трагически. Впрочем, была ли то любовь? Замужняя женщина… Нет, она-то в нем что-то нашла. И такое, что пожертвовала своей жизнью. А он? Давно это было… Все на той же проклятой ярмарке в Сокольниках… И тогда за ним следили гэбисты. Полтора десятка лет прошло, а они все следят, вон сзади катят. Будто ничего не изменилось на земле за эти годы. Катят… следят… чего-то выжидают. Ну тогда все-таки была ясность: кто возьмет власть, тот и будет сочинять дальнейшую историю государства. А ведь очень многие рвались к пирогу! Ох, какая драчка была! Сколько крови лилось!..

Ну ладно, это тогда, а сейчас? Неужели не устали от переделов? И вот, кстати, вспомнилось. Ведь наш Музыкант именно тогда и приезжал в Советский Союз. Причем вторично. Что он привозил сюда? Материалы и валюту. А кому? Может быть, именно такая постановка вопроса и является для всех причастных к тому делу сегодня наиболее опасной? Как-то не думалось… А зря. Потому что суть проблемы может как раз и заключаться в том, на кого была сделана ставка и того же Михайлова из частного института, и ЦРУ иже с ним. Конечно, если им нужен был в России твердый кулак, хотя Михайлов и мнит себя официально ярым демократом, то нынче такой прокол может быть очень неприятен для фрондера, каким слыл Музыкант в молодости, выступая против войны во Вьетнаме и в прочих молодежных акциях. Но это все опять-таки «если». И в этом, как сказал Костя, должен был помочь разобраться старый друг.

«Ну что сказать, мой старый друг? Мы в этом сами виноваты…»

А почему он «должен»? Он же из их конторы! Служба собственной безопасности. А это не только очистка рядов, но и защита своих.

— Чего это вы запели, Александр Борисыч? — удивился Саватеев, прервав свой рассказ о Зое.

— Разве? — удивился Турецкий. — Своим мыслям. Молодость вспомнил, Николай, мы ведь с Грязновым были тоже молодыми и знаешь как за девками ухлестывали? Тебе такое и не снилось!

— Да вы и сейчас еще вполне ничего, — поощрил Саватеев.

— Ну спасибо, вот тут очень обрадовал… А дальше-то как у нас пойдет дело?

— Мы где?

— Сейчас буду поворачивать направо, ни Симферопольский, товарищ капитан, — ответил водитель.

— Отлично. Значит, уже скоро. Мы с Вячеславом Иванычем дальше так наметили. Пятнадцатый и семнадцатый дома — это пятиэтажки — уже выселены и идут под снос, народу там никого. Мы едем по внутренней дорожке как бы к Артековской улице, а вы на повороте линяете, ну… — замялся Саватеев.

— Я понял, Коля, дальше?

— Между этими домами пробираетесь к трамвайным путям. Переходите на другую сторону и видите армянский ресторан «Мицар». Напротив входа «Лада»-восьмерка, синяя, номер один-два-три. Едете с водителем прямо, на Черноморском бульваре — налево и за милицией — направо. Сойдете у пруда. Водитель «восьмерки» встретит вас потом у ресторана «Камелот», на углу Варшавки и бывшего Балаклавского проспекта. В общем, ориентиры — два эти ресторана.

— А чего это вы именно их выбрали, а не, к примеру, продовольственные магазины. Или авторемонты?

— Вячеслав Иваныч сказал, что вам так будет проще. И понятнее. Он слово такое сказал… баб…

— Паб, Коля. Паб — по-английски пивнушка. А паб-крол — означает, что человек совершает путешествие по пивным, но на каком-то этапе не выдерживает темпа и вынужден двигаться уже ползком. Таким образом — ползком по пивным — бывало у нас такое с твоим начальником. В молодости, Коля. А что касаемо «баб-крола», то ты, зная значение слова, теперь сам легко угадаешь, что это такое. Вот так. Мне не пора?

— Нет, это еще Болотниковская, наша будет следующая, — сказал водитель.

— А вы как же? — поинтересовался Турецкий.

— А мы едем дальше, где нас возле поликлиники встретит дорожно-патрульная служба, которой я покажу на своих преследователей. Пока они будут с нашим хвостом разбираться, мы успеем вернуться в гараж.

— Хорошо задумано.

— Приготовьтесь, — сказал водитель, чуть сбрасывая скорость на узкой проезжей дорожке между домами. — Сейчас будет вираж вправо, выкатывайтесь!

Водитель крутанул вправо, объезжая ряд гаражей-ракушек, Турецкий ловко выскочил и встал за одну из них, а «Жигули», будто и не останавливались, помчались дальше. Десяти секунд не прошло, как следом за ними, почти молча, поскольку двигателя было практически не слышно, проскользил «мерседес».

Турецкий подождал еще, вглядываясь в убегающие габаритные огоньки, и ушел в прогал между мрачными пустыми домами с выбитыми окнами. Ярко освещенный ресторан он увидел метрах в ста с небольшим. Держа портфель под мышкой, перешел на противоположную сторону и неторопливо, как всякий служивый человек, отправился в сторону огней.

Все было как договаривались: нужная машина стояла последней в ряду припаркованных шикарных автомобилей.

— Неплохо живут бедные армяне! — сказал Турецкий, садясь рядом с водителем и протягивая ему руку для приветствия. — Саша.

— Сергей, — ответил тот. — А чего им не жить? Здесь у них с азерами вечный мир! Бедная Россия, всем в ней хорошо, кроме нее самой, верно?

— Еще как! Дорогу знаешь?

— На пруд едем, купаться, — улыбнулся водитель. — Не холодно?

— Пока снег не выпал, нам можно. А дальше — только моржи…

— А у меня есть один такой псих! По виду и не скажешь — хиленький, седенький, а в воду ныряет, аж льдины разбегаются…

Так, с шутками и трепом, быстренько свернули на Черноморский, а потом «Лада» покатила между двумя многоэтажками и углубилась в район старых еще домов — пятиэтажных хрущевок. Дорога вела дальше, но Турецкий попросил остановиться, чуть проехав пруд, где под опавшими уже тополями было темнее, чем на открытом месте.

Водитель уехал, а Турецкий подождал, покурил и… через три минуты уже входил в темную прихожую квартиры на пятом этаже. Дверь защелкнулась за его спиной, и вспыхнул свет.

— Мое почтение, — с улыбкой приветствовал его Чингисхан.

— Привет, Генрих, счастливый человек!

— Почему?

— Не меняешься. Значит, здоровье хорошее. А что нынче может быть главнее?

— Ну, тебе тоже грех жаловаться. А вот дядя Костя что-то сдает.

— Наверное, есть причины? — Турецкий вопросительно посмотрел на Генриха — черноволосого, с красивой, благородной сединой, тронувшей короткие косые виски, по-юношески розовощекого, с острыми азиатскими скулами.

Тот засмеялся:

— Нет, с вами просто невозможно! Ты ему вопрос, а он так строит ответ, что тебе же самому и отвечать приходится. Ох, следаки! Что пить будешь?

— Как обычно — то, чего не надо готовить.

— Намек понял. Коньячок имеется. Но я про другое — чай или кофе?

— То, что уважает хозяин.

— Хозяин уважает зеленый чай. Думать помогает.

— Отлично, с коньяком это будет редкостный букет!..

— Он тебе еще ничего не успел сказать? — спросил Генрих, когда они сели друг напротив друга возле журнального столика.

— В смысле? Я только сегодня приехал из Питера.

— В плане ваших перспектив.

— Нет. Наверное, не успел. Мы с ходу столько вопросов ринулись обсуждать! А мне сказал: сам говори, я не хочу взваливать лишний вес на плечи.

— Ну и правильно. Зачем ему частности!

— Я тут кое-что прихватил о собой, хочу показать, посоветоваться.

— Посмотрю. По твоему делу я уже в курсе. Вам нужна была, как я понял, цепочка. Информацию на этот счет я вам, конечно, дам, но принимать меры вам придется самим. И как можно скорее, потому что положение в вашем ведомстве может очень скоро перемениться.

— Сверху?

— Дядя Костя все-таки сказал или сам допер? — улыбнулся Генрих.

— А я сразу сопоставил твои слова и нашу обыденность. Бурно начали, если помнишь, а после также быстро все свернули. Нет, конечно, какие-то телодвижения продолжаются…

— Вот именно, — покачал головой Генрих, — точное слово.

— Давят, что ль, на нашего?

— Да он окажется сам виноват. Ладно, об этом потом. Дело ваше заключается в том, что идет охота на держателя очень нехорошей компры. И на сей счет есть прямая договоренность двух служб, ясно чьих?

Турецкий указательным пальцем показал за окно, а потом ткнул им между собой и Генрихом.

— Вот именно. Но о ликвидации там речь не шла, только изъятие. Поэтому не могу исключить чьей-то инициативы.

— Может, они торговаться начали? То есть как бы легализовали секретные сведения?

— Скорее всего, другого объяснения не вижу.

— Тогда, прежде чем мы продолжим, прогляди, пожалуйста, то, что я принес. Это важно.

— Ну давай, а ты пока наливай, действуй. Там, на кухне, пошарь, вафли есть, печенье какое-то. На меня не обращай внимания…

Но уже через несколько минут чтения — Генрих превосходно владел английским — Турецкий услышал:

— Ну, ребя-ата!.. Кто знает, что это — у вас?

— Теперь — ты.

— Я бы не советовал бегать по улицам с таким материалом под мышкой.

— Так оригинал у Кости, а это мне и не нужно. Можешь себе оставить. Я не собираюсь отчитываться за каждую копию.

— А вы их и не делали, — вкрадчиво заметил Генрих, в упор глядя на Турецкого.

— Мы нет, — быстро согласился Александр. — Наверное, делал теперь уже покойный Вадим Кокорин.

— Очень логично. И очень правильно. А кроме тебя да Константина Дмитриевича их никто тоже не видел, ни секретари, ни машинистки, ни один человек? Из которого можно душу трясти, понимаешь?

— Я читал. И подумал, что, возможно, Музыкантом назвали известного в молодости саксофониста. Не так?

— В точку. А теперь слушай, что делать дальше. Думаю, будет невелика обида у некоторых дядей, если какие-то вопросы станут решать сами президенты. На своем уровне, понимаешь? Отсюда вывод: адрес доставки.

— Я не потороплюсь, если назову Григория Севастьяновича? — закинул удочку Турецкий.

Генрих с хитрой восточной улыбкой посмотрел на него и заметил как бы самому себе:

— Не понимаю, зачем я понадобился, когда они и сами хорошо все знают?

— Знать, Гена, мне мало. Даже хорошо. Я должен быть абсолютно уверен.

— Согласен. И лучше всего это сделать твоему шефу. В собственном кабинете. В твоем присутствии. Вот, мол, все мы тут. И отвечаем головой.

— А это не слишком? — усомнился Турецкий. — Вдруг тот дурак на память себе еще копию сделал?

— К вам конкретно это уже не имеет отношения. Наумову будет важен сам факт передачи. С соответствующим текстом. Ферштеешь?

— А то!

— Наливай. Молодцы. Такое дело закрыли! Да, и еще обдумайте место находки. Мне можешь не говорить, меня не интересует.

— Сочиним чего-нибудь, — задумчиво сказал Турецкий. — Конечно, зачем посторонних втягивать?… Ген, а остальные-то бумажки как?

— Ну о том, что Михайлов работал, да и сегодня пашет на ЦРУ, нам известно. Если он в какой-то уголовке замешан, там, у себя, это дело не наше, а их полиции. ФБР, в конце концов. Если бы он у нас что-то натворил, то могли бы потребовать его выдачи. Да и не потребовать, а попросить. И не выдачи, а провести допрос в качестве свидетеля. Видишь, как у нас желаемое спокойно разбивается о действительное? Впрочем, чего я тебе-то рассказываю. Он же вне нашей юрисдикции. Так что если очень хочется насолить дядечке, пусть дядя Костя позвонит в Вашингтон одной своей знакомой…

— Мисс Джеми?

— Вот именно! — засмеялся Генрих. — И отдайте им всю компру.

— А здесь ее держать еще какое-то время не очень опасно?

— Если только Михайлов лично не нанял киллера.

— А мы ведь поймали след того киллера, из отеля. И потеряли, естественно, так как он отбыл за бугор.

— Дядя Костя мне говорил. Я сообщил, к кому обратиться по этому вопросу. Это немножко не моя епархия. Слишком много интереса вокруг да около сейчас будет только мешать.

— И последнее, Ген. Насчет физика Красновского, которого обменяли на полковника Руденко.

— 3наю эту историю. Там один деятель из Комитета, который… курировал, крепко погорел. Не рассчитал, что у «его» физика язычок окажется довольно острым, а кроме того, что этот Красновский ничего, оказывается, на зоне не забыл и практически с ходу включился в проект. Ошибочка, как говорят, вышла. К счастью для физика, иначе бы ему век свободы не видать. Это ж было в восьмидесятом, по-моему, да?

— Точно, обменяли в восьмидесятом.

— Ну вот, мог бы и не дотянуть до… перестройки… Но ребята и тут не растерялись, нашли подход. Так уже не о нем речь шла, как о таковом. Фигура была и побольше, покрупнее…

— Роман Штейн, родители из Киева.

— Верно, — опять растянул губы в улыбке Генрих. — Ну все ты знаешь! Даже завидую.

— Я дневники читал.

— Интересно!

— Дать посмотреть?

— Зачем?! У меня разве своих забот не хватает? — Его ужас был неподделен и оттого особенно смешон. — Короче, работал тогда в нашем нью-йоркском консульстве Петр Суханов такой. Наш резидент. Он уже давно на пенсии. Ему и было поручено особое задание. Всех тонкостей не могу рассказать, поскольку просто не интересовался. Знаю, что была у него одна связь, которую он и закинул в окружение нужных объектов. Они там сложную задумали комбинацию с подставками, компроматом, прочим, а дело разрешилось, как в анекдоте, само. Не выдержал дедушка чрезмерного напряжения. Ну на том все и закончилось. Петя что-то получил за эту операцию, связь, естественно, вытащили из щекотливой ситуации, куда-то убрали. Вот, собственно, и все.

