Мэри Бэлоу

Рано или поздно

Глава 1

Леди Анджелина Дадли стояла у окна пивного зала в гостинице «Роза и корона», расположенной к востоку от Ридинга. Положение совершенно скандальное — она находилась здесь одна, но что ей оставалось делать? Окно ее собственной комнаты выходило всего лишь на сельский ландшафт. Весьма живописный, да, но это был вовсе не тот вид, который ей требовался. Ей нужно было окно, выходившее в гостиничный двор, чтобы она могла видеть каждого вновь прибывшего.

Анджелина, с трудом скрывая нетерпение, ждала появления своего брата и опекуна, Джоселина Дадли, герцога Трешема. Он должен был появиться тут раньше, чем она, но она приехала полтора часа назад, а его до сих пор не было, и это ужасно ее раздражало. Целая череда гувернанток, венчала которую мисс Пратт, все же сумела внушить ей мысль, что леди никогда не проявляет излишних эмоций, но что же ей делать, если она уже на пути в Лондон, где открывается сезон — ее первый сезон! — и ей не терпится скорее оказаться там и начать наконец взрослую жизнь, а ее брат, похоже, забыл обо всем на свете! И вот теперь она должна изнемогать от тоски в общедоступной гостинице, когда до Лондона, можно сказать, рукой подать!

Конечно, она приехала смехотворно рано. Трешем устроил так, чтобы сюда она добиралась под присмотром преподобного Исайи Кумбса, его жены и двух их детишек, а отсюда те собирались отправиться дальше, на празднование какой-то особой годовщины родственников миссис Кумбс, а Анджелина переходила под крылышко брата, который должен был приехать за ней из Лондона. Кумбсы каждое утро просыпаются на заре и даже раньше, несмотря на зевоту и протесты младших, и в результате это путешествие завершилось еще до того, как у нормальных людей день только начинался.

Преподобный и миссис Кумбс уже приготовились устроиться тут и, как долготерпеливые мученики, дождаться в гостинице возможности передать свою драгоценную подопечную под крылышко его светлости, но Анджелина убедила их ехать дальше. Ну что, в самом деле, может с ней произойти в гостинице «Роза и корона»? Это вполне респектабельное заведение — Трешем же сам его выбрал, верно? И она здесь вовсе не одна. Тут еще Бетти, ее горничная, двое крепких грумов из конюшен Актон-Парка, имения Трешема в Гемпшире, и двое кряжистых лакеев из дома. А сам Трешем наверняка прибудет с минуты на минуту.

Преподобного Кумбса, несмотря на его самые твердые намерения, удалось поколебать здравостью резонов, а также беспокойством жены, желавшей доехать до места раньше, чем наступит ночь, и хныканьем мисс Честити Кумбс и мастера Исайи Кумбса, возрастом девяти и одиннадцати лет соответственно — эти двое жаловались, что никогда не смогут поиграть со своими кузенами, если им придется ждать тут целую вечность.

Терпение Анджелины подверглось серьезному испытанию, потому что ей пришлось ехать с этой парочкой в одной карете.

Она удалилась в свою комнату, сменила дорожную одежду и велела Бетти причесать ее заново, а потом сказала клюющей носом горничной, что та может немного отдохнуть, чем девушка тотчас же и занялась, устроившись на выдвижной койке, стоявшей в изножье кровати Анджелины. Тем временем Анджелина заметила, что из окна номера не сумеет увидеть появления брата, и вышла из комнаты, чтобы отыскать более подходящее окно, но нашла только четверых дюжих слуг из Актона, расположившихся во всем своем угрожающем величии у дверей номера, словно защищая ее от иностранного вторжения. Анджелина отослала их на половину прислуги, велев отдохнуть и освежиться, причем весьма убедительно объяснила, что сама она не заметила около гостиницы ни разбойников с большой дороги, ни грабителей, ни бандитов, ни каких-либо других негодяев и мерзавцев, а они?

И оставшись наконец в одиночестве, обнаружила то самое нужное ей окно — в общей пивной. Конечно, не самое подобающее место, чтобы находиться там без сопровождения, но в комнате было пусто, так что какой тут вред? Кто узнает о ее неблагоразумии? Если в гостиничный двор въедет кто-нибудь посторонний, она просто отправится в свой номер и подождет, когда все уйдут. Если появится сам Трешем, она опрометью бросится в свою комнату, чтобы, когда он войдет в гостиницу, чинно спуститься вниз, скромно и респектабельно, с Бетти, шагающей следом, словно она просто собирается поинтересоваться, не приехал ли брат.

Ах, как будет трудно не начать прыгать вокруг него от возбуждения и нетерпения! Ей уже девятнадцать лет, а она едва ли не впервые удалилась от Актон-Парка больше чем на десять миль. До сих пор Анджелине приходилось вести крайне замкнутый образ жизни благодаря суровому, сверхзаботливому отцу, а после него вечно отсутствующему сверхзаботливому брату. Ну и благодаря матери, которая никогда не брала ее с собой ни в Лондон, ни в Бат, ни в другие места, хотя сама их часто посещала.

Анджелина лелеяла надежду начать выезжать в семнадцать, но прежде, чем она успела продумать все нужные аргументы и начать убеждать и улещать тех, кто держал ее судьбу в своих руках, в Лондоне неожиданно умерла мать и пришлось провести целый год траура в Актоне. А в прошлом году, когда ей исполнилось восемнадцать (уже никто не мог спорить, что это законный возраст для того, чтобы выезжать в свет), она сломала ногу, и Трешем, этот невыносимый человек, категорически запретил ей ковылять перед королевой на костылях, поэтому реверанс королеве, дебют в мире взрослых и участие в ярмарке невест пришлось отложить еще на год.

А теперь она уже совсем древняя, настоящее ископаемое, но все равно полна надежд, волнений и нетерпения.

Лошади!

Анджелина оперлась грудью о подоконник и прижала ухо к стеклу.

И колеса!

О нет, она не может ошибиться.

Она и не ошиблась. Карета, запряженная лошадьми, завернула в ворота, и ее колеса загрохотали по булыжникам в дальнем конце двора.

Однако Анджелина мгновенно сообразила, что это не Трешем. Карета слишком обветшалая и старая. А джентльмен, выпрыгнувший наружу до того, как кучер развернул подножку, ничем не походил на ее брата. Но прежде чем она успела как следует его разглядеть и решить, достоин ли он вообще того, чтобы на него смотреть, ее внимание отвлек оглушительный рев рога, и почти в эту же минуту в ворота въехала еще одна карета и остановилась почти вплотную к двери в пивную.

И опять не карета Трешема, это стало ясно с первого же взгляда. Прибыл почтовый дилижанс.

Как ни странно, Анджелина почувствовала не такое сильное разочарование, как могла бы. Такой всплеск людской активности был для нее в новинку и очень возбуждал. Она смотрела, как кучер открывает дверку, как пассажиры выходят из дилижанса наружу, на булыжники двора, и спускаются по скрипучей лесенке с крыши экипажа. Слишком поздно она сообразила, что все эти люди, конечно же, хотят освежиться и сейчас войдут внутрь и ей не следует тут находиться. Но пока она об этом думала, дверь гостиницы распахнулась, и послышался шум не менее дюжины голосов.

Если она сейчас уйдет, подумала Анджелина, это будет выглядеть намного подозрительнее, чем если она останется. Кроме того, все это ей по-настоящему нравилось. И опять же, если она сейчас поднимется наверх и будет дожидаться, когда дилижанс поедет дальше, то скорее всего пропустит появление брата, а ей непременно нужно увидеть его сразу. Они не виделись два года после похорон матери в Актон-Парке.

Анджелина осталась, успокаивая совесть тем, что стояла спиной к комнате, по-прежнему глядя в окно. Люди, кто грубее, кто вежливее, нетерпеливо требовали эля и пирогов с мясом, советовали кому-то пошевеливаться, а эта «кто-то» язвительно отвечала, что у нее всего одна пара рук и не ее вина, что дилижанс опоздал на целый час и теперь у пассажиров на отдых всего десять минут вместо тридцати.

И в самом деле, через десять минут пассажиров позвали садиться в дилижанс, и все они торопливо направились к выходу, громко жалуясь, что пришлось бросить недопитый эль.

В пивной снова стало пусто и тихо, как раньше. Никому не хватило времени заметить Анджелину, за что она была глубоко благодарна. У мисс Пратт даже сейчас, год спустя после того, как она перешла на новое место работы, случился бы приступ меланхолии, увидь она свою бывшую ученицу одиноко стоящей у окна в наполненной людьми пивной. А у Трешема случился бы припадок чего-нибудь более вулканического.

Не важно. Никто ничего не узнает.

Неужели он никогда не приедет?

Анджелина тяжело вздохнула. Кучер снова подул в рожок, прогоняя с дороги собак и цыплят — если они не разбегутся прямо сейчас, им угрожает неминуемая смерть под колесами. Дилижанс загрохотал, выезжая из ворот, повернул и исчез из виду.

Карета того джентльмена по-прежнему стояла в дальнем конце двора, но в нее уже запрягли свежих лошадей. Должно быть, он освежался в отдельной комнате.

Анджелина легла грудью на руки и, устроившись поудобнее, с головой отдалась мечтам о великолепном лондонском сезоне, что ждал ее впереди.

О, просто сил нет, ну когда же приедет брат?

Хотя бы из Лондона-то Трешем уже выехал?

Джентльмен, чья карета стояла в дальнем конце гостиничного двора, освежался вовсе не в отдельном кабинете. Он делал это в общем пивном зале, опираясь локтем на высокую стойку. Анджелина не заметила его по одной-единственной причине — он не хлюпал, когда пил свой эль, и не разговаривал сам с собой.

Эдвард Эйлсбери, граф Хейворд, чувствовал себя очень и очень неуютно. И досадовал на то, что вынужден так себя чувствовать. Разве это он виноват в том, что юная девушка, по виду определенно леди, находится в пивной одновременно с ним, причем совершенно одна? Где ее родители, или муж, или кто там еще должен ее опекать? Не видно никого.

Сначала он решил, что это пассажирка почтового дилижанса. Однако она не поспешила выйти наружу, когда всех позвали садиться, и только тогда он заметил, что одета девушка вовсе не для улицы. Должно быть, она живет в этой гостинице. Но ей в самом деле нельзя позволять находиться в этом зале и вводить в смущение ни в чем не повинных респектабельных путешественников, желающих всего лишь выпить в тишине и покое стакан эля, перед тем как они продолжат свой путь в Лондон.

Хуже того — намного хуже! — она наклонилась вперед и чуть-чуть вниз так, что попка торчит под самым соблазнительным углом. По правде сказать, Эдвард поймал себя на том, что пьет эль не столько ради утоления дорожной жажды, сколько желая охладить охвативший его жар.

Ну, очень красивая попка.

И чтобы усугубить все еще сильнее (как будто такое вообще возможно!), на ней было платье из тонкого муслина, прилипшего к телу в местах, к которым ему бы лучше не прилипать ради блага ни в чем не повинных мужчин. И то, что платье это было ярко-розового блестящего цвета (Эдвард еще никогда не встречал подобного оттенка ни на тканях, ни на других вещах), ничуть не помогало. Эту девушку можно разглядеть невооруженным глазом с расстояния в пять миль, а он находится намного ближе.

Еще сильнее его раздражал тот неоспоримый факт, что он буквально пожирал ее взглядом — ну по крайней мере одну часть ее тела. А голова у него начинала кружиться от сладострастных мыслей. Эдвард негодовал и из-за этих мыслей, и из-за девушки. Он всегда гордился тем, что относится к дамам с исключительным уважением. И не только к леди. Он относится с уважением ко всем женщинам. Юнис Годдар как-то раз, во время одного из их длинных разговоров (да, собственно, он бы и сам додумался), заметила, что женщины любого общественного положения — это личности, сколько бы церковь и закон ни утверждали обратное, а не просто объекты для обслуживания низменных инстинктов мужчин.

Он уважал взгляды Юнис. Она обладала острым умом, развивая его постоянным чтением и внимательными наблюдениями за жизнью. Эдвард надеялся, что сможет на ней жениться, хотя прекрасно понимал, что семья скорее всего разочаруется в его выборе, потому что теперь он не просто мистер Эдвард Эйлсбери, а граф Хейворд.

Его карета — дряхлое позорище, а не карета, которую мать Эдварда умолила доставить в Лондон, потому что в более новых экипажах она, оказывается, чувствует себя неуютно — уже была готова к отправке, Эдвард видел это в окно поверх головы розовой леди. Он собирался не только выпить, но и съесть что-нибудь, но леди нарушила все его планы. Ему не следовало находиться здесь вместе с ней, хотя вовсе не его вина в том, что девица поставила себя в такое компрометирующее положение. И не его вина в том, что эль ни на йоту не охладил его кровь.

Хотя, конечно, Юнис могла бы с ним насчет этого поспорить — в смысле, что это не его вина. В конце концов, эта девица не сделала ничего, чтобы вызвать у него такую реакцию, за исключением того, что находится здесь, выставив в его сторону свою обтянутую розовым муслином попку. А он мог бы пойти перекусить в обеденный зал, хотя там, конечно, пришлось бы заказывать полный обед.

Эдвард как можно бесшумнее поставил на стойку свой недопитый стакан и выпрямился. Он просто уйдет и унесет с собой свое недовольство этой девушкой. Он даже лица ее не увидел. Может, она страшна как грех.

Недостойная, недоброжелательная мысль.

Он досадливо покачал головой.

Но не успел сделать и шага в сторону двери, прочь от соблазна и прочих неприятностей, как дверь распахнулась и в пивную вошел человек.

Эдвард узнал его, хотя тот определенно не узнал Эдварда. Впрочем, что тут удивительного — Эдвард представлял собой ничем не примечательную персону, а титул получил всего лишь год назад, после смерти своего весьма впечатляющего и обаятельного старшего брата Мориса. А год траура он провел в Шропшире, в Уимсбери-Эбби, где знакомился со своими новыми обязанностями и препоясывал чресла, готовясь к неизбежному переезду в Лондон, чтобы весной занять место в палате лордов и выбрать невесту — шаг, который его родственники полагали необходимым, несмотря на то что ему было всего двадцать четыре года. Морис и Лоррейн до кончины Мориса произвели на свет всего одну дочь, так что Эдвард должен был обеспечить преемственность. Сам он в своем поколении оказался запасным игроком, имея еще двух сестер, но больше ни одного брата.

В пивную вошел лорд Уиндроу, член прежнего круга друзей и знакомых Мориса, такой же необузданный и беспутный, как большинство из них. Высокий и красивый (увы, чего нельзя сказать об Эдварде) Уиндроу передвигался с ленивой развязностью и смотрел на мир циничным взглядом, обычно полуприкрыв веки, словно вот-вот заснет. Одет он был по новейшей моде.

Больше всего на свете Эдварду хотелось любезно кивнуть и выйти. Но он колебался. Розовая леди все еще находилась в общем зале и по-прежнему стояла в той же позе. И если он пожирал ее взглядом, то что сделает Уиндроу?

«Тебя совершенно не касается, что сделает Уиндроу», — сказал себе Эдвард. И розовая леди — вовсе не его забота. Пусть сама разбирается с последствиями своей неосмотрительности. Пусть ее семья разбирается. Кроме того, это ведь общий пивной зал в респектабельной гостинице. Никакого реального вреда ей причинить не смогут. Эдвард почти убедил себя идти своей дорогой, тем не менее, внезапно обнаружил, что стоит, снова облокотившись на стойку, и поднимает свой недопитый стакан.

Будь проклято его неуместное чувство социальной ответственности! И даже тот факт, что Юнис поаплодировала бы ему за то, что он остался, никакого утешения не принес.

За стойкой появился хозяин гостиницы, обслужил Уиндроу, налив ему кружку эля, и снова исчез.

Уиндроу обернулся, окинул комнату взглядом, и при виде розовой леди глаза его загорелись почти мгновенно. Да и как иначе, разве только он бы вдруг полностью ослеп. Он прислонился спиной к стойке, раскинул по ней руки, не выпуская кружку, и беззвучно присвистнул.

Откровенно похотливое выражение лица вызвало у Эдварда особое раздражение, потому что всего несколько минут назад он и сам наверняка выглядел примерно так же.

— Милашка, — произнес негромко Уиндроу, явно не принимая Эдварда в расчет, а может, даже не заметив его, — могу я уговорить тебя выпить со мной эля? Нет, даже лучше — выпить эля и закусить пирогом с мясом? Судя по всему, здесь у камина только одно удобное на вид кресло, но ты можешь устроиться у меня на коленях.

Эдвард нахмурился. Он что, не видит, что это леди? Это же просто бросается в глаза — платье из дорогого муслина, несмотря на кричащий оттенок, темные волосы уложены в замысловатую прическу. Он взглянул на девушку, ожидая увидеть, что та застыла от ужаса и испуга, но она по-прежнему смотрела в окно. Либо решила, что приглашение адресовано кому-то другому, либо (возможно ли такое?) просто ничего не услышала.

Нужно уходить, решил Эдвард. Прямо сейчас.

Вместо этого он заговорил.

— Сомневаюсь, что вам знакома эта леди, — сказал он. — Следовательно, называть ее милашкой — неподобающая дерзость.

Морис частенько называл его, в основном довольно ласково, степенным и серьезным старикашкой. И сейчас Эдварду показалось, что вместе со словами изо рта у него должна посыпаться пыль. Слова произнесены, и он уже не сможет взять их обратно, даже если захочет. Кто-то должен вступиться за беззащитную невинную девушку. То есть, конечно, если она в самом деле невинна.

Уиндроу медленно повернул голову, так же медленно и лениво окинул Эдварда взглядом с головы до ног. Осмотр не вызвал в нем ни малейшего беспокойства.

— Вы ко мне обращаетесь, приятель? — спросил он.

Эдвард, в свою очередь, медленно обвел взглядом комнату.

— Должно быть, к вам, — ответил он. — Больше я тут никого не вижу, кроме нас двоих и леди, а у меня нет привычки разговаривать с самим собой.

В лице Уиндроу появился намек на веселость.

— Леди? — процедил он. — Надо полагать, она тут не с вами. Следовательно, одна. Жаль, что она не леди. Было бы не так скучно посещать лондонские балы и гостиные. А вы, приятель, поступите мудро, если займетесь остатками своего эля и не будете совать нос в чужие дела.

Он отвернулся и продолжил любоваться попкой девицы. Она как раз сменила позу и теперь упиралась локтями в подоконник, положив подбородок на руки. В результате грудь ее выдавалась вперед в одну сторону, а попка — в обратную.

«Если бы только она могла отойти назад и увидеть себя в такой позе, — думал Эдвард, — она бы с воплями выскочила из комнаты и ни за что сюда не вернулась даже с дюжиной компаньонок».

— Может, эта леди все же соизволит сесть мне на коленки, чтобы я мог велеть хозяину принести для нее пирог и эль, — произнес Уиндроу очень наглым тоном. — Согласна, милашка?

Эдвард мысленно вздохнул и еще на шаг приблизился к нежеланной стычке. Теперь уже слишком поздно отступать.

— Я действительно вынужден настаивать на том, — сказал он, — чтобы любой претендующий на звание джентльмена обращался к леди с уважением, с каким по праву полагается относиться к любой женщине.

Это прозвучало напыщенно. Разумеется, это прозвучало напыщенно. У него всегда так выходит, разве нет?

Уиндроу повернул голову, и теперь не могло возникнуть никаких сомнений, что он забавляется.

— Ищете драки, приятель? — осведомился он.

Похоже, леди все-таки сообразила, что является предметом разговора у себя за спиной. Она выпрямилась и повернулась — широкие темные глаза на узком привлекательном лице, высокий рост, точеная фигура.

Боже милостивый, подумал Эдвард, все остальное в ней более чем соответствует изящной попке. Редкостная красавица. Но сейчас не время отвлекаться. Ему задали вопрос.

— Я никогда не испытывал жгучего желания кулаками внушать учтивость или простую вежливость, — ответил он спокойным и любезным тоном. — Мне кажется, тут имеется некоторое противоречие в терминах.

— Полагаю, — произнес Уиндроу, — что я имею удовольствие обращаться к хнычущему трусу. И к ханже-пустозвону. Все упаковано в один аккуратный сверток.

Каждое слово, даже самое последнее, было оскорблением. Но будь он проклят, если позволит втянуть себя во что-то, пытаясь доказать этому типу, что презирает его мужское начало, подумал Эдвард.

— Стало быть, человек, защищающий честь леди, ожидающий от джентльмена, что тот и вести себя будет соответственно, и возражающий, когда этого не происходит, является трусом? — снисходительно спросил он.

Взгляд девушки (это Эдвард ощущал очень остро) переходил от одного к другому, но сейчас приковался к его лицу. Руки она прижала к груди, словно ее только что поразила какая-то нежная страсть. Но выглядела она на удивление невстревоженной.

— Полагаю, — произнес Уиндроу, — здесь было высказано предположение, что я не джентльмен? Будь у меня с собой перчатка, я бы хлопнул ею по вашему наглому лицу, приятель, и предложил вам пойти со мной во двор. Перчатки у меня нет, но я все равно не собираюсь прощать вам трусость и ханжеское пустозвонство. Поэтому, приятель, придется вызвать вас на кулачный бой.

Он кивнул в сторону гостиничного двора и улыбнулся весьма неприятной улыбкой.

Эдвард еще раз мысленно вздохнул.

— А победитель докажет, что он джентльмен, достойный этого звания, так? Прошу прощения за то, что я с вами не согласен, но я отклоняю ваше любезное предложение. Вместо этого предлагаю вам принести извинения леди, а уж потом вы отсюда уйдете.

Он снова взглянул на нее. Леди по-прежнему не отводила от него глаз.

Эдвард прекрасно понимал, что сам загнал себя в угол, из которого имелся только один, весьма болезненный выход. Кончится все это тем, что придется драться с Уиндроу и либо расквасить нос и наставить синяков под глазами ему, чтобы тот увез все это с собой в Лондон, либо получить все то же самое от него. Ну, или пострадают оба.

Как все это утомительно. Ничего, кроме показного блеска и кулаков. Вот что означает быть джентльменом для слишком многих претендующих на это звание. К сожалению, Морис был одним из таких.

— Принести извинения леди?

Уиндроу негромко, с неприкрытой угрозой засмеялся.

И тут леди решила вступить в стычку — не проронив ни слова.

Показалось, что она выросла на три дюйма. Внезапно она стала выглядеть величественно и надменно — и перевела взгляд на Уиндроу. Она неторопливо осмотрела его с ног до головы и нашла то, что увидела, заслуживающим полного презрения.

Это было мастерское представление — и очень впечатляющее.

Ее безмолвное высказывание произвело надлежащий эффект даже на Уиндроу, который все еще пытался ухмыляться. Возможно, его ухмылка была полна раскаяния?

— Выходит, я неверно вас оценил? — обратился он к ней. — Полагаю, потому что вы стояли тут одна, так небрежно опираясь на подоконник, одетая, словно райская птичка. И я не могу уговорить вас разделить со мной пирог и стакан эля? Или посидеть у меня на коленях? Какая жалость! И похоже, я не могу убедить этого хнычущего труса защитить вашу честь кулаками. Какой мне выпал печальный день, и это после того, как я проснулся утром, полный надежд. Видимо, мне больше ничего не остается, как только продолжить свое скучное путешествие в надежде на более радостное завтра.

Он оттолкнулся от стойки, поставил на нее опустевшую кружку и собрался выйти из гостиницы, не произнеся больше ни слова и даже не оглянувшись. Однако на пути его встретилось препятствие. Прежде чем он успел дойти до двери, Эдвард шагнул вперед и загородил ему путь.

— Вы кое-что забыли, — сказал он. — Вы обязаны принести леди извинения.

Брови Уиндроу взлетели вверх, в лице снова появилась веселость. Он повернулся в сторону леди и отвесил ей низкий насмешливый поклон.

— О прекраснейшая, — произнес он, — как я огорчен, что мог расстроить вас своим восхищением. Умоляю, примите мои смиренные извинения.

Она их не приняла, но и не отвергла, просто холодно уставилась на него все с тем же царственным видом. Уиндроу подмигнул ей.

— Жду не дождусь, когда смогу быть официально представленным вам, — сказал он. — Пламенно надеюсь, что это произойдет в ближайшем будущем. — Он повернулся к Эдварду, освободившему дорогу к выходу: — К вам это тоже относится, приятель. Это будет особое удовольствие.

Эдвард коротко кивнул. Уиндроу вышел из гостиницы, закрыв за собой дверь.

Эдвард и леди снова остались в пивной вдвоем. Но на этот раз она знала, что он тут, значит, нельзя не обращать внимания на их неприличное поведение или просто молча досадовать. Эдвард заново почувствовал раздражение и на нее, и на самого себя, невольно попавшего в такое недостойное положение.

Она продолжала смотреть на него, утратив свою царственную осанку и опять прижав руки к груди.

Эдвард коротко склонил голову в ее сторону и направился к выходу. Он почти ожидал, что Уиндроу ждет его в засаде во дворе, и даже испытал некоторое разочарование, не обнаружив его там.

Меньше чем через пять минут он уже ехал в своей карете в сторону Лондона. Десять минут спустя он разъехался с другой каретой, куда наряднее (разумеется, найти более потрепанную, чем его, было невозможно). Карета с безрассудной скоростью мчалась в противоположном направлении. Эдвард заметил герб на дверце: герцог Трешем. Он с облегчением выдохнул. Во всяком случае, в «Розе и короне» ему не пришлось вдобавок к Уиндроу столкнуться еще и с этим джентльменом. Это было бы последней каплей.

Трешем никоим образом не относился к его любимцам. А если быть честным, то и Эдвард не пользовался любовью Трешема. Герцог тоже был другом Мориса. Именно во время гонки на экипажах с герцогом Морис перевернулся и погиб, а Трешему хватило бесстыдства появиться на его похоронах. Эдвард тогда высказал ему свое мнение.

Он еще раз пожалел о том, что не может навсегда остаться в Уимсбери-Эбби. Долг призывал его в Лондон. Утешало только одно — Юнис тоже будет там. Она должна остановиться у своей тетки, леди Сэнфорд, и они скоро увидятся.

Внезапно ему пришло в голову, что Трешем-то ехал из Лондона. Может, он направляется в Актон-Парк и останется там на всю весну? Очень бы хотелось.

Но кто, черт побери, была та леди в гостинице? Кому-то необходимо приструнить ее и объяснить, что к чему.

И, черт побери, она действительно редкостная красавица.

Он нахмурился и заерзал на сиденье, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее.

Красота никак не оправдывает неприличного поведения. Собственно, красота требует большего, чем обычное благоразумие.

В любом случае он больше не чувствует за нее ответственности. В отличие от Уиндроу Эдварду вовсе не хотелось знакомиться с ней официально. Скорее, он надеялся, что больше никогда ее не увидит. И еще надеялся, что она едет не в Лондон, а из него.

Предпочтительнее всего куда-нибудь в шотландские горы.

Глава 2

Анджелина так и стояла в пивном зале, прижав руки к груди.

