Дежнев Николай Борисович

Александр Степанович жил…

Николай Дежнев

Александр Степанович жил…

Александр Степанович жил в деревне «Верхние Лужки» уже несколько дней. Он приехал сюда с мыслью закончить вчерне давно уже начатую диссертацию. Последнее время работа продвигалась с трудом и Блохин, — фамилия Александра Степановича была Блохин, — решил взять полагавшийся ему отпуск и, может быть в первый раз в жизни, побыть одному. Конечно, написание недостающей главы, как он считал, самой важной, отдыхом назвать нельзя, но, все же, это было много лучше, чем тащиться с семьей на опостылевший юг.

Деревня «Верхние Лужки» была выбрана Блохиным по зрелому соображению. Здесь было тихо и такой центр человеческой цивилизации, как город Рязань, находился всего в часе езды. Опять же в Рязани проживал владелец дома, старый друг Блохина с институтских времен. Впрочем, если честно сказать, то выбора у Александра Степановича просто не было.

Раньше, как вспоминали старожилы, в «Верхних Лужках» насчитывалось домов этак с полтыщи. Теперь же, сказать, что триста, — было бы много. Дома, по большей части, стояли заколоченные и оживали только летом, когда, в преддверии детских каникул, наследники недвижимой собственности вспоминали откуда они происходили родом. В то же время, как и прежде, в «Верхних Лужках» находилась усадьба средней руки совхоза и работала школа-восьмилетка, двухэтажное здание которой стояло бок о бок с церковью. Церковь, правда, сгорела еще в тридцатых, в конце пятидесятых ее начали было ремонтировать, но, видно, передумали и теперь использовали как склад. Внизу, под косогором, за заливным лугом с оставшимися с весны озерами, текла Ока. Александру Степановичу место нравилось.

Против ожидания дом оказался в полном порядке, нигде не тек и имел всего две подпорки. В распоряжение жильца были так же отданы заросший лебедой огород, покосившийся, полный дровами сарай и газовая плита о двух конфорках с большим баллоном привозного газа. Короче — живи, не хочу!

Стоял июнь. С утра лучи солнца пробивались через маленькое, заросшее паутиной окно и ровным квадратом ложились на крашеные доски пола. На соседском дворе кричал петух, мычали в отдалении коровы и пастух, нещадно щелкая кнутом, уныло брел вдоль пустой, грязной улицы. Иногда его ноги скользили, он скатывался в глубокую, пробитую грузовиками колею, отчего громко и монотонно ругался матом. Стадо спускалось под гору и улица снова затихала.

Александр Степанович открывал глаза и долго лежал, блаженно позевывая и потягиваясь под тяжелым ватным одеялом, прикидывая, а не поспать ли еще. В Москве приходилось подниматься рано, здесь же, в тишине и прохладе старого дома, Блохин позволял себе отсыпаться. Смежив веки он еще нежился в приятной и легкой дреме и милые, знакомые образы выплывали откуда-то из небытия. Все медленно, плавно шло по кругу и, незаметно растворяясь и все-таки присутствуя в каждом новом повороте сновидения, рождалось чувство покоя, согласия с собой и внутренней тишины. Кто-то звал его из далекого далека, манил и несбывшееся сладко щемило и обещало и от этого на какое-то мгновение становилось реальным, оставаясь меж тем частью сна.

Часам к одиннадцати, когда позавтракавший яичницей с салом и чисто выбритый Блохин садился за работу, с запада, из-за реки, медленно и неотвратимо налезали серые, с черным подбрюшьем облака и начинал накрапывать дождь. К полудню дождь расходился не на шутку и уже лил до глубокой ночи. Так повторялось изо дня в день, Казалось бы что остается — работай, но Блохин не мог. Что-то мешало. Хотелось просто сидеть и так вот бесцельно смотреть на бревенчатую, кое-где в трещинах стену, на икону с извечными бумажными цветами и слушать, слушать монотонную дробь дождя. Иногда он топил печь и тогда устраивался так, чтобы в приоткрытую дверцу ему виден был огонь. Поленья потрескивали и его мысли убегали далеко, далеко и он уже сам не знал о чем думает. Приходила истома. Александр Степанович валился на кровать и спал мертвецким сном, немолодой, усталый человек. Так прошло дней, наверное, десять…

И вдруг наступила жара. Она пришла в один день и уже невозможно было поверить в утомительный, скучный дождь, в блеклые краски земли и неба. Если раньше, в холод, Блохин любил коротать вечера у печки за неприхотливым, случайным чтением, то теперь, когда солнце начинало быстро катиться за реку, он приходил на высокий берег и сидел там на сваленных у забора бревнах. Перед ним, притихшая в предчувствии близкой ночи, лежала заокская даль. На фоне просветлевшего на горизонте неба, над ровными, словно подстриженными лесами, картинно замерли пышнотелые облака. Ни ветерка.