— С этой связью, которую зовут Ириной, я вчера, как раз в это время, лопал запеченную собственными руками баранину и пил хорошее вино.

— Слушай, Александр, с тобой нельзя разговаривать! Ну и как она?

— Баранина? Давай как-нибудь сделаю, сам оценишь!

— Ирина! — закинул голову, смеясь, Генрих.

— Тоже неплохо. Во баба! — Турецкий показал большой палец. — Если бы не обстоятельства, ни за что б не упустил. Да и она, по-моему, еще очень не против. Только ее, кажется, Григорьев со своими капитанами-телохранителями ни в грош не ставит.

— Ну она-то сама не жаловалась?

— Мне — нет.

— Тогда это никого не касается, а нас — тем более. Я имею в виду конкретно тебя. Она, надеюсь, в этом, — Генрих постучал пальцем по копиям документов, — ни-ни?

— Абсолютно. Просто она оказалась подругой одной моей знакомой, у которой я останавливался на денек.

— Ты мне напоминаешь одного солдатика, который идет с войны домой, да по дороге притомился. А тут пышногрудая тетка. «Дай, — говорит, — хозяюшка водицы испить, а то так жрать хочется, что даже переночевать негде». Значит, я так тебя понял, что еще не стареют душой ветераны? Такая была песня?

— Вот именно, ветераны — никогда не стареют душой! — пропел Турецкий и разлил коньяк по рюмкам. Сегодняшний паб-крол продолжался, но очень специфически, по-турецки как-то…

Уже простясь перед уходом, Турецкий натянул грязновскую кепочку, принял хулиганский вид и спросил Генриха:

— Тут идея появилась… Пока суд да дело, не тиснуть ли нам в газетке компру на Михайлова с гарниром из мемуаров двух покойных авторов — папаши с сыном. Как полагаешь?

— Фамилию нашей героини поминать не стоит, а так… — Генрих пожал плечами, что можно было расценить как согласие.

— Тогда я тебе еще одну копию оставлю, это из дневника Вадима. Как его взяли на крючок. Посмотри потом, пожалуйста, и скажи только одно слово — да или нет, ладно? Поскольку там тоже присутствует один живой.

— Хорошо, я позвоню.

Свет погас, дверь открылась, и Турецкий оказался на площадке. Он спустился в совсем уже темный двор. Точнее, и не двор, а дворовый массив, заросший деревьями и кустарником и пересеченный в разных направлениях асфальтированными дорожками. По ним Александр и вышел на угол Варшавки, где обнаружил без всякого труда свой автомобиль.

— Все, Сережа, — сказал, садясь и облегченно вздыхая, Турецкий. — У тебя какая дальнейшая программа?

— По вашим указаниям.

— Ясно, дорогой… Тогда давай двинем прямо, прямо и прямо, аж до самого проспекта Вернадского, а потом ты меня закинешь на Фрунзенскуо набережную, где я живу. Нет возражений?

— Слушаюсь, поехали. Между прочим, когда вы ушли, минут через десять, позвонил капитан Саватеев и просил вам передать, что все прошло по плану. Ребята из ДПС тормознули «мерина» и команду чуть на капот не уложили. Те ксивы суют: задание! А эти: какое, к интеллигентной вашей матери, задание, когда там капитан матерится — привязались и не слезают с хвоста от самой Петровки! А у меня спецмероприятие! Что ж, говорит, я их по всему городу на хвосте таскать буду? Отсеките! Ну и пока то-се, разобрались пока, нашего давно и след простыл. А чего им надо было?

— Служба такая… Бегать, нюхать, следить… Собачья работа.

— Да, не позавидуешь… А капитан тем говорит: вы их не давите. Попридержите малость — и пусть себе катятся. Чтоб и вам неприятностей не было. А если чего, на меня ссылайтесь, что, мол, по требованию оперуполномоченного МУРа капитана такого-то. И сразу звоните начальнику, генералу Грязнову. Вот уж точно — хренотень! Как козлы на мосту!..

— Вот это ты верно заметил, — подтвердил Турецкий.

Его паб-крол подходил сегодня к концу. Оставалась последняя точка — дом родной.

— Папка приехал! — восторженно вопила дочка, и терлась боком об отца, и не отходила ни на шаг, пока он мыл руки. А потом уселась за столом на свое обычное место и влюбленно наблюдала, как он поглощал красный борщ. Нинка пила компот и все время тянулась чокнуться с ним и мамой, озабоченность которой будто смахнуло с лица, и она раскраснелась от маленьких выпитых рюмочек. Но больше всего Нинка радовалась, что про нее забыли и не гнали спать, хотя «Спокойной ночи, малыши!» она смотрела еще до папиного прихода, а после передачи ей полагалось в постель.

Папа с мамой сидели за столом, касаясь друг друга плечами, говорили негромко о чем-то непонятном, мама смеялась, папа подмигивал дочке, и в доме царили спокойствие и радость.

В последнее время из-за частых отлучек Турецкого, из-за его ставших обычными поздних возвращений отношения были напряженными и натянутыми. Нинка слышала эти слова: мама их часто повторяла, ругая папу. А теперь, наверно, все прошло, и родители помирились.

И когда папа накрыл дочку одеялом и поцеловал в щечку, Нинка сказала ему, что она хочет, чтоб так было всегда. И закрыла глаза

Турецкий многозначительно покачал головой, оглянулся, увидел в проеме двери жену и показал жестом, что устами младенца всегда глаголет истина.

— Ты устал?

— Очень.

— Ну тогда лезь под душ и, — она кивнула себе за спину, — в койку!

После более чем годичного капремонта путем различных умственных махинаций, но больше благодаря помощи Генпрокуратуры, а главным образом МУРа с его настырным Грязновым, удалось поменять однокомнатную берлогу в своем же доме на… двухкомнатную. Привыкший все держать под рукой, Турецкий поначалу растерялся, а вскоре освоился и уже не мог представить, как жил раньше. Вот поэтому и ребенок теперь имел свою собственную жилплощадь и не беспокоил родителей, когда им приходила охота не сразу погрузиться в объятия Морфея. К сожалению, в последние годы это случалось все реже и реже.

Но иногда случались как бы запоздалые вспышки страсти, усугубленные ощущением своей вины перед женой, когда Турецкий начинал внутренне казнить себя, укорять, урезонивать, вспоминая, что Иркина жизнь благодаря ему вовсе не малина. И похищали ее, и в заложницы брали, и жить ей постоянно приходится с ощущением опасности, обволакивающим ее семью. Да и характер у Александра Борисыча, надо честно сказать, далеко не сахар. А уж сколько раз приходилось ему среди ночи выезжать на срочный вызов, так и этого не счесть.

Ну и ладно, ну и было… Ну виноват! Тем более что Иркины глаза обещают… И он вдруг вспомнил давнее, первоначальное ощущение ее тугого тела, когда они были всего лишь соседями по арбатской коммуналке и многочисленные тетки строго следили за нравственностью своей взбалмошной племянницы, тогда еще Фроловской.

Ирка с тех пор сто раз успела успокоиться, а ее девичья стать потяжелела, обретая зрелость и самодостаточность. И если раньше Турецкий был уверен, что она никак не могла без него обходиться и он был ей нужен постоянно, то теперь понимал — может. А это злило и… убивало страсть. Возникал какой-то совершенно непонятный комплекс, от которого — хотелось верить — страдали оба. Холодность, отчуждение, «что ты ко мне притрагиваешься!», «тебе больше заняться нечем? Поговори с дочерью!» и так далее.

Когда он пытался завести с ней разговор о втором ребенке, Ирка неизменно протестовала: «Этого еще не хватало!»

Она знала: чтобы поставить дочку на ноги, нужно иметь впереди как минимум те же полтора десятка лет. Но разве при такой жизни Ирка может быть в них абсолютно уверена? Тут не было ни обиды, ни циничного практицизма — одна голая констатация факта. Она сказала, что ей надоело считать дырки на теле Турецкого, потому что однажды ее молитвы могут надоесть Богу и одна из очередных дырок окажется смертельной… Эх, Турецкий, голова садовая… Баб-крол тебе? — как хорошо оговорился Саватеев. Ты ведь понимаешь, что, какие бы искушения ни возникали в твоей жизни, никто и никогда не заменит тебе твою единственную жену.

ОБМЕН

По кривым коридорам Генеральной прокуратуры прошелестел шумок. Оно и понятно: не каждый день сюда приезжает начальник президентской охраны. Генерал-полковник Наумов — коренастый, подвижный, с доверчивым круглым лицом и намечающейся лысинкой, — вразвалочку шел по коридору, сопровождаемый рослым охранником и сияющей Клавдией Сергеевной, и с любопытством читал на ходу таблички на дверях. И при этом улыбался и покачивал головой.

Это был, по сути, частный визит, и поэтому почетный эскорт, как говорится, не выстраивался. Константин Дмитриевич позвонил и сообщил, что имеет любопытную информацию, которой желает поделиться исключительно в приватном порядке. Григорий Севастьянович предложил подъехать к нему, на Ильинку. Меркулов возразил, что не хотел бы рисковать. На что Наумов, не чинясь, заявил, что тогда подскочит сам. Назначили время.

Меркулов встретил гостя в приемной, провел под ручку в свой кабинет, спросил, чего гость желает, и, обернувшись, велел Клавдии приготовить кофе. Хороший. Затем снял трубку внутренней связи и попросил Турецкого зайти. С бумагами.

Перекинулись несколькими фразами, традиционно — о здоровье президента, о собственном самочувствии, о порядком задержавшейся осени, о некоторых слишком уж затянувшихся громких расследованиях, заботивших президентское окружение, ну и конечно, о деньгах. О Камдессю с его Международным валютным фондом: будь оно неладно, это вечное попрошайничество!

Словом, пока то да се, пока пригубливали, появился Турецкий с папочкой в руках. Отвесил вежливый поклон и спокойно уселся напротив Наумова.

Наумов, хитровато взглянув на «важняка», поощрительно кивнул и подмигнул по-приятельски. Он вообще всячески демонстрировал сейчас свое радушие и простоту.

— Движется потихонечку? — спросил у Александра.

Турецкий кивнул и улыбнулся в ответ.

— Я попросил вас, Григорий Севастьянович, о личном одолжении вот по какой причине.

— Да вы не оправдывайтесь! — радушно воскликнул генерал. — Какие счеты!

— Мы не хотели рисковать, скажу честно. Александр Борисович, сделай одолжение, на ключи, открой сейф, там на второй полочке, ты знаешь…

Пока Турецкий возился с ключами, открывал и запирал дверцу сейфа, Меркулов объяснял Наумову, как, в результате ряда оперативно-поисковых мероприятий, связанных, кстати, с поездкой Турецкого в Питер, к родителям Кокорина, удалось отыскать и произвести выемку ряда документов, которые, по мнению прокуратуры, представляют особую государственную ценность.

— Неужели нашли-таки? — простодушно изумился Наумов.

— Сейчас увидите! — Тон у Меркулова был аналогичным. Он взял материалы из сейфа, затем перелистал те, что вынул из папки, принесенной Турецким, и, держа их в обеих руках, протянул Наумову: — Вот оригиналы, а это переводы текста.

По тому, как генерал взял бумаги, каким взглядом окинул их, а после этого стал старательно изображать внимание к ним, Турецкий сразу понял: играет. Существо документов давно ему известно. Не исключено, что он уже десяток раз изучил их по тем копиям, которые снял на ксероксе у Елизаветы Вадим и которые так и не найдены до сих пор. Наконец Наумов отложил их в сторону и пытливо взглянул на Меркулова с Турецким:

— Переводы, как я понимаю, сделаны профессионально. Если не секрет, чья работа?

— Моя. — Турецкий скромно потупился. Приходилось и этот груз взваливать на собственные плечи. Не могли же они с Костей сказать генералу, что «закрытые» материалы всю ночь переводил и распечатывал на компьютере директор частного охранно-розыскного предприятия какой-то Денис Грязнов. У Наумова, поди, глаза бы на лоб вылезли!

— Ты так хорошо языком владеешь? — удивился Наумов.

Турецкий чуть подумал и произнес по-английски длинную фразу. На генерала она явно подействовала, он кивнул с уважением:

— Ну переведи теперь, чего сказал.

— Овладеть, говорю, это полдела. Надо знать, что делать потом, — с двусмысленной улыбочкой ответил Турецкий.

— Неплохо, неплохо… — прокомментировал довольный генерал. — Сам, что ли, придумал?

— Ну а кто же!

— На-ка вот. — Наумов взял из стаканчика на столе Меркулова остро заточенный карандаш и, перевернув листы перевода тыльной стороной, подвинул к Турецкому: — Запиши мне. Для памяти.

Турецкий охотно написал по-английски, понимая, что, сам того не желая, вероятно, входит в историю: генерал при случае не преминет блеснуть. Хотя и вряд ли сошлется на источник. Ну пусть так…

— Так тут все документы? — вернулся Наумов к оригиналам. — Больше разве ничего не было?

Было заметно, что со своей генеральской прямолинейностью он не очень стеснялся говорить то, о чем ему уже было известно из других источников.

— Нет, далеко не все, — сказал Турецкий. — Среди бумаг, изъятых из архива директора частного института «Российское общество», что находится в Нью-Йорке, Михайлов его фамилия, есть еще и ряд других. Но они напрямую связаны с деятельностью этого института. И к политике практически отношения не имеют. Частная переписка с разными организациями, в частности и с ЦРУ, по вопросам главным образом финансирования. Хотите их тоже посмотреть?

— А зачем мне это? — пожал плечами Наумов, окончательно утвердив Турецкого во мнении, что и остальные бумаги он уже видел все в тех же копиях. — Почему я не должен вам верить? А где же вы нашли-то их, если это не государственная тайна?

— Да все там же, — улыбнулся Турецкий. — Что лишний раз подтверждает правоту пословицы: на всякую хитрую задницу…

— Ага! — захохотал генерал. — С винтом! Это точно!