Она даже не знает, как его зовут! Он ушел прежде, чем она успела сказать хоть что-нибудь, и сам с ней не заговорил. Но разумеется, он безупречный джентльмен, это доказывают и его слова, и поступки. И ему не подобало говорить с ней, потому что их не представили друг другу официально, и они не имели права находиться в помещении наедине. Ей вообще не следовало тут находиться.

И теперь она не знает, кто он такой. Не знает даже, едет он в Лондон или из Лондона. Очень может быть, что она никогда его больше не увидит.

К тому времени как Анджелина заметила второго мужчину, подходившего к двери пивной, было слишком поздно убегать из комнаты. Поэтому она осталась стоять на месте в надежде, что ее не заметят. Да и с какой стати? В конце концов, ни один из пассажиров дилижанса не обратил на нее внимания, а она стояла себе спиной ко всем и занималась своими делами.

А когда он заговорил… о, как подскочило сердце в тревоге и негодовании! Она, конечно, сделала вид, что ничего не слышит, и понадеялась, что он просто уйдет, но потом вступил другой голос, и она сообразила, что в пивной не один мужчина и что тот, второй, должно быть, находится здесь давным-давно.

До чего унизительно! Однако его слова… «Сомневаюсь, что вам знакома эта леди. Следовательно, называть ее милашкой — неподобающая дерзость».

Вежливо произнесенные негромким голосом. Он ее защищает!

Анджелина сменила позу и спрятала лицо в ладонях в попытке скрыть его от обоих джентльменов — она искренне надеялась, что их всего лишь двое. И продолжала напряженно смотреть в окно, в первый раз за все это время от души желая, чтобы Трешем пока не приезжал. Он, скорее всего, прямо с порога вобьет обоим джентльменам зубы в глотку, что будет в одном случае чрезмерной реакцией, а во втором — ужасной несправедливостью. А затем он отхлещет ее. Не рукой, конечно, достаточно будет язвительных слов. А слова Трешема, когда он впадает в раж, становятся по-настоящему убийственными.

Тут один джентльмен стал вести себя еще более дерзко, а второй снова за нее вступился. И первый — так типично для мужчин! — пожелал устроить драку.

Анджелина не могла ни исчезнуть, ни стать невидимой. Кроме того, больше у нее не было возможности притворяться и делать вид, что происходящее у нее за спиной не имеет к ней отношения. Да она и не хотела это игнорировать. Испуг давно сменился негодованием — ее вообще не так уж просто напугать, тем более надолго. Ну и кроме того, она просто хотела увидеть обоих.

Так что Анджелина повернулась. Их было всего двое, оба стояли по разным концам стойки. И еще до того, как они успели сказать хоть слово, она уже поняла, кто из них кто. Это было очень просто.

Тот, что с небрежной элегантностью прислонился спиной к стойке, положив на нее руки, — это, конечно, и есть наглец. Каждая линия его высокого атлетического тела, каждый предмет туалета говорили о человеке самоуверенном, высокомерном, бесстрашном и презирающем всех, кто стоит ниже его, — безусловно, сюда включаются все женщины. Его лицо под копной темно-рыжих волос достаточно привлекательно, если отбросить манеру подчеркивать свою пресыщенность, все время прикрывая глаза.

Он относился к тому типу мужчин, который Анджелина опознала мгновенно. Таким был ее отец. И Трешем точно такой же. И Фердинанд, ее второй брат. И все их друзья, с которыми она знакома. Несмотря на свою глупость, они нередко бывают милыми и достаточно безобидными. Анджелина никогда не принимала таких мужчин всерьез, оставалась невосприимчивой к их чарам, и ей никогда бы и в голову не пришло выйти за подобного замуж.

Второй джентльмен был совершенно другим: несмотря на почти такой же высокий рост и крепкое сложение, одет аккуратно и модно, но без напускного своеобразия, без рисовки и даже намека на щегольство. Каштановые волосы коротко пострижены и аккуратно лежат. Лицо его нельзя назвать ни красивым, ни простым. И хотя он поставил локоть на стойку, сам к ней не прислонялся.

Он был… обыкновенным человеком. Что ни в коем случае нельзя считать оскорблением или отказом обратить на него внимание. Уж Анджелина-то его заметила. И она ничуть не сомневалась, что это и есть защитник, а другой — мучитель.

Ее догадка тут же подтвердилась. «Я никогда не испытывал жгучего желания кулаками внушать учтивость или простую вежливость, — сказал он. — Мне кажется, тут имеется некоторое противоречие в терминах».

И никакой он не трус, хотя тот, второй, его в этом и обвиняет. Он бы стал драться, если бы его вынудили. И это подтвердилось тем, что он сделал в конце. Вместо того чтобы принять частичную победу, когда этот рыжеволосый почти красавчик собрался уходить, он встал в дверях, перекрыв тому путь, и спокойно и вежливо потребовал, чтобы тот извинился.

Да, он бы вступил в драку. И хотя здравый смысл подсказывал Анджелине, что его бы очень быстро задавили массой, побили и он бы выдохся, она бы все равно не поставила против него. Совсем наоборот.

«Ну, разве можно в такого не влюбиться?» — спрашивала себя Анджелина, глядя на дверь, когда оба ушли. За какие-то несколько коротких минут он показал себя идеальным мужчиной. Настоящим джентльменом. И похоже, его полностью удовлетворяет и устраивает собственная ординарность. Он не кажется человеком, который то и дело стремится выставлять напоказ и доказывать свою мужественность, преимущественно кулаками, как, судя по очень ограниченному опыту Анджелины, делают большинство мужчин.

Собственно, он не просто ординарный. Он экстраординарный мужчина.

И она по уши в него влюбилась!

И теперь собирается выйти за него замуж — несмотря на то что, скорее всего, никогда больше его не увидит.

Любовь поможет его найти.

Придя к такому запутанному логическому выводу, Анджелина вернулась к реальности и осознала, что, если она пробудет здесь еще немного, ей грозит появление новых путешественников, несомненно, мужчин. Увы, комната оказалась вовсе не такой пустой и уединенной, как она подумала, спустившись сюда. И если Трешем застанет ее тут…

Ну… в общем, лучше не проверять, что из этого выйдет. Она вернется к себе в номер и будет прислушиваться, ожидая его появления. Если он вообще появится.

А глаза у того джентльмена голубые, вспомнила Анджелина, поднимаясь вверх по лестнице. В этом она была уверена, хотя видела их только издалека. И вовсе не того неописуемого серого цвета, который часто сходит за голубой. Они ясные, как летнее небо. Собственно, это самая его выдающаяся черта.

О, она надеялась его снова увидеть! А иначе как она сможет выйти за него замуж?

Приехав в Лондон, Эдвард почти сразу подвергся осаде со стороны родственниц женского пола, обожавших его, мечтавших только о том, чтобы он был счастлив, и твердо вознамерившихся обеспечить его этим счастьем.

Они его изводили.

Последние несколько месяцев, приходя в себя после внезапной гибели старшего сына, мать жила у своих родителей, маркиза и маркизы Бекингем. Но сейчас дед и бабка Эдварда приехали в город, и матушка, путешествовавшая вместе с ними в новой карете, которую находила чрезвычайно неудобной, переселилась в Эйлсбери-Хаус на Портмен-сквер, чтобы жить там со своим младшим, ныне единственным сыном.

Лоррейн, вдова Мориса, после его смерти удалившаяся в имение своего отца за городом, тоже вернулась в Лондон вместе с дочерью Сьюзен и поселилась в Эйлсбери-Хаусе, на что, разумеется, имела полное право. В конце концов, она до сих пор носила титул графини Хейворд, потому что Эдвард пока не женился. Кроме того, ему всегда нравилась Лоррейн и он очень сочувствовал ее неудачному браку с его старшим братом. Эдвард был счастлив предоставить Лоррейн и племяннице крышу над головой на все то время, какое они только пожелают.

Обе сестры Эдварда тоже прибыли в город на время сезона. Альма, старшая, приехала с мужем, Огастином Линдом, выдающимся правительственным министром, и Мелиссой, младшей дочерью. Два их сына учились в школе-интернате. Джулиана тоже приехала с мужем, Кристофером Гилбертом, виконтом Овермайером. У них тоже было трое детей, все возрастом до десяти лет, но Эдвард частенько думал, что на самом деле у Джулианы детей четверо, поскольку Кристофер постоянно страдал от того или иного заболевания, и считалось, что никто не может помочь ему выздороветь (точнее, перейти от одной болезни к другой) лучше, чем жена.

Все пять дам — бабушка, матушка, две сестры и невестка — твердо решили, что в течение сезона должны завершить общий проект, и объединили сердца и усилия, чтобы подыскать Эдварду невесту. Невеста, разумеется, была необходима. Если он умрет, не родив сына, титул, земельная собственность и деньги перейдут к кузену Альфи — Эдвард ни разу в жизни не слышал, чтобы того называли Альфредом, — который жил со своей матерью далеко на севере и, с чем соглашались все, был слабоумен.

К сожалению, пока не имело никакого смысла называть имя Юнис Годдар. Да, конечно, она дочь джентльмена, профессора Кембриджа, коим Эдвард сильно восхищался во время своей там учебы, и племянница леди Сэнфорд, которой в нежном семнадцатилетнем возрасте очень повезло привлечь к себе внимание и интерес богатого барона. Юнис могли бы счесть превосходной невестой для Эдварда Эйлсбери, младшего брата графа Хейворда, в особенности если бы Морис и Лоррейн произвели на свет парочку сыновей. Однако намного сложнее убедить своих родственниц, что она будет идеальной женой для того же Эдварда Эйлсбери сейчас, когда он сам стал графом.

Но он не сомневался, все это в конце концов уладится. Эдвард, не будучи особенно в восторге от перспективы жениться так рано, давным-давно решил, что если он женится, то только на Юнис, с которой мог поговорить буквально обо всем и с которой чувствовал себя очень комфортно. Он даже однажды сделал ей предложение (ему было тогда двадцать, а ей девятнадцать лет), сказав, что когда наступит время серьезно задуматься о доме и семье, может, они решат строить жизнь вместе. Юнис ответила, что сама мысль о замужестве ей претит и она будет откладывать его как можно дольше, но, в конце концов, конечно, ей все равно придется выйти замуж, поскольку отец не будет жить вечно, а она не хочет становиться бременем для своего брата. Предложение Эдварда ей понравилось, она на него согласилась, и они скрепили его рукопожатием.

Конечно, их отношения нельзя назвать возвышенно романтичными, да и вообще романтичными, если уж на то пошло. И все-таки, думал Эдвард, приехав в Лондон, он любит Юнис. Любит ее сильнее любой другой женщины, хотя, вероятно, не сильнее, чем своих родственниц, признался он себе с присущей ему честностью.

Черт побери, он просто не романтик в душе! Да ему это и не нужно. Юнис — его самый близкий друг, а разве может быть брак лучше, чем брак с ближайшим другом?

Конечно, на самом деле он вовсе не хочет жениться. Во всяком случае, не сейчас. Но жениться ему все равно придется, этого требует долг. А если уж так, то лучше пусть будет Юнис, чем какая-нибудь другая женщина. Это намного лучше.

Впрочем, пока он тянул время и ничего не говорил о ней родственницам. Не то чтобы они не знали о ее существовании. Они знали, что в Кембридже Эдвард дружил с Юнис и ее отцом. Знали, что она сейчас в городе и что Эдвард отправился нанести ей визит.

Юнис тепло поздоровалась с ним в гостиной своей тети, и леди Сэнфорд, мгновенно почуявшая, что ее племянница может составить даже более блестящую партию, чем в свое время она сама, тотчас же придумала какой-то повод, чтобы покинуть комнату, принеся тысячу извинений и наказав племяннице хорошенько развлекать лорда Хейворда.

Как только они остались одни, Эдвард взял обе руки Юнис в свои и по очереди поднес их к губам — весьма экстравагантный для него жест, но, с другой стороны, они не виделись больше года.

— Мисс Годдар, — произнес он, — вы прекрасно выглядите.

— И вы тоже, лорд Хейворд, — ответила она. — Так что же, теперь, когда вы стали графом, мы должны вести себя официально? И я должна прийти в восторг от вашей лести? И вы тоже?

Эдвард улыбнулся, слегка сжал ее руки и отпустил их.

— Я счастлив снова видеть тебя, Юнис, — сказал он. — Одно из самых больших разочарований во время года, проведенного мной в Уимсбери-Эбби, — это невозможность видеться с тобой и наслаждаться нашими беседами.

— Надеюсь, твои обязанности графа не очень обременительны, — заметила Юнис. — Впрочем, я знаю, что ты будешь выполнять их добросовестно.

— Я должен занять свое место в палате лордов, — сообщил Эдвард. — Думаю, мне понравится слушать дебаты и даже участвовать в них. Единственное, чего бы я хотел избежать, — это моей первой речи.

— Ты все равно произнесешь ее блестяще, — заверила его Юнис и села, чтобы Эдвард тоже мог сесть. — У тебя превосходный ум, а развил ты его серьезным чтением. Тему ты уже выбрал?

— Еще нет, — вздохнул Эдвард, — но скоро выберу. Мне так хочется поговорить о чем-нибудь значительном.

— Так и будет, — сказала она. — Надеюсь, твоя матушка чувствует себя хорошо? Должно быть, потеря сына — это самая ужасная утрата для женщины. Впрочем, и для мужчины тоже.

— В течение нескольких месяцев она была близка к гибели, — ответил Эдвард, — и страдает до сих пор. Однако она нашла новую цель в жизни. Поставила перед собой задачу подыскать мне подходящую невесту.

Он уныло улыбнулся Юнис, но ответной улыбки не дождался.

— Это весьма похвально, — сказала Юнис. — Конечно же, ты должен как можно скорее жениться. Это твой долг.

Ни лицо, ни поза Юнис не выражали вообще ничего. Она выглядела совершенно спокойной.

— Но я уже сделал свой выбор! — воскликнул Эдвард.

Юнис внимательно посмотрела на него.

— Если ты имеешь в виду меня, — сказала она, — и весьма неформальное соглашение, которое мы заключили четыре года назад, еще совсем детьми, то не нужно считать это обязательством, Эдвард. Я не являюсь подходящей невестой для графа.

— Почему это? — спросил он.

— Вероятно, «подходящая» не совсем правильное слово, — подумав немного, сказала Юнис. — Я леди и могу стать невестой любого джентльмена независимо от его титула и состояния. Более точное слово — «желательная». Или даже «блестящая партия». А я не буду для тебя блестящей партией, Эдвард.

— Я и не прошу блеска.

— Я знаю, — согласилась Юнис. — Внешние атрибуты тебя никогда особо не волновали. Но теперь ты отвечаешь не только за себя. Ты обязан вступить в брак, и брак этот должен быть удачным. Тебе нужна не просто невеста. Тебе нужна графиня. Твои мать и сестры знают, кто для этого подойдет.

— А бабушка и невестка? — не удержался Эдвард.

— О Боже… — с теплым сочувствием вздохнула Юнис. — И они тоже? Бедный Эдвард, похоже, тут собралась целая армия. Но да, вместе они подберут тебе правильную невесту.

— Мне? — уточнил он. — Или графу Хейворду?

Юнис серьезно посмотрела на него.

— Когда твой брат умер, — сказала она, — и ты стал графом Хейвордом, ты потерял право думать только о себе и своих удобствах, Эдвард. Ты и есть граф. Но разумеется, я говорю тебе только то, что ты уже и сам знаешь и с чем соглашаешься. Ты не из тех, кто увиливает от обязанностей. Это то качество, которым я всегда в тебе восхищалась. И ты не должен чувствовать себя связанным своего рода соглашением, заключенным со мной давным-давно, когда твои жизненные обстоятельства сильно отличались от теперешних.

— А как же ты? — спросил Эдвард. — Как насчет твоих чувств, Юнис?

— Если ты помнишь, — ответила она, — еще четыре года назад я сказала тебе, что не намерена выходить замуж до тех пор, пока мои возраст и положение незамужней женщины не начнут грозить превратиться в бремя как для меня, так и для моего брата. Так что давай официально освободим друг друга от любых обязательств, которые накладывало на нас это соглашение, даже если это всего лишь чувство вины и страх ранить другого.

— И ты действительно хочешь этого для себя? — спросил он. — Полной свободы? Даже от меня?

— Мы живем не для того, чтобы получать то, что хочется, Эдвард. Это случается не всегда и даже не часто. Гораздо чаще жизнь — это выполнение своего долга и правильные поступки, учитывающие интересы других людей.

Эдвард тяжело вздохнул. Юнис аккуратно сумела избежать ответов на его вопросы. Или она на них ответила? Быть может, то давнее соглашение всегда ее смущало? Может, она обрадовалась поводу положить всему этому конец? А может быть, и нет. Возможно, она повела себя благородно. Или просто разумно.

А как насчет его самого? Что чувствует он? Разочарование? Облегчение? Эдвард действительно не знал. Возможно, и то и другое.

— Ну что ж, значит, ты свободна, — сказал он. — И я тоже, раз ты так настаиваешь. Но я ни за что не откажусь от нашей дружбы, Юнис. И от вероятности, что когда-нибудь в будущем… Впрочем, этим я обременять тебя не буду.

— Твои мысли, твое мнение никогда не станут для меня бременем, Эдвард, — пообещала она. — И я всегда буду считать тебя своим очень близким другом.

Пришлось на этом и остановиться. Однако уходя, Эдвард чувствовал себя несколько подавленным — испытывал скорее уныние, чем облегчение. Да, он уже смирился с необходимостью как можно скорее вступить в брак, но теперь, после отказа от уютной мысли, что женится он на Юнис, внутри ощущалась неприятная пустота. Если не Юнис, то кто? Неужели ему придется познакомиться с какой-то незнакомкой, ухаживать за ней, обвенчаться и зачать ей ребенка? Разумеется, вопрос риторический, потому что именно это он и должен сделать. Это одна из двух причин, по которым ему пришлось оставить покой и надежность Уимсбери-Эбби, сменив его на Лондон. Лондон весной — это большая брачная ярмарка, и он прибыл сюда за покупками.

Разве только ему удастся убедить Юнис передумать. Она уклонилась от ответа на вопрос о своих чувствах по поводу расторжения соглашения. Может, она тайно надеялась, что Эдвард от свободы откажется?

Семейному комитету не потребовалось много времени, чтобы составить пугающе длинный список брачных вариантов, и еще меньше времени на то, чтобы сократить его до нескольких кандидатур, а затем единодушно оставить в нем только одну фаворитку.

Леди Анджелину Дадли.

Все в ней делало ее в высшей степени пригодной.

Она только собиралась начать выезжать. Ее дебютный бал должен был состояться через неделю, вечером того дня, когда Эдварду назначили произнести вступительную речь в палате лордов. Она была дочерью и сестрой герцога и, по слухам, обладала большим состоянием. До сих пор она вела очень уединенную жизнь в деревне на попечении целого ряда самых лучших гувернанток, каких только можно купить за деньги. Она значилась первым номером в каждом списке подходящих невест этого сезона, и, конечно же, ее перехватят в первые же недели, если не дни, ее появления на брачной ярмарке.

Для Эдварда существовало только одно препятствие, но огромное. Леди Анджелина Дадли, к сожалению, была сестрой герцога Трешема.

Разумеется, признавался он самому себе, вряд ли можно винить леди за необузданность и беспутный образ жизни ее братца, да и покойного отца. Или за скандальную репутацию матери, пока та внезапно не умерла два года назад.

Собственно, девушку следовало бы пожалеть.

Так или иначе, Эдвард очень скоро обнаружил, что ему придется произвести по меньшей мере первый залп, предваряющий то, что по надеждам его семейства будет стремительной и успешной кампанией по сватовству. Лоррейн взяла на себя разговор с леди Палмер, с которой водила знакомство. Леди Палмер была кузиной леди Анджелины Дадли и ее покровительницей во всех значительных мероприятиях сезона. В результате этого разговора Эдвард был ангажирован на первый танец с леди Анджелиной Дадли во время ее дебютного бала — вероятно, самый важный танец в ее жизни.

Инициатива Лоррейн получила самое сердечное одобрение всех членов семейного комитета. Эдвард даже слышал (и старательно проигнорировал) упоминание о часовне Святого Георгия на Ганновер-сквер как единственном по-настоящему достойном месте для венчания такой социальной значимости. Данное замечание сорвалось с уст его бабушки по материнской линии.

То, что он оказался выбран для первого танца с леди Анджелиной Дадли, было огромной честью для Эдварда. Для нее, разумеется, это было не меньшей честью. Он считался одним из самых достойных холостяков на брачной ярмарке этого года — и не сомневался, что весь бомонд знает о его активных поисках невесты.

Все это чертовски раздражало.

Всего год назад он мог посетить любой светский бал, и его на нем никто бы не заметил. С этой точки зрения быть вторым сыном — настоящее благословение, ты становишься практически невидимкой.

Интересно, как выглядит леди Анджелина Дадли? И что она за человек? Впрочем, похоже, он обречен выяснить все это в самом скором будущем. Его вынудили пройти через мучительно смущающую формальность — обратиться к самому Трешему за разрешением открывать бал с его сестрой; увы, Трешем все-таки вернулся в город. Разумеется, разрешение ему предоставили, хотя пришлось выдержать долгий непроницаемый взгляд черных глаз Трешема прежде, чем тот соизволил ему сказать, что если леди Палмер сочла Хейворда превосходным партнером для леди Анджелины, то кто он такой, чтобы ей перечить?

Господи! Эдвард не мог не думать, что ему придется пережить, если он когда-нибудь будет вынужден обратиться к герцогу за позволением жениться на его сестре. Даже мысль об этом была невыносима, хотя он считал, что справился достаточно хорошо, таким же уверенным взглядом ответив на взгляд Трешема.

Когда вопрос решился официально, все дамы — родственницы Эдварда радостно защебетали от восторга. И не только леди. Огастин Линд начал отпускать шуточки про ножные кандалы и громко хохотать над собственным остроумием. Овермайер вслух высказывал надежду, что его подагра (по неквалифицированному и недоброму медицинскому заключению Эдварда, существующая не столько у него в ногах, сколько в голове) позволит ему посетить бал в Дадли‑Хаус, чтобы он своими глазами смог увидеть судьбоносную встречу его зятя и будущей графини.

Во время случайной встречи на Оксфорд-стрит Эдвард с большим облегчением узнал, что леди Сэнфорд и Юнис тоже пойдут на этот бал; хотя Юнис презирала легкомыслие подобных светских мероприятий, она согласилась пойти, чтобы не разочаровывать тетку. Может быть, она согласится хотя бы на один танец с ним, подумал Эдвард, хотя Юнис терпеть не могла танцевать. Вообще-то сам он, сказать по правде, танцевать не умел. Может, его правая нога и выглядела правой, но на самом деле это была замаскированная левая нога. Во всяком случае, Эдвард не сомневался в этом, пытаясь повторить замысловатые па любого существующего на свете танца.

Может быть, Юнис согласится вместо танца просто посидеть с ним или прогуляться по саду, если вечер выпадет теплым?

А тем временем Эдвард нанял секретаря, чтобы тот помогал ему справляться с графскими заботами в Лондоне, при том, что нужно было еще заочно заниматься имением в Шропшире, и направил всю свою энергию на составление своей первой речи в палате лордов, которая повергнет всех пэров королевства в восхищение и лишит их дара речи.

У него началась бессонница, его то и дело бросало в холодный пот, а ладони постоянно были влажными и липкими.

Глава 3

Думая о своем предстоящем переезде в Лондон, Анджелина почему-то представляла себе, что она сможет присесть в реверансе перед королевой в первую же минуту появления в городе — ну пускай не в первую минуту, но, безусловно, в течение первых двух дней, а затем ее захватит головокружительный вихрь развлечений, какими светское общество заполняет все дни и ночи сезона.

Разумеется, она ошибалась. Начать с того, что в город она приехала чересчур рано, когда развлечений почти не было, а половина общества все еще находилась за городом, пакуя сундуки и шляпные картонки и готовясь вернуться в городские дома.

Кроме того, оказалось, что юной леди требуется время, много времени, для бесконечных приготовлений к дебюту, балам, приемам, концертам и что там еще бывает.

Трешем объяснил ей все это в карете по пути в Лондон, причем голос его звучал утомленно, словно выводить сестру в свет — это очень-очень скучное занятие. Он раскинулся на сиденье кареты, положив ногу в сапоге на противоположное, будто выглядеть для сестры элегантным и аккуратным настолько утомительно, что об этом и задумываться не стоит. Конечно же, он все равно выглядел шикарно — высокий, темноволосый, грубовато-красивый, и Анджелина смотрела на брата влюбленными глазами, однако чувствуя некоторую досаду.

Братья определенно понятия не имеют, как полагается обращаться с сестрами.

— Кузина Розали доведет тебя до нужного уровня, — сказал он. — Расскажет, что нужно носить, что делать, куда пойти, какие знакомства поддерживать, как низко полагается присесть перед королевой. — Он замолчал и зевнул. — А мне придется приложить огромные усилия, чтобы устроить твой первый бал в Дадли-Хаусе, чего я никогда не делал раньше и рассчитываю никогда больше не делать в будущем. Надеюсь, ты мне достаточно благодарна. Да еще придется побеседовать со всеми твоими поклонниками, которые обязаны будут выстроиться в очередь у меня под дверями, как только узнают, что ты вышла на ярмарку в поисках мужа.

Тут он глянул на Анджелину, и в его глазах промелькнула искорка ленивой симпатии. Но, по правде сказать, если бы она не наблюдала за ним так внимательно, то запросто бы это прозевала.

Кузина Розали и была та самая леди Палмер, троюродная кузина с отцовской стороны. Она любезно согласилась покровительствовать Анджелине во время ее дебюта и опекать ее весь сезон. Она заверила Трешема, что будет рада этим заняться, поскольку Палмер отправился с долгой дипломатической миссией в Вену и пытается уговорить ее присоединиться к нему. У нее не хватает никакого терпения ни на Вену, ни на любой другой иностранный город, поэтому она так рада поводу отказаться.

Розали на следующее же утро после приезда Анджелины явилась в Дадли-Хаус.

— Боже мой, да ты и в самом деле выросла высоченной!

Вот что она заметила первым делом.

— Да, — кротко согласилась Анджелина, ожидая перечисления остальных своих недостатков.

Но Розали только коротко кивнула.

— Твоя модистка получит огромное удовольствие, одевая тебя, — сказала она. — Полагаю, что у тебя ничего нет, Анджелина? Ведь ты всю свою жизнь провела в деревне, верно? Твоя мать никогда не привозила тебя в город. Это хорошо, что ничего нет. Так гораздо лучше, чем иметь кучу отвратительно пошитых, старомодных нарядов. Трешем дал нам полную свободу действий и позволил тратить на тебя любые деньги. Впрочем, ничего другого я от него и не ожидала.

— Я хочу сама выбирать покрой и ткани, — заявила Анджелина.

— Ну конечно, — согласилась Розали.

— Я люблю яркие цвета, — предупредила ее Анджелина.

— Это я уже вижу. — Розали взглянула на ярко-желтое платье с подолом в синюю и зеленую полоску и едва заметно поморщилась. — Разумеется, покрой и цвет твоего придворного платья диктуется требованием королевы к нарядам представляемых ей юных леди. Оно будет весьма архаичным и крайне неудобным, но тут наше мнение ничего не значит. Нельзя оскорблять ее величество. Боюсь, что твои бальные платья — все до единого — будут белыми. Так предписывается всем незамужним молодым леди.