Сразу по приезде, Блохин договорился брать в деревне молоко и каждый вечер, вооружившись бидоном, ходил за несколько домов к тетке Михевне. В тот день молоко ему вынесла Лида. Она вышла навстречу, очень прямо держа спину и далеко вынося худые, в резиновых сапогах, ноги. Они разговорились и потом долго еще сидели на бревнах, пока внизу не прогромыхал грузовик с доярками из-за реки и не прошел качаясь подвыпивший сосед Блохина Семен. С этого дня они встречались ежедневно и сидение на бревнах превратилось в своего рода ритуал. Разговор их то вспыхивал, то сам собой угасал и тогда они сидели молча и говорить было не обязательно. В первый же день Лида рассказала Блохину про свою жизнь, что ей скоро уже двадцать шесть, что, окончив институт, она вернулась в родную деревню учительствовать и что оставшийся в городе муж пьет и она с ним разводится. Живет она тут безвылазно, правда в прошлом году ездила в Ленинград. Город ей понравился, но жить там сыро и холодно.

Александр Степанович слушал, посмеивался про себя, но, слово за слово, и он стал рассказывать о своем житье-бытье, о том, что не отгорело еще в этой жизни. Получалось это как-то само собой, ненароком.

— Так по столичным-то меркам вы, выходит, неудачник?

— Это почему? — Искренне удивился Блохин.

— Ну как же! — Она поправила очки. — Мне говорили, сейчас кандидатами становятся к тридцати, а вам вон под сорок!..

— Кто говорил? — Опешил Блохин.

— А, неважно… — она махнула рукой, туго натянув на острые колени платье. — Вы только не обижайтесь…

Неожиданно Блохин увидел себя глазами этой востроносой, такой еще молодой женщины, увидел сидящим на ярко-рыжих, в лучах заходящего солнца, бревнах, с брюшком и уже порядочной лысиной. Жаркая волна недовольства собой обдала все его существо, ему вдруг стало неуютно и противно. Лидия не унималась.

— А жена у вас красивая?

— Как тебе сказать… — промычал он в замешательстве, не в силах сразу пережить нахлынувшее на него чувство самоуничижения.

— Вы ведь друг друга не любите? Ведь не любите, правда? — Она заглянула ему в глаза. — Я это сразу поняла… Это она заставляет вас писать диссертацию…

— Ну, уж нет! — Возмутился Блохин. — Ты просто злая, невоспитанная девчонка…!

Он резко поднялся и, старательно втягивая живот и придерживая пальцем крышку бидона, быстро пошел вдоль забора. У задней калитки сада он обернулся. Лида все так же сидела обхватив руками длинные ноги и смотрела куда-то за реку.

Два следующих дня Блохин усердно работал и, не сознаваясь себе в том, старался меньше есть. Прохаживаясь по дому и разминая ноги он, время от времени, останавливался перед большим, в изъеденной жуком раме, зеркалом и пристально рассматривал свое отражение. О Лиде он не думал. Он думал о себе.

Они встретились снова и, как в первый раз, сидели на сваленных у забора бревнах. Блохин курил. Он держался без курева две недели, но тут нашел в буфете начатую пачку сигарет и не выдержал, задымил. Из сада за их спиной удушливо пахло жасмином.

— Так и будешь здесь жить?

— Ага, — кивнула Лида, — что ж не жить то… Здесь жить можно. Народ у нас, правда, тяжелый, но отходчивый, зла не держит. Ну, а красота, сами видите, вон она…!

Следуя за ее рукой, Блохин перевел взгляд на Оку, на светлую за лесами даль, на медленно бредущих по зелени луга пятнистых коров.

— А вам одиноко… — сказала она задумчиво. — Вы и сюда-то приехали потому, что одиноко. Захотели посмотреть, какое оно на сомом деле одиночество…

Он не ответил, промолчал.

— Ну а для себя, для себя ты что-то ищешь?