Любил Наумов простоту и соленую солдатскую шуточку. И всячески это подчеркивал.

— Смотри-ка, — продолжил он, — а ведь мне кто-то говорил, что там у него еще до вашей следственной бригады какие-то деятели успели основательно пошарить. Я не ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь. Только ведь, Григорий Севастьянович, в таких случаях нельзя забывать старую народную присказку — торопливость хороша лишь при ловле блох!

— А вам лично никогда не приходилось в жизни, ну хоть разок, ловить блох? — в азарте воскликнул генерал, и с таким видом, будто он только этим и занимается.

Турецкий засмеялся:

— Не приходилось, честно!

— То-то! А вот тут как раз и нельзя торопиться! Значит, это дилетант придумал… В квартире хранил… Вот же сукин сын!

— Он и специальный тайничок оборудовал. Но это между нами.

— Я понимаю… А в Питер-то зачем пришлось гонять? — вопрос был наивен до прозрачности.

— Прежде всего для встречи с родителями. С матерью и отчимом. У них, к слову, тоже какие-то деятели обыск произвели, накануне. Но — тоже пусто.

— В самом деле? — продолжал удивляться генерал, и ему было ну просто невозможно не поверить.

— Ага, — кивнул Турецкий, — но так бездарно, так грубо… Руки бы, ей-богу, поотрубал! Все-таки дуболомов в нашем деле, скажу вам, Григорий Севастьянович… да-а… Ну а потом мы тут, у Константина Дмитриевича, решили немного поутишить страсти. Ведь со всех сторон обложили! Как работать! И это называется, что мы делаем общее дело! Так что мой отъезд стал еще своего рода отвлекающим маневром. Раз руководитель бригады укатил в Питер, значит, там и должны развернуться важные события. Так вот мне и удалось увести за собой слежку. Даже незначительную часть дневника Кокорина им подбросили… — Турецкий, с согласия Меркулова превративший свой позор едва ли не в острую комбинацию, сейчас раскрывал карты. — Клюнули, вытащили из сумки. Затем в Питере хвост прицепили. Ну я там маленько «залег». А здесь наша бригада успела пошуровать. Вот так и вышли.

— Ну молодцы! — ликовал Наумов. — Ну артисты! Скажу по секрету, кое-что, конечно, и до меня долетало. Там, в Питере, у Павла Васильевича, говорят, нервишки-то дро-огнули! Было, было… А ты, значит, отвлек! И хорошо отвлекал-то?

— На пять с плюсом, Григорий Севастьянович! — без хамства подмигнул теперь и Турецкий.

— Ну молоток! — Восторгу генерала уже не было предела.

— Я вам так скажу, окажись вы на моем месте, вряд ли говорили бы иначе.

— Почему? — с ускользающей улыбкой насторожился было Наумов.

— Да потому что все мы — нормальные люди. И, говорят, пока еще довольно симпатичные мужики. А значит, есть не только одни достоинства, но и некоторые недостатки. О которых надо знать, чтоб было с чем бороться. Разве не так?

Наумов не удержался, перегнулся через стол и звонко хлопнул Турецкого по плечу:

— Верно заметил! — И почти шепотом, таинственно добавил: — За то и бабы любят… Слушай, Турецкий, а чего ты до сих пор не генерал?

Странный был вопрос, на который Александр не нашел другого ответа, как беспомощно развести руками. И снова подумал, что этот жест может скоро стать основополагающим в его жизни и трудовой деятельности.

— Константин Дмитриевич, — решительно воспротивился Наумов, — считаю это вашим упущением!

— Да уж было… несколько раз. По личному указанию президента. А кто его у нас слушает?… Скорее стараются наоборот, в пику: ты предлагаешь одно, а мы тебе — дулю в кармане. Стыдно, честное слово!

— Так а теперь-то чего стыдиться? Он у нас такое дело закрыл! Можно сказать, международный скандал сумел погасить! Да за это не только погона не жалко! Я уверен…

— Значит, советуете?

— Что значит — советую? Настаиваю! И сам готов принять посильное участие… А я, между прочим, задавая вопрос, где нашли, имел в виду вполне серьезный подтекст.

— Вас, наверное, интересует количество глаз? — спросил Турецкий.

— Вот именно.

— После известных событий, — включился Меркулов, — я говорю с полной уверенностью: мы трое. Но вот сколько копий сделал сам Кокорин, предположить трудно. Хотя… уж одна-то наверняка была. Иначе как бы он торговался?… А вот куда она задевалась? Ее мог похитить убийца. Тогда она уже за границей. Или…

— Что — или? — снова насторожился Наумов.

— Это версия Александра Борисовича. Но он у нас известный мастер версий, — с юмором добавил Меркулов.

— А интересно! — генерал всем телом, по-медвежьи повернулся к Турецкому.

— Григорий Севастьянович, вы извините, — неохотно сказал Турецкий, — но это все пока чисто предварительные соображения. Я полагаю, что киллер не мог действовать в одиночку. Слишком сложная картина организации преступления. И все — по секундам. У профессионалов так не бывает. Я имею в виду одиночек. Теперь проанализируем саму суть документов. Кому они нужны до зарезу? Михайлову, у которого произошла утечка, грозящая ему в лучшем случае карьерой. В худшем — вы сами понимаете. Далее. Республиканцам, которые готовы прищучить своего главу если не на бабах, то хоть на международных скандалах. И все. Остальным — невыгодно. Теперь у нас. Тут сперва надо хорошо знать, кого финансировали и с какой конкретной целью. Кто это может знать? Только давайте без обид, мы тут все свои и слова никуда не уйдут. Наши, как мы говорим, «соседи», недовольные и тем, и этим президентами. И которым наверняка ведомы истинные цели тех операций. Вот тогда этот компромат может действительно представлять для них конкретную ценность. Но самодовольство и самоуспокоенность, как нам всем хорошо известно, только мешают работе. Спецы ленятся и становятся грубыми. Что с блеском и было нам всем продемонстрировано. От обысков до слежки. Значит, вот где-то там и надо искать концы. Но я этим заниматься не буду. Мое дело найти убийцу и по возможности передать его в суд. Отыскать я надеюсь, это не самая трудная задачка, а вот осудить его вряд ли смогут.

— Почему?

— А потому что тот, кто его нанял, тот его и ликвидирует, когда запахнет жареным. Это мне опыт говорит. А насчет лишних глаз — я не уверен, что копия, даже самая идеальная, может играть сегодня какую-то существенную роль.

— Почему? — снова спросил Наумов.

— При нынешней технике я могу на ваших глазах сварганить любую компрометирующую да хоть бы и вас бумажку. И это все прекрасно знают. А вот оригинал — у вас. И больше ни у кого другого.

— Ну хорошо, — довольно улыбнулся генерал. — Кофе допит, беседа душу согрела, пора гостю и честь знать. Я ухожу от вас с самыми лучшими чувствами, Константин Дмитриевич. Не сочтите за подхалимаж, но я не был уверен, что дело разрешится так скоро и ко всеобщей пользе. Поэтому не слукавлю, если передам благодарность и от имени первого лица, если позволите. — Он поднялся, сложив папочку и сунув ее в карман своего генеральского, сшитого у отличного портного мундира. — Александр Борисович, а ты не проводишь меня до машины? Вы разрешите, Константин Дмитриевич?

— Ну разумеется, — добродушно и гостеприимно напутствовал их Меркулов, провожая аж до дверей приемной, на виду у нескольких сотрудников прокуратуры, ожидавших приема и почтительно поднявшихся при виде Наумова. Он, проходя, кивал им, ласкового пожатия руки удостоил рдеющую Клавдию, тепло еще раз попрощался с Меркуловым.

Пошли к выходу. Телохранитель, повинуясь жесту, несколько поотстал.

— Слушай, скажи мне честно, — негромко сказал Наумов наклонившему к нему голову Турецкому. — Только без бабских этих… Почему вы именно мне решили передать документы? А не в госбезопасность, к примеру? Только ли по той причине, о которой ты сказал там?

— А я сразу, едва мы встретились тогда в отеле, разложил для себя по полочкам интересы присутствующих. И ваш мне почему-то показался самым истинным. Ну а позже — подтвердилось.

— Сами догадались или посоветовал кто?

— Интересное дело! — хмыкнул Турецкий. — А с кем бы вы рискнули по такому делу советоваться?

— Ну… в общем, ты прав, конечно… А в Питере, я тебе скажу, ты добавил кой-кому головной боли! Девки-то хоть ничего?

— Григорий Севастьянович! — Турецкий вскинул руки.

— Молоток! Но вы, когда будете дела оформлять, для суда уже, мой совет, эту, как ее…

— Косенкову?

— Вот-вот. Уберите ее из дела. И тут, как ты сам понимаешь, не только этические соображения…

— Естественно.

— Хорошая, говоришь, баба?

— Вид усталый. По-моему, заездили ее совсем местные мастера. А ведь алмаз дорогого стоит! Не понимают…

— Тем более уберите. Она, как ты говоришь, упоминается в дневниках, да?

Турецкий ничего даже и близко не говорил, но понял, что Наумов конечно же читал уворованный дневник и вот так, исподволь, дает об этом знать. И еще — в развернувшейся игре он является первым лицом. И это тоже следовало твердо усвоить Турецкому. Такого ранга люди просто так ни на что не намекают.

— Вы абсолютно правы, — кивнул Турецкий.

— Ну я ж говорю, что ты — молоток! Считай, что обмен состоялся, а ты честно заработал генерала!..

— Костя, мы не сделали ни одного прокола, — сказал Турецкий, который, проводив генерала до машины, вернулся к себе и соединился с Меркуловым по внутренней связи. — Осталось только ждать подтверждения от одного друга.

— Какой же ты еще мальчишка! — без всякой злости, скорее устало отозвался Меркулов. — Тебе бы все игры, казаки-разбойники… Но держался грамотно. И отвечал по делу. Придется сегодня напомнить генеральному, чтобы он вернулся к твоему представлению. Но ты не очень! И не начинайте загодя праздновать со своим завзятым дружком! Ты меня понял?

— Ага. Он, между прочим, мне так и сказал: обмен. Надо понимать, на полнейшую лояльность?

— Вот когда я наконец решусь-таки и уйду от всех вас на пенсию, ты можешь воспользоваться приглашением и перейти в его структуры. Если они к тому времени еще будут существовать!

— Тогда это произойдет еще очень не скоро, Костя. Я успею состариться.

— Кстати, пока вы там провожались, позвонил тот друг и просил почему-то тебе передать слово «да» и еще одно пожелание: фамилии убрать.

— Понял, и некоторые имена тоже. По просьбе, между прочим, гостя. Мне кажется, он нарочно это сказал, чтоб мы знали: он читал и против огласки не возражает. Значит, я могу действовать дальше?

— Действуй.

— Как думаешь, они снимут хвосты?

— Возьми и проверь. Все. Не мешай работать.

Это была поразительная способность Меркулова все ставить с ног на голову. Но таков уж он был…

Турецкий набрал номер главного редактора еженедельника «События и люди» и попросил секретаршу соединить его с Леонтием Натановичем.

— У него посетитель. Позвоните, пожалуйста, попозже, лучше во второй половине дня.

— Говорит старший следователь Турецкий из Генеральной прокуратуры.

— Извините, минуту…

И сейчас же раздался мужской голос:

— Слушаю вас… Александр Борисович.

— Здравствуйте. Рэм Васильевич, надеюсь, посвятил вас в существо нашего вчерашнего разговора?

— В общих чертах. Но есть ряд сомнений…

— С этой целью и звоню. Чтоб прояснить. Когда вы могли бы подъехать к нам для разговора?

— Может быть, это лучше сделать Зотову? Он все-таки в курсе…

— В деле имеются некоторые нежелательные аспекты, усложняющие ситуацию. Правильнее было бы приехать вам.

— Д-да! Я понимаю, но… время, знаете ли… Все расписано по минутам… Когда же… когда же?… — Он, вероятно, листал или делал вид, что листает календарь и старательно выискивает паузу в своей безумно загруженной неделе. — А вот! Сегодня с двух до трех вас устроит?

— Я на месте, поэтому исходите из своих возможностей.

— Благодарю! Тогда встречная просьба: я сейчас подключу секретаршу и очень попрошу вас продиктовать ей ваш внутренний телефон и прочие ориентиры, чтобы я мог легко вас найти. Извините, до скорой встречи.

Турецкий продиктовал секретарше, что следовало, положил трубку и придвинул к себе ксерокопии рукописей. Он уже представил себе, как должен выглядеть первый кусок текста. Какую нести информацию. И вовсе не собирался свою следовательскую задумку отдавать на откуп журналистам, имеющим особое мнение, индивидуальный подход к общему решению темы, а также ее частностям, и с простотой, достойной лучшего применения, оперирующим с поразительной легкостью такими идиотскими терминами, как «читабельность», «интересабельность» и прочие «хренабельности». Опубликовано будет так, как надо. Это — первое. И второе — фактуру пальцем не трогать. Стилистику — это пожалуйста. Ну а фамилии и некоторые имена Турецкий уберет из текста сам. Для чего он вооружился черным фломастером-маркером, после которого текст будет выглядеть так, будто он прошел военную цензуру сороковых-роковых годов.

Первый материал должен быть ударным. Поэтому он будет иметь вид мозаики, предисловие к которой создаст сама редакция. Но тезисы, естественно, получат от Турецкого. А в сам текст войдут отрывки из дневников сына и отца: обязательно вербовка, как представление автора читателю, без упоминаний фамилий, затем эпизод обмена физика на разведчика — это интересно по материалу, после чего пойдут всхлипы Красновского в адрес Михайлова, а закончится публикация письмом самого Михайлова директору ЦРУ — о финансировании «исследований» института. Вот такая конфетка! И плевать, если это кому-то не понравится. Должен быть гвоздь, взрыв! Чтоб ждали следующей публикации. Которая может оказаться поспокойнее, описательнее. Но и для нее будет гвоздь — расследование Красновским убийства Бруткова. Ну а третий кусок — это собственно само расследование, проведенное Вадимом Кокориным, и, наконец, его гибель без объяснения причин. Так чтоб было ясно: они, эти причины, в документах, обличающих истинное лицо господина Михайлова. Остальные неиспользованные материалы — для потомков. Но эти три публикации дадут хороший повод для обращения к американской Фемиде. А там пусть делают, что хотят.