— Белыми? — в ужасе вскричала Анджелина.

Она терпеть не могла белый цвет, точнее, отсутствие цвета, в особенности когда дело касалось ее самой.

Розали поспешила ее успокоить.

— Но все остальные твои платья и аксессуары могут быть раскрашены так ярко, как ты пожелаешь, — сказала она. — Если хочешь, можешь вообще нарядиться во все цвета радуги сразу. Конечно, я бы посоветовала не делать этого и не премину высказать свое мнение, но если ты настоящая Дадли — а мне кажется, так оно и есть, — ты все равно не обратишь на мои слова никакого внимания.

— Я всегда прислушиваюсь к советам, — оживляясь, отозвалась Анджелина.

Теперь она не сомневалась, что поладит с кузиной, которую не видела примерно с восьми лет, со свадьбы Розали.

— Для меня все это будет огромным удовольствием, Анджелина, — сказала Розали. — Я пришла в восторг, когда у меня родился Винсент. Обрадовалась Эммету — большое облегчение иметь не только наследника, но и на всякий случай ему замену, да и Палмер надеялся на второго сына. Испытала некоторое разочарование, родив Колина, и впала в настоящую хандру, когда у меня появился Джеффри. Все они, конечно, горячо любимы, мальчики мои, но я так мечтала о дочери! А сейчас собираюсь выводить в свет тебя. Право же, я была просто счастлива, когда Трешем меня об этом попросил.

— Надеюсь, я не разочарую вас, кузина Розали, — произнесла Анджелина.

— Ни в коем случае! — решительно ответила та. — И я так рада, что ты не маленькое нежное сюсюкающее блондинистое голубоглазое создание вроде твоей м…

Тут у нее начался неожиданный приступ кашля.

«Вроде твоей матери?» Это она собиралась сказать? Да нет же, конечно. Мама не сюсюкала и была настоящей красавицей. Самим совершенством. И ей, Анджелине, до нее далеко.

— О Боже, — сказала Розали, похлопывая себя по груди, чтобы остановить кашель. — Пора бы уже и дождику пойти. Воздух слишком сухой. Так что я говорила? А, да, завтра рано утром мы с тобой пойдем по магазинам. И послезавтра. И послепослезавтра. О, нас ждет чудесное время, Анджелина!

И, как ни удивительно, это было действительно чудесно. Анджелина еще никогда не ходила по магазинам и вскоре обнаружила, что это самое блаженное занятие на свете. Во всяком случае, до тех пор, пока у нее не появится множество новых, еще более волнующих занятий.

Наконец назначили день, когда ее должны будут представить королеве. А вечером того же дня состоится ее дебютный бал в Дадли-Хаусе. Трешем сделал все необходимые приготовления, а Фердинанд (он ждал перед домом в день их приезда, подхватил ее на руки и закружил по мостовой прямо перед парадной дверью, а Анджелина визжала от восторга) пообещал проследить, чтобы она весь вечер не страдала от недостатка кавалеров.

— Впрочем, моя помощь тебе ни к чему, Энджи, — добавил он. — По правде говоря, подозреваю, что кавалеры выстроятся в очередь перед бальным залом, причем очередь протянется по всей лестнице и выплеснется на улицу. Трешу придется растянуть бал на трое суток, чтобы все успели с тобой потанцевать, а ты сотрешь до волдырей все десять пальцев на ногах и обе пятки и уже не сможешь танцевать до самого конца сезона. Расскажи мне про твое путешествие. Скучное, да?

Дни летели, у Анджелины появилось так много новых нарядов, туфель, вееров, ридикюлей, что она просто не понимала, где Бетти находит для всего этого место.

И наконец (причем Анджелина так и не успела как следует подготовиться), настал великий день. День Реверанса (она даже мысленно называла его только с заглавной буквы) и дебютного бала. Может, Фердинанд был прав, а может, и ошибался насчет числа ее будущих кавалеров, но один-то у нее точно будет. Вдовствующая графиня Хейворд поговорила с Розали, а Розали поговорила с Трешемом, и граф Хейворд, деверь графини, поговорил с Трешемом, и все уладилось — граф поведет Анджелину в ее первом танце.

В самом первом танце ее самого первого светского бала!

Она очень надеялась, что граф высок, темноволос и красив — ну или хотя бы приятен. Трешем, такой противный, сказал только, что Хейворд — старый засохший пенек, но Розали сказала, что это чепуха и что граф — молодой человек, хотя она не помнит, чтобы когда-нибудь с ним встречалась. Что, конечно, означало, что он вполне мог оказаться засохшим пеньком, что бы ни имелось в виду.

Ну и ладно, это всего лишь один танец, хотя и самый важный, самый желанный в ее жизни.

Утром Анджелина проснулась смехотворно рано. Только пробило семь, как она, босая, еще в ночной рубашке, уже стояла у открытого окна спальни. Она смотрела на серый моросящий дождик, но скверная погода не могла испортить ей настроение. Она удовлетворенно вздохнула.

Сегодня, через какие-то несколько часов, начнется ее настоящая жизнь. Ее представят королеве!

При мысли об этом где-то в глубине живота затрепетало волнение, может даже, она немного занервничала. Зато потом она станет свободной! И свободно сможет наслаждаться миллионом развлечений сезона, заодно подыскивая себе мужчину мечты.

Анджелина снова вздохнула, на этот раз немного тоскливо.

Конечно, однажды она его уже нашла. Да только с того дня в «Розе и короне» больше его не видела, а может быть, никогда уже и не увидит. Конечно, очень романтично изнывать по нему остаток жизни, но только совсем не практично. Она состарится, станет старой девой и бесплатной нянькой всем детишкам, которых Трешем произведет на свет, когда перебесится и выберет себе жену. А потом окончательно съежится, как высохшая слива, и превратится в бремя для всех своих племянников, племянниц, внучатых племянников и внучатых племянниц, и так далее, и так далее и будет лишь снова и снова переживать давно потускневшее воспоминание о той единственной встрече со своим любимым, когда ей было всего девятнадцать…

Все это звучит жалостливо. И смехотворно…

Нет уж, она выкинет его из головы прямо сейчас. Вот, уже выкинула. Сегодня вечером она встретит других джентльменов — целые толпы, если верить Фердинанду. Сегодня же вечером она снова начнет влюбляться.

В этот миг все ее мысли куда-то унеслись — на Гросвенор-сквер, прямо под ее окном, началась какая-то суета. Анджелина уперлась ладонями в подоконник и высунулась в окно.

Марш, грум Трешема, стоял внизу, удерживая за уздечку коня, в буквальном смысле слова грызшего удила, нетерпеливо дожидаясь возможности пуститься в галоп. А Трешем, весь в черном, такой длинноногий, в отлично сидевшем на нем костюме для верховой езды, бегом спускался вниз по ступенькам, натягивая перчатки. Он взлетел в седло, что-то сказал своему беспокойному жеребцу и без долгих разговоров поскакал прочь.

Анджелину окатило волной зависти, граничащей с ревностью.

Должно быть, он отправился на утреннюю прогулку в Гайд-парк. Она отдала бы все на свете за возможность поехать с ним! Да, там холодно, ветрено и даже дождливо, такая погода заставит любую деликатно воспитанную даму содрогнуться от отвращения и запереться в доме, дожидаясь, когда солнышко соизволит показаться на небе. Но она вовсе не деликатная дама. Кузина Розали не сказала точно, когда именно она появится, чтобы наблюдать и руководить Бетти, одевающей Анджелину к появлению при дворе, но это произойдет не раньше десяти часов… наверное. А значит, ей придется почти три часа томиться в ожидании. Или…

Нет, волосы промокнут. Хотя если она наденет свою самую старую (и все еще самую любимую) шляпку… Кроме того, влажные волосы быстро сохнут. Зато щеки порозовеют, и она будет выглядеть живой и здоровой среди увядающих лилий, тоже ждущих дебюта. Никогда не лишне выделиться из толпы. А противный блеск с носа и щек пропадет к тому времени, как нужно будет выходить из дома.

Марш, конечно, откажется седлать ей лошадь без разрешения Трешема. Нет, не откажется, если она поведет себя так, будто обо всем договорилась еще вчера вечером, и… что? Неужели его светлость не сообщил об этом Маршу и не приказал приготовить для нее верховую лошадь? Как странно!

И ничего плохого не случится. А чем, интересно, она должна заниматься тут целых три часа — и это по меньшей мере? Только будет нервничать из-за своего реверанса, потому что нужно как-то исхитриться и попятиться от королевы, не наступив на шлейф платья. До этого момента ей такое в голову не приходило, но теперь пришло, и если она не отвлечется от этой мысли, то будет ужасно нервничать. А раз так, нужно чем-то заняться.

И лучше всего ей подойдет утренняя верховая прогулка. Она возьмет с собой грума. Не настолько уж она потеряла понятие о приличном поведении, чтобы гнаться за Трешемом без подобающего сопровождения. Кроме того, Марш ни за что не позволит ей даже из конюшни выехать, если не пошлет с ней кого-нибудь надежного.

А Трешем не будет против, если она к нему присоединится.

Ну может, и будет, но ведь он ей не отец! Он всего лишь опекун и не особенно утруждается, чтобы стать бдительным опекуном, всего-то и сделал, что окружил ее толпой гувернанток и слуг. Ну и устроил ей небольшое извержение вулкана, когда обнаружил при встрече, что преподобный Кумбс уехал и оставил ее одну в захудалой гостинице. Вдобавок ко всему он был очень недоволен тем, что она сбежала вниз по лестнице ему навстречу одна и рядом не оказалось ни грума, ни лакея из Актона, а Бетти в это время спала в номере.

Но сегодня он ее бранить не будет, это уж точно. Во всяком случае, не на людях. Сегодня особый день, может даже, самый особый за всю ее жизнь, и Трешем не захочет расстроить сестру.

А если она еще немного постоит тут, ведя многословный мысленный спор с самой собой, подумала Анджелина, закрывая окно, будет слишком поздно ехать, а раз уж у нее зародилась мысль поехать на утреннюю верховую прогулку, чтобы успокоить нервы, то без такой прогулки она обойтись не сможет.

Ну, вероятно, сможет. Но не обойдется.

И она решительно направилась в гардеробную.

Вот он, тот самый день, подумал Эдвард, проснувшись, и пожалел, что не может просто снова заснуть.

Сегодня он должен произнести свою первую речь в палате лордов. Он ее написал, переписал и написал заново. Он ее произносил, опять произносил и еще раз произносил. И как раз сегодня ночью (как каждой ночью в течение последних двух недель) его охватил ужас. Он понял, что все написанное — полная чушь, что в палате лордов его поднимут на смех и навсегда выгонят из рядов знати.

Обычно он не был склонен к таким ярким нелепым мыслям.

А потом, вечером, состоится этот бал у Трешема, и ему придется открывать его в танце с леди Анджелиной Дадли. Это всего лишь танец, пытался он себя убедить. Но это самый первый танец ее дебютного бала, и все взгляды в бальном зале — другими словами, все взгляды светского общества — будут устремлены на них. Его единственная надежда, хотя и очень слабая, заключалась в том, что смотреть будут только на нее. В конце концов, она самая желанная юная леди на брачном рынке этого года, и люди, конечно, прежде всего, захотят увидеть именно ее.

Ладно, об этом бале и этом танце он подумает позже.

Рано утром Эдвард отправился на верховую прогулку в парк, несмотря на ненастье; день выдался холодный, небо затянуло тучами, из-за мелкого, но непрекращающегося дождика всё и все промокли. Но если дожидаться в Англии погоды хорошей, то, если очень повезет, будешь ездить верхом раза два в пару недель, и то недолго. Кроме того, он уже договорился встретиться с двумя своими самыми давними и хорошими друзьями и ни за что их не подведет — если, конечно, они сами рискнут появиться, несмотря на холод и дождь.

Оба появились.

Эдварда немного подташнивало, и он чувствовал себя усталым после ночи, которую, как ему казалось, он провел без сна — за исключением отрывочной дремоты, во время которой ему снилась всякая ерунда, касающаяся все того же. В одном таком сне он начал свою цветистую речь в палате лордов и внезапно сообразил, что перед выходом из дома забыл одеться. В другом он встал, открыл рот, отметил уважительное внимание смотрящих на него пэров и понял, что полностью забыл всю речь, а записи с собой не принес.

— Проклятие! — воскликнул сэр Джордж Хедли, когда они въехали в парк. — Я-то надеялся, что сегодня утром Роттен-роу будет пустой. Мне нужен галоп, чтобы из головы выветрились все пары вчерашней попойки! Хорошо хоть, что двадцать один год исполняется моему брату всего раз в жизни.

Роттен-роу и в самом деле была на удивление заполнена всадниками. Одни неторопливо ехали иноходью, другие скакали рысью, несколько человек безрассудно мчались галопом. Безрассудно, потому что трава была мокрой и скользкой, а земля покрыта липкой грязью.

— Ну, мы все равно можем проехать круг-другой, — сказал Эмброуз Полсон, державшийся по другую сторону Эдварда. — Эд что-то выглядит совсем зеленым, ему требуются воздух и физические упражнения, хотя пьянствовал не он, а ты, Джордж. Зато ему сегодня придется произносить свою первую речь. Хотел бы я ее послушать.

— Нет, вам это точно не нужно, — заверил друзей Эдвард. — Не сомневаюсь, все в палате лордов начнут храпеть еще до того, как я доберусь до второго параграфа.

— Ну, значит, потом они будут благодарить тебя за то, что ты дал им возможность отдохнуть, — бросил Джордж, и все трое засмеялись.

Эдвард полной грудью вдыхал свежий воздух, не обращая внимания на неприятные дождевые капли, падавшие на лицо. Он даже немного расслабился, и несколько минут трое друзей ехали в дружеском молчании, пока он мысленно репетировал свою речь.

Тишину нарушил Джордж.

— Боже милостивый! — внезапно воскликнул он, так резко натянув поводья, что друзьям пришлось с трудом удерживать своих затанцевавших коней. — Это еще что за чертовщина?

Это, как тотчас же увидел Эдвард, проследив за направлением взгляда друга, была женщина. Сначала, на какой-то краткий миг, ему показалось, что это обычная куртизанка. Она легким галопом скакала в сторону группы молодых людей, излучая солнечные улыбки, а на небольшом расстоянии за ней трусил грум. Ну, какая еще женщина появится здесь одна в такой час и в такую погоду?

Ответ на незаданный вопрос пришел в следующую же секунду.

Такая же точно, как та леди, что позволяет себе стоять в общем пивном зале в вызывающей позе, вырядившись в ярко-розовое облегающее муслиновое платье, и смотреть в окно, не обращая внимания на впечатление, которое производит на двоих мужчин у себя за спиной.

То есть, конечно, не такая же, а та самая.

Пришедший в смятение Эдвард смотрел, как она ворвалась в самую гущу молодых людей (ни одного из них он не знал), при этом что-то громко говоря. Он не расслышал первые несколько слов, но затем ее голос зазвучал вполне внятно:

— …должно быть, решил поехать куда-нибудь в другое место, бессовестный. Я уже собиралась повернуть обратно и вернуться домой, когда заметила тебя. В жизни никому так не радовалась! Но только ты обязательно должен пообещать, что никому об этом не расскажешь, Ферди. Он наверняка ужасно разозлится, хоть это и несправедливо. Откуда я знала, что он сюда не поедет? Все ездят кататься сюда! Я проедусь с тобой и твоими друзьями, ты же не против, правда?

И она ослепительно улыбнулась молодым людям, восторженно выражавшим свое согласие. Когда Эдвард с друзьями проезжали мимо, Эдвард старательно отворачивал лицо, чтобы она его не увидела и не узнала.

Выходит, неприличное поведение в «Розе и короне» не является для нее чем-то необычным. Насколько хорошо она знает хоть кого-нибудь из той группы молодых людей? Она определенно явилась в парк одна. И кто-то, похоже, сильно рассердится, если узнает, что она была тут одна. Собственно, так он и должен отреагировать, кем бы он там ни был, бедняга.

Что ж, на этот раз, твердо решил Эдвард, он не собирается вмешиваться. Если она не умеет себя вести (а она не умеет, сразу видно), это не его забота, и пусть она при этом выглядит изящной, гибкой и так, словно родилась в седле. И пусть даже своей улыбкой она заставляет забыть, что утро сегодня довольно пасмурное!

Он выглядит вспотевшим и помятым, сообразил вдруг Эдвард. А что, если она его заметила? Вдруг узнала? С нее станется окликнуть его, а это будет ужасным нарушением этикета.

— Это называется шляпкой для верховой езды, — произнес Эмброуз, который воздерживался от ответа на вопрос Джорджа до тех пор, пока они не отъехали достаточно далеко. — По крайней мере, я полагаю, что это шляпка и есть, раз уж находится на голове леди. Если б это было птичьим гнездом, то выглядело бы намного аккуратнее, так?

Они с Джорджем весело фыркнули.

— Шляпка, — сказал Джордж. — Думаю, ты прав, Эмброуз. Может быть, она выглядела бы не так чудовищно, если б не шел дождь.

Эдвард толком и не заметил, что за шляпка на голове у леди, но тут ему выпал еще один шанс посмотреть на нее. Сзади послышался конский топот, и не успели они отъехать или предпринять еще что-нибудь, мимо них на полной скорости пронеслись галопом пятеро всадников, расплескивая во все стороны воду и грязь и обливая всех, кроме самих себя. На порядочном расстоянии за ними плелся шестой — грум.

Второй в ряду скакала она, его недавняя знакомая по гостинице, — единственная леди, презревшая сегодняшнюю утреннюю погоду. Она улюлюкала с несдержанной страстью и хохотала с необузданным ликованием, словно никогда в жизни не слышала о приличиях — а может, и не слышала.

Ее шляпка, украшенная изобилием разноцветных перьев, подскакивала на голове в такт движениям, но при этом умудрялась не падать.

Возможно, именно шляпка, с запозданием подумал Эдвард, навела его на ошибочную мысль, что перед ним куртизанка.

Он посмотрел вниз, на свои заляпанные грязью бриджи из буйволовой кожи и черные сапоги — купленные только на прошлой неделе и еще сегодня утром безупречно чистые, а потом провел пальцем по щеке, вытирая прилипшую грязь.

— Кто она? — спросил он, вовсе не уверенный, что хочет это знать.

Но ни один из его друзей не видел ее раньше.

Эдвард в самом деле не хотел рисковать и столкнуться с ней нос к носу, кем бы она ни была.

— Мне пора домой, готовиться к палате лордов, — сказал он.

Желудок тут же откликнулся, его снова замутило. Он повернул коня, чтобы съехать с Роттен-роу.

За спиной снова послышалось улюлюканье и хохот, загрохотали копыта. Она возвращается обратно, решил Эдвард, не оборачиваясь, и на этот раз похоже, что возглавляет гонку.

В спину полетели новые комки грязи.

Тут он что-то почуял и, не удержавшись, повернул голову.

Она остановила коня, и сделала это так резко, что тот взвился на дыбы, но она приструнила его с легкостью, приходящей только с большой практикой. Ее спутники уже ускакали довольно далеко вперед, и только грум задержался, проявляя особую бдительность.

Она впилась взглядом в Эдварда, широко распахнув глаза. Губы расплывались в улыбке. О Господи!

Вот сейчас она его позовет, а между ними такое расстояние, что ее услышат не меньше дюжины всадников, включая его друзей.

Эдвард коротко наклонил голову, прикоснулся к полям шляпы и поехал прочь.

Она ничего не крикнула вслед.

Черт побери, значит, она все-таки в Лондоне. И ему придется снова с ней столкнуться. Может быть, даже сегодня вечером. Возможно, она явится на этот чертов бал Трешема.

Эдвард нахмурился. Да уж, этот день никакого удовольствия ему не принесет. Он уже начался отвратительно.

Глава 4

Анджелина предстала перед королевой, и все обошлось без всяких неприятных случайностей. Ей удалось не наступить на шлейф платья, а еще она познакомилась и поболтала с другими юными леди, дебютантками этого года, и теперь очень надеялась, что сможет с некоторыми из них подружиться.

У нее никогда не было близкой подруги, что даже ей самой казалось большим упущением, хотя она никогда не чувствовала себя особенно обделенной. В детстве друзьями по играм (и обожаемыми героями) были оба ее брата. Подрастая, она перезнакомилась со всеми соседями в Актоне, в том числе и с ровесниками, и была со всеми в приятельских отношениях. Но разумеется, все они слегка благоговели перед ней, дочерью, а позднее сестрой герцога Трешема, и в результате Анджелина так и не обзавелась задушевной подругой, с которой могла бы болтать, хихикать и делиться самыми глубокими и мрачными тайнами юного сердца.

Но сейчас, среди дочерей пэров, она, возможно, найдет таких подруг. Но ей также нужны и кавалеры.

Все мужчины в возрасте от пятнадцати до восьмидесяти лет, жившие по соседству с Актоном, слишком сильно благоговели перед ней. Вероятно, все они чересчур хорошо знали репутацию Трешема и не стремились близко знакомиться с его сестрой, предпочитая сохранить в целости свои зубы.

О, она рада, рада, рада, что наконец-то приехала в Лондон, что уже сделала положенный реверанс королеве, а сейчас наряжается к своему первому балу! Анджелина с трудом сдерживала восторг.

Собственно, она уже была полностью одета, и Бетти наносила последние штрихи, поправляя замысловатую прическу. Анджелина даже не представляла, что можно так красиво уложить такое количество кудряшек и локонов. И она не сомневалась, что прическа не развалится, потому что уже на всякий случай потрясла головой и волосы не рухнули каскадом ей на плечи. Ну разумеется, в волосах был спрятан целый арсенал шпилек.

Анджелина вскочила и критически осмотрела себя в высоком зеркале. Да, похоже, она выглядит настолько хорошо, насколько это вообще возможно с учетом двух неоспоримых факторов: во-первых, она вынуждена быть в белом, а во-вторых, она не девушка, а высоченная темная каланча. К несчастью, Анджелина внешностью пошла в отца, а не в мать, и оба ее брата тоже. Впрочем, им-то это все равно, они мужчины.

Ничто не испортит ей сегодня вечером настроения, подумала Анджелина. Ничто!

Она взяла веер из слоновой кости, который протянула ей Бетти, открыла его и помахала перед лицом.

— Ну что, как я тебе? Годится?

— Вы выглядите просто прелестно, миледи, — сказала Бетти.

При этом она вовсе не была склонна к раболепству, и если бы думала по-другому, так бы и сказала. Бетти очень часто не одобряла наряды своей хозяйки.

Анджелина посмотрела в глаза собственному отражению. Так кто же он?

Сегодня утром, когда она пронеслась мимо него на Роттен-роу, сердце ее совершило тройной кульбит.

Вот он. Наконец-то!

Выглядит в седле таким аккуратным, гибким и грязью запачкан совсем чуть-чуть.

Она уже хотела его окликнуть, но он, в точности как и в той гостинице, лишь слегка наклонил голову (по крайней мере хоть дал понять, что узнал ее) и без единого слова ускакал прочь.

Разумеется, он повел себя исключительно правильно. Их до сих пор никто друг другу не представил, и он уберег ее от ужасной оплошности — не дал заговорить с незнакомцем в очень людном месте. Если бы Трешем об этом услышал, он бы ей голову оторвал. Даже Фердинанд рассердился бы, хотя в тот момент Ферди находился в другом конце Роттен-роу, пытаясь обогнать своих друзей. И никого из них не было рядом, чтобы ответить на вопрос, который буквально жег ей мозг.

Кто же он такой?

Анджелина немного быстрее замахала веером, охлаждая лицо, потом захлопнула его. Увидит ли она его еще раз? Придет ли он сюда сегодня?

В дверь коротко постучали. Анджелина отвернулась от зеркала. Бетти открыла дверь — на пороге стояли Трешем и Фердинанд, оба высокие и неотразимые в своих черных вечерних костюмах и накрахмаленных белых рубашках.

Фердинанд ухмылялся.

— Мы поспорили, кто из нас должен подняться за тобой, Энджи, — сказал он, — но кончилось тем, что пришли оба. Ты выглядишь очень симпатично.

Он с искренним одобрением окинул ее взглядом.

— Спасибо, Ферди, — ответила Анджелина. — И ты тоже.

В свой двадцать один, всего год, как из Оксфорда, он, похоже, стремился стать таким же безудержным повесой, как и брат — так утверждали слухи, и Анджелина в этом ничуть не сомневалась. Не сомневалась она и в том, что он страшно привлекателен для любой женщины и знает об этом.

Трешем же выглядел как обычно — красивый и скучающий.

— Неужели это и вправду наша сестра, Фердинанд? — задал он вопрос (скорее всего риторический). — Вполне укрощенная, цивилизованная и, да, весьма привлекательная?

От Трешема можно было дожидаться комплимента десятилетиями, поэтому следовало бы обрадоваться, но Анджелина сразу ощетинилась.

— Укрощенная? — воскликнула она. — Цивилизованная? Ты что, намекаешь, будто обычно я дикая и нецивилизованная? Да что ты вообще обо мне знаешь, Трешем? С того времени как тебе было шестнадцать, а мне одиннадцать и до моего приезда в город, я видела тебя ровно два раза. И вряд ли я могла плохо себя вести на похоронах папы или мамы, правда? Ты просто бросил меня, когда так внезапно уехал из дома. И все, что тебе известно обо мне после этого, — это то, что сообщалось в отчетах теми гувернантками, которых ты мне навязывал. Но они все до единой относились ко мне неодобрительно, потому что я не была робкой мышкой, как положено юным леди. А чего они ожидали? А ты чего ожидал? В конце концов, я Дадли! И при всем этом я не дикая! И меня нельзя назвать нецивилизованной!

Трешем внимательно посмотрел на нее своими очень темными непроницаемыми глазами.

— Так-то лучше, — заметил он. — Теперь у тебя порозовели щеки, Анджелина, ты больше не сливаешься цветом с платьем. Готова спуститься вниз? Или ты собираешься появиться на собственном балу после того, как прибудут все гости?

Фердинанд ухмыльнулся, подмигнул ей и предложил руку.

О, она просто обожает своих братьев, думала Анджелина, взяв обоих под руки и спускаясь с ними вниз по лестнице, чтобы исполнить важнейшую обязанность — приветствовать бальных гостей. Она их обожает, несмотря на то что они постоянно ее изводят. Она много слышала о них, хотя не так уж часто видела за последние семь лет. Впрочем, Фердинанд приезжал домой почти каждые школьные и университетские каникулы, пусть всего на несколько дней. Она наслышана про опасные, безрассудные скачки, драки, любовниц, дуэли — хотя это последнее относится только к Трешему. Она даже знала о двух дуэлях на пистолетах, причем каждый раз соперник Трешема стрелял первым и промахивался, а затем Трешем презрительно стрелял в воздух. И обе дуэли случились из-за чьих-то жен, с которыми Трешем спутался. К счастью, обе эти дуэли произошли задолго до того, как Анджелина про них услышала. Она с большим неодобрением отнеслась к вызвавшему их поводу, очень гордилась братом, стрелявшим в воздух, а не в обманутого мужа, и была абсолютно убеждена, что эти известия так расшатали ее нервы, что они уже никогда не будут действовать, как положено.