— Что для себя? — вроде как не поняла она. — Ищет тот, кто потерял, а я не теряла. Я здесь родилась. Вон мой дом, да и мать стара стала. И потом, спокойно мне здесь, на душе тихо…

Она улыбнулась и Блохин сразу поверил в ее слова, принял их и ему вдруг самому захотелось приобщиться к этой ее жизни. От легкого движения что-то будто сдвинулось в его восприятии мира и Лида представилась ему по-другому, нечто новое проступило в ее задумчивом, худом лице. Она почувствовала происходящую в нем перемену и снова улыбнулась.

Когда на землю опустились легкие, прозрачные сумерки, он проводил ее по высокому берегу до дома и там неожиданно и сильно поцеловал. Она не сопротивлялась, но потом ловко и уверенно отстранилась, посмотрела на Блохина.

— Вы уедете, а мне здесь жить. И так, небось, Бог знает что говорят. Я лучше приеду к вам в Москву. Сами знаете, нам время от времени приходится ездить… — Она лукаво улыбнулась. Блохин опешил. Легким движением Лида потянула руку из его ладони, взбежала на крыльцо и оттуда, уже откровенно смеясь, продолжала:

— Ладно, не бойтесь… Я пошутила… — и скрылась за дверью.

Ночью снова пошел дождь. Холодный, порывистый ветер хлестал тонкими струями в окно. Небо заволокло мутными, беспросветными облаками. Гонимые ветром они летели низко над землей. Блохин хандрил. Работа валилась из рук, и он часто выходил на крыльцо покурить. За молоком он не пошел. Рано отужинав, Александр Степанович для порядка поборолся с дремотой и, не выдержав, завалился спать. В доме было холодно и то ли от этого, то ли от ровного шума дождя спалось ему легко и сладко.

Он проснулся от скрипа двери, проснулся сразу, полностью осознав, где находится. Легкий, по-детски наивный страх стиснул грудь, побежал мурашками по спине. Пахнуло сыростью. В темноте дома, прижавшись плечом к косяку, стояла Лида. Она смотрела на него и ее лицо казалось белым пятном в обрамлении мокрых, спадающих по сторонам волос.

— Лида…?!

Она молча и, как ему показалось, решительно шагнула вперед, стянула сапоги и, шлепая босыми ногами по крашеным доскам, прошла в угол избы. Там, извиваясь худым телом, сбросила платье и он увидел, как белая тень скользнула через комнату. Блохин почувствовал прикосновение холодной ноги и инстинктивно отодвинулся. Лида хихикнула, протянула руку и положила на комод очки.

Когда она ушла, Блохин долго лежал не двигаясь, смотрел в низкий черный потолок и слушал, как на стене тикают старые ходики, а за окном все так же монотонно барабанит по крыше дождь.

На другой день молоко ему вынесла Михевна. Лиды не было, она уехала к сестре отдыхать.

Всю следующую неделю Блохин работал. Что-то случилось и он уже не испытывал того изматывающего, отупляющего напряжения, что владело им последнее время. Работа шла легко, но иногда он отрывался и подолгу смотрел на улицу через потускневшее окно.

Снова потеплело, но жары уже не было. Настали странные, сказочно-туманные дни. Через истончившиеся облака мутным пятном проглядывало солнце. Шел редкий, ленивый дождь и казалось, капли его рождаются тут же у земли из пропитанного влагой воздуха. Парило.

Блохин долго стоял на косогоре, смотрел на омытую дождем, сочную зелень лугов, потом спустился к Оке и побрел по растянувшемуся на сотни метров плесу. Мокрый песок хватал за сапоги, но он все шел и за ним оставались большие, развороченные следы. Отойдя от берега, Александр Степанович поднялся на холм, повернулся к реке и откинул капюшон. От земли шло тепло. Где-то у горизонта светлела голубая полоска чистого неба. Луч солнца, на мгновение пробившись через облака, четкой тенью пробежал по склону холма, спустился к воде.

— Пора… — Блохин ладонью растер по лицу влагу. И необычное чувство незаметно пришло к нему, будто он физически ощутил, как отжил, ушел в небытие еще один кусок его жизни. Он вздохнул полной грудью, натянул на голову кепку и, шаркая ногами по мокрой траве, пошел в сторону деревни.

1982, июнь

Content

Дежнев Николай Борисович Александр Степанович жил…

Николай Дежнев Александр Степанович жил…