А что касается фамилии Апостолу, засланного сюда киллера, то Турецкий не лукавил, разговаривая на эту тему с генералом Наумовым, как и не подсказывал ему способ решения проблемы. Такова была обычная практика. Раз «засветился» — хана. Будь ты хоть семи пядей во лбу, но такой «засветки» ни одна служба не прощает — ни у нас, ни, надо полагать, у них. Так что вопрос тут скорее риторический. Дело возбуждено, убийца назван, заказчик, как обычно, остался в стороне. С незапятнанной репутацией. Михайлов к этому отношения не имеет, но пострадает. Из соображений высшей справедливости. А ее подтвердит, в свою очередь, общественный резонанс, который будет возбужден публикациями. Те, что будут подготовлены исключительно в собственных эгоистических целях господином Турецким. Одним словом, дом, который построил Джек… и так далее.

Тоже ведь обмен: мы вам — информацию, а вы нам — резонанс…

Позвонил Грязнов:

— Ты где все утро пропадаешь?

— Принимали Наумова.

— И?

— Сказал, что генералу Грязнову недолго уже задирать нос.

— Серьезно?!

— А за что стараемся? Пашем — за какие тити-мити?

— Не просквозят снова?

— Вот как стану президентом, так сразу и отвечу.

— Тогда не спугни. Я по вчерашнему. Дома беспокоить не стал.

— Ну вот, Славка, хвостов мы, полагаю, больше не увидим. И вообще, я намерен сегодня же пригласить сюда Влада Богаткина и открыть перед ним карты. В той мере, в какой нам с тобой это выгодно.

— Погоди, я что-то не совсем понимаю. Сам-то генерал что, неужто принял такое решение? Ты понимаешь, о ком я?

— Ну а как же! Я считал: он три раза меня «молотком» обозвал.

— Ого! Это ты, можно сказать, на генерал-полковника тянешь! Смотри-ка, на обгон пошел, господин «важняк»!

— Тьфу, тьфу, тьфу!

— Ну а как тебе вчерашний паб-крол?

— Грязнов, — вздохнул тяжко Турецкий, — как вы все обожаете форсить, а того не понимаете, что опошляете великую идею! Я и твоему капитану сказал, что это делается не бегом, а ползком, и не по ресторанным ориентирам, а от стойки к стойке. Только тогда имеется смысл. Разницу чуешь?

— Чую, — рассмеялся Вячеслав. — Скоро, как я понимаю, нам хороший повод и представится! С Владленом сам будешь толковать или и мне присоединиться? У нас с ним как-никак замирение.

— Подскочи. У меня в три будет главный редактор из газеты «События и люди», а часиков в пять можно собраться. Ты уж тогда возьми на себя заодно труд, звякни ему, ладно?

— Нема вопросов. А с публикацией, значит, тоже решили? Есть добро?

— Добро-то, Славка, я получил, а вот теперь думаю.

— Сомнения?

— Газета ж еженедельная! Это нам что же, целый месяц ожидать трех каких-то публикаций? Нерентабельно выходит, но, с другой стороны, корреспондент работал по их командировке, был их собственным сотрудником… этика, понимаешь.

— А ты им поставь заведомо неприемлемые условия.

— Вот и думаю. Придется, наверное.

Зазвонил внутренний телефон. Турецкий снял трубку, прижал ко второму уху. Дежурный докладывал, что явился посетитель из газеты «События и люди».

— Пропустите, — сказал Турецкий, положил трубку и — Грязнову: — Ну вот, прибыл. Так вы тогда созванивайтесь и — до встречи.

НУЖНАЯ ВЕРСИЯ

Этот Леонтий Натанович оказался достаточно молодым человеком, лет на тридцать с небольшим, но и внешним видом, и повадками больше напоминал не журналистского червя вроде Зотова, а «нового русского» в его не самом худшем варианте. Хорошо, модно одет, благоухает, чисто выбрит, неброский, дорогой галстук, несколько старомодный, но настоящий английский твидовый пиджак. Главное — удобство. И — открытая улыбка. Хотя в здании Генеральной прокуратуры как-то не очень принято улыбаться, с добром сюда почти не ходят. Разве что утренний Наумов был редким исключением, но у того и причина была соответствующая.

Турецкий почувствовал интуитивно, что разговор с главным редактором может оказаться трудным. Такие люди просто не сдаются. Да, в общем, и политика его газеты всегда отличалась независимостью мнений.

Зотов, как быстро понял Турецкий, посвятил своего главного в задумки следователя. Причем выкладывал информацию определенно со знаком минус. Это было ясно почему: собственная шкура потела. Да и узнай тот же Борис Николаевич о готовящейся публикации, он бы из кожи вылез, но сорвал сие мероприятие. А как эти «деятели» — по выражению причастного к ним по роду службы генерала Наумова — умеют «срывать мероприятия», никому не нужно рассказывать.

Вот и Турецкий, совершенно определенно намекая на возможную утечку, которая могла бы оказать важную поддержку следствию, попутно как бы намекал на вероятное недовольство чиновников из определенных спецслужб. Словом, ходил вокруг да около, вроде и предлагая, а с другой стороны — не решаясь утруждать.

Главный, вопреки позиции Зотова, оказался человеком решительным. Он сказал, что готов прямо тут, что называется, не отходя от кассы, просмотреть любые материалы и принять по ним решение. А что касается еженедельника, как такового, то и тут у него есть некоторые мысли, которые он мог бы изложить следователю. Кончилось тем, что Турецкий положил перед ним отчеркнутый текст и попросил прочитать, как это ни трудно.

Но он забыл: то, что сложно всякому нормальному человеку, для настоящего газетчика никаких препятствий не представляет. Главный читал молча и быстро, никак ни на что не реагируя. Закончив, вопросительно взглянул на Турецкого.

Александр Борисович с уважением отметил его оперативность и буквально на пальцах изложил свое видение дальнейших публикаций. О чем конкретно, в какой последовательности, какие документы можно было бы использовать в качестве иллюстраций. А затем в этой же последовательности положил на стол и материалы.

Прошло не менее часа. Наконец Леонтий Натанович откинулся на спинку стула и сказал одно лишь слово:

— Здорово!

Турецкий почувствовал тоску, которая возникала всегда, когда выходило не по его расчетам. Оставался последний аргумент: время.

— Как скоро нужна эта публикация? — спросил наконец главный. — Сколько времени вы можете нам дать на подготовку материалов и прочее?

— Как скоро? Вчера, — вздохнул Турецкий.

— А ближайшее воскресенье устроит?

— Вы имеете в виду первую публикацию?

— Зачем? Все!

— Но каким образом?

— Сейчас объясню, — улыбнулся Леонтий Натанович, этакий простодушный, но мудрый змей. — У нас, как вы, должно быть, знаете, имеется красочное иллюстрированное воскресное приложение. Так вот я подумал, что в пятничном номере еженедельника мы могли бы дать развернутую рекламу с «компотом» из будущей публикации, а все материалы засадить в приложение. Здесь же, по моим прикидкам, не более авторского листа, верно?

— Да, примерно страничек двадцать пять — тридцать.

— Три разворота с картинками — это не проблема, Александр Борисович. Но у меня еще один вопрос. Если можно.

— О чем речь, разумеется, все, что в моих силах…

— Я скажу честно, не люблю играть втемную. Мне не нужна ваша подноготная, но хоть главную свою цель вы мне можете объяснить?

— Запросто. Материалы, как вы изволили убедиться, изъяты, а попросту, вероятно, украдены из архива Михайлова. Кем, когда и как — на эти вопросы нам, скорее всего, уже никто не ответит. Заинтересованные люди мертвы. Но, что усугубляет ситуацию, покинули наш бренный мир они не по своей воле, а, правильнее будет сказать, вопреки ей. Если желаете, я вам выдам ну… одну из версий следствия, которую вы, в свою очередь, вольны принимать за главную. Киллер, нанятый для убийства владеющего этими материалами журналиста, как вам известно, заодно убрал и американского консула. Последний, по нашим предположениям, собирался выкупить у Кокорина эти материалы, но не успел. Кто ему поручил это, можно догадываться. Связь российской эмиграции с ЦРУ не делает ей чести, а документы, как вы читали, указывают на это. Так кто же был заинтересован? Как ЦРУ, так и Михайлов. Если всплывет на свет божий эта информация, ни о каком директорстве, да и просто уважении коллег, он и помыслить не сможет. Это его политическая смерть. А ЦРУ простит ему подобную потерю документов? И тут ведь немаловажный вопрос. Так что, защищая честь своих мундиров, они способны на такие мелочи, как ликвидация лиц, проникших в их тайны. Мне пока не совсем ясна роль консула. Возможно, он просто случайная жертва обстоятельств. Вот такова, на мой взгляд, версия. Назовем ее для себя удобной. Объясняющей. Устроит?

— Но удобная совсем не значит — верная. Не так ли?

— Вы абсолютно правы. Однако в данном случае, могу вас уверить, иных просто не окажется.

— Значит, и удобная, и верная?

— Вот именно. И ваша публикация явится направленным взрывом, который вызовет нужный нам общественный резонанс и позволит правоохранительным органам Соединенных Штатов принять эти документы к рассмотрению. Иначе гибель их консула окажется безнаказанной.

— А вы на что? — хитро прищурился главный. — Насколько мне известно, убийства-то произошли тут, а не там?

— Мы установили убийцу. Возможно, удастся его арестовать. Но он находится за границей, вне нашей юрисдикции. Конечно, мы потребуем его выдачи российскому правосудию как совершившего преступление на территории нашего государства. Уверяю вас, это не короткая история. А речь в данном случае идет о заказчике. И вот тут уже, скажу лично вам и по большому секрету, я почти уверен, что полностью доказать вину Михайлова ни мы, ни американские коллеги не смогут. Вы же читали историю с подменой ножа, со свидетельствами в пользу Сахно? Вряд ли американское правосудие сегодня станет возвращаться к проблемам почти десятилетней давности. И вот здесь как раз и важен общественный резонанс. Михайлова не посадят на электрический стул, но его, повторяю, весьма охотно превратят в труп — политический. И это не так уж мало. По нынешним-то временам, уважаемый шеф-редактор. Вы не согласны?

— Политика правит правосудием…

— Мы еще очень несовершенны.

— Поэтому и версии — удобные! — не спросил и не ответил, а так, констатировал с улыбкой главный.

Он был совсем не дурак. И все прекрасно понимал. Но еще важнее было для Турецкого, чтобы у журналиста не возникло и тени опасения, что его подставляют. Все должно выглядеть стопроцентно правдоподобно. Ну — на девяносто девять. А остальное — на сомнения. Не мог же Турецкий пересказать ему суть утреннего разговора с начальником службы президентской охраны! Конечно, политика!

— Вероятно, к материалу нужно будет сделать небольшое предисловие? Есть необходимость излагать какие-то версии следствия?

— А зачем? В архивах редакции оказались копии собранных покойным журналистом материалов, которыми он пользовался при работе над циклом своих очерков. Видя, что следствие ничего определенного вам говорить не собирается, вы провели собственное, как это нынче принято, журналистское расследование. Которое и предлагаете своим читателям. Подсказываете и следствию, как надо работать. Все, как видите, в пределах.

— Еще вопрос: вы настаиваете, чтобы публикация выглядела именно так, как предложено вами? Или у нас могут возникнуть и какие-то свои, скажем, композиционные варианты?

— Вы, Леонтий Натанович, профессионалы и вправе делать так, как представляется вам наиболее целесообразным. Но нам хотелось бы, чтобы отмеченная нами необходимая, обязательная информация не утонула в потоках эмоций, до которых оба автора были великие охотники. Вы наверняка это заметили. А вычеркнутые имена и фамилии категорически не должны оказаться в тексте, ставьте NN, что угодно, любые буквы. Я подчеркиваю: категорически. Вот и все условия. Они, полагаю, не так уж сложны и сомнительны в этическом плане. Наоборот, воздадите должное погибшему журналисту, вспомните лишний раз жертвы тоталитаризма, а заодно добрым словом помянете славную нашу эмиграцию, среди которой, кстати, как и везде, по пословице: в семье не без урода. Но это я, по-моему, уже о послесловии заговорил. Не нужно. Умный и так поймет, а с дураком только время терять.

— Я думаю, мы поняли друг друга. И вот теперь последний вопрос. Какова будет дальнейшая судьба публикации?

— Скажу так. Если вопрос решится положительно, не исключаю, что возьму с собой несколько экземпляров, вы, пожалуйста, позаботьтесь об этом, и покажу их в Штатах. Скорее всего, я буду в Вашингтоне и Нью-Йорке.

— А вы не хотели бы там на минутку почувствовать себя специальным корреспондентом нашего еженедельника?

— Заманчиво, — улыбнулся Турецкий. — Но боюсь, что мои коллеги из «Новой России» захотят того же. А я стараюсь быть верным человеком.

— Похвально. Гранки не желаете посмотреть?

— Только в том случае, если вы сами сочтете это необходимым.

— Карт-бланш?

— Вот именно.

Турецкий вышел проводить гостя и уже внизу, у выхода во двор, встретился с Грязновым и Богаткиным. «Соратники» прибыли вместе.

— У тебя хорошее настроение? — спросил Грязнов, пока поднимались по лестнице.

— Ага. Приятно поговорить с умным человеком.

— Ты имеешь в виду… — Грязнов кивнул в сторону выхода, где они встретили Турецкого с посетителем, с которым Александр тепло прощался. — А как же?

— Полный порядок.

— А у нас Владлен отличился, — заметил Грязнов с несвойственной ему приязнью в адрес «соседа». Отыскал-таки хозяина пистолии.