Кузина Розали, встретив Анджелину в нижнем холле, улыбнулась ей одобрительно и сердечно.

— Ты и в самом деле очень выделяешься, Анджелина, — сказала она. — Остальных девушек белое поглощает. Но ты… над ним властвуешь.

«Интересно, что бы это значило?» — уныло подумала Анджелина, отметившая, что Розали назвала ее выделяющейся, а не хорошенькой.

И вдруг задумалась над тем, что бы сказала про нее сегодня вечером мать. Назвала бы ее привлекательной, как Трешем и Фердинанд? Или выделяющейся, как Розали? Или прелестной, как Бетти? Или хорошенькой? Или просто нахмурилась бы, как всегда делала в прошлом, глядя на чересчур высокий рост дочери, слишком темные волосы и неделикатный цвет лица? Или, как однажды, когда еще Анджелине было тринадцать лет, она осталась недовольна ее бровями: они образовывали недостаточно изящную дугу над глазами.

Это случилось в один из ее визитов в Актон-Парк, происходивших к тому времени все реже и реже, несмотря на то что папа уже умер и его не требовалось избегать. Анджелина провела целую неделю у зеркала, пытаясь изогнуть брови так, как делает мама. Но когда она продемонстрировала это матери, та сказала, что она выглядит как испуганный заяц, и предупредила, что если она не будет осторожнее, то еще до тридцати лет весь ее лоб покроется морщинами.

Скорее всего, мама одобрила бы ее в белом, решила Анджелина, потому что сама всегда его носила. А может, и нет. Может, она бы еще яснее увидела, что Анджелина ничем не похожа на нее, и не сумела бы скрыть свое разочарование и убежденность, что Анджелина никогда не станет той дочерью, о которой она когда-то мечтала. И хотя Анджелина уже давно не долговязая, она выросла еще выше, чем была в тринадцать, и брови ее так и не изогнулись в изящную дугу.

Ну нет, в этот вечер она точно не собирается обливаться слезами раскаяния из-за своей безнадежной внешности! Анджелина ослепительно улыбнулась Розали, не отпуская рук братьев, и они все вместе направились в бальный зал.

Длинное помещение выглядело как зимний сад, роскошный зимний сад, украшенный белыми цветами — лилиями, розами, маргаритками, хризантемами, а еще зелеными листьями и папоротниками. Цветы разместили на скамьях, стоявших по всему периметру зала. Они обвивали колонны, свисали из корзинок на стенах, отражались в зеркалах. Зал был полон их ароматами.

Три огромные люстры несколько дней назад были спущены на пол, каждую серебряную и хрустальную деталь в них отполировали, и теперь они сверкали, в них пылали дюжины новых свечей, а сами люстры уже были подняты к позолоченному потолку, разрисованному сценами из греческой мифологии. И в подсвечниках на стенах тоже горели свечи.

Деревянный пол блестел. Французские окна вдоль одной длинной стены распахнули, чтобы гости могли спокойно выходить на освещенную лампами террасу. Оркестранты уже приготовили свои инструменты на возвышении в дальнем конце зала. Двери в другом конце, ведущие в гостиную, тоже были распахнуты, чтобы все могли угоститься освежающими напитками и закусками, расставленными на покрытых хрустящими скатертями столах.

Все это было… ошеломительным.

До сих пор Анджелина посещала только неофициальные танцевальные вечера в гостиных наиболее обеспеченных соседей и несколько раз собрания в деревенской гостинице.

Она шагнула в бальный зал и остановилась, прижав руки к груди, изо всех сил пытаясь не разрыдаться.

Вот оно! Вот то, о чем она так мечтала все свои одинокие девические годы.

Внезапно она почувствовала себя более одинокой, чем когда-либо в жизни. И такой взволнованной, что едва могла дышать.

Трешем встал рядом, снова положил ее ладонь на сгиб своего локтя, похлопал ее по руке, но не сказал ни слова. Анджелина еще никогда не любила его так сильно.

Никто не кричал от восторга, когда Эдвард произнес свою первую речь в палате лордов, но никто над ней и не глумился. И он не заметил, чтобы кто-нибудь клевал носом. Несколько членов палаты даже пожали ему потом руку. Один престарелый герцог, имевший при себе слуховую трубку и, насколько заметил Эдвард, так и не воспользовавшийся ею, даже заявил, что речь показалась ему образцом ораторского искусства. При этих словах более молодой пэр хлопнул его по плечу, подмигнул Эдварду и сказал, что его светлость говорит это каждому произносящему свою первую речь последние пятнадцать лет.

Эдвард расхохотался вместе со всеми. Собственно, это был самый лучший момент — он почувствовал, что его приняли.

В любом случае он ощущал огромное облегчение теперь, когда мучительное испытание было позади.

Было бы очень приятно весь остаток дня отдохнуть дома или сходить в театр, или в клуб «Уайтс», или еще куда-нибудь, где можно было бы оставаться пассивным наблюдателем, а не активным деятелем. Но придется еще посетить этот чертов бал у Трешема. И, как будто этого мало, танцевать первый танец с сестрой Трешема.

Ну, по крайней мере там будет Юнис. Он ангажирует ее на второй танец в надежде, что она согласится посидеть с ним снаружи. И тогда наконец он почувствует себя комфортно и сможет расслабиться, сознавая, что этот длинный день, наступления которого он так боялся, успешно завершен.

Он прибыл в Дадли-Хаус с матерью и Лоррейн, с радостью отметив, что обе они в прекрасном настроении, чего не случалось давным-давно. Траур окончился. Мать возобновила отношения с некоторыми из своих многочисленных светских приятельниц и, похоже, твердо решила отправить на покой воспоминания о старшем сыне и сосредоточить все свое внимание на втором. Лоррейн немного поправилась, и это ей шло. На лицо вернулись краски, к волосам — блеск. Вес, краски и блеск исчезли еще до гибели Мориса, но сейчас она снова выглядела на свой возраст. Ей было всего двадцать три, на год младше самого Эдварда, и она снова стала живой, яркой красавицей.

Эдвард желал ей только добра. Она всегда ему нравилась, а он ей. Иногда, хотя и не часто, еще при жизни Мориса, она признавалась ему в своих страданиях. Эдвард несколько раз попытался поговорить с братом, но за все свои труды слышал в ответ, что он напыщенная задница.

Эдвард шел вверх по лестнице в Дадли-Хаус, держа обеих дам под руки. Это был первый грандиозный бал сезона, и Эдвард сильно сомневался, что хоть один из приглашенных еще не стоит тут или не сидит в длинной веренице карет у входа. На лестнице толпились гости, ждущие своей очереди поздороваться с хозяевами.

Все-таки еще до сих пор странно, когда к тебе относятся с таким почтением, подумал Эдвард, когда они подошли к дверям бального зала и мажордом объявил их имена. Мистер Эдвард Эйлсбери мог появиться на любом светском мероприятии и уйти с него, не привлекая особого внимания, но граф Хейворд уже что-то значил, даже если он оставался все тем же обычным человеком или напыщенной задницей, в зависимости от того, кто о нем упомянет.

— А вот и леди Палмер, — улыбнулась Лоррейн. — Она сообщила мне, что сегодня вечером тут будет и ее брат — лорд Феннер. Интересно, появился он уже или нет?

Эдвард с интересом покосился на нее, гадая, имеет ли какое-то особое значение то, что она вдруг упомянула Феннера, довольно приятного человека старше его на несколько лет.

— Даже после того как мы поздороваемся с хозяевами, потребуется часа два, чтобы это выяснить, — заметил он. — Похоже, на этом балу народу будет, как кроликов в садке.

— Ну конечно, — отозвалась она. — Кто же устоит перед приглашением на бал в Дадли-Хаусе? Герцог Трешем никогда не дает балы.

За исключением сегодняшнего вечера, уныло подумал Эдвард, и все ради сестры, с которой Эдварду придется танцевать. Он внезапно пожалел, что не подумал вовремя — нет чтобы попросить маму сесть за фортепьяно в гостиной, а он бы поупражнялся в движениях танца с Лоррейн или с кем-нибудь из сестер. Но с другой стороны, дело не в том, что он забывал па, а в том, что у него две ноги и обе левые, так что никакие упражнения ему не помогут.

Подходила их очередь здороваться с хозяевами. Леди Палмер стояла ближе всех, рядом с ней — Трешем. Молодая леди за ним была предположительно леди Анджелина Дадли, но Эдвард толком ее не видел, частично потому, что ее загораживал Трешем, частично из-за длинных плюмажей, украшавших прически почти каждой леди впереди.

Он поклонился леди Палмер и согласился, что да, в самом деле, им очень повезло, что вечер бала оказался таким ясным, несмотря на утренний дождь. Его мать улыбнулась, кивнула и отпустила несколько любезных замечаний. Лоррейн тепло улыбнулась и поздравила леди Палмер с тем, что обещало стать грандиозным успехом сегодняшнего вечера.

Эдвард чопорно наклонил голову, здороваясь с Трешемом. Тот повторил его жест и любезно заговорил с обеими дамами. Как ни поразительно, но ни мать Эдварда, ни Лоррейн вроде бы не таили никакой неприязни к человеку, во время гонки с которым погиб Морис. Вероятно, они правы. Не Трешем, так был бы кто-нибудь другой. И, строго говоря, несчастный случай произошел не из‑за Трешема. Тот обогнал Мориса перед крутым поворотом дороги, благополучно одолел поворот и обошел препятствие (большую телегу с сеном), с которым столкнулся экипаж Мориса на самом слепом отрезке поворота.

Трешем повернулся направо, а Эдвард и обе его дамы — налево. Видимость больше никто не заслонял.

— Позвольте представить вам мою сестру, леди Анджелину Дадли, — произнес Трешем.

О Боже милостивый!

Взгляд Эдварда упал на нее, а ее взгляд — на Эдварда еще до того, как брат леди Анджелины закончил свое короткое представление.

Сегодня вечером она выглядела безупречно респектабельно, одетая в белое платье простого скромного покроя, тем не менее, облегавшее ее высокую изящную фигуру самым удачным образом. Она стояла в безупречной позе и вежливо улыбалась. Щеки у нее ярко порозовели, в темных глазах сверкали искры.

Она выглядела красивее, чем раньше, хотя ни в ее чертах, ни в цвете лица не было ничего утонченного.

Эдвард пришел в смятение.

Он поклонился ей, а она присела перед ними в реверансе, хотя смотрела только на него, причем очень пристально.

— Леди Анджелина, — пробормотал он.

«Не вздумай ничего сказать», — безмолвно заклинал ее Эдвард.

Возможно, ей и не требовалась его просьба, хотя она совершенно определенно собиралась заговорить с ним и в «Розе и короне», и сегодня утром в Гайд-парке.

— Лорд Хейворд.

Ну, конечно же, думал между тем Эдвард. Он проехал мимо Трешема спустя десять минут после того, как покинул гостиницу, и Трешем ехал из Лондона, в то время как все остальные стремились в Лондон. Трешем просто встречал сестру в «Розе и короне». Все доказательства буквально смеялись ему в лицо, в том числе и поразительное сходство брата и сестры, а он не уловил связи.

А теперь он обречен на танец с ней — с леди, не умеющей себя вести. С Дадли!

Теперь она улыбалась его матери и о чем-то беседовала с ней. Позади них уже собралась очередь. Пора переходить в бальный зал.

— С нетерпением жду нашего первого танца, леди Анджелина, — произнес Эдвард.

Улыбка у нее просто ослепительная. И зубы безупречные.

— О, — отозвалась она, — я его тоже с нетерпением жду, лорд Хейворд.

— Какая жалость, — сказала его мать, когда они вошли в бальный зал, — что она пошла в отцовскую родню, а не в материнскую.

— Может, и нет, — откликнулась Лоррейн. — Благодаря такой внешности ее вряд ли будут сравнивать с покойной герцогиней Трешем, а это большое преимущество, несмотря на то что герцогиня была редкостной красавицей. Кроме того, она весьма привлекательна, как по-твоему, Эдвард?

— Я думаю, она самое прекрасное создание из всех, кого мне когда-либо довелось увидеть, — ответил он и тут же почувствовал себя ужасно глупо.

Он подразумевал совсем не то, что прозвучало, и совершенно не восхищался этой девушкой. Наоборот! Это было всего лишь объективное наблюдение, а получилось, что он выставил себя влюбленным дурачком.

Обе дамы с интересом на него посмотрели.

— Безусловно, она производит впечатление, — заметила мать. — И весьма очаровательна. В ней чувствуется живость, редко присущая девушкам, непривычным к светскому обществу. И она, что совершенно очевидно, рада знакомству с тобой, Эдвард. Просто глаз не могла от тебя отвести. Но сегодня вечером ты выглядишь весьма изысканно, правда, Лоррейн?

— Эдвард всегда выглядит изысканно, — ласково улыбнулась ему Лоррейн.

Эдвард мысленно вздохнул. Один час. Через час бал начнется и первый танец останется позади. Тогда он сможет расслабиться.

Но почему какой-то час кажется ему вечностью?

Оркестранты на возвышении уже настраивали инструменты, собираясь вот-вот начать. Следующие полчаса, думала Анджелина, станут решающими, самыми восхитительными в ее жизни. Собственно, это будет началом ее настоящей жизни. Блаженным началом.

Когда Трешем повернулся к очередным гостям, а две дамы чуть отодвинулись в сторону, и Анджелина смогла рассмотреть джентльмена, который шел с ними…

Ну, просто нет слов!

А когда она вспомнила, что сказал минутой раньше мажордом, и сообразила, что это и есть граф Хейворд, с которым она будет открывать бал…

У Анджелины чуть не случился сердечный приступ.

— Графиня Хейворд? — спросила она у Трешема за мгновение до того, как он собрался приветствовать очередного гостя, и голос ее чуть не сорвался на писк. — Я буду открывать мой дебютный бал с женатым мужчиной?

То, что он может быть женат, вообще не приходило ей в голову.

— Графиня — это его невестка, — объяснил Трешем. — Она была замужем за его братом, покойным Хейвордом и чертовски хорошим парнем.

Ну конечно. Она это знала! Розали устроила так, что открывать бал будет в том числе и вдовствующая графиня Хейворд.

Тут ее осенило еще раз.

Старый засохший пенек?

Но Трешем уже с кем-то здоровался и как раз собирался представить ее. Ой, мамочки, нужно запомнить столько новых лиц, да еще приложить к ним столько имен! Она уже даже пытаться перестала.

Его зовут граф Хейворд.

Он холост.

И она твердо намерена этим танцем начать новую жизнь.

И жить долго и счастливо.

Хотя никогда не верила в подобную чушь.

А сейчас вдруг поверила.

И следующие полчаса будут принадлежать только ей. Нет, им обоим.

Он стремительно направился к ней сразу, как только она вошла в бальный зал — Трешем справа, кузина Розали слева, и лицо его выражало твердое намерение, словно это была очень серьезная минута. Словно это что-то для него значило.

Возможно, так оно и было.

Анджелина едва успела одернуть себя и не прижала руки к груди. Несмотря на то что все ее внимание сосредоточилось на графе Хейворде, она не могла не заметить, что буквально все в бальном зале смотрят на нее. Конечно, все смотрят. И ее самоуверенность тут ни при чем. Это ее бал, и она будет его открывать первым танцем. Кроме того, в этом году она самая желанная юная леди Лондона. Сестра герцога Трешема.

Граф Хейворд остановился перед ней, склонил голову, глядя на Розали и Трешема, а потом перевел взгляд на нее. Взгляд прекрасных голубых глаз.

— Полагаю, это мой танец, леди Анджелина, — произнес он.

И протянул ей руку.

Анджелине казалось, что сейчас она может пробежать пять миль против сильного ветра. Она улыбнулась и решила не открывать веер. Меньше всего ей сейчас требовался лишний ветер.

— Да, — ответила она. — Благодарю, милорд.

Положила руку на тыльную сторону его ладони (твердой и теплой) и шагнула в пустое пространство бального зала, встав рядом с Хейвордом.

Их самое первое прикосновение!

Анджелине казалось, что в ее животе внезапно поселился целый рой порхающих бабочек. Или она просто нервничает? Или возбуждена? Или все вместе?

Хейворд подвел ее почти вплотную к оркестровому возвышению и немного отошел в сторону.

Это стало сигналом для остальных пар, они подходили и занимали свои места, образовав длинную шеренгу, готовую к первому танцу, — дамы с одной стороны, джентльмены с другой.

Анджелина посмотрела на стоявшего напротив лорда Хейворда. Он ответил ей решительным взглядом.

Он одет аккуратно и модно, но без всяких излишеств — ни высоких острых углов воротника рубашки, грозящих выколоть ему глаза, ни скрипящего корсета, никаких торчащих кармашков для часов и вываливающихся из них цепочек, ни жилета с замысловатой вышивкой, ни стрижки с дурацким названием вроде «Брут». И никакой улыбки.

Встретиться с ней, танцевать с ней — это для него серьезное дело.

Он вовсе не легкомысленный человек.

Возможно, полная противоположность Трешему. И Фердинанду. И ее отцу. Всем, кого она любит или любила. Но ни один из них никогда не станет ее мужем — и ни один мужчина, хотя бы отдаленно их напоминающий. Она обладает некоторым инстинктом самосохранения.

И замуж она выйдет только за человека, похожего на графа Хейворда.

Нет, поправка: она выйдет замуж за графа Хейворда.

И пусть он пока об этом не знает. Успеется.

Они находились слишком далеко друг от друга, чтобы спокойно беседовать. И ей вовсе не хотелось выкрикивать всякую чепуху, как делали некоторые другие пары.

Он тоже молчал.

Тут оркестр взял решительный аккорд и болтовня стихла. Зато бабочки в животе затрепетали еще энергичнее. Анджелина вместе с остальными дамами присела в реверансе. Хейворд вместе с остальными джентльменами поклонился. Заиграла музыка, и все зашевелились, начав исполнять замысловатые движения оживленного контрданса. Не успев ничего сообразить, Анджелина обнаружила, что настала их очередь (в конце концов, они были ведущей парой) кружиться между двумя рядами аплодирующих танцоров.

Бабочки исчезли без следа.

Она была так счастлива, что ей казалось, будто она сейчас взорвется.

Но очень скоро вернулась способность соображать, а вместе с ней пришло понимание, которое сначала ее позабавило, а потом тронуло.

Лорд Хейворд танцевал с тщательной точностью и весьма деревянной грацией. Собственно, грация была минимальной. Точнее, несуществующей. Он все время чуть-чуть запаздывал, словно сначала присматривался к тому, что делают остальные, а уж потом делал это сам. А время от времени в нем ощущалась откровенная нерешительность.

Бедняга не умеет танцевать! Точнее, умеет, но танцы не доставляют ему удовольствия. Его лицо было лишено всякого выражения, но за этой невыразительностью угадывалось напряжение, и Анджелина догадалась, что он очень сосредоточен, чтобы не опозориться.

А ведь они ведущая пара, и значит, именно за ними внимательно следят те гости, которые не танцуют сами, и запасаются сплетнями, которыми завтра будут делиться в гостиных.

О, бедный лорд Хейворд! Все это не доставляет ему ни малейшего удовольствия!

Нет, таким способом нельзя начинать… что? Отношения? Ухаживание? Счастливую долгую жизнь?

В общем, как ни назови, но так это начинать нельзя.

Первая фигура танца закончилась, наступила короткая пауза перед второй фигурой, и как только она началась, Анджелина мгновенно сообразила, что темп заметно ускорился по сравнению с первой частью. Лорд Хейворд теперь походил на человека, который долго поднимался по ступеням на виселицу и вдруг внезапно оказался на плоской платформе с открывающимся люком, а перед его носом качается петля.

Да, решила Анджелина, ей не остается ничего другого, как только…

Она подвернула щиколотку и неуклюже споткнулась.

Глава 5

Анджелина всегда была импульсивной, всегда склонной к тому, чтобы сначала сделать, а потом подумать, и, как правило, это приводило к весьма неприятным результатам. Ее гувернантки привычно, но безуспешно пытались научить ее мудрости, объясняя, что леди сначала некоторое время медлит, обдумывая, что собирается сказать или сделать, и уж только потом говорит или делает.

Она снова поддалась порыву! То есть взяла и сделала, не задумавшись о последствиях.

И ничего с ее щиколоткой не случилось, так, чуть-чуть ноет, но эта боль пройдет за несколько минут, так что нечего вокруг нее суетиться. Но…

Ну, во-первых, это ее дебютный бал. Что еще хуже, это танец, которым бал открывается. Все глаза были устремлены на нее, в том числе и глаза танцующих. И оркестрантов. Она подвернула щиколотку, хотя и не на той ноге, которую сломала в прошлом году, и неуклюже споткнулась, и ахнула от боли, и…

И весь мир ахнул вместе с ней. Музыка резко замолчала, танцующие и зрители кинулись вперед, вероятно, надеясь подхватить ее до того, как она рухнет на пол.

Первым успел граф Хейворд. Он крепко обнял ее за талию и удержал, не давая рухнуть на пол, даже если бы она и намеревалась (но ничего подобного она делать не собиралась).

На долю мгновения Анджелина отвлеклась. Он такой мужественный, такой мускулистый — как бы ей хотелось просто понаслаждаться незнакомым удовольствием мужских объятий… ну пускай не совсем объятий, но все-таки. И не просто мужских, а именно этих. А до чего у него чудесный одеколон!

Но вокруг все громче слышались голоса, тревожные, озабоченные или озадаченные.

— Леди Анджелина!

— Вы ушиблись?

— Она ушиблась!

— Посадите ее, только осторожно, не дергайте.

— Перенесите ее к французскому окну, там больше воздуха.

— Что случилось?

— Дайте мне мою нюхательную соль.

— Она что, упала в обморок?

— Музыка играла слишком быстро. Я же говорила, что слишком быстро, помните?

— Пол слишком натерт.

— Вы растянули щиколотку?

— Она сломала лодыжку?

— Какое ужасное невезение!

— О, бедняжка.

— Да что случилось?

— Что, споткнулась о собственную ногу, да, Энджи?

Это веселый голос Фердинанда.

И это только малая часть восклицаний и замечаний, услышанных Анджелиной. «Это, — подумала она, — далеко не лучшая идея из тех, что приходили мне в голову».

— Ой, мамочки, — сказала она, чувствуя, как жар самого искреннего смущения бросился ей в лицо, — какая я неуклюжая!

— Вовсе нет. Вы сильно ушиблись? — спросил лорд Хейворд с весьма лестной озабоченностью.

— Да совсем нет, — легко засмеявшись, ответила Анджелина.

Но это, разумеется, был неудачный ответ, в особенности для такого числа зевак, сразу притихших, чтобы услышать, что она скажет. Анджелина слегка поморщилась, поставила ногу на пол, и гости поморщились вместе с ней.

— Ну пожалуй, чуть-чуть, — сказала она. — Пожалуй, лучше пересидеть этот танец, чтобы потом я смогла танцевать остаток вечера. Простите, что я устроила такую суматоху. Не обращайте на меня внимания.

Она улыбнулась окружившей ее толпе и пожалела, что нельзя по собственному желанию оказаться где-нибудь в глубокой норе.

— Благодарю, Хейворд. Я сам отведу Анджелину в комнату отдыха, чтобы она немного там посидела. Можете продолжать танцевать.

Трешем. Собранный, черноглазый. Уверенный в себе. Распоряжается.

Рука лорда Хейворда на ее талии слегка ослабла, но не отпустила ее совсем.

— Леди Анджелина — моя пара в этом танце, — произнес он так же холодно, как Трешем. — Я помогу ей добраться до того диванчика и посижу там с ней, если она пожелает. А затем она сама решит, хочется ли ей танцевать следующий танец или же она предпочтет на какое-то время удалиться.

«Этот обмен репликами нельзя даже близко назвать ссорой», — думала Анджелина, с интересом переводя взгляд с лица брата на лорда Хейворда и обратно. И все-таки… И все-таки за ними что-то крылось, некое незначительное столкновение двух воль. И в точности как в «Розе и короне», граф победил своей спокойной любезностью. Трешем долей секунды дольше, чем следует, пристально смотрел на него, затем вскинул брови, повернулся и кивнул дирижеру оркестра.

Весь инцидент длился не дольше минуты, а скорее, даже меньше. Граф предложил Анджелине руку, она взяла его под руку и для убедительности оперлась на него всем своим весом. Граф подвел ее к диванчику, на который показывал с самого начала. Тот стоял в нише возле оркестрового возвышения, оказавшись, таким образом, изолированным от всех остальных кресел в бальном зале.

Оркестр снова заиграл оживленную мелодию, танец возобновился. Анджелина с некоторым сожалением посмотрела на танцующих. Лорд Хейворд тем временем вытащил из-под возвышения обитый парчой пуфик и поставил перед диванчиком, чтобы она могла положить на него поврежденную ногу. Анджелина так и сделала и вздохнула.

— Ах, — сказала она, — так намного лучше. Спасибо, милорд.

Он коротко кивнул и сел рядом. Совсем рядом, потому что сиденье узкое. Но даже и так он умудрялся сохранять небольшой промежуток между их телами.

— Обожаю танцевать, — сказала Анджелина, раскрыв веер и медленно обмахивая им лицо. — Осмелюсь предположить, что и вы тоже. Прошу прощения, что лишила вас этого удовольствия до следующего танца.

— Ничего страшного, — отозвался он. — Кроме того, я не люблю танцевать.

Анджелина ощущала жар его тела и снова вдыхала запах того соблазнительного одеколона. И вдруг подумала (какая скандальная мысль!), что была бы не против, если бы он случайно прикоснулся к ее руке или поцеловал ей руку. Или губы, если уж на то пошло. Ее еще никогда не целовали, и ей уже давно этого хотелось. А кто же может быть лучше…

В этом бальном зале чересчур жарко.

— Полагаю, — произнесла она, не желая, чтобы бедняга понял, что она обо всем догадалась, — вы танцуете уже столько лет, что давно этим пресытились.

— Вовсе нет, — возразил он. — Я всегда был неуклюжим, и мне удавалось избегать танцев до этого года. Я был человеком незначительным — младший брат графа, уже женатого и имевшего ребенка. Но в прошлом году он умер, и вся моя жизнь переменилась.

Ага, он человек честный. Такой, который с готовностью признает, что танцор он неуклюжий. Анджелина подозревала, что в этом мире не так много честных людей, в особенности когда речь идет об их собственных недостатках.

— А теперь от вас ждут, что вы будете принимать участие во всех балах, — улыбнулась ему она. — И вас заставили танцевать со мной.

— Меня не заставляли, леди Анджелина. — Он поднял брови, и она отметила, что они очень изящно изогнулись, при этом лоб его не сморщился. — Мне это доставило удовольствие.

Ага, значит, честный он не всегда. Она улыбнулась еще ослепительнее.

— В прошлом году вы носили траур, верно? — спросила Анджелина. — Я тоже ходила в трауре, только не в прошлом году, а годом раньше. По маме. А в прошлом году должен был состояться мой дебют. Разве не странно? Если бы он состоялся, я бы не встретилась с вами в той гостинице около Ридинга или сегодня утром в Гайд-парке. И открывала бы свой дебютный бал с другим кавалером, а вы бы находились где-то в другом месте, соблюдая траур по брату. Как случайна судьба!