Турецкий сообразил, что речь шла о том пистолете, который был обнаружен в бельевом шкафу в номере отеля. Из него и убиты, как показала баллистическая экспертиза, обе жертвы. Славка говорил также, что в экспертно-криминалистическом бюро удалось восстановить спиленный номер оружия. След его уводил к чекистам. И тут подключился, естественно, Богаткин, как член оперативно-следственной бригады. Кому ж еще и шарить-то среди своих?

Случай оказался уникальный. Оружие было непонятным образом утеряно сотрудником антитеррористического центра, о чем он немедленно заявил начальству. Сотрудник был понижен в звании и переведен в Николай Николаичи. Не исключено, что он мог стать одним из тех, кто висел на хвосте у Турецкого.

Но любопытно другое: значит, тот, кто похитил оружие, или «нашел» его, вооружил прибывшего из-за границы киллера? Что ж теперь поделаешь? Вор в собственном доме! Новая тема для «нашего друга».

Пока Турецкий, слушая рассказ Богаткина, думал о своем, Грязнов положил на стол целлофановый пакет.

— Вот здесь, — заметил он, — все касаемое этого пистолета. Акты экспертиз, Владовы протоколы и прочее, можешь подшивать в свое дело. А то что-то время идет, а оно у нас слабо пухнет. Непривычно как-то. В прошлые времена бывало за неделю-другую до десятка томов!

— Вячеслав, — остановил его Турецкий, — учитывая, что ты полностью в курсе дел, я вручаю вам с Владом копии имеющихся у нас материалов, ты расскажи ему, где что, надо же и ему перед собственным начальством отчитываться! А я быстренько сбегаю к Косте.

И, подхватив новую папочку с пистолетными делами, Александр убежал к начальству. Костя сказал еще утром, что где-то в середине дня, ближе к вечеру, договорился о встрече с Коптевым, заместителем директора ФСБ. Материалы по «Вору в доме», так Турецкий походя назвал этот эпизод из дела, могли очень пригодиться Косте при разговоре с ответственным чекистом.

Он не опоздал. Костя как раз укутывал шею шарфом. Александр в двух словах передал Меркулову информацию и протянул материалы. Костя быстро проглядел их, вернул Турецкому и сказал:

— Срочно сделай мне копии. Не скупись, дай копии дневников и документов по институту Владу. А у меня зато будет повод сказать Коптеву, что мы, в отличие от них, ни секретов, ни хамства в душе не держим.

И уже уходя, добавил, что не думает там оставаться долго, а потому мог бы, освободившись пораньше, поужинать вместе с друзьями.

— Где это вы себе точку оборудовали, негодяи? И все тайком! Ни стыда у вас, ни совести…

— Как же ты во всем этом разобраться-то сумел? — был первый вопрос полковника, когда Турецкий вернулся к себе.

— Эх, Влад, — вздохнул Александр, — жрать захочешь, и не такое читать будешь. Но я тебе скажу, глаз довольно быстро адаптируется.

— Ха! — обрадовался тот. — Это, вообще говоря, у кого как! А вот у нас, рассказывали, был случай. Психологи приехали, делали там чего-то, тесты проводили, всех опрашивали. Ну о том, что можно, что открыто. А помимо этого заодно и медицина там свое фурычила — зрение проверяли, слух, то, другое. И вот, значит, сидят в кабинете медик с психологом и вызывают по одному. Заходит генерал, садится. Сперва окулист ему табличку на стену, один глаз закрыть, другим смотреть, остроту зрения проверяет. Генерал даже самую крохотную буковку с ходу называет. Отлично. Дошло до психолога. Она — девица эта — вешает на стенку разные тексты, составленные из разных букв. И говорит: сейчас будем определять главные и второстепенные члены предложений. Это — первая часть задания. Читайте вслух и называйте. Молчит генерал, только пыхтит и на стуле ерзает. Она: ну что ж вы? Зрение у вас отличное, и буковки вы даже самые малюсенькие назвали. Ну? А генерал говорит ей: ты, милая, извини, буквы-то я все помню. Да вот читать при нашей работе редко когда приходится…

С целью довершить успешно начатое Славкой воспитание полковника Турецкий рискнул достать из своего сейфа с утра припасенную коньячную емкость и кулек с зефиром розовым. В конце концов, когда еще выпадет счастливый случай доказать чекисту, что вокруг него не только враги и завистники ходят толпами, а попадаются и вполне честные люди. Они должны дружить, а не строить друг другу пакости. А Владленова операция с поиском хозяина пистолета, который без всякого шума с двадцати метров не только черепушку, но и стальную каску пробивает, показала, что сам полковник не есть для общества окончательно потерянный человек. Ох, как они не любят своих-то отдавать! А вообще, соратников, как и собственную похоронную процессию, известно, надо готовить загодя.

И с уже отработанной версией у Турецкого затруднений не было. Потому как вряд ли до полковника Богаткина донесутся отзвуки торжественного марша, коим провожали в начале восьмидесятых в далекую и опасную Россию будущую надежду Соединенных Штатов конца двадцатого столетия.

Тактичный Грязнов молчаливо одобрил поступок Турецкого. Да и розовый зефир оказался не самой худшей из закусок…

— Вот это и есть ваша нынешняя таинственная точка? — спросил Костя, с интересом оглядывая стены ресторанного кабинетика, расписанные художником-примитивистом на восточный манер.

— Она, родимая, — откликнулся Грязнов, собираясь заказать ужин по своему разумению. Но, конечно, не без совета Александра Борисовича.

— Как ты полагаешь, Саня, — задумчиво промолвил Грязнов, — что может больше понравиться Косте, гуштнут или все-таки нарханги?

— А не тяжеловато? — отозвался Турецкий. — На ночь. Опять же и человек не так чтоб молодой. Я думаю, дай бог ему осилить кук-бийрон. А на закуску — янтачный киём. Так уж и быть.

— Ну почему ты вечно всем свой вкус навязываешь? — возмутился Грязнов. — Почему обязательно янтачный? Когда здесь гораздо лучше готовят киём урючный!

— Готов поспорить! Да мы сейчас просто позовем Рубена и спросим. Костя — свидетель! И вообще, ты еще скажи: Меркулова да угощать бекмесами! И как совести-то хватает!

— Чертовщина какая-то! — не выдержал Меркулов. — Чего вы тут дурью маетесь? Дайте сюда, я сам закажу! Вот, — почти не глядя в меню, ткнул Костя пальцем. — Шашлык есть буду. Телячий. А пить коньяк. А каши свои можете сами рубать и запивать компотом! Остряки.

Вот же зараза какая! Наверняка ведь, прежде чем отправиться с друзьями в «Узбекистан», предварительно заглянул в «узбекскую кухню». Посмеялись, конечно, и остановились на Костином выборе, обложив его салатами и разносолами. Взяли и виноградный бекмес, надо же чем-то шашлык запивать. Помимо, естественно, коньяка.

Пока то да се, Костя начал рассказывать.

Дмитрий Дмитриевич Коптев, невысокий, сухощавый мужичок шести десятков лет от роду, с четким седым пробором на левой стороне черепа, никогда не пользовавшийся очками, не изменялся внешне уже добрых двадцать лет. Работал в Первом Главном управлении, то есть во внешней разведке, потом, когда произошло разделение служб, стал заместителем у «академика», а после ухода «академика» в МИД и сам вернулся, так сказать, в альма-матер, то есть в ФСБ. Костя был знаком с ним лично еще со времен ПГУ. Они давно были на «ты». А где, между прочим, не было у Меркулова знакомых? Этот вопрос дискутировался довольно часто, особенно в застольях. Оказывалось, везде. И едва возникала нужда, но обязательно острая, Костя снимал трубку и звонил своему знакомому. Вот и в ФСБ — тоже.

Спрашивается, чего раньше не звонил? Так ведь и нужда еще не была достаточно острой. Впрочем, если уж быть справедливым до конца, то и сейчас никакой трагедии не случилось. Костя хотел удостовериться, что все проделано правильно.

Ну приехал, короче. Встретились, поглядели друг на друга, посетовали на быстротекущее время. Секретарша чай принесла душистый. Конфетки всякие. Костя стал рассказывать Диме о ситуации с расследованием двойного убийства в «Мегаполисе». Тот был в общих чертах осведомлен, но слушал внимательно. Почему-то его развеселил тот факт, что в приступе уже сверхусердия, не иначе, службы начинают тихую войну друг с дружкой. Соперничество-то — оно всегда было. А в старые времена ссорились даже из-за того, кому считать своим родоначальником Дзержинского — чекистам или милиции. Но смех смехом, а по сути ведь и работать мешают! По-моему, перестарались твои ребята. Так говорил Костя.

А Дима смеялся. Это, говорит, чтоб твои караси не дремали, да и мои не застаивались, больше о деле думали.

Рассказал Костя и о своем решении передать закрытый материал Наумову, поскольку вопрос наверняка ведь возник на уровне президентских служб. Дима, слушая, кивал. Ему известно. Был звонок от Наумова директору, а тот передал ему, что все в полном порядке, прокуратура оказалась снова на высоте и главный вопрос можно считать закрытым. Ну а остальные решения Коптев волен был принимать уже по своему усмотрению. Так что не волнуйтесь и работайте спокойно. Никто больше мешать не будет. Что же касается дальнейшего расследования, то у прокуратуры руки, как говорится, полностью развязаны. Если нужна помощь — без вопросов.

И дальше состоялся уже диалог собственно по делу.

— Кто такой Джеймс Петри? — повторил Дима. Он поднялся из кресла в углу кабинета, где они сидели возле круглого столика, и пошел к своему рабочему. Там взял листок бумаги, который был, как видно, приготовлен заранее, — знал, о чем пойдет речь, — и вернулся к Косте. — Джеймс… Коротко. В семьдесят девятом — восемьдесят четвертом годах работал в Лэнгли, считался специалистом по России и странам Восточного блока. В начале восьмидесятых курировал эмигрантские организации выходцев главным образом из Советского Союза, был «засвечен» как один из организаторов диссидентских выступлений в Москве и Ленинграде. С середины восьмидесятых, то есть с момента прихода к власти Горбачева, переходит на дипломатическую работу. В Москве бывал трижды, последний раз — с прошлого года, когда получил назначение на пост консула в посольстве Соединенных Штатов. Что еще? Общителен, дружелюбен, здесь в сомнительных ситуациях не замечен, охотнее всего общается с правой оппозицией, с так называемыми младореформаторами. Возможно, это определенная дань воспоминаниям, когда нынешние председатели всевозможных фондов были еще студентами и практиковались в Соединенных Штатах.

— Документы, о которых шла речь и из-за чего, собственно, весь сыр-бор разгорелся, были изъяты, проще говоря украдены, у Михайлова не вчера, то есть во время посещения Штатов Кокориным. Все произошло гораздо раньше, однако эмиграцию ведь никто там не шерстил? Что, просто не знали, у кого, а Кокорин где-то прокололся, так? — спросил Костя.

— Нельзя исключить. А может быть, и сам Михайлов, обнаружив пропажу, не решился поднимать шум, чтобы не привлекать к себе внимания. И соображал, чем грозят ему такого рода пропажи.

— Но что же произошло здесь, у нас?

— Вероятно, еще там Кокорину объяснили, что за бомба заложена в документах, но объяснили исключительно из желания насолить Михайлову. Это были все-таки пожилые люди, а не политики! А уже дома Кокорин решил сделать свой бизнес. Но при этом долгое время был осторожен: искал покупателя, а мы об этом узнали в последнюю очередь. Причем, как я полагаю, с той стороны.

— У вас партнерство дошло уже до такой степени? — удивился Костя.

В отдельных случаях. И тут надо было помочь. Что мы и попытались сделать. Информация у нас была. Шла самая обыкновенная торговля, перемежаемая малоскрываемыми угрозами со стороны американца. Сейчас я уже могу тебе сказать, что Петри оказался в некотором роде «двойником». С ЦРУ, как, впрочем, и с нашей службой, ты знаешь, навсегда не расстаются. Вот и он, выполняя задание «своих», должен был одновременно действовать и от лица, к примеру, генералов, которые воплощают на деле элитарную психологию кажущейся вседозволенности. Вспомни нас самих, Костя. Только мы имели в виду мифическую мировую революцию под нашим флагом, а они вполне реальное имперское процветание, но только — под своим.

— Но ведь всякий имперский эгоизм во все времена кончался одинаково, — тактично заметил Костя.

— В конце концов — да. Но разве тебе очень хочется побывать в шкуре гладиатора Спартака? Нет, Костя, нехорошо все это кончится. Вот поэтому одна из сторон, причем без нашего участия, решила пожертвовать этим Петри, чтобы закрыть вопрос. Тогда и появился в качестве последнего аргумента киллер. Но, я повторяю, Костя, это была не наша инициатива.

— Но все-таки под контролем?

— Костя, есть вещи, которые я даже тебе раскрыть не могу. Но чтоб ты не подозревал меня в недружественном по отношению к тебе акте, скажу так: и да, и нет. Пэссив, Костя.

— Но тогда зачем же, передав нам, по сути, расследование, вы так жестко обложили нас? Какой смысл?

— Если бы ты мне этот вопрос задал, скажем, неделю назад, я бы тебе, возможно, ответил. Но сейчас он полностью утратил смысл. Зачем ворошить?

— Если я тебя правильно понял, Дима, то это говорит не в вашу пользу?

— Увы, Костя…

…— Можно, я догадаюсь? — спросил Турецкий.

— Попробуй, — улыбнулся Меркулов.

— Но ты не будешь сердиться, если я назову вещь своим именем?

— Если только подлинным.

— Они просрали уговор с американцами и, не надеясь на себя, решили использовать нас на всю катушку. И, мешая работать, опережая со своими дурацкими обысками, сидя на хвосте, по существу заставляли пахать на них же, но с еще большей злостью.

— А ведь он прав, Костя, — вклинился Грязнов. — Они же не стреляли, не угрожали явно. Хотя и не постеснялись бы, если б поступила команда. И вы знаете, братцы, я их, пожалуй, не виню: они ведь иначе уже и не могут…

— Мне тоже приходила эта мысль в голову, — сказал Меркулов. — Однако я отгонял ее как… слишком уж примитивную… Но меня заботило оружие, вот что…

— А пистолет, Дима? Ты же в курсе, что нам помог в этом смысле ваш Богаткин? Нас бы вы наверняка не допустили в свои катакомбы. Что случилось?

— Я в курсе. Богаткин получил санкцию.

— Он в нашей бригаде и, как один из ее руководителей, обладает полнотой информации по делу. Ну за исключением… ты понимаешь? Но то не по нашей инициативе. Наумов, по сути, сам определил рамки.

— Я думаю, что руководству полковника Богаткина этого будет вполне достаточно. Лишнее доказательство в пользу плодотворной совместной работы — на будущее. Что же касается собственно пистолета, предназначенного, как тебе известно, для спецподразделений, то по этому поводу я мог бы рассказать тебе старую байку про вора в собственном доме. Но она длинная, а ты, полагаю, хорошо ее знаешь. Что поделаешь, Костя, ведем расследование. Но я должен констатировать, что проделано было в высшей степени профессионально: одним ударом — две фигуры с доски. И с концами. Вы сумели вычислить — честь, как говорится, и хвала. Попробуйте достать. Наши партнеры — там — категорически открещиваются, считая, что убийство организовано по нашей инициативе. Мол, объекты ни до чего не договорились, вот и… Но мы не можем выходить по этому поводу на официальный уровень, а вы можете. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — тяжко вздохнул Костя. — А между прочим, воры в собственном доме появляются, Дима, как подсказывает мне моя практика, тогда, когда в доме кончается порядок. Исчезает вера в свой дом.

— И во все его составляющие, как-то: уважение, любовь к ближнему своему, честность, трудолюбие…

— Можешь перечислить без зазрения совести все положенные заповеди — и ни в чем не ошибешься. Но я о другом. Значит, совсем плохи наши дела, Дима?

— Ты про вообще или только про свои? — хитро ушел от прямого ответа Коптев.

— Да и те, и другие, — отмахнулся Меркулов.

— Я не пессимист, ты знаешь, но и для оптимизма почвы никакой тоже не вижу. У меня, Костя, порой возникает ощущение, что мы попали в ловушку собственных амбиций. На определенном этапе мы почему-то уверили себя, что если когда-то к нам потянулись люди, приветствующие наши идеи, то они просто обязаны также и принять наш образ жизни. И тут происходила главная нестыковка. Возвышенные идеи, повторяющие все те же заповеди Христовы, и методы их воплощения оказались неадекватны.

— Так ведь и Христос объявил, что пришел с мечом, между прочим.

— А чем сознание революционных масс сильно отличается от образа мышления насильственно обращаемых в христианство язычников? Но мое сравнение проще. Мы были грозной стаей, и нас побаивались. А их стая оказалась мудрее: она нас разложила, причем не всех сразу, а каждого в отдельности, обещая и предлагая конкретику, а не абстракцию. И уже дело дошло до того, что скоро нам будут просто разрешать жить в общем лесу. Но уже по законам их стаи.

— Общая перспектива мне ясна. А частная, с ней как?

— Вот скажи, Меркулов, сто лет тебя знаю, а про одно не в курсе. Ты когда-нибудь в порочащих тебя связях с дамами был замечен или нет? Адюльтер там и прочее.

— Побойся Бога!

— Так поверишь ли мне, если «я тебе скажу, что для многих политиков и прочих наших деятелей высшего ранга это обстоятельство является, по сути, единственным на сегодняшний день оправдательным документом!

— Дима, к чему мы пришли?

— К честной пенсии, Костя.

Закончив свой рассказ, Меркулов как-то поник, но постепенно, с каждым живительным глотком к нему стало возвращаться обычное чуточку скептическое отношение ко всему окружающему.

Он поглядывал на соревнующихся в хохмачестве своих друзей, смеялся их несколько грубоватым шуткам и вдруг снова стал серьезен:

— А ведь тебе, Саня, придется слетать в Штаты. А по дороге присесть в Мюнхене. Чувствуешь зачем?

— Так у него ж еще не пошит генеральский мундир, Костя, — вмешался Грязнов. — А мой, я уже примеривал на глаз, ему не подойдет. Худой, но длинный, а я — наоборот, красивый и крупный. Верно?

— Я так соскучился, Костя, по Штатам. Я так давно там не был. Более месяца, представляешь?

— Балаган какой-то, — пробурчал Меркулов. — Давайте дальше, что у вас там в меню на очереди?

— А когда, Костя? — жалобно спросил Турецкий. — Только с Иркой наладилось…

— Газету обещали в воскресенье? Вот в понедельник и лети. Чего зря тянуть? А Грязнов со своим новым дружком тут и без тебя справятся. Туда — обратно, недели хватит. Ну десять дней.

— А генеральный возражать не станет? Скажет еще: чего это он зачастил? Разлетался?…

— Боюсь, ему скоро не до тебя будет. — И, увидев, как вмиг вспыхнули от наивного любопытства глаза застольщиков, строго постучал пальцем по столу: — Все! Тема закрыта…

КУДА ВЕДЕТ НАС?…

Зная, что старина Пит терпеть не может всякие незапланированные и потому обременительные путешествия, Турецкий выбрал рейс с промежуточной посадкой в Мюнхене. Такой полет предлагала шведская авиакомпания «Скандинавиан эрлайн» — САС по-русски. Что же касается Питера, то уж как-нибудь эта толстая задница оторвется от любимого кресла, напоминающего средних размеров диван, в своем офисе в Гармиш-Партенкирхене и соизволит приехать в аэропорт для краткого свидания с бывшим любимым заместителем! В это, во всяком случае, хотелось верить. Хотя было заметно, что со временем Питер Реддвей все больше становится похожим на знаменитого Ниро Вульфа, придуманного не менее замечательным Рексом Стаутом. Питер тоже предпочитал думать, а не бегать. И в этом, как и в умении вкусно и много пожрать, у реального и выдуманного героев была масса общего.

Объявили часовую посадку, и Турецкий, помахивая вполне приличным целлофановым пакетом с изображением восстановленного храма Христа Спасителя, быстро направился по длинной, присосавшейся к люку самолета гофрированной трубе.

Старину Пита он увидел в дальнем ее проеме. Он перекрывал своей значительной фигурой если не две трети, то уж точно половину прохода.

— О-о! — разнеслось по трубе его приветствие сродни крику слона-самца в вечереющих джунглях, когда звуки разносятся особенно далеко и звонко.

Через несколько минут бодрый Питер и слегка помятый Александр сидели за угловым ресторанным столиком, накрытым соответственно вкусам хозяина. Сам же Реддвей с вожделением вынимал и рассматривал обязательные московские дары, слушая объяснения дарителя.

— Водка называется, Пит, «Мэрская» — от слова «мэр», а не «мэрзость», запомни. Обычно такого рода звукосочетания особенно согревают души холуев: вроде и угождают начальнику, а сами — кукиш в кармане держат, понимаешь? Но человек, изображенный на картинке, вполне может стать нашим следующим президентом, и тогда этой бутыли цены не будет.

Бутыль действительно была большая — на два с половиной литра. И где взяли-то такую! Еще и с ручкой.

Следом Реддвей достал завернутый в промасленную бумагу шмат сала весом в килограмм и толщиной в четыре с половиной дюйма. Не без труда удалось найти такой Турецкому, три рынка обошел. Ну а буханка черного и соленые огурцы были тоже традиционными и любимыми чревоугодником Питом. Причем последние немедленно распространили по всему залу такой прочный дух чесночно-хреново-укропно… и прочего настоя, что обедавшие неподалеку разом повернули завистливые носы в сторону блаженствующего Питера.

Собственно, тут уже объяснять было нечего: вещь говорила сама за себя.

Пока Турецкий расправлялся со свиной ножкой в гороховом соусе, Реддвей вызывающе хрустел соленым огурцом. Время для разговора было. А вот для дальнейшего поддержания дружбы хотя бы краткое совместное застолье было просто обязательным и торжественным актом.

— Можешь вываливать подробности, — сказал наконец Питер, увидев, что Турецкий решительно отодвинул в сторону блюдо с ногой, осилив только половину, и вытер жирный рот салфеткой. — Ты никогда не отличался хорошим аппетитом. Еще утром я съел две таких. А когда провожу тебя, мне подадут третью. И это будет правильно. Так всегда говорил ваш бывший президент? Я помню!

— Пит, дружище, то, что я тебе кратко изложил по телефону, нуждается в дополнении. Сперва о покойнике…

И Александр Борисович сообщил более подробно те сведения, которыми ему разрешил воспользоваться Меркулов после своего разговора в ФСБ. Но тут было очень важно, чтобы никак не пострадала честь и самого Питера, который по-своему трепетно относился к деяниям собственной конторы и допускал исторические экскурсы исключительно в героические ее страницы. А ничего порочного, с точки зрения сегодняшних политических соображений, в деятельности объекта, именуемого Джеймсом Петри, и не было. Помогал всеми силами бороться с тоталитарным режимом во имя идеалов полной свободы личности. Вопрос стоял иначе: кому он мешал на посту консула посольства Соединенных Штатов Америки в Москве?

Питера учить не надо было. Между ним и Турецким действовал договор: Реддвей мог сообщить все, что ему удалось бы узнать через свои прежние связи, через друзей, через Джека Фрэнки, совершенно замечательного хакера, которому с подачи Пита залезть в кишки Лэнгли доставляло одно сплошное удовольствие. Джек, как и Александр, прошел школу Питера в «Пятом уровне». И слово Реддвея для Джека значило гораздо больше любых других просьб. И даже приказов. Но при этом за Питером оставалось незыблемое право: выдаваемая информация не должна повредить престижу и безопасности Америки.

— С этим вопросом решено, — сказал Питер. — Фрэнки ты найдешь в Вашингтоне по прежнему телефону. Но сперва файлы посмотрю я.

— Естественно, Пит. Если с этим у нас покончено, я хотел бы перейти к следующему вопросу.

— Ты не сильно… гонишь волну, так? — строго спросил Пит — коллекционер русских идиом и редких выражений.

Турецкий хлопнул себя по лбу и достал из кармана пиджака небольшую черную книжку с названием, гордо оттиснутым золотыми буквами, — «Русская феня».

— Я чуть не забыл еще об одном подарке. Самое интересное, что это тот воровской жаргон России, на котором говорят не столько сами преступники, сколько те, кто о них пишет книги. Я бы назвал его писательской феней. Посмотри, это интересно. Узнаешь такое, что и во сне не приснится… А теперь все-таки второй вопрос, — с нажимом повторил он, протягивая книжку Питеру.

— Ну давай, раз ты нетерпеливый. Чего торопишься, если времени у нас вполне хватает?

— Уже половина прошла! — возразил Турецкий.

— Ха! За это оставшееся время мы вполне могли бы смотаться в Гармиш и вернуться! Честно скажи, не скучаешь по альма-матер?

Реддвей имел в виду, разумеется, свой центр.

— Скучаю, конечно, — грустно улыбнулся Александр. — А что я могу поделать? Почему-то у меня горькое ощущение, что золотое время наших совместных действий постепенно проходит. Не хотелось бы нового отчуждения.

— А ты плюнь и приезжай. Сейчас пойдет, я вижу, новая генерация молодых. Мы должны успеть сделать их… товарищами. Как была первая команда. Ну давай, что там у тебя.

Турецкий стал рассказывать о киллере и, заранее предупреждая возможные возражения Питера, делал упор на том, что «заказ» мог быть сделан совсем не обязательно кем-то из новых сотрудников ЦРУ, но есть вероятность, что именно в Лэнгли личность убийцы знакома.

Он достал из кармана фоторобот Думитриу Апостолу с написанными на обороте немногими известными сведениями о нем: имя, фамилия, данные американского паспорта, зафиксированные при продаже авиабилета, примерный рост, возраст.

Реддвей выпил полный бокал минеральной, взял фотографию, немного отстранил, начал рассматривать. Затем пытливо взглянул на Турецкого, крякнул, поднимаясь и оставляя фото на столе, и сказал, что должен на несколько минут удалиться. Турецкий же пока может выпить за свои очередные удачи.

Он важно прошествовал через весь ресторан к дверям и исчез за ними…

Это было накануне того дня, когда двое коллег наслаждались встречей в Мюнхенском аэропорту.

Опускался хмурый берлинский вечер. В районе Панков, неподалеку от кирхи святой Марии Магдалины, на Платаненштрассе, в большом сером доме под номером 67, у окна, полузадернутого серой портьерой, в удобном старом кресле сидел человек.

Возле его кресла, чуть впереди и ближе к окну, стояла тренога, на которой был закреплен, как это делается во время пристрелки оружия, короткий карабин с навинченным вместо пламегасителя глушителем и с оптическим прицелом ночного видения.

Иногда сидящий поднимался и подходил к этой установке, вглядывался в окно напротив, через улицу, потом приникал к окуляру, немного изменял положение карабина и возвращался в кресло.

Он был невысокого роста, в сером плаще, в легких кожаных перчатках. Шляпа его висела на шишечке спинки кресла. А рядом, возле левой ножки, валялось несколько пустых банок от кока-колы. Еще несколько полных лежали в кожаной сумке, стоящей справа от кресла.

Время шло. Когда совсем стемнело, человек приблизился к окну и открыл настежь внутреннюю раму. Отойдя в глубину комнаты, где было совсем темно, он стал прохаживаться и встряхивать руками, разгоняя кровь по сосудам. При этом не отрывал и взгляда от окна.

Наконец в квартире напротив зажегся свет. По комнате прошла молодая женщина, задернув полупрозрачную штору и немного сдвинув портьеры. Наблюдатель негромко выругался и метнулся к окуляру. Через полминуты спокойно отошел и продолжил свое хождение.

Наконец в квартире напротив появился высокий блондин.