А может быть, он не рассматривает их встречи как знак судьбы. Во всяком случае, судьбы счастливой. И не сказал ни словечка по этому поводу. Анджелина взглянула на него, но увидела только, что губы у него очень плотно сжаты.

Она посмотрела поверх его плеча. Танец и в самом деле очень быстрый и энергичный. Трешем танцует с вдовствующей графиней Хейворд, а Фердинанд с маленькой белокурой, очень хорошенькой леди Мартой Хэмлин, с которой Анджелина сегодня утром болтала в Сент-Джеймсском дворце. Ферди всегда выберет самую очаровательную девушку.

Анджелина искренне надеялась, что Марта станет одной из тех самых близких подруг, о которых она мечтает.

— Я должна была начать выезжать в прошлом году, — повторила она, возвращаясь к разговору, — но сломала ногу.

И посмотрела на нее. Нога лежала на парчовом пуфике. Левая нога. А подвернула она во время танца правую. Ну это же надо! Но теперь уже слишком поздно менять их местами, он обязательно заметит. И половина собравшихся в бальном зале тоже. Анджелина и так чувствовала, что на них смотрят слишком многие.

— Так вы склонны к несчастным случаям, леди Анджелина? — полюбопытствовал он.

— Я упала с дерева, — ответила она. — Шла через луг, где пасется бык, потому что уже опаздывала, а быка там не было. Я правда посмотрела, потому что никто не хочет посреди луга столкнуться лицом к лицу с разъяренным быком весом в две тонны, верно? До сих пор не понимаю, где он прятался, но вот так получилось. Он прятался нарочно, честное слово, лежал в засаде и ждал удобного шанса, а я ему его предоставила. Когда он на меня кинулся, я взлетела на дерево, как мартышка, и сидела там, как мне показалось, целый час, хотя потом выяснилось, что всего минут десять или около того, а он рыскал внизу и пытался найти способ добраться до меня. Никогда в жизни я так не радовалась тому, что быки не умеют долго удерживать на чем-то внимание, иначе я могла бы просидеть на дереве целую неделю! В конце концов, он потерял ко мне интерес и ушел, а я так обрадовалась и так хотела скорее убраться оттуда, пока он не вернулся, и еще потому, что пригласила к себе гостей, которые запросто могли оказаться у меня дома раньше, чем я, что не очень осторожно спускалась, и поставила ногу мимо нижней ветви, и упала на землю. Приземлилась на левую ногу и услышала треск. Я, конечно, ужасно на себя разозлилась, но могло быть и хуже. Я могла, например, упасть головой вниз. И просто чудо, что бык не вернулся, пока я ползла к забору и продиралась под ним как можно быстрее, прямо на по… в общем…

Анджелина резко начала обмахиваться веером.

Граф Хейворд уставился на нее во все глаза, и ей в голову пришла дурацкая мысль, что она могла бы утонуть в этих голубых глазах, если бы смотрела в них достаточно долго.

— Надеюсь, — сказал он, — теперь вы научились относиться более пунктуально к назначенным встречам, леди Анджелина, с тем чтобы в будущем у вас не возникало соблазна ходить через запретные и опасные луга.

Она склонила голову набок и задумчиво посмотрела на него.

— Я рассказала эту историю, чтобы вы улыбнулись. Когда я рассказываю ее другим мужчинам, они умирают со смеху. А леди прикрываются веерами и тихонько хихикают.

— Интересно, — произнес он, — стали бы они так смеяться, если бы лорд Трешем рассказывал им историю о своей покойной сестре?

— Лорд Хейворд, — спросила Анджелина, — а вам не кажется, что вы несколько занудливы?

Ну вот, опять! Слова опередили мысли, и теперь их обратно не заберешь.

Его ноздри слегка раздулись. Она его раздражает, что в общем-то и неудивительно. Но ведь она сказала это, вовсе не собираясь его оскорблять или критиковать! И совсем не имеет ничего против, если даже он немного занудлив. Во всяком случае, не при данных обстоятельствах. Вероятно, больше никому из тех, кому она рассказывала эту историю, даже в голову не приходило, что она легко могла стать трагической.

Наверное, нужно было сказать не «занудливый», а «чересчур серьезный». Это звучит приятнее.

— Согласно вашему определению этого слова, леди Анджелина, я действительно занудлив. И не нахожу истории о нападающих быках забавными. Или истории о дамах без сопровождения, к которым в гостиничных пивных пристают нахальные молодые люди. Или истории о безрассудных сорвиголовах, устраивающих гонки на экипажах по узким дорогам, где ходят ни в чем не повинные и ничего не подозревающие пешеходы, хотя не могу не отметить, что подобные случаи развлекают множество зевак, восхищающихся безрассудством. Я не прошу прощения за то, что занудлив. Жизнь слишком серьезна, чтобы праздные люди подвергали опасности себя и других подобным безрассудством.

Анджелина смотрела на него во все глаза.

И в голове у нее мелькнула мысль: не в такой ли гонке погиб его брат? Не был ли он сорвиголовой?

И неужели он винит ее за случившееся в «Розе и короне», несмотря на то что так галантно выступил в ее защиту? Только потому, что ей нечего было там делать без компаньонки?

И он определенно винит ее за случай с быком, потому что она попала на тот луг, опаздывая на встречу.

Анджелина бы наверняка взорвалась гневом, услышав эту скрытую критику, если бы ее бранили Трешем или Фердинанд. Или мисс Пратт.

Но на этот раз она прикусила язык, чтобы подумать (редчайший случай!), медленно поигрывая веером.

Она в самом деле могла погибнуть, если бы на нужном месте не оказалось дерева или она упала бы вниз головой. Или если бы бык вернулся. И тот привлекательный рыжеволосый джентльмен в общем пивном зале гостиницы мог причинить ей немалый вред, если бы за нее никто не заступился, хотя Анджелина не думала, что подвергалась серьезной опасности. Или если бы тот джентльмен отказался принести свои извинения, из лорда Хейворда во дворе сделали бы отбивную — хотя и этого она не думала. Но даже если бы ему просто поставили под глазом синяк, часть вины в любом случае ложилась бы на нее. Ей не следовало находиться там, где она находилась.

Должно быть, лорду Хейворду она кажется беспечной, неженственной, легкомысленной болтушкой. Да еще и плохо воспитанным сорванцом. Прав ли он? Мисс Пратт, безусловно, целиком и полностью согласилась бы с ним.

Но даже если он прав, разве это все, что можно про нее сказать? Конечно же, нет. Существует еще какая-то часть ее, которая… ну, которая и является ею. Все то, что слишком скомкано, или сбивает с толку, или… ну… просто слишком трудно для понимания, чтобы выразить это словами.

Анджелина сомневалась, что сама-то все это понимает. Иногда ей казалось, что она совсем себя не знает. Но одно она знала точно — она не просто бездумная болтливая девчонка-сорванец.

И еще, конечно, ее внешность. Ну как она может соперничать с такими, как Марта Хэмлин? Никак. Она может только оставаться самой собой.

Ой, мамочки, ну не может она думать обо всем этом сейчас! Веер свистел в воздухе, как настоящий ураган.

— Вы меня не одобряете, — произнесла она.

Вероятно, это еще очень мягко сказано. Кроме того, осознание этого повергало ее в глубочайшее уныние, ведь она по уши в него влюблена! И тут возникла внезапная мысль, появилась просто ниоткуда — воспоминание о том, как он выглядел тогда в Гайд-парке.

— Сегодня утром я забрызгала вас в парке грязью, да? Я хотела проехаться галопом, потому что несколько недель ничего не делала, только ходила по магазинам, и во мне скопились океаны энергии! И я ужасно нервничала, когда думала о встрече с королевой, боялась, что наступлю на шлейф платья. Я даже сейчас холодею при этой мысли, хотя, к счастью, ничего подобного не случилось. Я поехала в парк, чтобы встретить там Трешема, а он, бессовестный, уехал куда-то в другое место. Мне очень повезло, что там был Фердинанд, иначе мне пришлось бы сразу возвращаться домой, и Марш бы понял, что на самом деле Трешем и не собирался со мной встречаться. Он бы посмотрел на меня укоризненно, и мне бы показалось, что во мне всего три дюйма роста. Я вас забрызгала, да?

— Это пустяки, — ответил Эдвард, что, разумеется, было всего лишь вежливым уклончивым способом сказать «да». — Когда грязь высыхает, ее легко счистить с одежды. И надеюсь, что я не проявил дурных манер и не создал впечатления, что не одобряю вас, леди Анджелина. Я не посмел бы давать какую-то оценку леди.

Она обмахнула веером лицо и уныло улыбнулась.

— Если бы вы не чувствовали неодобрения, — сказала она, — вы бы прямо так и сказали, а не ходили бы вокруг да около и не говорили «я не посмел бы давать оценку леди». Но я заставлю вас поменять мнение обо мне. Моя бойкая и неистовая юность закончилась, сегодня я стала леди — элегантной, утонченной, воспитанной, спокойной и что там еще полагается. Я буду безупречной леди до конца весны — нет, до конца жизни. Начиная с сегодняшнего вечера. Точнее, с этой минуты сегодняшнего вечера.

Эдвард взглянул на нее, и уголки его губ вдруг едва заметно поползли вверх, а в глазах зажглись искорки веселья, а рядом со ртом, на правой щеке, появилась небольшая ямочка. Это была совершенно сокрушительная улыбка — или почти улыбка. Если бы Анджелина уже не сидела, у нее бы подогнулись коленки.

— Ну, — поспешно добавила она, — наверное, мне не следует давать опрометчивых обещаний. Я буду почти безупречной, и вам придется признать, что поначалу вы заблуждались на мой счет.

— Надеюсь, леди Анджелина, — сказал он, — мне никогда не придется заблуждаться на ваш счет, да и вообще как-то вас оценивать.

— Фу, до чего неспортивно! — воскликнула она. — Это значит, что вам совершенно все равно!

Улыбка почти исчезла.

В ее словах прозвучал намек на интимность, а с какой стати ему желать с ней какой бы то ни было интимности? Она похожа на каланчу, она опрометчиво вышла одна в тот пивной зал, сегодня утром забрызгала его грязью, потому что скакала галопом по Роттен-роу, да еще и улюлюкала в придачу, вот только что она устроила целое представление во время танца и рассказала ему историю про быка и свое собственное дурацкое поведение. И похожа на смуглую каланчу. Или это она уже отметила? И если можно добавить ко всему прочему что-нибудь еще, он, безусловно, достаточно состоятелен, и у него прекрасное общественное положение — Боже милостивый, ну он же граф! — поэтому он гроша ломаного не даст за то, что она немыслимо богатая дочь герцога.

Виды на будущее внезапно показались ей ужасно мрачными.

Нет, в них просто содержится вызов.

Но пока она чувствовала себя в страшном замешательстве, потому что он никак не откликнулся на ее неосторожные слова. И взгляда от нее не отвел.

Ее спасло какое-то оживление в дверях бального зала, за линией танцующих. Новые гости. Очевидно, всегда существуют люди, которые являются на балы с безнадежным опозданием. Хозяева давным-давно никого не встречают.

Новоприбывшими оказались трое джентльменов, все весьма молодые и вполне презентабельные. Значит, есть еще трое партнеров для юных леди, подумала Анджелина. Она не могла не заметить, что молодых леди на балу больше, чем джентльменов. Так бывает всегда, сказала ей чуть раньше кузина Розали, хотя с течением вечера положение, возможно, изменится. Должно быть, именно это Розали и имела в виду.

И тут глаза Анджелины широко распахнулись, а закрытый веер шлепнулся на рукав графа Хейворда. У одного из троих, самого высокого и привлекательного, были темно-рыжие волосы и (хотя находился он слишком далеко и она не могла как следует рассмотреть его со своего места) глаза, полуприкрытые тяжелыми веками.

— Нет, вы только взгляните на это! — воскликнула она. — Ну что за наглец!

Эдвард повернул голову и посмотрел в сторону дверей.

— Уиндроу? — спросил он. — Осмелюсь заметить, он знать не знает, кто вы такая, леди Анджелина, как и я не знал час назад. Возможно, он смутится, когда узнает. Но может быть, и нет.

— Уиндроу? — переспросила она.

— Лорд Уиндроу, — подчеркнул граф. — Полагаю, вы очень скоро узнаете, что он один из друзей вашего брата.

— Которого? — уточнила Анджелина.

— Герцога Трешема, — ответил он, снова поворачиваясь к ней. — Но друзьям следует относиться к сестрам своих друзей с подобающим уважением. Если вы захотите, чтобы он понес наказание, думаю, достаточно будет шепнуть об этом Трешему.

Анджелина подняла свой веер с его руки и снова обратила все внимание на графа Хейворда.

— Наказание? — спросила она. — Думаю, вы достаточно наказали его тогда. Он бы с удовольствием подрался, даже если бы потерпел поражение, а я полагаю, так бы оно и случилось, потому что он совершил серьезную ошибку, решив, что вы слабак и трус. После драки он бы все равно чувствовал себя мужчиной. Но вы призвали его к ответу как джентльмена и заставили принести извинения. Мне кажется, уходя, он чувствовал себя ужасно униженным, несмотря на браваду последних слов.

И фамильярное подмигивание.

Танец подходил к концу. А вместе с ним драгоценные полчаса, проведенные Анджелиной с графом Хейвордом. Она не сомневалась, что сегодня вечером ей с ним больше уединиться не удастся. Как обидно. Как печально.

Но зато у нее впереди был еще целый вечер, один из самых захватывающих вечеров ее жизни. И целая жизнь, чтобы обеспечить интерес графа, его ухаживание и предложение руки и сердца.

— Я должен вернуть вас к леди Палмер, — произнес он, поднявшись с диванчика и протянув ей руку… к сожалению, пока без сердца. — Думаю, вам следует находиться рядом с ней, когда подойдет ваш следующий партнер. Насколько я понимаю, вы рветесь снова танцевать — с тем, кто танцевать умеет. Можете опустить левую ногу на пол, если хотите, полагаю, она уже неплохо отдохнула. И надеюсь, ваша правая нога тоже больше не болит.

Ох, он заметил! Как унизительно! И понял, что она сделала. Но правильно ли он понял ее мотивы? Неужели решил, что она сделала вид, будто споткнулась, только ради того, чтобы не танцевать с таким неуклюжим, деревянным партнером? И ведь не спросишь, верно?

— Конечно же, я буду танцевать весь вечер, — заверила его Анджелина, вставая и опираясь на предложенную руку. — Буду, потому что многие джентльмены высказали свое желание потанцевать со мной. И разумеется, потому что я обожаю танцевать. Но могу заверить вас, лорд Хейворд, что ни один из этих танцев не доставит мне и вполовину столько удовольствия, сколько наш с вами.

Ну что, подойдет для откровенного флирта?

— Счастлив, что смог быть вам полезен, леди Анджелина, — откликнулся он с ноткой сарказма в голосе.

Ах, он все-таки понял ее неправильно. И теперь думает, что она врет.

Его рука под ее ладонью такая теплая и надежная.

Его одеколон обволакивает все ее чувства.

Быть влюбленной — такое приятное ощущение, подумала Анджелина, несмотря на то что счастливое завершение этой любви станет самым большим вызовом в ее жизни.

Да и стоит ли иметь что-то, если оно дается без труда?

Глава 6

— Я очень надеюсь, что леди Анджелина не слишком серьезно повредила лодыжку, — сказала мать Эдварда, когда танец закончился. — Но она вела себя очень мужественно и достойно и хотела скорее уйти из зала, чтобы не мешать танцевать остальным. Большинство молодых леди устроили бы из этого настоящее представление, рыдали бы, лишались чувств, требовали бы, чтобы из бального зала их вынесли на руках.

— И при этом она вовсе не молчаливая и не вялая, как это нынче модно среди девушек, — добавила Альма. — Кажется, она сумела вовлечь тебя в весьма оживленную беседу, Эдвард. Жена важного человека должна уметь вести разумный разговор.

Разумный?

— У нее такой чудесный высокий рост, — вздохнула Лоррейн. — Я просто обзавидовалась. И она намного симпатичнее, чем мне показалось сначала. Наверное, дело скорее в выражении лица, чем в чертах. Она просто искрится. Ее мгновенно начнут осаждать кавалеры, и не только потому, что она сестра герцога Трешема.

— Эдвард, — сказала Джулиана, похлопав его веером по руке, — к нам направляется миссис Смит-Бенн со своей дочерью.

Жизнь в самом деле полностью изменилась, понял Эдвард, хотя бал не продлился еще и часа. Свобода и облегчение не наступили, как он надеялся, после того как завершился первый танец. Разумеется, он весьма перспективный жених, а тут огромная брачная ярмарка. И любой, кто не пошевелится прямо сейчас, когда сезон только начался, чуть позже обнаружит, что все лучшие призы уже расхватали. Во всяком случае, именно так Эдварду говорили. И действует это, конечно, в обоих направлениях, не только мужчины ищут себе спутниц жизни.

Мать, сестры и невестка вообще не прилагали никаких усилий, чтобы найти ему партнерш. Да и самому Эдварду не приходилось покорно смотреть по сторонам, чтобы выбрать кого-то. Ему не выпало ни единой возможности найти Юнис или выскользнуть из бального зала и пойти в комнату, где играют в карты. Юные леди в сопровождении своих мамаш сами подходили, чтобы привлечь его внимание. Они заводили беседу с его родственницами, те представляли им Эдварда, и он делал то, что от него ожидалось — приглашал их на танец. И все это происходило с пугающей легкостью.

Второй танец он танцевал с мисс Смит-Бенн, белокурой голубоглазой миниатюрной красавицей, третий с мисс Картрайт, привлекательной брюнеткой с чуть выдающимися вперед зубами, а четвертый — с леди Фионой Робсон, которая постоянно улыбалась и выглядела вполне миловидной, несмотря на веснушки. Он уже вполне освоился, по крайней мере, больше не изображал из себя полного идиота, и все три леди были достаточно вежливы, чтобы не симулировать травму, лишь бы не танцевать с ним. Ни одна из них не болтала про нападение быков и не называла его занудливым, когда его не забавляла их глупость.

Занудливый… нет, ну в самом деле!

«Лорд Хейворд, вам не кажется, что вы несколько занудливы?»

И тот факт, что она права, ничуть не извиняет недостаток хороших манер. В особенности когда перед этим она сделала вид, что подвернула ногу, но не сумела притвориться достаточно хорошо и хотя бы запомнить, какую именно щиколотку якобы подвернула.

И только перед ужином Эдвард сумел наконец повернуть дело так, как ему хотелось, и выкроить минутку, чтобы отыскать Юнис. Он отвел леди Фиону к ее матери и просто не вернулся обратно к своим родственницам. Хватит, он слишком долго выполнял свой долг и теперь нуждался в перерыве. И никто не сможет его ни в чем обвинить, потому что из бального зала он не вышел, а просто нашел себе новую партнершу.

Один раз он видел, как Юнис танцевала, но большую часть вечера она провела, сидя со своей тетушкой и беседуя с пожилыми леди, роскошно разряженными, с плюмажами в волосах, сверкающих драгоценностями. Когда он приблизился, все они повернули к нему довольные лица.

— Какой дивный вечер, лорд Хейворд! — сказала леди Сэнфорд. — Настоящий триумф герцога Трешема. Вы знаете, до сих пор он ни разу не устраивал у себя балов, несмотря на великолепие этого зала. Такая досада! И леди Анджелину, похоже, принимают очень хорошо, невзирая на ее неудачно высокий рост, бедняжку.

— И цвет лица, который я бы назвала смуглым, — добавила миссис Купер. — Ее внешность стала бы жестоким испытанием для ее бедной дорогой мамы, будь та еще жива.

— Смотрите, как бы лорд Хейворд не оскорбился, — произнесла незнакомая Эдварду леди, насмешливо улыбнувшись. — Он с леди Анджелиной открывал бал и, возможно, испытывает к ней определенный интерес.

— Я в самом деле нахожу ее исключительно красивой, — согласился он. — Но она не единственная красавица в этом зале. Мисс Годдар, не окажете мне честь протанцевать со мной следующий танец?

Юнис встала, ее тетка торжествующе улыбнулась, а остальные леди с любопытством на него посмотрели.

Юнис взяла его под руку.

— Бедный Эдвард, — сказала она, когда они отошли чуть подальше. — Я не требую, чтобы ты выполнял свое обещание. Собственно, я вообще не ожидала, что ты захочешь потанцевать со мной. Здесь невыносимо душно, тебе не кажется?

— Может, прогуляешься со мной по террасе? — с надеждой предложил он. — Не могу выразить, как я буду тебе благодарен.

Юнис негромко рассмеялась:

— Ты что, намекал тетушкам, что я одна из прочих красавиц в бальном зале? Став графом Хейвордом, ты обрел льстивый язык.

На ней было голубое платье, ни модное, ни вышедшее из моды, ни новое, ни старое, ни красивое, ни уродливое. Одно из тех платьев, подумалось Эдварду, которое покупают, когда не намереваются купить сразу дюжину и не хотят, чтобы оно оказалось слишком бросающимся в глаза и узнаваемым везде, куда в нем ни пойдешь. Не из дешевых — ее отец хоть и не был чрезмерно богатым, недостатка в средствах тоже не испытывал. Юнис не надела ни драгоценностей, ни украшений, каштановые волосы уложила в высокий узел на затылке и выпустила несколько локонов на висках и на шее, чтобы смягчить суровость. Она была среднего роста, с изящной, приятной фигурой и лицом, привлекательным не столько чертами, сколько живым умом, светившимся в карих глазах.

— Я не намекал, — ответил Эдвард. — Я утверждал.

— В таком случае спасибо, — сказала она, когда они вышли на террасу. — Впрочем, насчет леди Анджелины Дадли ты абсолютно прав. Она действительно красавица, хотя, полагаю, можно составить целый список ее недостатков, если рассматривать ее по частям. Это справедливо по отношению к кому угодно. Не существует такого понятия, как чистая красота. Ее красота идет скорее изнутри. Конечно, я вижу ее только женскими глазами, но мне кажется, что она относится к тому типу девушек, который является для мужчин наиболее привлекательным. Я права?

Они прогуливались по террасе. Эдвард взглянул на Юнис с высоты своего роста. Будь на ее месте любая другая женщина, он бы решил, что в этом вопросе заключен скрытый мотив, просьба заверить, что он вовсе не находит леди Анджелину привлекательной, а, напротив, считает неотразимой свою собеседницу. Но у Юнис такого мотива быть не могло, это он знал.

— Да, мне в самом деле кажется, что внешне она прелестна, — согласился он. — Но, Юнис, она настолько легкомысленна! И ногу подвернула специально, чтобы не танцевать с таким неуклюжим партнером, как я. Интересно, многие ли заметили, что она положила на пуфик не ту ногу?

— О! — воскликнула Юнис, посмотрела на Эдварда, и он увидел веселые искорки в ее глазах. — Я не заметила. Но с ее стороны это слишком беспечно.

— И она продолжала услаждать мой слух рассказом о том, как сломала в прошлом году ногу, потому что залезла на дерево, спасаясь от разъяренного быка. Причем по лугу, на котором он пасся, шла сознательно, опаздывая принять каких-то своих гостей. И предполагалось, что я буду над этим смеяться!

— Ты должен признать, — заметила Юнис, — что история и впрямь курьезная.

Внезапно перед мысленным образом Эдварда возникла леди Анджелина Дадли, опрометью бегущая через луг и взлетающая прямо на дерево, и преследующий ее бык. Да, это и вправду забавно, если перевести из слов в картинки. И ему пришлось признать еще одну вещь в пользу леди — она не стеснялась смеяться над собой, а ведь это последнее, на что обычно готовы согласиться люди.

— Да, полагаю, это так, — сказал он, — если закрыть глаза на то, что она могла погибнуть либо от рогов быка, либо неудачно упав с дерева.

— Но тогда она просто не смогла бы рассказывать эту историю ни тебе, ни кому бы то ни было другому, — здраво заметила Юнис, — и вопрос наличия или отсутствия в этой истории юмора просто не возник бы.

— Вероятно, нет, — согласился Эдвард. — Сегодня она появилась в Гайд-парке, Юнис, когда я рано утром катался там верхом с Хедли и Полсоном. Она приехала туда одна, с одним только грумом, и по чистой случайности встретила там брата — другого брата, не Трешема, а лорда Фердинанда Дадли. Он был там с какими-то молодыми людьми, и она вместе с ними скакала галопом по всей Роттен-роу, несмотря на грязь, и улюлюкала при этом! Да еще нацепила какую-то кричащую шляпу. Если в этой шляпе не было хотя бы одного известного человечеству цвета, я буду сильно удивлен.

— Ну, во всяком случае, грума она с собой взяла, — сказала Юнис, подойдя к каменной балюстраде, остановившись и глядя вниз, в сад, тускло освещенный несколькими свисающими с деревьев фонарями.

Неужели Юнис пытается убедить его, что он и в самом деле занудливый? Но право же, молодая леди, еще не выезжающая официально, не должна вот так выставлять себя на потеху людям. Да знаком ли ей хоть один из тех джентльменов, кроме брата? Но так типично для Юнис всегда видеть в других только хорошее. Она совсем не похожа на тех старых сплетниц, с которыми сидела. Бедняга Юнис, ничего удивительного, что она не любит светские мероприятия.

— Эдвард, — произнесла вдруг она, — я думаю, что ты в самом деле должен начать за ней ухаживать.

— Что? — изумленно воскликнул он, повернув к ней голову.

— Она очень значительная персона, — настойчиво сказала Юнис. — Ты только оглянись вокруг. Сомневаюсь, что хотя бы один член светского общества не явился сегодня сюда. А причина в том, что это Дадли-Хаус и хозяин тут герцог Трешем, а бал дается в честь его сестры, сегодняшней дебютантки, готовой выбрать себе мужа.

— Но, Юнис…

Она не дала ему закончить фразу.

— И она по-настоящему прелестна, полна жизни и веселья. Она обладает всеми теми качествами, которых тебе, похоже, не хватает в жизни.

Какой-то миг он ошеломленно молчал, а вновь обретя дар речи, твердо произнес:

— Все это качества, без которых я прекрасно обойдусь. Она Дадли, Юнис. Трешем — ее брат. Если ты помнишь, он был одним из самых близких друзей Мориса, и все они одинаково необузданны и безответственны. Именно с Трешемом состязался Морис, когда погиб.

— Леди Анджелина Дадли является герцогом Трешемом не больше, чем ты — Морисом, — подчеркнула Юнис. — И если быть до конца справедливой, Эдвард, герцог еще холост и еще совсем молод, вероятно, не старше тебя. Кто знает, как он будет себя вести, когда женится? Он может полностью измениться. Ты и сам знаешь, многие мужчины меняются, в особенности если они привязаны к женам. К сожалению, твоего брата женитьба не изменила. Но мы не должны его осуждать, потому что не были на его месте, хотя я полагаю, что у тебя больше прав судить его, чем у меня. Но он изменил тебя, Эдвард, или по крайней мере очень сильно на тебя повлиял. Казалось, что чем необузданнее становится он, тем быстрее ты движешься в противоположном направлении. И вполне вероятно, что это не самое лучшее для тебя место. Как правило, крайности не бывают лучшим. Я знаю, ты твердо настроен не стать таким мужем, каким был он, но, возможно…

Она замолчала. Что она такое говорит — что он не прав? Что нужно меньше заботиться о своем долге, и здравом смысле, и… и простых приличиях? Конечно же, нет. Только не Юнис!

— Возможно?.. — подтолкнул ее он.

— О, не обращай внимания, — сказала она. — Но я считаю, что тебе нужно серьезно задуматься о женитьбе на ней, Эдвард.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Я по-прежнему хочу жениться на тебе, — сказал он и внезапно захотел этого, по-настоящему захотел.

Без дальнейших проволочек. По специальной лицензии. Вот тогда он будет чувствовать себя спокойно и безопасно.

Юнис вздохнула.

— В свое время это и вправду казалось неплохой мыслью, — мягко произнесла она, — и все еще может казаться… утешающей. Получив полную свободу, человек чувствует себя обделенным. Но я твердо верю, Эдвард, что все происходит не просто так. Тот факт, что теперь ты граф Хейворд, все для нас обоих изменил. Он лишил нас безмятежности. Но вероятно, так и должно было случиться.

— Ты думаешь, — скованно произнес он, — что теперь я считаю себя слишком важной персоной, чтобы жениться на тебе?

— Ничего подобного я не думаю, — улыбнулась она в темноту сада. — О, Эдвард, я знаю, что ты вовсе не такой непостоянный. Но может быть, я считаю тебя слишком важной персоной для меня. Хотя «важный», вероятно, не совсем верное слово.

— Я не изменился! — возразил он.

— Еще как изменился, — печально произнесла Юнис. — Не сам по себе, возможно, но в… в том, чем ты стал. Ты теперь граф Хейворд, Эдвард, и титул вынудил тебя измениться. Так и должно было произойти. Ты никогда не уклонялся от своего долга.

Эдвард повернулся и невидящим взором уставился сквозь французское окно в бальный зал, где завершалась последняя фигура их танца. Он чувствовал себя по-настоящему несчастливым. Как ее убедить, что она единственная женщина, на которой он когда-либо хотел жениться, единственная, брак с которой может подарить ему покой, уют и дружеское общение?

Покой, уют и дружеское общение?

В браке?

Так что же, больше и надеяться не на что? А, еще безопасность. Это слово пришло ему в голову несколько минут назад. Безопасность? Ну да, брак и должен быть безопасным, разве нет? Внезапно ход его мыслей оборвался, невидящий взгляд сосредоточился.

— Ничего себе, — произнес он.

— Что такое?

Юнис тоже повернулась и всмотрелась в бальный зал.

— Что за наглость, — воскликнул он. — С ней танцует Уиндроу!

— Уиндроу? — переспросила Юнис. — Танцует с…

И он рассказал ей о том случае по дороге в Лондон, пропустив лишь несколько незначительных деталей. К примеру, в этой версии леди Анджелина Дадли просто стояла у окна в пивной.

— Как типично для тебя, — сказала Юнис, когда он замолчал, — рисковать собственной безопасностью, чтобы защитить леди, которая ведет себя отвратительно, от джентльмена, ведущего себя еще безобразнее. В особенности если ты ее даже не знаешь. Но он принес свои извинения. Осмелюсь заметить, в нем еще осталась капля приличия, хотя это не оправдывает его поведения, не подобающего джентльмену.

— А теперь он танцует с ней! — воскликнул Эдвард. — И томно на нее смотрит! И никто, кроме меня, не знает, насколько все это возмутительно! Она не выглядит счастливой.

А может быть, он себе это вообразил, потому что она улыбалась.

— Что, безусловно, говорит в ее пользу, — согласилась Юнис. — Леди Палмер ее опекает. Она очень достойная леди, но, не имея нужных сведений, она не знала, что следует отказать ему, когда он подошел пригласить леди Анджелину на танец.

— А Трешем, — процедил Эдвард сквозь зубы, — его друг. У него целая армия таких вот беспутных дружков.

— Будь справедливым, Эдвард, — возразила Юнис. — Наверняка он перестал бы испытывать дружеские чувства к лорду Уиндроу, если бы знал, что тот приставал к его сестре в гостинице и оскорбил ее.

Ноздри Эдварда раздувались, но он, конечно, не мог вбежать в бальный зал и потребовать от Уиндроу, чтобы тот немедленно отошел от леди Анджелины Дадли и покинул Дадли-Хаус. Или въехать туда на белом коне, размахивая сверкающей саблей, подхватить леди, посадить ее перед собой и увезти в безопасное место. Все это совершенно его не касается. А уж сегодня вечером ей никто не причинит вреда, хотя только небесам известно, что ей там сейчас нашептывает Уиндроу. Что-то он определенно говорит.

— Танец почти закончился, — сказал он, — но ведь это танец перед ужином. Он поведет ее на ужин, Юнис!

— Вполне возможно, — заметила она, — что он еще раз извинился перед ней, зная теперь, кто она такая, и что она простила его, хотя я на ее месте этого бы точно не сделала. Во всяком случае, не так легко. Безусловно, его следовало бы заставить пресмыкаться и раболепствовать. Может быть, она получает удовольствие и от танца, и от перспективы сидеть рядом с ним за ужином.

Да, это вполне вероятно, признал Эдвард. В конце концов, она вовсе не деликатный цветок, совсем наоборот. На самом деле она такая же испорченная, как ее братья, хотя не совсем милосердно так о ней отзываться. Может быть, она в восторге от возможности снова видеть Уиндроу. Хотя нет, она пришла в негодование, когда увидела его в дверях бального зала, вспомнил Эдвард.

— А может быть, и нет, — произнесла Юнис, когда музыка затихла, в бальном зале послышались голоса и гости как один повернулись в сторону обеденного зала. — И нельзя вынуждать ее оставаться без защиты только потому, что она слишком вежлива и не поднимет шума. Пойдем, Эдвард. Мы выйдем вслед за ними и постараемся сесть за их стол. Он не осмелится вести себя дерзко, если ты будешь рядом. Более того, я полагаю, что он устыдится.

Уиндроу, вне всякого сомнения, задрожит от ужаса в своих новых бальных туфлях, когда увидит хныкающего труса из «Розы и короны», уныло подумал Эдвард. И это действительно не его дело. И Юнис это тоже не касается. Он не хочет, чтобы она и на пятьдесят футов приближалась к Уиндроу.

Но Юнис уже взяла его под руку и решительно повела к столовой.

После первого танца Анджелина успела потанцевать с двумя молодыми джентльменами и одним пожилым (по меньшей мере, маркизом), а потом начался танец перед ужином. Она наслаждалась каждой минутой этого бала, даже вымученными цветистыми комплиментами маркиза, которые тот считал себя обязанным отпускать ей в промежутках между затрудненными вдохами и выдохами и скрипом своего корсета. Не меньшее удовольствие ей доставили короткие перерывы между танцами, когда она беседовала с гостями. Анджелина успела провести несколько минут в оживленной болтовне с леди Мартой Хэмлин и Марией Смит-Бенн, причем девушки успели договориться, что завтра все втроем непременно посетят библиотеку Хукема. Ура, у нее появились две подруги!

Анджелина надеялась — о, как она надеялась! — что на танец перед ужином ее пригласит граф Хейворд. Она знала, что джентльмену позволительно танцевать с одной и той же леди дважды за вечер, кузина Розали ей об этом говорила. Но конечно, это должно быть редкостью на таком балу, где все мечтают потанцевать с дебютанткой, в особенности если она богата и у нее превосходные связи. И она знает, что лорд Хейворд относится к ней с неодобрением. Боже милостивый, да разве можно его за это винить? Она назвала его занудливым, пусть и любя. Впрочем, любовь он как раз мог и не заметить. Скорее всего, так и произошло. И еще он понял, что она нарочно подвернула ногу, и решил, что Анджелина сделала это из-за того, что стеснялась с ним танцевать.

И все равно она надеялась. Это было бы самое лучшее завершение самого дивного дня ее жизни — потанцевать… нет, прогуляться с ним по террасе, а потом сидеть рядом за ужином. Может быть, она сумеет хоть капельку обелить себя в его глазах. Нужно заранее придумать какую-нибудь разумную тему для разговора. Вот, к примеру, какую хорошую книгу она читала в последнее время? Ну или вообще? Можно рассказать ему, что завтра она собирается записаться в библиотеку, потому что просто оголодала без хороших книг, и не может ли лорд Хейворд порекомендовать ей что-нибудь?

И тут на нее обрушилось двойное разочарование, хотя одно из них следовало бы назвать скорее негодованием. Сначала она увидела, как лорд Хейворд вернул свою партнершу ее маме и направился по периметру бального зала в сторону Анджелины. Однако по дороге остановился возле небольшой группки леди, а через минуту отошел от них, но не один, а с одной из дам — самой младшей, и они вместе удалились на террасу.

Эту леди Анджелина не знала, хотя вспомнила, что здоровалась с ней в начале вечера. Но невозможно же запомнить все имена, да даже и большую часть! Ну или хотя бы некоторые, если на то пошло. Она запомнила Марию Смит-Бенн и леди Марту Хэмлин, потому что встретила обеих еще во дворце, и они ей очень понравились. И конечно, запомнила имя графа Хейворда и вдовствующей графини Хейворд. И еще кузена Леонарда, лорда Феннера, потому что он брат кузины Розали, а они наверняка знакомились с ним много лет назад на свадьбе Розали. Ну и еще парочку друзей Фердинанда, с которыми ездила сегодня утром верхом в парке, — их имена всплыли сами, без напоминания. И все, пожалуй. В дальнейшем нужно будет стараться больше и запоминать хотя бы по одному имени в день. Нет, лучше по десять.

Возможно ли это?

И сразу следом на нее обрушилось второе главное разочарование вечера — нет, негодование! Он небрежно фланировал по залу в обществе Трешема и остановился прямо перед ней — лорд Уиндроу, с теплой улыбкой на губах, словно ни разу в жизни ее не видел до этого вечера, не предлагал посидеть у него на коленях и разделить с ним мясной пирог и стакан эля!

Как она и помнила, у него была впечатляющая фигура и темно-рыжие волосы, сейчас блестящие при свечах, как медь. И красивое лицо, и, да, зеленые глаза, лениво полуприкрытые тяжелыми веками. Как-то раз кто-то употребил при Анджелине выражение «томный взгляд». Должно быть, именно это тот человек (кем бы он ни был) и имел в виду.

У лорда Уиндроу был томный взгляд. Наверняка он считал, что это взгляд сердцееда. Мужчины бывают такими глупыми!

— Розали, Анджелина, — произнес Трешем, — могу я представить вам лорда Уиндроу? Уиндроу, это моя кузина, леди Палмер, и моя сестра, леди Анджелина Дадли.

Если бы Анджелина могла, она бы взорвалась от бешенства, пока Уиндроу лебезил перед Розали и целовал ей руку. А затем он повернулся к Анджелине и поклонился очень вежливо и снова улыбнулся с той долей почтения, какую джентльмен должен проявлять по отношению к младшей сестре своего друга. И не сделал ни малейшей попытки поцеловать руку ей.

— С вашего позволения, мэм, и если я еще не опоздал, — с невыносимой любезностью обратился он к Розали, — мне бы хотелось пригласить леди Анджелину Дадли на следующий танец. Сочту это за величайшую честь. Трешем — мой близкий друг.

Что вряд ли является удивительным, с омерзением подумала Анджелина. Не требовалось прилагать особых усилий, чтобы представить себе брата, предлагающего одинокой леди в пивном зале гостиницы посидеть у него на коленках и глотнуть эля из его стакана. Она уже собралась решительно отказать лорду Уиндроу, да только обращался он не к ней. Он говорил помимо нее, словно самой Анджелины просто не существовало.

К этому времени Розали уже по-настоящему взволновалась. Вот-вот начнется танец перед ужином, а Анджелина весь вечер упрямо отказывается зарезервировать его за любым, кто ее приглашает. И Розали как раз думала, что большинство джентльменов наверняка пришли к выводу, что танец за кем-то оставлен и теперь Анджелине грозит серьезная опасность подпирать стенку на собственном дебютном балу, причем ни много ни мало — во время танца перед ужином! Для любой юной леди не бывает более страшной катастрофы. А Анджелина, конечно же, все еще безнадежно надеялась, что ее пригласит граф Хейворд.

— Я уверена, леди Анджелина будет в восторге, — одобрительно кивнув, произнесла Розали и мысленно с огромным облегчением вздохнула.

Трешем отошел, чтобы тоже выбрать себе пару. До сих пор он танцевал каждый танец, строго выполняя обязанность хозяина, которая, должно быть, просто убивала его, одновременно захлестывая радостью всех его партнерш и их мамаш.

Анджелина вовсе не пришла в восторг. Но что она может сделать, кроме как устроить сцену? А это она сегодня уже сделала, подвернув лодыжку. Если она сейчас унизит лорда Уиндроу перед гостями брата, то станет темой для сплетен во всех гостиных Лондона в течение следующего десятилетия, а не какой-то там недели.

Она положила ладонь ему на рукав и удовлетворилась тем, что решила вести себя холодно и надменно, в точности как там, в гостинице.

— Ах, красавица, — пробормотал Уиндроу, ведя ее танцевать, при этом ему хватило наглости чуть приблизить свою голову к ее, — я сказал, что с удовольствием возобновлю знакомство с вами, но даже предположить не мог, каким огромным удовольствием это окажется. Сестра Трешема!

— Он сломает вам нос, вобьет все ваши зубы в глотку и поставит синяки под оба глаза, если только узнает, что вы посмели сказать мне в гостинице! — отрезала Анджелина.

— О горе мне, да, — согласился он. — И пересчитает мне каждое ребро. В смысле если перед этим он сумеет связать мне ноги, связать за спиной руки и привязать меня к столбу. А, и завязать мне глаза.

Мужчины — такие хвастливые глупцы!

— Я же не знал, — подобострастно произнес он, — и принял вас за простую смертную. — Анджелина посмотрела на него с ледяным высокомерием, и он хмыкнул: — Должно быть, я просто ослеп на оба глаза. Вероятно, мне повезло, что тот хныкающий трус оказался там, чтобы удержать меня от ошибки.

— Лорд Хейворд не трус! — отрезала Анджелина. — Никто не заставлял его выступить против вас и защищать меня. Он не знал, кто я такая, точно так же, как и вы. А когда вы собрались уходить, никто не заставлял его преградить вам дорогу и заставить принести извинения.

Уиндроу ухмыльнулся:

— Вероятно, он не только хныкающий трус, но еще и идиот в придачу.

Анджелина поджала губы. Она не собиралась вступать с ним в спор. Она уже сказала все, что хотела.

— Когда я вошел в бальный зал — к сожалению, слишком опоздав, — вы сидели рядом с ним, — заметил он. — Мне сказали, что вы растянули лодыжку во время первого танца, поэтому весь его остаток вам пришлось провести сидя. Я просто счастлив, что вы так быстро полностью оправились. Или же ваша травма была достаточно… э‑э… удобной? Я заметил, что он танцует так, словно у него обе ноги деревянные.

— Я сидела с лордом Хейвордом, потому что мне этого хотелось! — отрезала Анджелина.

Музыка выручила ее, не дав разозлиться еще сильнее, и танец начался. К счастью, благодаря рисунку танца основную часть времени они находились далеко друг от друга, так что поддерживать беседу почти не приходилось, но когда он мог сказать ей несколько слов без риска быть подслушанным, то засыпал Анджелину вычурными комплиментами (сказать по правде, куда более забавными, чем те, которые чуть раньше придумывал маркиз Эксвич).

Уиндроу изо всех пытался ее рассмешить. Ему не пришлось прикладывать усилий, чтобы вызвать у нее улыбку — Анджелина начала улыбаться сразу, как начался танец. Еще не хватало, чтобы другие заметили неладное. Мельница сплетен тотчас же ухватится за возможность состряпать какую-нибудь гадкую историю, чтобы объяснить ее внезапную угрюмость.

Граф Хейворд по-прежнему оставался на террасе, отметила Анджелина. И он по-прежнему с той леди в голубом. Они стояли возле каменной балюстрады и так серьезно разговаривали, словно знали друг друга всю жизнь.

Анджелину окатило волной ревности.

Если бы только…

И тут она вспомнила, что это танец перед ужином, значит, ей придется сидеть рядом с лордом Уиндроу и вести себя с ним вежливо. И улыбаться ему!

Иногда жизнь становится тяжелым испытанием. Анджелина чувствовала, что готова расплакаться.

Да только это ведь самый захватывающий день ее жизни! И говоря по правде, если забыть о своем негодовании, нужно признать, что партнер у нее очень забавный и умеет дурачиться. И танцует превосходно.

Разумеется, он очень похож на Трешема. И Фердинанда. И друзей Фердинанда, тех, с кем она сегодня утром ездила верхом в парке. Таких мужчин существует великое множество — беспечных, недалеких, забавных. И право же, вполне, вполне дружелюбных.

Она ничуть не боялась лорда Уиндроу, как не испугалась его и в гостинице. Просто ее не интересовала его лесть, и она до сих пор негодовала на то, что ему хватило бесстыдства пригласить ее на танец на виду у кузины Розали и Трешема. Это было низко. Очень низко. И кто же все-таки та леди в голубом?

Глава 7

Нет, это плохая идея, думал Эдвард. Совершенно не его дело, с кем танцует леди Анджелина Дадли — в присутствии своего опекуна и компаньонки. И никто ей никакого вреда не причинит. Бал вряд ли мог быть более публичным, и она по-прежнему остается центром всеобщего внимания.

Он не хотел, чтобы сегодня вечером его снова видели рядом с ней. Не хотел, чтобы кому-нибудь в голову пришла ошибочная мысль, а она непременно будет ошибочной. Матери и комитету женщин-родственниц придется заняться другим списком. Нет, лучше пусть они отойдут в сторону и дадут ему сделать свой собственный выбор.

Юнис только что призналась, что чувствует себя немного обделенной, потому что они освободили друг друга от неофициального соглашения, заключенного четыре года назад. В таком случае, отпуская его, она просто повела себя благородно, сделала то, что считала себя обязанной сделать. Она думает, он должен жениться на ком-то, кто стоит ближе к нему по положению, и почему-то решила, что этим «кем-то» должна стать леди Анджелина Дадли. Но даже Юнис, несмотря на весь свой ум и здравый смысл, иногда заблуждается. Она вполне подходит ему по своему положению. Она леди и по рождению, и по воспитанию. И что более важно — она просто подходит ему. Они во многих отношениях похожи друг на друга.

Чем больше Эдвард об этом думал, тем сильнее укреплялся в мысли, что женится он только на Юнис. Он сумеет ее убедить. Конечно, его семья будет слегка разочарована, но большого шума они не поднимут. Они его любят и желают ему счастья.

В обеденном зале Уиндроу усаживал леди Анджелину за маленький столик. Это было не совсем красиво с его стороны — бал дается в ее честь и она, конечно же, должна сидеть за длинным столом. Но с другой стороны, весь этот бал устроен с целью подыскать ей подходящего мужа, а всем известно, что Уиндроу родом из очень древней уважаемой семьи и богат, как Крез.

Может быть, ее родственники сейчас одновременно задержали дыхание и надеются, что никто к ним за столиком не присоединится.

Юнис неумолимо тащила его вперед. Они прокладывали себе путь между столами, места за которыми заполнялись весело щебечущими гостями.

— О, смотри, Эдвард! — воскликнула она наконец. — За этим столом как раз два свободных места. Можно к вам присоединиться?

Последние слова были обращены к Уиндроу и леди Анджелине.

Эдварду показалось, что Уиндроу ничуть не обрадовался — точнее, до тех пор, пока его взгляд не переместился с Юнис на самого Эдварда. А уж тогда в его глазах засверкали искорки веселья. Он вскочил на ноги и отодвинул стул для Юнис.

— Хейворд, — сказал он, — будьте так добры, представьте меня этой очаровательной леди.

— Это лорд Уиндроу, Юнис, — усаживаясь, произнес Эдвард. — Мисс Годдар, Уиндроу, племянница леди Сэнфорд.

— И теперь, — радостно улыбнувшись, сказала леди Анджелина, — мне не придется мучиться и смущенно скрывать тот факт, что я не помню вашего имени, мисс Годдар. Сегодня вечером мне представили несколько дюжин людей, почти все они мне незнакомы, и боюсь, что их имена влетали в одно ухо, а вылетали из другого. Не то чтобы я специально с небрежностью отношусь к людям. Мисс Пратт, моя последняя гувернантка (всего их у меня было шесть), учила меня, что одним из важнейших качеств истинной леди является то, что она никогда не забывает лиц и прилагающихся к ним имен. Даже если речь идет о слугах. Вот это последнее она особенно подчеркивала, потому что сама была чем-то вроде прислуги и прекрасно знала, как часто люди смотрят на нее, однако не видят по-настоящему. Я уверена, ее слова очень мудры, но еще я уверена, что ей никогда не приходилось посещать балы такого размаха и пытаться запомнить всех гостей до единого, а потом обращаться к ним по имени при следующей встрече. Так что простите меня за то, что я не сразу запомнила, как вас зовут. Теперь-то я запомню.

Мда, эта женщина умеет разговаривать, подумал Эдвард. Ее молчание в «Розе и короне» определенно было для нее нехарактерным.

— Совет вашей гувернантки, конечно, разумен, леди Анджелина, — сказала Юнис. — Конечно, невозможно запомнить все светское общество после одного краткого представления, и никто не ожидал этого от вас. Важно делать то, что в твоих силах — вот все, что требуется от нас в этой жизни.

Когда она говорила, Уиндроу переводил взгляд с лица Юнис на Эдварда и обратно. Искорки смеха в его глазах сделались ярче, если такое вообще возможно.

— Но не в следующей, мисс Годдар? — спросил он.

— Прошу прощения?

Она глянула на него, вскинув брови.

— Я говорю, в следующей жизни, мы сможем расслабиться и уже не делать то, что в наших силах?

— В следующей жизни, лорд Уиндроу, — ответила Юнис, — если следующая жизнь вообще существует, в чем лично я серьезно сомневаюсь, мы, как предполагается, будем вознаграждены за то, что в этой старались изо всех сил.

— Или нет, — сказал он. — За то, что не старались.

— Прошу прощения? — повторила она.

— Или мы не будем вознаграждены, — пояснил он, — потому что не делали то, что в наших силах. Нас отправят в другое место.

— В ад? — уточнила Юнис. — У меня имеются самые серьезные сомнения по поводу его существования.

— И, тем не менее, — сказал он, — сомнения — это не достоверные факты, верно? Полагаю, леди Анджелина, что вам следует как можно старательнее запоминать чужие имена, чтобы избежать риска попасть после смерти в ад.

Леди Анджелина рассмеялась.

— Какая исключительная нелепость, — сказала она. — Но благодарю вас, мисс Годдар, и я запомню ваши мудрые слова: «Важно делать то, что в твоих силах». Мои усилия никогда не казались достаточными мисс Пратт, да и всем прочим гувернанткам, а в результате я вполне сознательно делала намного меньше, чем могла бы. Полагаю, я никогда не была идеальной ученицей.

— А они не были идеальными гувернантками, — ответила Юнис. — Основной целью любой гувернантки должно быть стремление поощрять и вдохновлять своих учениц, а не обескураживать их и пытаться сломить их дух. Ожидание и тем более требование безупречности — опасно и ошибочно. Никто из нас не способен быть совершенством.

— Отсюда следует необходимость рая, — заметил Уиндроу. — Чтобы вознаградить тех из нас, кто по крайней мере все же пытался сделать все, что в его силах.

— Вот именно, — отозвалась Юнис, глядя прямо в насмешливые глаза, полуприкрытые веками, и не давая себя запугать. — Хотя скорее всего мы просто принимаем желаемое за действительное.

— Если вы сумеете мне это доказать, мисс Годдар, — произнес он, — я больше никогда не буду испытывать потребность делать все, что в моих силах.

В эту минуту на их стол принесли блюда, заполненные аппетитными разнообразными закусками, как острыми, так и сладкими. Подошел еще один слуга, чтобы налить чаю.

Эдвард быстро осмотрелся вокруг и наткнулся на взгляд сестры Альмы. Она одобрительно ему кивнула.

Он перевел взгляд на леди Анджелину. Та смотрела на него, и глаза ее искрились от смеха.

— А как насчет вас, лорд Хейворд? — спросила она, беря с предложенного им блюда тарталетку с омаром. — Для вас важно всегда стараться изо всех сил?

Она назвала его занудливым. Что, хочет новых доказательств своей правоты?

— Это будет зависеть, — ответил он, — от того, что я делаю. Если это то, что я сделать обязан, то, конечно, я приложу все усилия. Но если нет, то никаких моих усилий может не хватить. Допустим, к примеру, кто-то на светском приеме попросит меня спеть. Я могу согласиться и постараться изо все сил, но добьюсь только того, что уши у ничего не подозревающих гостей свернутся в трубочку. Стало быть, в этом случае мне лучше не стараться. Точнее, вообще не пытаться.

— Ой, мамочки, — фыркнула она, — неужели все так плохо?

— Я совершенно лишен музыкального слуха, — сказал Эдвард.

Анджелина засмеялась.

— Зато лорд Хейворд полностью посвятил себя занятиям, когда учился в Кембридже, где преподает мой отец, — сообщила Юнис. — А в течение всего последнего года полностью посвятил себя своему положению графа Хейворда. Для него долг всегда стоит на первом месте. Он ни за что не будет растрачивать по пустякам свое время и силы на беспутные домогательства, что многим джентльменам в его положении кажется просто обязательным.

О Боже, подумал Эдвард, похоже, она пытается вместо него ухаживать за леди Анджелиной, одновременно делая выговор Уиндроу!

— Беспутные домогательства? — театрально содрогнувшись, воскликнул Уиндроу. — Неужели такие джентльмены существуют? Покажите мне хотя бы одного, мисс Годдар, и на рассвете я вызову его на дуэль!

— Беспутные домогательства, — повторила она, в упор глядя на него, — и легкомысленное стремление к насилию. Хотя следовало бы выбрать долг, вежливость и доброту.

— Мисс Годдар, — сказала леди Анджелина, — мы с вами мыслим очень похоже. Мужчины бывают такими глупыми, правда? Может быть, они стараются произвести впечатление друг на друга, при первом же самом отдаленном намеке на оскорбление бросая вызов. Но нас это совершенно не впечатляет.

Эдвард через стол посмотрел прямо в глаза Уиндроу. Тот вскинул бровь.

Эдвард в самом деле ощущал себя занудой — он никоим образом не подпадал под категорию ни тех мужчин, кто не отказывает себе в беспутных домогательствах, ни тех, кто в ответ на оскорбление стремится к легкомысленному насилию.

Юнис и леди Анджелина, думал он, отличаются друг от друга, как день и ночь. Леди Анджелина роскошно одета и причесана, лицо ее то и дело оживляется улыбками и блеском темных глаз. Она болтушка. Она дерзка и неосмотрительна. Она часто одевается в кричащие цвета. Она легкомысленна. Юнис одета и причесана аккуратно, у нее сдержанные утонченные манеры, она ведет умные беседы. Она вдумчива и серьезна. И все же, как ни странно, эти две леди нашли общую почву для разговора.