Наблюдатель снова приник к окуляру и отпустил крепежный винт, фиксирующий положение карабина на треноге. Теперь он мог свободно двигаться вправо-влево, вверх-вниз.

Блондин ходил по комнате, что-то рассказывая женщине и размахивая руками. При этом движения его напоминали изломанные жесты циркового паяца. Наблюдатель ждал.

Женщина вышла из комнаты, позвав за собой блондина. Потом они оба вернулись, и женщина ловким движением накрыла стол белой скатертью. Невидимый из-за портьеры блондин подавал ей посуду, которую женщина расставляла на столе. Наконец она ушла, а он сел на стул лицом к окну, поставил на стол локти и положил подбородок на перекрещенные пальцы. Ничего лучше, казалось, он придумать не мог.

Спина наблюдателя напряглась, он будто весь сжался, став еще меньше ростом, а потом расслабился, выдохнув с хрипом, и тут же один за другим раздались два негромких щелчка.

Блондин вздрогнул, замер на миг и, раскинув руки в стороны, упал лицом на стол.

Стрелявший отошел от оружия, поднял и вскинул сумку на плечо, надел шляпу, глядя в окно, вынул еще одну банку кока-колы, пшикнул, открывая, и припал к ней ртом. Допив, бросил в кресло. Он уже был в дверях, когда там, в освещенной комнате, появилась женщина с большой супницей в руках. Она, видно, не сразу поняла, что случилось, а когда до нее наконец дошло, уронив супницу и взметнув руки, кинулась к блондину. Она схватила его голову, рванула к себе и…

Стоявший в дверях стрелок не мог слышать ее крик, но он понял, что она кричала. Задумчиво постояв еще миг, он пожал плечами и тихо вышел из квартиры, защелкнув за собой дверь.

В двадцати метрах от подъезда его ждал потрепанный «фольксваген». Консьержка, пожилая женщина, что-то вязавшая на спицах, не обратила внимания на выходящего мужчину.

Он свое дело сделал, все остальное — забота других. Как они сочтут нужным, пусть так и поступают. И серый мужчина включил двигатель машины.

Полиция оказалась на месте происшествия через десять минут. Тишину темной улицы нарушили лающие звуки сирен, рычание автомобильных моторов, хлопки дверей и топот десятков ног.

Старший инспектор уголовной полиции герр Лунц степенно поднялся на третий этаж. Полицейский, стоявший у двери в квартиру, услужливо распахнул ее, а сам остался на площадке.

— Ну что у вас тут? — недовольно спросил старший инспектор.

— Если будет угодно господину старшему инспектору, — почтительно доложил инспектор Фогель, — здесь пахнет политикой.

— Это мне решать! — недовольно проворчал грузный Лунц. — Показывайте! Есть свидетели? Преступник, конечно, сбежал? Чертовы прохвосты?! Чертовы бездельники! Чертова служба! — Лунца никто и никогда не видел улыбающимся и хоть чем-то удовлетворенным.

Он был недавно переведен сюда из Кельна и считал всех «восточных» соплеменников олухами.

— Жертва была убита двумя выстрелами, — указывал Лунцу судебный медик на труп, лежащий на носилках и уже приготовленный к перевозке в морг. Врач приподнял край простыни, закрывавший лицо, и показал на две раны — точно в середине лба и в переносице. — Выстрелы производились последовательно, с промежутком в долю секунды. Первая пуля чуть откинула голову назад, поэтому вторая пришлась ниже. Судя по характеру ранений, оба выстрела произведены из одного оружия. Входное огнестрельное ранение соответствует диаметру пять с половиной миллиметров, точнее калибр пуль можно будет определить, когда они будут извлечены из черепа. Оба ранения несовместимы с жизнью, — подвел печальный итог врач.

— Откуда стреляли? — спросил Лунц, жестом показывая, чтоб простыню опустили.

— Через это окно, — показал Фогель.

Лунц подошел к окну, оглядел рваную дырку в стекле.

— Пули легли кучно, — подсказал Фогель.

— Вижу, — буркнул Лунц. Он вгляделся в темноту. — Стреляли оттуда? — он приставил свой сосисочный палец перпендикулярно к отверстию.

— Так точно, герр старший инспектор.

— Нашли что-нибудь?

— Так точно!

— Да что вы заладили одно и то же! Давайте все сначала. Кто убитый, по какой причине и что говорят свидетели?

Лунц уселся на стул и стал слушать доклад. По свидетельству фрау Эльзы Герке, убитый являлся ее сожителем. Сам он гражданин Румынии, по паспорту — Думитриу Апостолу, шестидесятого года рождения, житель города Констанца. Профессия вполне мирная: продажа приезжим из России подержанных автомобилей, посреднические сделки с авторемонтными мастерскими «Фольксверке». Недавно вернулся из поездки в Россию, где рекламировал продукцию мастерских и искал покупателей. Зарабатывал неплохо, имел временное разрешение на проживание в Германии, собирался перебираться на постоянное. Недоброжелателей не имел. По характеру был мягкий, покладистый, любил детей, мечтал создать собственную семью…

Фрау Эльза безутешно рыдала.

— Вещи убитого смотрели? — морщась, спросил инспектор.

— Так точно, — радостно отрапортовал Фогель, чем удивил Лунца. — Господин старший инспектор всегда указывает точно и в самую суть!

Комплимент, конечно, был, мягко говоря, не очень, но из уст этого болвана он прозвучал искренне, и Лунц удовлетворенно хмыкнул.

— Докладывайте!

— На дне сумки господина Апостолу были обнаружены еще два документа, удостоверяющих его личность. Один из них — паспорт американского гражданина Думитриу Апостолу, а другой выдан тому же человеку, но уже гражданину Испании. Что скажет по этому поводу господин старший инспектор?

— Что еще нашли? — не ответил на дурацкий вопрос Лунц.

— Там же, в сумке, найдена крупная сумма денег: пятьдесят тысяч долларов, одной пачкой в стодолларовых купюрах.

— Фальшивые?

— Подлинные. Фрау Герке, увидев, упала в обморок. Похоже, что она ничего не знала об этих деньгах.

— Я о паспортах, — недовольно сказал Лунц.

— На первый взгляд — подлинные, что очень странно, господин старший инспектор. Потребуется экспертиза. Если подделка, то очень качественная.

— Так отправляйте!

— Так точно, отправлено. Деньги тоже.

Нет, он не такой уж и болван, этот Фогель, думал Лунц. Кажется, с ним можно будет работать. А вообще, все они здесь лентяи и красные в душе. Колхозы им! В полиции нет места сантиментам!

— Что с оружием?

— Консьержка в доме напротив предупреждена о прибытии господина старшего инспектора и ожидает начала допроса. Оружие найдено и уже осмотрено криминалистами. Оно находится в настоящее время там. По поводу киллера есть уже некоторые соображения.

— Пойдемте. Предупредите фрау Герке, что ей надлежит завтра с утра прибыть в полицейское управление для повторного допроса.

Герр Лунц перешел улицу и подождал, пока сопровождавший его Фогель распахнул перед ним дверь подъезда.

Фрау Эльстер была пожилая женщина с расширенными от возбуждения глазами, быстрыми нервными движениями и торопливой, трескучей речью, как та сорока, на которую и указывала ее фамилия. Уже через минуту после того, как она начала отвечать на его вопросы, герр Лунц впервые за долгое время улыбнулся: вот уж воистину Бог знает, кто какого имени достоин!

«Сорока» сообщила, что родственники бывшего хозяина этого дома проживающие в настоящее время в Бонне, вернув себе родовую собственность, сдают теперь квартиры в доме внаем. И что касается той ужасной квартиры на третьем этаже, в которой, как ей показали полицейские, находился убийца, то ее не далее как позавчера сняла для своего менеджера фирма по продаже недвижимости, которая находится, как ей известно, где-то в Греции. На Кипре, вот. Откуда известно? Но об этом ей сообщили четверо служащих фирмы, которые пришли сегодня утром для того, чтобы произвести в квартире соответствующие замеры. Они и инструменты с собой принесли в рабочих сумках. Сказали, что поменяют сантехнику, сделают встроенную мебель и прочее. А остатки прежней мебели — кресло старое, стол и какие-то стулья — она может потом взять себе.

Они трудились все утро: стучали, выходили куда-то, возвращались. Ничего нельзя сказать — спокойные, уважительные люди. Черноволосые. Но это понятно, они ведь в Греции все такие!

Естественно, никого из них описать она была не в силах — средних лет, похожи друг на друга, двое в куртках, двое в плащах, шляпы… Толку от консьержки не было абсолютно никакого.

— Они уходили все вместе? — спросил Лунц, которому уже надоела пустая болтовня.

— И вместе, и порознь…

Ну да, понял он, они нарочно столько раз мелькали перед глазами «сороки», чтобы та сбилась со счета. Опытные ребята…

Поднялись в квартиру. Здесь ничего не меняли до прихода старшего инспектора. Лунц сразу обратил внимание на пустые банки из-под коки. И одна — в кресле. Почему?

— Пальцевые отпечатки имеются?

— Работал в перчатках, — поджал губы эксперт-криминалист.

— А на оружии? — Лунц внимательно рассматривал треногу с привинченным к ней карабином. Посмотрел в окуляр оптического прицела — комната в доме напротив была как на ладони, четко выделялось на белой скатерти темное пятно.

— То же самое, герр Лунц.

— Фогель, в чем дело, кто положил банку на сиденье? — спросил старший инспектор.

— Если позволите… — Фогель взял банку и сел в кресло. — Он сидел здесь с утра и ждал. В помещении душно, оно не проветривается уже давно. Банки принес с собой. Когда пил, было удобно складывать пустую тару вот так, — и он опустил банку к левой ножке кресла. — А потом он увидел объект, приготовился и произвел два выстрела. И, если господин старший инспектор позволит, решил выпить перед уходом. А еще ему требовалось дождаться реакции фрау Герке. Она сначала и не поняла, что сожитель убит. Решила, видимо, что он заснул в ожидании позднего обеда. А когда увидела на скатерти расползающееся красное пятно, перепугалась, уронила супницу, кинулась к своему любовнику и, только приподняв его мертвую голову, сообразила окончательно. Закричала, стала звонить в полицию. Хотя этот Апостолу ее не раз предупреждал, чтобы она не обращалась в полицию, если с ним вдруг что-то случится. Странная просьба, не правда ли?

— Ничего странного, — буркнул Лунц. — Но я не вижу никакой политики? С чего вы взяли, Фогель? Обычная уголовная разборка, как теперь говорят с легкой руки русской мафии. Запомните это, инспектор. Вам задание: проверить наличие фирмы, снявшей квартиру, по документам владельцев из Бонна. Проверить все, что касается деятельности убитого в механических мастерских. Когда и куда конкретно ездил, кто посылал, в чем отчитывался. Оружие на экспертизу. Фотографию покойного в полицейскую картотеку, нельзя исключить, что его лицо уже известно. Репортерам, которых вы подняли на ноги своей слишком шумной операцией, сообщите, Фогель, данные трех паспортов, оружие, заказной характер убийства. Дайте фотографии. И никакой политики, Фогель! Никаких секретных служб, вы меня поняли? Тогда действуйте. А мне все ясно, я поехал домой, поздно уже…

— Господа, господа, — говорил пять минут спустя Фогель обступившим его репортерам со вспышками и портативными магнитофонами. — Фотографии, по указанию господина старшего инспектора, вы получите в нашем управлении, сегодня же. Суть же происшедшего я сейчас кратко вам изложу, надеюсь, господа, что мои слова будут поняты правильно и за ними не последует скоропалительных выводов, господа…

Питер вернулся минут через пять, тяжеловато дыша. Кряхтя, устроился на стуле, который был, конечно, маловат для него, отдышался и достал из кармана свернутую в трубку газету. Протянул Турецкому:

— Посмотри на третьей странице, внизу. Это «Берлинер цайтунг», утренняя. Я уже видел, там, в Гармише. А тебе купил в киоске.

Турецкий развернул газету и сложил так, чтоб можно было читать. Взгляд его тут же привлекла фотография, на которой был изображен разыскиваемый киллер. Рядом, на другой фотографии, демонстрировалось оружие, похожее и на винтовку, и на автомат. Александр, еще не врубившись, поднял глаза на Питера, а тот, изобразив бровями удивление, забрал газету из рук Турецкого.

— Ты, конечно, не научился читать по-немецки, так? Тогда я буду читать. Слушай… «Вчера в Берлине…» Дальше адрес, где все произошло… «В десятом часу вечера был застрелен двумя выстрелами выходец из Румынии Апостолу Димитрий…»

— Думитриу, — поправил Турецкий.

— Здесь — Димитрий. «Знакомая убитого, Эльза Герке, дала показания». Так… обедали… говорили… Все это мне неинтересно. Вот! Я еще утром обратил внимание. «При обыске жилища убитого Апостолу были обнаружены два паспорта, подтверждающие, что данный господин являлся гражданином Соединенных Штатов Америки, а также Испании. Полицейские эксперты считают оба паспорта, как и румынский, найденный в пиджаке убитого, подлинными. И это обстоятельство наводит нас, в отличие от излишне спокойной полиции, на размышления о том, что покойный являлся чьим-то секретным агентом, в чем-то крепко провинившимся перед своими хозяевами. Об этом же говорит найденное в квартире дома напротив орудие убийства американского производства. И это обстоятельство в свою очередь указывает на то, что данное убийство можно называть выполненным по заказу…» Ну а дальше приглашение полиции откликнуться свидетелей и прочее — адреса, телефоны. Каково? Ты искал именно этого человека?

— Один к одному.

— Ты знаешь, Алекс, я так и подумал, когда ты мне вручил эту штуку. Забери, мне больше не нужно, — он пальцем подвинул фоторобот по столу Турецкому. — Но ты однажды рассказывал… Сейчас! У этого молодого еврея были три жены — три сестры, одна за одной, и все умирали. А он звонил их маме, так? Что он сказал в последний раз?