— Мисс Годдар, — опять вмешался Уиндроу, — я раздавлен тем, что вы не одобрили мое предложение избавить наш мир хотя бы от одного беспутного джентльмена. И ошеломлен вашим превосходным пониманием важнейшего различия между двумя полами. Вы просто обязаны даровать мне возможность обелить себя в ваших глазах. Следующий танец вы должны протанцевать со мной.

Юнис холодно взглянула на него:

— Должна, милорд?

Уиндроу вздохнул, прижав ладонь к сердцу.

— Ах, Хейворд, — сказал он, — нам еще многое следует узнать о прекрасном поле. Мисс Годдар, не окажете ли вы мне величайшую честь, согласившись протанцевать со мной следующий танец? Или я должен обратиться к леди Сэнфорд?

— Я совершеннолетняя, милорд, — ответила она. — И благодарю. Это будет мило. Эдвард, передайте мне, пожалуйста, блюдо с острыми закусками. Тарталетки с креветками просто превосходны.

Ну вот, подумал Эдвард, бедная Юнис, пришла сюда, чтобы вырвать леди Анджелину из тисков распутника, а вместо этого сама оказалась зажата в его тиски. Но ведь она могла сказать «нет». И вполне способна сама о себе позаботиться.

— Я заметила, что во время последнего танца вы выходили на террасу, лорд Хейворд, — произнесла леди Анджелина. — И очень вам позавидовала. В бальном зале очень душно, правда? Да и в столовой тоже. Думаю, потому что тут так много народу. А на улице хорошо?

Нет, Эдвард никак не мог понять эту леди. Чуть раньше она вполне определенно дала ему понять, что он ей не по душе, что она находит его занудливым. Она приложила огромные усилия, чтобы не танцевать с ним, а когда танец закончился, вдруг сообщила, что ни один танец не доставит ей столько удовольствия, сколько полчаса, проведенные с ним. А теперь откровенно намекает…

— Очень, — ответил он. — Не желаете ли прогуляться, пока к нам не подошел ваш следующий кавалер?

— Нет никакого следующего кавалера, — сказала она. — Ну то есть пока нет, но я полагаю, он тут же появится, если до этого меня никто не пригласит.

— Тогда, может быть, — произнес Эдвард, — вы не откажете в следующем танце мне, и мы с вами полчаса погуляем?

— О, просто райское блаженство! — воскликнула Анджелина. — Вы так добры. Но сначала я должна пойти и сказать об этом кузине Розали. Впрочем, она не будет возражать, напротив, придет в восторг. Вон там, видите? Она сидит с леди Хейворд, вашей невесткой, и лордом Феннером, кузеном Леонардом, своим братом. И все они кивают нам, словно очень довольны жизнью.

— Позвольте, я схожу сам, — сказал Эдвард, встав из-за стола и бросив извиняющийся взгляд на Юнис.

Леди Палмер и в самом деле выразила свой восторг по поводу его предложения сопроводить леди Анджелину на террасу, а Лоррейн одобрительно просияла.

Это нехорошо, думал Эдвард пару минут спустя, выходя с леди Анджелиной из столовой. Он уже танцевал с ней, открывая бал. Он ужинал с ней за маленьким столиком. А теперь ведет ее на улицу до того, как люди успели вернуться в бальный зал, и скоро всем заинтересованным (другими словами, практически каждому гостю) станет ясно, что он вывел ее на террасу и останется там с ней на весь следующий танец.

При этом и его невестка, и компаньонка леди Анджелины выглядят очень довольными, словно все идет по какому-то заранее намеченному ими плану.

Все это очень похоже на начало ухаживания, беспокойно думал Эдвард. И очень уж легко можно попасться в ловушку и не иметь возможности выбраться из нее.

Леди в голубом зовут мисс Годдар. Граф Хейворд называет ее Юнис, а она его — Эдвард. И она выглядит (и разговаривает) как очень здравомыслящая леди. И вдобавок она очень хорошенькая.

Анджелина думала, что сильно ее невзлюбит, но ничего подобного не произошло.

— Надеюсь, — говорил лорд Хейворд, когда они шли через пустой бальный зал к французским окнам, — Уиндроу не оскорбил вас больше, леди Анджелина?

— О, — ответила она, — он просто дурачился, хотя мне кажется, что сегодня вечером ему следовало бы держаться подальше от меня, а затем найти возможность принести мне подобающие извинения частным образом. Впрочем, мне думается, что это бы ничего не значило, ведь он не стал бы передо мной извиняться, если бы я была не той, кто я есть, и если бы я не была сестрой Трешема, так? В любом случае он не извинился. Хотя почему, в некотором роде извинился еще в той гостинице, когда вы загородили выход. Вы поступили очень храбро.

Его рука такая же теплая и надежная, как раньше. Он на несколько дюймов выше, чем она. У него красивый профиль. Его очень прямой нос сбоку смотрится весьма выигрышно. И она снова учуяла мускусный запах его одеколона.

На террасе было восхитительно свежо и совсем не холодно.

Он не хотел идти с ней сюда, думала Анджелина. Кто бы мог подумать, что она окажется такой кокетливой? До сих пор она не имела ни малейшей возможности не то что кокетничать, но даже подумать об этом. В конце концов, мисс Пратт ее этому не учила. И все-таки она буквально попросила его выйти с ней сюда, а когда он хотел ограничиться пятью минутами, пока кузина Розали выбирает ей нового кавалера, Анджелина вынудила его пригласить ее на танец и провести все это время на террасе — плюс те самые пять минут в придачу.

Ой, мамочки. Ей стало немножко неловко за себя.

— Вы не хотели идти со мной сюда, правда? — вдруг спросила она.

Они как раз пошли вдоль террасы. Лорд Хейворд повернул к ней голову. Здесь было темнее, чем в бальном зале. Романтичнее. Кроме того, темнота скрывала ее заполыхавшие щеки, но не скрыла его нахмуренный лоб.

— И как я должен ответить на этот вопрос? — спросил он.

— Вы могли бы сказать: «Разумеется, хотел!» Но сказали бы неправду, и я бы это поняла.

— Во всяком случае, я рад, что сумел спасти вас от Уиндроу, — произнес он.

— Может быть, ваше предназначение в жизни — спасать меня от лорда Уиндроу, — сказала Анджелина. — После вашей смерти кто-нибудь напишет на вашем надгробии, помимо прочих восхвалений: «Он постоянно спасал леди Анджелину Дадли из злобных лап распутника».

О, это снова случилось! Он искоса глянул на нее, и появилась ямочка. Вообще-то она больше походила на морщинку на щеке, чем на ямочку, а это намного мужественнее, чем просто ямочка. И уголок его рта приподнялся.

Анджелина рассмеялась.

— Вообще-то мне кажется, немного несправедливо называть лорда Уиндроу злым, — сказала она. — В большинстве своем все эти повесы не злые, правда? Они просто большие мальчишки, которые еще не повзрослели. И при этом считают себя ужасно мужественными и ужасно неотразимыми для дам. Они глупые, но безобидные, их нельзя не любить. В смысле я вовсе не испытываю никаких нежных чувств к лорду Уиндроу, но думаю, что любила бы его, будь он моим братом или кузеном. Я обожаю своих братьев, но не питаю по их поводу никаких иллюзий. Трешем особенно необуздан, но, конечно, он из нас самый старший, и он уехал из дома в шестнадцать лет после ссоры с папой, хотя ни один из них так и не рассказал нам, из-за чего они поссорились. Он сражался на двух дуэлях, о которых я знаю, оба раза из-за леди, и оба раза стрелял в воздух после того, как выстрелили в него. Это было очень благородно с его стороны, потому что он почти наверняка был виноват. Услышав об этом, я им очень гордилась, хотя, конечно же, очень хорошо, что во время обеих этих дуэлей я находилась далеко от него. Я бы его просто убила, если бы сумела собраться с духом и достаточно долго не нервничать.

Ой, мамочки, думала Анджелина, слыша как будто со стороны, что говорит все быстрее и быстрее, и собственный голос казался ей чужим. Она и в самом деле нервничает и очень взволнованна.

И вообще, что случилось с ее планом поговорить о книгах?

Оркестранты в бальном зале снова настраивали свои инструменты. Слышался гул голосов — гости возвращались в зал, кавалеры приглашали дам на следующий танец. Анджелина бы тоже очень хотела потанцевать, но раз уж у нее имелся выбор, она предпочитала остаться там, где была сейчас, несмотря на то что при этом нервничала и волновалась. И несмотря на то что он молчит. А вот когда прогуливался тут с мисс Годдар, не молчал. Анджелина могла бы держать пари, что они разговаривали на какую-то очень умную тему. Беда в том, что Анджелина не знала никаких подобных тем, хоть очень умных, хоть не очень.

— Вы собираетесь жениться на мисс Годдар? — внезапно спросила она.

— Жениться на ней? — изумленно переспросил он. — Что натолкнуло вас на подобную мысль?

— Вы называете ее Юнис, — буркнула Анджелина. — А она вас Эдвард. Я вас так не зову. И вы меня тоже не называете Анджелиной.

— Мы с ней знакомы много лет, — ответил он. — Ее отец был моим наставником и другом в Кембридже. Я провел много часов в их доме. Она… она мой близкий друг.

Близкий друг. И что, черт возьми, это значит? Каково это — быть близким другом мужчины? Быть близким другом лорда Хейворда? Называть его Эдвардом?

Пожалуй, ей все-таки стоит невзлюбить мисс Годдар.

Заиграла музыка, начался танец, а на террасе появились еще несколько пар.

— Трешем велел развесить на деревьях в саду фонари, — сказала Анджелина. — Там, внизу, так прелестно. Хотите посмотреть?

Эдвард колебался.

— Вы уверены, что вам следует уходить так далеко без компаньонки?

Анджелина едва не расхохоталась в полный голос.

— Вы привели меня сюда с ее благословения, — напомнила она. — Это мой собственный дом.

Наверное, думает, что на это скажет мисс Годдар. Но Хейворд больше не возражал, и они спустились по каменным ступеням в сад со всеми его лужайками, деревьями, извилистыми дорожками и декоративным бассейном и фонтаном. Сад не был большим, все же дом располагался в центре Лондона. Но он был прекрасно распланирован и очень ухожен, создавая впечатление широкого пространства и сельского покоя.

Чуть раньше Анджелина с легкостью отмахнулась от его утраты, вместо этого рассказывая о своей и о том, что случилось в год после смерти ее матери. Но потеря брата наверняка сильно повлияла на его жизнь, помимо того факта, что теперь ему приходится посещать балы и даже танцевать. Она почти ничего о нем не знает.

— А что случилось с вашим братом? — спросила она.

Какое-то время он молчал. Наверное, не хотел говорить об этом. Но она ошиблась.

— Он участвовал в гонках на экипажах, — сказал лорд Хейворд. — Подобные виды спорта всегда неразумны, но уж если их устраивают, необходимо предпринять все меры предосторожности. Морис въехал в поворот с безрассудной неосмотрительностью, потому что Тр… потому что соперник только что обогнал его и он стремился восстановить свое преимущество. Во всяком случае, мне кажется, что он так думал. А знать я этого не знаю, он умер до того, как я смог его спросить. Он столкнулся с большой телегой сена, ехавшей ему навстречу. Счастье, что возчик не пострадал, потому что он-то и вовсе ни в чем не виноват. Экипаж Мориса перевернулся, его выбросило оттуда. Он сломал шею.

— О, — сказала Анджелина.

Только на прошлой неделе Фердинанд хвалился, что выиграл подобную гонку, хотя Трешем называл его худшим кучером на свете. У Анджелины едва не случился приступ меланхолии, несмотря на то что она очень гордилась победой брата. Впрочем, до сих пор она не понимала, насколько такие состязания опасны.

— Мне так жаль.

— Мне тоже, — вздохнул лорд Хейворд. — Он не имел права вести себя так безрассудно. Ведь у него был титул и связанные с ним обязательства. Но что гораздо важнее, после смерти у него остались жена и маленькая дочь.

— Возможно, — произнесла Анджелина, — он поддался внезапному соблазну вернуться в необузданность юности. Вероятно, он не всегда был таким безответственным.

— Всегда, — коротко бросил Эдвард.

Анджелина ничего не сказала. Они молча шли по дорожке в сторону пруда.

— Я любил его, — так же коротко произнес Эдвард.

И тут она кое-что поняла. Он страдал. Все еще. Возможно, гораздо тяжелее скорбеть по человеку, во многих отношениях не заслуживающему твоей скорби. Нет, ни о каком «возможно» и речи не идет. Она до сих пор ощущала сильную непроходящую боль где-то внутри всякий раз, когда думала о матери.

— И теперь вам кажется, — сказала она, — что вы должны делать все лучше, чем он.

Повисло неловкое молчание. Они стояли у воды и смотрели на ее темную поверхность, частично освещенную фонарем, висевшим на ближайшем дереве. Фонтан негромко лепетал, создавая сильный контраст с оживленной музыкой, доносившейся из бального зала.

— Не совсем так, — наконец произнес он. — Я всегда был намного серьезнее Мориса. Всегда чувствовал, что обязан делать то, что должно. Что мне следует думать, как мое поведение отразится на других людях, особенно на близких. Я всегда был скучным человеком и усугублял свою бесцветность тем, что критиковал Мориса за его пренебрежение Уимсбери-Эбби и другими поместьями. Я критиковал его за дикое, безрассудное поведение, в особенности после того, как он женился. Но…

— Но? — подтолкнула его Анджелина, когда он замолчал.

— Но несмотря на все это, его любили. Собственно, все его обожали.

— Даже графиня Хейворд? — негромко спросила Анджелина.

— Лоррейн, — отозвался он так же негромко. — Думаю, поначалу она его любила. Но она очень тяжело рожала Сьюзен. Когда роды начались, Морис был там. А затем ушел и вернулся через три дня, в той же одежде, небритый, с покрасневшими глазами, все еще пьяный. Сказал нам, что праздновал со своими друзьями.

— Возможно, — предположила Анджелина, — его пугала боль?

— Но ведь Лоррейн-то не могла никуда убежать, даже если боялась, — ответил он. — Думаю, ее любовь умерла в эти три дня. А может быть, ничего такого внезапного и драматичного не случилось. Может быть, ее глаза открывались постепенно, еще до рождения Сьюзен. Должно быть, тяжело быть замужем за беспутным мужчиной.

— Да, — согласилась Анджелина.

Разумеется, один из выходов — стать такой же беспутной, как муж. Так поступила ее мать. Если, конечно, можно применить слово «беспутный» к женщине.

— Там, позади, есть скамейка, — сказала Анджелина. — Посидим немного?

Эдвард обернулся и повел ее туда. Скамейка стояла прямо под веткой, на которой от легкого ветерка покачивался фонарь. Тусклый свет мелькал у них над головами, отражаясь в воде. Пахнет водой и зеленью, отметила Анджелина. Гораздо приятнее, чем тяжелый запах множества цветов в бальном зале.

Они некоторое время сидели молча, но затем Анджелина ощутила растущий дискомфорт.

— Искренне прошу у вас прощения, — внезапно сказал Эдвард. — Мне не следовало говорить о таких личных вещах.

Темнота и относительное уединение — вот что развязало ему язык, догадалась Анджелина. Впрочем, ее радовало, что это произошло. Она чувствовала, что за какие-то несколько минут узнала о нем очень многое, пока он так неосторожно рассказывал о своих личных заботах. Ей вовсе не хотелось, чтобы он начал раскаиваться.

— А о чем тогда нужно разговаривать? — спросила она. — О погоде? О здоровье? О шляпках? Я могу говорить о шляпках целую вечность, если у вас хватит времени все это выслушать. Приехав в Лондон, я купила их тринадцать штук. Тринадцать! Можете себе представить? Но понимаете, всякий раз, купив шляпку и думая, что это самая прелестная шляпка в моей жизни, я тут же вижу другую, еще прелестнее. И что я тогда делаю? Разумеется, я просто обязана купить и ее тоже, потому что вернуть первую будет не очень красиво, а без второй я просто не могу жить. В конце концов, кто-то в мастерской сделал эту первую и будет очень обижен, если я ее верну только потому, что нашла другую, которая нравится мне больше. А потом, конечно, я нахожу еще одну, которая прелестнее той, что прелестнее первой, и я просто должна ее купить. И… ну и так далее. Я безнадежна?

Он не улыбнулся, но Анджелина почувствовала, что дискомфорт исчез и граф расслабился. Она недостаточно ясно видела его лицо, чтобы быть в этом уверенной. Может быть, ему нужен кто-то, с кем можно иногда поговорить не о книгах, а о шляпках.

— Что я вам должен на это ответить? — спросил он. — Подозреваю, вы преувеличиваете.

— Ничего подобного, — возразила Анджелина. — Тринадцать. Спросите кузину Розали. Спросите Трешема. Он принимает страдальческий вид всякий раз, как у него на столе появляется новый счет. Но он дал нам карт-бланш на покупки к моему дебюту, и теперь у него нет никаких оснований жаловаться, правильно? А все эти шляпки совершенно неотразимы. Впрочем, у меня всегда была слабость к шляпкам. Вам понравилась та, в которой я утром была в парке?

— Шляпка? — чересчур быстро переспросил он. — Я ее не заметил.

— Лжец. — Анджелина засмеялась. — Фердинанд сказал, она настолько чудовищна, что он почти устыдился меня. Но мои братья всегда прямолинейны до грубости. Когда мы были детьми, они любили надо мной ужасно подшучивать. Иногда они позволяли мне играть с ними, особенно если в игре им требовалось спасти попавшую в беду леди или завоевать благосклонность леди каким-нибудь великим отважным поступком. Но иногда они не хотели со мной играть и тогда говорили, чтобы я ждала их в каком-нибудь определенном месте, а сами убегали в другое. А потом с невинным видом спрашивали, почему я не пришла, и с огромным удовольствием рассказывали, как много интересного я пропустила.

Анджелина улыбнулась и накрыла его руку своей ладонью. Ой, Господи! Опять сделала, не подумав. Она мгновенно поняла, что совершила ужасную ошибку. Во-первых, он моментально одеревенел, хотя руку не убрал. Во-вторых, ее тотчас же бросило в жар, она задохнулась, разволновалась и уже никак не могла отдернуть руку или хотя бы легонько похлопать по его кисти и спокойно убрать свою, словно ничего предосудительного не произошло.

Ее рука осталась лежать там, где лежала. Анджелина безумными глазами уставилась на графа Хейворда.

О Боже милостивый, она ощущала это прикосновение буквально всем своим телом.

И ведь она уже не в первый раз брала его за руку — первый раз она сделала это, когда он вел ее на первый танец. И повторила, когда они выходили из столовой. Но почему-то это было совсем другим.

Он повернул свою кисть так, что они соприкоснулись ладонями. А потом сомкнул пальцы на ее руке.

Анджелина сглотнула. С трудом и так громко, что наверняка заглушила все звуки на полмили вокруг.

— Вам сказали, — спросил он вдруг, — что я должен стать основным соискателем вашей руки, леди Анджелина? И посоветовали, чтобы вы позволили мне ухаживать за вами?

Она застыла от ужаса. Он в самом деле думает, что она с ним флиртует!

Но она же этого не делает, правда?

Флирт — это так незначительно.

— Нет, — ответила Анджелина. — Нет! Все совершенно не так. Мне сообщили только, что вы пригласили меня на первый танец. Я могла и отказаться, но не видела никаких оснований для этого, потому что не знала, кто такой граф Хейворд. И никто ничего не говорил про ухаживание. Собственно, Трешем…

Но она вряд ли могла признаться, что Трешем назвал его старым засохшим пеньком, правда?

— Простите, — сказал граф. — Я ввел вас в смущение.

— Ничего подобного, — соврала Анджелина и закрыла глаза, сосредоточившись на ощущении своей руки в его.

Прохладный ночной воздух. Теплая, надежная, очень мужская рука. Самый восхитительный контраст во всем безбрежном мире.

И тут она ощутила, что ее руку подняли вверх и прикоснулись к ней губами.

Анджелина, все еще не открывая глаз, подумала, что сейчас умрет. От счастья.

— Я должен отвести вас в бальный зал, — произнес Эдвард.

Неужели должен?

Но она не сказала этого вслух. Слава Богу! И так уже натворила сегодня дел. Анджелина встала со скамейки, высвободила руку и расправила юбку.

— Это очень запоминающийся день, — жизнерадостно произнесла она, подняла взгляд и обнаружила, что он стоит всего в нескольких дюймах от нее. — Был ли он для вас таким же счастливым, как для меня? Несмотря на то что вам пришлось танцевать? Я не забуду ни единой минуты из сегодняшнего дня!

— Это был счастливый день, — сказал граф Хейворд.

Анджелина склонила голову набок — он произнес это без малейшего намека на воодушевление.

— Но самое радостное в нем то, что он уже завершился? — уныло улыбнулась она.

— Вы вольны говорить за меня все, что угодно, — отозвался он. — Но у меня не настолько дурные манеры, чтобы я мог высказать нечто подобное, леди Анджелина.

Но при этом ничего не отрицает.

— Надеюсь, — произнесла Анджелина и удивилась тому, каким задыхающимся кажется ей собственный голос, — впоследствии вы будете считать этот день более счастливым, чем сейчас. Очень надеюсь.

Она резко повернулась и быстро зашагала по дорожке в сторону террасы, сминая в кулаках юбку. Она буквально слышала, как мисс Пратт кричит ей вслед, требуя перестать шагать широко, по-мужски, и вспомнить, что она леди.

Анджелина не хотела, чтобы он догнал ее и предложил руку.

Она не хотела снова к нему прикасаться.

Пока нет.

Она просто задохнется.

Трешем и Фердинанд вечно твердили, что она никогда ничего не делает наполовину — скачет галопом на пони во весь опор; ныряет в озеро в самом глубоком месте, словно надеется донырнуть до Китая; забирается на самое высокое дерево, словно хочет добраться до облаков. Это всегда говорилось с ласковым восхищением.

Но сейчас они бы не стали ею восхищаться.

Потому что влюбиться наполовину она тоже не может.

В общем, случай совершенно безнадежный.

Нет, не безнадежный.

В один прекрасный день он ее тоже полюбит.

Страстно.

Если уж мечтать, то пусть мечта будет огромной.

Глава 8

Эдварду выпало больше половины дня относительной свободы.

Рано утром он снова поехал верхом в Гайд-парк с группой друзей, на этот раз их было пятеро, и не встретился там ни с кем из тех, кого не хотел видеть. Другими словами, ни с кем по фамилии Дадли. Он провел около часа в кабинете с секретарем, просматривая важные документы, диктуя письма, решая, что из потока приглашений следует принять, а что отклонить, выразив свое сожаление. Он посетил палату лордов и даже высказался там во время дебатов на интересующую его тему. Позже он собирался встретиться в клубе «Уайтс» с Хедли и еще одним другом и пообедать вместе. Может быть, они посидят там подольше за бокалом вина или портвейна, а потом разойдутся по домам и лягут спать.

Конечно, это всего лишь относительная свобода, потому что думать он будет не только о насущных делах.

Нужно выкроить время и поскорее нанести визит Юнис. Эдвард не мог избавиться от чувства, что просто бросил ее вчера вечером, когда Уиндроу пригласил ее на танец. Ему следовало возразить, следовало твердо пресечь наглость этого человека. Разумеется, дело не в том, что Юнис — его собственность или у него имеются на нее какие-то права, и она наверняка рассердилась бы на него, если бы он вмешался. И она настаивала, чтобы он женился на другой женщине, более подходящей ему по положению, хотя сама призналась, что после разрыва их договора чувствует себя неустроенной.

Вообще-то танец с Уиндроу обеспечил ей успех. После него она ни разу не осталась без кавалера. И это — чистая правда. И хоть она утверждала, будто презирает танцы и все прочие легкомысленные светские развлечения, однако вряд ли ей приятно постоянно подпирать стену.

В любом случае он должен ее навестить.

Но и помимо этой обязанности чувство свободы всего лишь временное, потому что он должен жениться. Должен выбрать себе невесту. Может быть, Юнис. Но ни в коем случае не леди Анджелину Дадли.

Однако он никак не мог выбросить ее из головы. Он то и дело вспоминал о ней в самые неподходящие моменты дня, и всякий раз мысли о ней были резко отрицательны. Она дерзка, болтлива, легкомысленна. Боже милостивый, она с таким энтузиазмом болтала о своих тринадцати новых шляпках! Но Эдварду пришлось признать (с большой неохотой), что она бывает и забавной, особенно когда речь заходит о ее недостатках и слабостях. И еще он не мог отделаться от ощущения, что про шляпки она начала рассказывать, чтобы развеселить его и выманить улыбку.

Что, разумеется, означало только одно — она видела в нем степенного и серьезного старикашку.

В таком случае, зачем она настояла на том, чтобы он вышел с ней сначала на террасу, а потом спустился в сад? При этом утверждала, что никто не велел ей добиваться его благосклонности. Да и с какой бы стати Трешем ей такое велел? И почему леди Палмер дала свое согласие на прогулку? Трешем его презирает!

Эдвард старался не думать о ней. Он пытался наслаждаться иллюзией свободы, дарованной ему этим днем. Но то и дело вспоминал тот миг, когда Анджелина накрыла его руку своей. Точнее, он вспоминал следующий миг, когда его затопило мощной и совершенно неожиданной волной вожделения. А чему удивляться-то? Ровно то же самое произошло и раньше, в пивном зале «Розы и короны». И он повел себя странно, забыв о своей обычной осторожности и осмотрительности — сначала повернул руку, прижав ладонь к ладони, потом сомкнул пальцы на ее кисти, а потом поднес ее к губам.

Чертовски хорошо, что она невинна, хотя и легкомысленна, иначе она бы непременно заметила…

К счастью — к великому счастью! — его разум взял верх над телом достаточно быстро, и тогда его поразила другая странность. Леди Анджелина с ним флиртовала! Но он не относится к тем мужчинам, с которыми женщины заигрывают. Во всяком случае, такие женщины, как леди Анджелина Дадли. Даже Юнис никогда с ним не флиртовала. И он понял, что у леди Анджелины мог иметься только один-единственный мотив для флирта. Хотя она и отрицала это. Но отрицала исключительно из гордости.

Всякий раз, как леди Анджелина Дадли всплывала в его голове (и нужно заметить — слишком часто), он решительно подавлял все мысли о ней. Эти мысли чертовски некомфортные, а сама она чертовски… В общем, среди женщин, на которых он ни под каким видом не стал бы жениться, леди Анджелина, безусловно, занимала первое место. Да просто была вне конкуренции. Если Юнис ему откажет, он найдет кого-нибудь еще. Вариантов уже несколько, например мисс Смит-Бенн, леди Фиона Робсон, мисс Марвелл.

В общем, Эдвард наслаждался своим свободным днем изо всех сил — точнее, частично свободным.

Домой он прибыл во второй половине дня, и дворецкий сообщил, что его бабушка пьет чай в гостиной. Эдвард сразу поднялся туда. С ней сидели его мать и Лоррейн, державшая на коленях трехлетнюю Сьюзен. Когда дверь открылась, девочка сползла с ее колен и помчалась через всю комнату к Эдварду, широко распахнув объятия и радостно сияя.