— Он сказал, Пит, следующее: «Мама, вы сейчас будете сильно смеяться, но Розочка тоже умерла…»

— Вот! — захохотал Питер. — Именно это я хотел вспомнить, чтобы сказать и тебе: Алекс, ты будешь сильно смеяться, но его вчера прикончили. Оружие, чтоб ты не искал по справочникам, называется «Кольт Коммандо», модель семьсот тридцать три. Калибр — пять и пятьдесят шесть, прицельная дальность — четыреста метров, возможна установка любого прицела. Тот, что здесь, — М-937, специально для короткоствольного штурмового оружия. Игрушка предназначена для спецвойск. Остальные выводы за тобой. Значит, с этой минуты у меня остается только один твой вопрос?

— Йес, сэр!

— Тогда подъем! Тебя объявляют. Встретить тебя на обратном пути я уже не рассчитываю. О старом Пите вспоминают только тогда, когда в нем нужда имеется! Эту газету ты возьми с собой — считай, мой тебе презент. А Фрэнки позвони. И Кэт! Кэт не забудь привет от меня! — И когда Турецкий, неловко обняв человека-гору, сошел в трубу, ведущую к люку самолета, Реддвей крикнул вдогонку по-русски: — Александр! Ты там все-таки обдумай мое предложение! Я знаю, за ним будущее!

— Да, Пит, — остановился и замахал рукой Турецкий, — но мы-то уже не будем молодыми!

От него отшатнулись пассажиры, следующие на посадку. А одна пожилая дама в чудовищной шляпке с торчащими в разные стороны перьями, брезгливо прошептала своей более молодой спутнице:

— От этих «новых русских», говорят, совсем скоро не будет никому покоя! А ты что скажешь? — Ее английский был таким же страшным, как ее шляпка.

— Это ты очень правильно заметил! — захохотал в трубу Питер Реддвей, окончательно оглушив улетающих в Америку.

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ!

(Эпилог)

Небо над Атлантикой было чистым, как безгрешные мысли старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры России старшего советника юстиции. Но если карта легла правильно, а банкомет не лукавит, быть «важняку» в конце партии государственным советником юстиции… пока третьего класса. А там посмотрим!

Итак, самолет летел, а Турецкий, прихлебывая виски «Бурбон», естественно: в Америке жить — по-американски… пить! — размышлял над последними событиями, выстраивая, и не без труда, линию дальнейшего своего поведения.

Конечно, убийство киллера разом снимало многие вопросы, но и лишало вояж Турецкого козырного туза. Просить, требовать выдачи убийцы теперь, конечно, смешно. Так бы фиг они его вообще выдали! А теперь какой разговор? Он к нам и отношения-то не имеет никакого! Ах, паспорт? А вы экспертов спросите: скажут — великолепная липа. Как вы там в свое время говорили про вашу Одессу? Что весь лучший французский парфюм производится в Одессе на Малой Арнаутской, да? Вот и крой их после этого…

Значит, остается старый друг и коллега по «Пятому уровню» неутомимый Джек Фрэнки, который уже, надо честно признаться, не раз выручал Турецкого в ситуациях, когда надо было залезть в некоторые секретные файлы спецслужб. Не нанося при этом урона звездно-полосатому отечеству.

Генерал Коптев сказал Меркулову о Джеймсе Петри лишь то немногое, что мог. Но это было похоже на некую официальную характеристику — с такого-то года по такой-то год… характер общительный, нордический… А нужна фактура. Следствие интересует не факт гибели высокопоставленного дипломата, бывшего разведчика, а причина этой гибели. Нужны они будут, вероятно, и американскому правосудию. Оно же не любит бросать репутацию своих граждан на произвол судьбы! Вот в этой связи и надо, чтобы Джек тоже постарался. Вопрос номер один.

Только имея на руках точную, но неопасную информацию, Турецкий мог отправиться вместе с сопроводительным письмом «мистера Костьи» в величественное здание министерства юстиции Соединенных Штатов в Вашингтоне к совершенно неподражаемой министерше и генпрокурорше мисс Джеми Эванс.

Вообще— то он немного рисковал, конечно. А дело было в том, что минувшим летом ему пришлось провести в Нью-Йорке довольно рискованную операцию по захвату и вывозу в родную Бутырскую тюрягу крупного российского мафиози Евсея Беляка[2]. Александру активно помогала в этом вопросе дорогая боевая подруга Кэт Вильсон, которой поневоле пришлось нарушить некоторые пункты служебной инструкции. Но что не сделаешь для Алекса, к которому офицер криминальной полиции Нью-Йорка, более того, ее начальник, и в самом деле была неравнодушна!

Действия «опасного русского», бесцеремонно нарушившего сомнительный покой обосновавшихся в Штатах российских бандитов, а также без заметного почтения относящегося к американским законам, защищающим многочисленные гражданские свободы, в том числе и никому не нужные, вызвали целую цепочку негативных восприятий, закончившуюся тем, что ФБР объявило его в розыск. Но опоздало. Зачем же тогда была Кэт? И Турецкий благополучно покинул становящийся негостеприимным Нью-Йорк вместе с бандитом Беляком, взятым в наручники.

Естественно, перед вылетом в Штаты Турецкий созвонился с Кэт и постарался выяснить для себя возможные перспективы: ищейки из ФБР наденут на него наручники сразу на трапе самолета или дадут сперва возможность обнять одного смуглокожего и темноглазого офицера? Кэт, хохоча, объяснила, что, к вящему огорчению известных ищеек, дело против Турецкого прекращено, а сами они были вынуждены испить положенную им чашу позора. Правда, не очень глубокую, даже, можно сказать, мелкую. Это чтоб они, говоря языком Алекса, на будущее не затаили хамства в душе. Так что дело в шляпе, можно лететь совершенно спокойно. А потом ведь и офицер Вильсон на что-то еще пригодна, не так ли? Она встретит сама, и пусть кто-то попробует вырвать из ее крепких объятий любимого коллегу по самому высокому «Пятому уровню».

«Ах, черт возьми, — чесал макушку Турецкий, — ищите женщину, господа! Куда мы все без нее!..»

Но это эмоции. Главное же заключалось в том, что Александр Борисович очень надеялся, что ему удастся собрать до кучи и Заславского, и Вышковского, и Кристича, и, возможно, Крокусов, и других, на кого покажут пальцами эти славные люди, чтобы вместе с ними обсудить открыто, с документами в руках, историю гибели их коллег. Они должны подтвердить официально подлинность мемуаров — той части, где не фигурирует имя одной любвеобильной девочки, они могли бы прояснить картину и с секретной перепиской Михайлова с Центральным разведывательным управлением Соединенных Штатов. С точки зрения высших интересов государственной политики, может, ничего порочащего тут и нет, но существует ведь и общественное мнение, которое и по сей день, фигурально выражаясь, «не подает руки» тем, кто был замечен в сотрудничестве, к примеру, с комиссией сенатора Маккарти или с ведомством Джона Эдгара Гувера. Этические соображения в правовых государствах значат, как правило, гораздо больше, нежели в тех, что находятся в начале пути от развитого социализма к дикому капитализму. И значит, имеется надежда, что вопли погибших достигнут ушей ныне живущих.

Турецкий не считал себя кровожадным человеком, но ему очень хотелось увидеть поверженной, низринутой в пыль у ног личность гада, не имеющего никакого отношения к благородному классу рептилий. Это вторая задача.

В этой связи, разумеется, придется, конечно, обращаться в ФБР, где находятся в архиве, если не уничтожены, следственные материалы об убийствах Бруткова и Красновского. И если подойти к делу разумно, то никакие аргументы о работе Красновского в секретной лаборатории Романа Штейна не пройдут: об этом и речи нет в тех фрагментах мемуаров, оригинал которых и копии везет с собой в сумке Турецкий. А на нет — какие еще вопросы? Никто также не будет вспоминать и женщину, послужившую в определенной степени причиной разрыва между двумя учеными, после которого каждый, как мог, проторил свой собственный путь в вечность. Женщина? Какая женщина? Ее роли в этой истории не коснется ни одно наглое стило борзописца…

А вот другая женщина — Кэт Вильсон — самой судьбой призвана убедить ФБР передать в ее руки материалы расследований и выжать из последних хоть какие-то крупицы истины. Если эти крупицы не растоптаны грубым сапогом политических реалий. Попытка — не пытка, говаривал Лаврентий, может, что-то еще и сохранилось.

Но в принципе самый сильный удар должен был нанести прямо-таки огромный, на три с половиной газетных разворота, материал, иллюстрированный фотографиями Вадима разных лет и фрагментами переписки господина Михайлова: документ! — куда против него?

Турецкий несколько раз, так и этак, рассматривал публикацию, в глубине души признавал мастерство Леонтия Натановича и его коллег, сумевших составить очень интересную мозаику. Свою роль в этом деле Турецкий скромно отодвигал в сторону, ибо его инициатива тут никак не должна была обозначаться. Дело исключительно общественное! Более того, Генеральной прокуратуре журналисты тактично указывают на то, что расследование преступлений могло бы идти и более быстрыми темпами, к тому есть все основания.

Ну раз уже публика настаивает! Конечно, государство, и никто другой, в первую очередь обязано стоять на стороне интересов и чести своих граждан. А что, разве в Америке иначе? Хороший вопрос!

И вот уже теперь, имея в руках синицу — пока не до журавлей! — можно совершать вояж в Вашингтон.

Мисс Джеми Эванс может оказать помощь в случае возникновения каких-либо трений с Федеральным бюро расследований. Она имеет право высказать недовольство теми или иными действиями ЦРУ. Но делать она этого не будет. Не надо. Достаточно того, что станет ей известно из преамбулы «мистера Костьи» и документально подтвержденной информации пока еще старшего советника юстиции. А все остальное?…

Есть же в конце-то концов и Божий суд! И суд человеческий! Почему абсолютно все должно быть в ведении государства?

Но вот двоим из этой скверной компании, которым в высшей степени наплевать на все божеские и человеческие осуждения, но очень неприятно иметь дело с государственным обвинителем — Турецкий имел в виду двух «эсэсовцев» — Скобеля и Сахно, — этой парочке необходимо сделать козью морду. Как это произойдет? Да ведь на них же наверняка имеется гора компромата. Вот и пусть институтская благородная публика, охваченная единым порывом утверждения справедливости, откроет наконец рот. Не все же им бояться какого-то агента ЦРУ!

Планы, планы!..

И во всех, заметил Турецкий, так или иначе присутствуют женщины. И не как сопутствующий фактор, а как организующий и направляющий. Какие знакомые слова! Как много их было развешано по фасадам домов, и в праздники, и в будни. И как мало на них обращали внимание. А ведь всего и нужно-то было заменить одно слово в начале фразы на другое — чуть длиннее, и мы все давно уже оказались бы если не в коммунизме, то в самом развитом капитализме — это точно. Замени «партию» «женщиной», и вся недолга…

Турецкий размечтался. Он уже представил себе свой новый мундир. Если, разумеется, генерал не соврал, на что все они порядочные мастера. Да вот, кстати, и кругленькая дата прокуратуры приближается — в начале будущего года. Вполне возможно, что теперь уж не забудут. Правда, гораздо больше согрело бы душу индивидуальное представление. Но этого от них не дождешься! А в общей толпе — как-то не очень серьезно. Что-то вроде медали «800-летия Москвы», которую вручали всем, кто жил в городе не менее пятнадцати лет. Заслуга!

Но вот в связи с идеей широкого погона надо будет сделать из Нью-Йорка звонок в Петербург и сообщить одной серьезной главной редакторше, ну, во-первых, откуда звонок, а во-вторых, что именно ее немалыми трудами и решительностью на плечи одного старшего следователя должны свалиться генеральские погоны. Это наверняка будет и неожиданно, и приятно.

И это тоже будет правильно, потому что во всех наших бедах и успехах в конечном счете «виновна» прежде всего женщина. И когда ты намерен узнать причину своего поражения или, не дай бог, блистательной победы, следуй совету мудрых в этом отношении французов: cherchez la famme — ищите женщину!

Примечания

1

См. Незнанский Ф. Ярмарка в Сокольниках. М., 1997; Убийство на Неглинной. М., 1996.

2

См. Незнанский Ф. Сегодня — ты, а завтра… М., 1999.».

Content

Фридрих Незнанский
ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ

УБИЙСТВО В «МЕГАПОЛИСЕ»

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ТОНКОСТИ

СТОЛИК С СЕКРЕТОМ

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ПРЕССЫ

ПЕРВЫЕ ЗВОНКИ

ДИССИДЕНТСКАЯ ИСТОРИЯ

ПУСТОЕ ДЕЛО

ПОХИЩЕНИЕ

КЛЮЧИ ОТ КВАРТИРЫ

В КУПЕ «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

ДНЕВНИК ВАДИМА КОКОРИНА

…И СНОВА КУПЕ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТРАДАНИЯ

ПРАВИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

ОПЕРАЦИЯ «ДУСЯ»

ПО СЛЕДУ С ФОТОРОБОТОМ

ОБЕД ПО-ГРЯЗНОВСКИ

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ДРУГ

ФАКТЫ И АРГУМЕНТЫ

НАЧАЛО ДНЕВНИКА ВАДИМА КОКОРИНА

«НЕ СПЕШИ ТОРОПИТЬСЯ…»

ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ

ИЗ ЗАПИСОК КРАСНОВСКОГО

УТРО ПРИНОСИТ УДАЧУ

ОТКУДА РАСТУТ ХВОСТЫ

РАЗНООБРАЗНЫЕ СЛУЖЕБНЫЕ ИГРЫ

ПОЧТИ СЕМЕЙНЫЙ УЖИН

ПОБЕГ

ОКОНЧАНИЕ ДНЕВНИКА ВАДИМА КОКОРИНА

ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ИТОГИ

ИЗ ЗАПИСОК КРАСНОВСКОГО

ПРИВЕТ ОТ ПОРФИРИЯ ПЕТРОВИЧА

ПАБ-КРОЛ ПО-ТУРЕЦКИ

ОБМЕН

НУЖНАЯ ВЕРСИЯ

КУДА ВЕДЕТ НАС?…

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ!

Примечания