— Дядя Эдвард! — закричала она.

Он подхватил ее на руки, и девочка обхватила ладошками его щеки, выпятила губки и чмокнула.

— Ты сказал, что в первый же погожий день отведешь меня поесть мороженого, — заявила она.

Ага, любовь через буфет.

— Сказал.

Он улыбнулся.

— Сегодня погожий день! — воскликнула она. — У тебя бакенбарды колются.

— И что же мне делать? — спросил Эдвард. — Вести тебя за мороженым или позвонить лакею и велеть меня побрить?

— За мороженым! — закричала Сьюзен.

— Потерпи пять минут, — попросил он. — Дай поздороваться с твоей мамой, бабушкой и прабабушкой.

Он поставил девочку на пол и наклонился, чтобы поцеловать в щеку бабушку.

— Ты хорошеешь с каждым днем, Эдвард, — сказала та. — Мы с твоим дедом сходили бы вчера вечером на бал к Трешему, но наверняка заснули бы в первый же час. Я рада слышать, что ты не только открывал бал с леди Анджелиной Дадли, но и пригласил ее после ужина, хотя, по сути, ты оба раза не танцевал. Впрочем, все это только к лучшему. Зато вы смогли побеседовать и лучше узнать друг друга. Аделаида говорит, она очень привлекательная девушка, а Лоррейн сказала, что ты назвал ее самым прекрасным созданием из всех, кого тебе довелось увидеть.

Эдвард поморщился. Если он не ошибается, цитата точная.

— Мне понравился вечер, бабушка, — сказал он. — Но я танцевал и с другими девицами тоже.

Она отмахнулась.

— Я уже пригласила леди Палмер выпить чаю с твоим дедом и со мной завтра днем. И по совету Лоррейн — ее брата, лорда Феннера. Я знавала их бабушку по матери, хотя она и была старше меня. Леди Палмер приведет с собой леди Анджелину Дадли.

Эдвард с безрадостной уверенностью понял, что последует дальше.

— Твоя мама и Лоррейн тоже будут у нас, — сообщила бабушка. — И ты, Эдвард, обязательно должен прийти. Если погода будет хорошая, в чем я не сомневаюсь, после чая свозишь леди Анджелину покататься в парк. Ухаживать следует энергично, в особенности когда леди подходит во всех отношениях.

Эдвард открыл рот, собираясь сказать, что ни о каком ухаживании и речи не идет, и тут же его закрыл. Мать улыбалась, Лоррейн тоже, а Сьюзен дергала его за полу сюртука.

— Пойдем, дядя Эдвард, — требовала она.

— Сьюзен, — укоризненно произнесла Лоррейн, но Эдвард поднял руку, останавливая ее.

— Похоже, все леди ожидают и требуют немедленных действий, — сказал он. — Пойдем, Сьюзен. Немедленно. Точнее, как только тебя оденут для улицы.

Лоррейн встала, чтобы принести дочери уличную одежду. Сьюзен держала Эдварда за руку и даже подпрыгивала от нетерпения.

И неожиданно ему пришло в голову (впервые в жизни), что иметь своих детей — это здорово.

Но ощущение свободы улетучилось слишком быстро. Он не объяснил бабушке сразу, что все это — сплошное недоразумение, и почему-то ему казалось, что теперь это делать уже поздно.

Ну и ладно. Чай и последующее короткое катание в парке — это же не прямое заявление о намерении жениться на девушке, правильно?

Однако ему казалось, что петля затягивается все туже.

День после первого бала Анджелины оказался довольно волнующим, хотя и не таким захватывающим. Но, как объяснила кузина Розали, когда они покидали бал в абсурдно поздний час (или ранний — это с какой стороны посмотреть), Анджелине необходимо провести денек спокойно, чтобы прийти в себя после такого возбуждения.

Анджелине прислали столько букетов, что при желании ими можно было еще раз украсить бальный зал. Но к сожалению, цветов от лорда Хейворда не было. И визита он ей не нанес, зато явился маркиз Эксвич с предложением руки и сердца.

Мучительно смущаясь, Анджелина спустилась в библиотеку — на этом настоял Трешем после того, как провел полчаса с маркизом наедине. Ничего не подозревающая Анджелина в это время читала наверху новую книгу из библиотеки. Ей пришлось лично услышать предложение и лично отказать. Трешем сказал, что не собирается делать это за нее. К этому лучше сразу привыкнуть, заявил он ей потом, причем ему хватило наглости сказать это скучающим тоном. Похоже, такое будет происходить часто, до тех пор, пока она не положит этому конец, приняв одно из предложений. И будь он проклят, если станет от имени сестры отказывать серьезным, безупречным претендентам, рискуя заработать репутацию тирана.

Анджелина ответила, что обязательно положит этому конец, как только появится тот самый мужчина, только не сказала, что уже знает, кто он. Трешем просто пригвоздит ее к месту одним из своих взглядов и отпустит очередную колкость по поводу старого засохшего пенька. Вчера, ближе к концу бала, кузина Розали с удовлетворением отметила, что только граф Хейворд дважды пригласил Анджелину на танец, и оба раза она согласилась, а Трешем уставился на нее и тут же высказался.

— Да дьявол его побери, Розали! — воскликнул он. — Надеюсь, что моя сестра может выбрать кого-нибудь получше Хейворда. Неужели она обречена зевать от скуки до конца жизни? Да через пару недель она себе челюсть вывихнет!

На самом деле он не имел права говорить такое. Знает ли он вообще графа Хейворда? Кроме того, это ведь ее жизнь. И никто не просит его выходить замуж за лорда Хейворда.

Утро она провела замечательно, и не только потому, что получила огромное количество букетов от своих вчерашних поклонников (ну или поклонников ее богатства). Они с Марией и Мартой пошли в библиотеку Хукема, все втроем туда записались и взяли книги — этот долгий процесс сопровождался веселой болтовней и смехом. Потом завернули за один из высоких шкафов и нос к носу столкнулись с мисс Годдар, выбиравшей себе книги куда серьезнее. Но она тепло улыбнулась Анджелине, и та представила ее Марии и Марте. Затем по предложению Анджелины все четверо направились в чайную, расположенную на этой же улице, и провели там целый час за чаем и разговорами.

Наверное, ей не следовало выбирать в подруги Марту и Марию, уныло думала Анджелина во время чаепития, разглядывая то одну, то вторую. Пусть они совсем не похожи друг на друга, но обе невысокого роста, светленькие, изящные и очень хорошенькие. Рядом с ними она наверняка смотрится как цыганка. Не то чтобы Анджелина имела что-то против цыган, наоборот, одно время она на полном серьезе обдумывала, не сбежать ли ей из дома, чтобы присоединиться к табору, раскинувшемуся милях в двух от Актона, с их ярко раскрашенными кибитками, пестрыми нарядами и веселой, зажигательной музыкой. Но папа непременно послал бы за ней погоню, и хотя он ни разу в жизни не поднял на Анджелину руку, она боялась вызвать его гнев. Он мог убить и словом, как сейчас Трешем.

Но несмотря на очаровательную внешность, обе новые подруги ей нравились, и она им, кажется, тоже. В библиотеке они поговорили о вчерашних победах и обсудили все достоинства и недостатки своих кавалеров по танцам. Мария сочла лорда Хейворда несколько скучноватым, хотя и безупречно воспитанным. Анджелина думала, что мистер Гриддлз был бы довольно привлекательным, если бы не казалось, что у него зубов в два раза больше, чем нужно. Марта могла говорить только о мистере Гриддлзе, потому что считала его зубы самым его ценным достоянием, и Анджелине пришлось признать, что они, во всяком случае, белые.

Они рассказали друг другу, сколько букетов каждая получила сегодня утром. Больше всех получила Анджелина, но ведь бал устраивался в честь ее дебюта.

Когда к ним присоединилась мисс Годдар, разговор сделался менее легкомысленным. Они говорили о книгах. Анджелина и ее подруги предпочитали романы, но обязательно со счастливым концом, в этом сходились все трое.

— Я еще могу вытерпеть, когда во время чтения книги приходится промочить слезами дюжину носовых платков, — сказала Марта, выражая мнение всех троих, — но не выношу, когда приходится рыдать в конце, если это не от счастья. В чем смысл грустных историй? Их нужно запретить. Или хотя бы писать предупреждение на обложке, и тогда никто не будет их читать и расстраиваться.

Мисс Годдар тоже читала романы, но не часто, и тоже предпочитала счастливый конец, однако достоверный, а не такой, где все «жили долго и счастливо». А вообще она предпочитала книги образовательные, на темы, которые заставляют думать, совершенствуют ум, рассказывают что-нибудь интересное о жизни и мире.

Должно быть, она невыносимо скучна, думала Анджелина. И вообще она, наверное, противная, по самым разным причинам, а не только потому, что она друг лорда Хейворда и он называет ее Юнис. Ее отец — профессор в Кембридже, ради всего святого! Она разговаривает негромко и очень внятно. Никогда не хихикает, а если улыбается, то со спокойной теплотой, а не жизнерадостно и весело.

Но на самом деле Юнис Анджелине нравилась, поэтому девушка прислушивалась к каждому ее слову, все больше и больше расспрашивая о прочитанных книгах. Она могла побиться об заклад, что мисс Годдар и с лордом Хейвордом разговаривает о книгах. Неудивительно, что она ему так симпатична. А вдруг это больше чем просто симпатия?

Вдруг он ее любит? Это бы ее тоже не удивило.

— Вы были очень добры вчера вечером, когда заговорили за ужином с лордом Уиндроу, а потом согласились с ним потанцевать, — сказала Анджелина. — Он ужасно глупый. Наверное, лорд Хейворд рассказал вам о том, что случилось по пути в Лондон несколько недель назад? Ему пришлось настоять на том, чтобы лорд Уиндроу вел себя по-джентльменски, после того как тот повел себя как настоящий шалопай.

Марта и Мария, обе знакомые с этой историей, захихикали.

— Доброта не имеет никакого отношения к моему поведению вчера вечером, — заверила ее мисс Годдар. — Как только мы присоединились к вам, я сразу увидела, что вы вполне в состоянии справиться с манерой лорда Уиндроу ухаживать за дамой. Он и в самом деле глуп. Это весьма подходящее слово для его описания. Но еще он забавен. Должна ли я признаться, что получила много удовольствия, танцуя с ним и состязаясь в остроумии? До вчерашнего вечера мне доводилось наблюдать за такими повесами только на расстоянии.

— Двое из них — мои братья, — сказала Анджелина. — Они меня так раздражают! Но я их ужасно люблю.

— Лорд Фердинанд Дадли так красив! — произнесла Мария, с трудом подавив вздох.

Мисс Годдар тепло улыбнулась.

— Я с удовольствием с вами посидела, — сказала она. — Спасибо, что пригласили меня. Но мне уже пора домой. Тетя начнет волноваться.

И на этом все кончилось. Она ушла, и девушкам тоже пришлось подозвать горничных, чтобы отправляться домой.

— Она синий чулок, вам не кажется? — спросила Мария, когда мисс Годдар отошла достаточно далеко и уже не могла их услышать.

— Я бы не удивилась, — ответила Анджелина. — Но она мне все равно нравится.

— Но какая бедняжка, — вздохнула Марта. — Чувствует себя обязанной читать все эти ужасно скучные книги вместо романов «Минервы-пресс».

Анджелина молчала, думая про себя, что в следующий раз, когда придет в библиотеку, она возьмет одну из тех, что взяла мисс Годдар, и попробует ее прочесть.

Волнения этого дня не закончились и после того, как Анджелина отказала маркизу Эксвичу. Спустя полчаса принесли записку от кузины Розали с сообщением, что на следующий день они приглашены на чай к маркизу и маркизе Бекингем. Это дед и бабушка графа Хейворда по материнской линии, объяснялось в записке. Лорд Хейворд тоже там будет, и Анджелина должна быть готовой после чая поехать с ним на катание в парк, если позволит погода. Розали добавила, что это, безусловно, следующий шаг в их отношениях, поскольку Гайд-парк — это место, где после обеда можно увидеть многих представителей светского общества.

Интересно, чья это идея, гадала Анджелина. Его? Его бабушки? Она могла побиться об заклад, что не его. Но какая разница? Она все равно с ним встретится! Поедет с ним кататься в парк, сможет поговорить. Все увидят их вместе.

О, просто дождаться невозможно!

Она сделает все, чтобы он влюбился в нее, даже несмотря на то что похожа на смуглую цыганку.

Конечно, у нее получится.

Лишь бы не пошел дождь.

Дождь не пошел. И даже не собирался. Весь день на небе не было ни облачка.

Граф Хейворд пришел на чаепитие самым последним, но Анджелина не расстроилась. Главное, он пришел. А он не мог не прийти, ведь здесь собралась половина его семейства.

Маркиза Бекингем была невысокой изящной леди с королевской осанкой, совсем седыми волосами и с лорнетом на длинной ручке, которым она пользовалась не столько для того, чтобы что-нибудь разглядеть, сколько как дирижерской палочкой. Она завязала беседу с кузиной Розали и миссис Линд, сестрой графа, но сначала осмотрела Анджелину с головы до пят и кивнула.

— Вы ничем не похожи на свою мать, — сказала она так, словно это был комплимент. — В лице просматривается характер. И я всегда завидовала высоким дамам. Сейчас я завидую им даже сильнее, потому что начала усыхать.

Она не назвала Анджелину ни красивой, ни даже хорошенькой, но в ее словах чувствовалось одобрение.

Маркиз был высоким, худым, слегка сутулым и таким же седовласым, как и его жена. Поздоровавшись с Анджелиной и Розали, он вернулся к жаркой политической дискуссии с мистером Линдом, оказавшимся правительственным министром.

Вдовствующая графиня Хейворд, с интересом отметила Анджелина, сидела чуть в стороне с кузеном Леонардом. Пять лет назад, когда графиня только начала выезжать, они вроде бы почти составили пару, рассказала ей Розали в карете по дороге сюда, но потом появился покойный лорд Хейворд, и она влюбилась в него. А Леонард с тех пор не посмотрел ни на одну леди. Во всяком случае, ради брачных отношений, ведь ему уже почти тридцать.

Все эти пять лет Розали не испытывала добрых чувств к графине. Но так много глупых юных леди влюбляются в красивых шалопаев, объяснила она, выходят за них замуж, наверняка с твердым убеждением, что сумеют их исправить, а потом жалеют об этом до конца жизни.

— Я очень надеюсь, Анджелина, — сказала она, — что у тебя больше здравого смысла и ты не допустишь, чтобы подобное случилось с тобой. Я очень довольна, что лорд Хейворд проявляет к тебе интерес, что бы там Трешем ни говорил.

Графиня-мать и виконт Овермайер со своей женой, тоже сестрой лорда Хейворда, вовлекли Анджелину в разговор сразу же, как только все закончили обмениваться приветствиями. Правда, виконт сел чуть поодаль, объяснив это тем, что подхватил легкую простуду и не хочет заразить ни леди Анджелину, ни тещу. Все трое очень внимательно относились к тому, что она говорит, что Анджелине льстило, и все трое засыпали ее комплиментами по поводу успеха на балу. Виконт выразил надежду, что она не сильно повредила лодыжку, и предложил даже сейчас, пока она сидит, положить ногу повыше.

Вчера вечером лорд Хейворд спрашивал, не советовали ли ей поощрять его ухаживания, вспомнила Анджелина. Может быть, на него давили сразу три поколения его семьи? Вряд ли в этом есть что-то удивительное. Розали говорила, что ему нужна невеста, так как у них не осталось ни одного наследника по прямой линии; брат до своей безвременной смерти успел стать отцом всего одной дочери. А Анджелина на брачной ярмарке этого года является, пожалуй, самой подходящей невестой.

И тут появился он, выглядел прямо великолепно… аккуратным в хорошо сидевшем сюртуке из темно-зеленого сукна высшего качества, панталонах из буйволовой кожи и высоких гессенских сапогах. Короткие волосы слегка примялись под шляпой.

Анджелина улыбнулась ему, когда он поклонился всем сразу, и с нетерпением стала ждать, когда он поговорит сначала с невесткой и кузеном Леонардом, потом со своей бабушкой и кузиной Розали, а потом, довольно долго, с дедом и мистером Линдом. Но, в конце концов, он подошел к их группке и сел рядом со своей сестрой.

— Общаешься с собственными мыслями, Кристофер, да? — поддразнил он сидевшего поодаль виконта.

— Пытаюсь никого не заразить своей простудой, Эдвард, — объяснил зять. — Ты же знаешь, плохое здоровье — мой крест в этой жизни, но я стараюсь нести его терпеливо и ограждать других, в особенности леди, от моих болячек.

— Это достойно восхищения, — добродушно произнес лорд Хейворд. Леди Овермайер налила ему чашку чаю. — Спасибо, Джулиана.

В течение следующего получаса он почти не смотрел в сторону Анджелины, хотя в общей беседе участвовал. Но она не возражала. На небе по-прежнему не было ни облачка.

Наконец графиня встала. Кузен Леонард тоже поспешно вскочил.

— Мама, — обратилась она к свекрови, — лорд Феннер прибыл сюда в открытом ландо и только что пригласил меня покататься с ним в парке. Вы не будете возражать, если вам придется вернуться домой в одиночестве?

— Или вы пожелаете поехать с нами, мэм? — любезно осведомился кузен Леонард.

— В открытом экипаже человек ничем не защищен от солнца, — ответила графиня-мать, улыбаясь обоим, — а у меня нет с собой зонтика. Благодарю, лорд Феннер, но я с удобством вернусь домой в собственной карете. Эдвард был достаточно добр, чтобы доставить ее в Лондон из Уимсбери-Эбби. Поезжай, Лоррейн, пусть прогулка доставит тебе удовольствие.

Похоже, это был знак графу Хейворду.

— Леди Анджелина, — произнес он, поднявшись с дивана и наконец-то глядя прямо на нее, — не доставите мне удовольствие покатать вас в парке? Я на двуколке.

На двуколке. Анджелина никогда в них не ездила, в деревне они не очень приняты. Но она всегда считала их самыми шикарными экипажами, хотя они довольно опасны и люди, которые правят ими недостаточно осторожно и умело, нередко гибнут. Впрочем, она могла держать пари на то, что лорд Хейворд никак не может оказаться неосторожным или невнимательным.

Анджелина ослепительно улыбнулась.

— Какая восхитительная мысль! — сказала она. — Благодарю вас, лорд Хейворд, мне хочется этого больше всего на свете. Можно, кузина Розали?

Розали одобрительно кивнула.

— Будь осторожен, не гони слишком быстро, Эдвард, — предупредил виконт Овермайер. — Сегодня день кажется теплым, но когда едешь быстро, становится холодно. Ты же не захочешь, чтобы леди Анджелина простудилась.

— Спасибо, Кристофер, — отозвался лорд Хейворд. — Я вспомню этот совет, если вдруг испытаю внезапный порыв подстегнуть лошадей.

Анджелина едва не расхохоталась, но удержалась, чтобы не задеть чувства виконта, который говорил совершенно серьезно и беспокоился о ее здоровье.

— Благодарю, лорд Овермайер, — произнесла она, улыбаясь виконту. — Но я доверяю лорду Хейворду и не сомневаюсь, что он будет очень заботиться обо мне.

— Это одно из самых замечательных качеств Эдварда, — сказала его сестра. — Ему можно полностью довериться, леди Анджелина.

— Мы сейчас же уходим, — заявил лорд Хейворд, — пока меня не причислили к лику святых.

Он наклонился и поцеловал бабушку в щеку.

Глава 9

Эдвард с беспокойством думал, что сделал откровенное публичное заявление. Ведь дважды ангажировать леди на танец на ее дебютном балу — причем открывать с ней этот бал, — сидеть за одним столиком во время ужина, а два дня спустя, прекрасным весенним днем, когда абсолютно все будут на улице, пригласить покататься в парке на высоком сиденье новенькой, с иголочки двуколки — это что-то да значит.

С таким же успехом он мог бы опубликовать в завтрашних газетах объявление о помолвке или написать приглашения на свадьбу и разослать их всем подряд. Мог назначить церемонию в часовне Святого Георгия на Ганновер-сквер и заказать свадебный завтрак. А заодно привести в порядок детскую.

— Как же это чудесно! — воскликнула леди Анджелина Дадли, когда они ехали в двуколке, пробираясь сквозь множество карет и экипажей, устроивших модную послеобеденную прогулку в Гайд-парке.

— Вы в первый раз катаетесь в парке? — спросил Эдвард.

Разумеется, однажды она уже совершила верховую прогулку по Роттен-роу, но это, конечно, совсем другое дело.

— О да, — ответила Анджелина. — Ни Трешем, ни Розали не позволяли мне появляться здесь до тех пор, пока я не начну выезжать, а вчера Розали настояла на том, чтобы я отдохнула. Впрочем, я пошла в библиотеку Хукема. О, и там встретила мисс Годдар, и мы вместе пошли в чайную и проболтали целый час. А днем маркиз Эксвич нанес визит Трешему. Такой глупец, пришел делать мне предложение! О, смотрите, вон там… как его зовут? Вчера вечером он пригласил меня на третий танец. Сэр Тимоти Биксби, вот как. А леди, которая с ним, танцевала с Фердинандом. Я не могу… Здравствуйте! — повысила она голос.

Они остановились на несколько мгновений, чтобы обменяться любезностями с Биксби и мисс Коулмэн.

Эксвич, думал Эдвард. Должно быть, ему уже пятьдесят. Сколько раз он был женат? Дважды? Трижды? И сколько у него детей? Шесть? Восемь? Восемнадцать? Очевидно, все дочери.

— Вы приняли предложение? — спросил он, когда двуколка поехала дальше.

Анджелина с недоумением посмотрела на него, но тут же заулыбалась.

— От лорда Эксвича? — фыркнула она. — О нет. Он же носит корсет!

Видимо, это достаточно уважительная причина, чтобы отклонить брачное предложение. И скорее всего действительно уважительная.

Она пила чай с Юнис? Сам он так до сих пор к ней и не сходил.

Им потребовался час, чтобы объехать круг. Практически все гуляющие здесь были на балу у Трешема, поэтому пришлось поздороваться с каждым, осведомиться у каждого о здоровье и сообщить каждому, какой сегодня чудесный день, на случай если сами они не заметили.

И все откровенно рассматривали Эдварда и Анджелину с задумчивостью во взоре. Двое его знакомых даже подмигнули ему!

— Должно быть, вы уже хотите вернуться домой, — сказал наконец он. — Я вас…

— О нет! — Анджелина повернула к нему испуганное лицо. — Не может быть, что уже пора возвращаться! Мы почти ничего в парке не увидели.

Разве она не знает, что это и не предполагается? Гайд-парк большой.

— Хотите, чтобы я вас еще немного покатал? — уточнил Эдвард.

— О да, прошу вас. Но нельзя ли найти менее оживленное место?

— Ну, разумеется, — ответил Эдвард и, выехав из толпы, повернул на тихую аллею, скорее удаляющуюся от парковых ворот, чем ведущую к ним.

На виду у половины светского общества.

Мог бы сразу разослать приглашения на прием по поводу первых крестин.

Анджелина раскрыла над головой зонтик — абрикосового цвета в тон муслиновому платью. Правда, есть учесть размер ее шляпы, Эдвард так и не понял, с какой целью.

— Лорд Хейворд, — обратилась она к нему, — вас вынудили ухаживать за мной?

— Вынудили? — переспросил он.

— Наверное, это неправильное слово, — поспешно сказала Анджелина. — Никто не смог бы вынудить вас делать то, чего вы не хотите. Но вас… уговаривают? Убеждают за мной ухаживать?

Два вечера назад он задал ей тот же самый вопрос, но она все отрицала. Теперь Эдвард понял почему. Боже милостивый, это вовсе не тот вопрос, на который ему хотелось бы ответить!

— Вы имеете в виду мою бабушку, мать и сестер? — уточнил он. — Полагаю, они такие же, как и все прочие родственницы-дамы. Все они хотят, чтобы я счастливо устроился в жизни. Хотят, чтобы я обеспечил преемственность. Стремятся подобрать для меня самую подходящую невесту, считая, что сам я этого сделать совершенно не способен.

— А я подходящая невеста? — спросила Анджелина.

— Безусловно. Вероятно, самая подходящая.

Двое ребятишек на широкой лужайке бегали за мячом. На траве чуть поодаль сидела леди. Больше никого видно не было.

— А если бы вам пришлось выбирать, — спросила Анджелина, — без необходимости угодить родственницам, вы выбрали бы девушку неподходящую? Или менее подходящую?

О Господи.

— Леди Анджелина, — решительно произнес Эдвард, — мне кажется, это крайне неуместная тема для беседы.

Она покрутила зонтик и рассмеялась:

— Вы бы никогда не выбрали себе неподходящую невесту. Вы весьма добродетельный джентльмен. Вы верны своему долгу и никогда не будете слушаться сердца — только разум. Вы никогда не сделаете ничего импульсивного. Никто никогда не увидит вас на дереве, в то время как разъяренный бык роет землю внизу.

— Да, я действительно зануда, — сказал Эдвард, с беспокойством отметив раздражение в ее голосе. — Пора отвезти вас домой.

— Но нет ничего занудного, — отозвалась Анджелина, — в том, чтобы быть добродетельным, послушным долгу и вести себя со взвешенной рассудительностью. И ничего занудного в том, чтобы быть джентльменом. Мы в самом деле должны возвращаться домой? Вокруг так прелестно, и я в первый раз в жизни катаюсь в двуколке, и мне это ужасно нравится! Как вам моя шляпка?

Она опустила зонтик. Эдвард повернулся и посмотрел на нее.

— Это одна из тринадцати? — спросил он.

— Номер восемь, — ответила Анджелина. — И вообще их четырнадцать. Я вчера вечером сосчитала, оказалось, что их на одну больше, чем я думала.

— Мне казалось, — произнес Эдвард, — что вы покупали каждую новую шляпку, потому что она была лучше, чем предыдущая. Так почему же вы надели номер восемь, а не номер четырнадцать?

Анджелина широко улыбнулась:

— Я это сказала просто для того, чтобы что-нибудь сказать. Я часто так делаю. И я обожаю все свои шляпки, за исключением, наверное, розовой. Я ее купила, потому что мне понравился оттенок розового и до сих пор нравится. Но на ней нет никаких украшений. Она скучная. Придется что-нибудь с ней сделать, если я захочу ее когда-нибудь надеть. А если я ее никогда не надену, это же будет ужасно пустая трата денег, правда? Но вы не ответили на мой вопрос. Думаю, вы слишком вежливы, чтобы честно признаться — шляпка отвратительная. Мои братья не настолько тактичны.

— Неужели мое мнение так важно для вас? — поинтересовался Эдвард.

Анджелина подумала.

— Нет, — призналась она. — У меня всегда был отвратительный вкус в одежде. В основном он сосредоточен на шляпках. Я еще могу иногда принять совет насчет платьев и других предметов туалета. А иногда нет. Но шляпки я всегда выбираю сама!

— Кто говорит, что у вас отвратительный вкус? — спросил Эдвард.

— Кроме моих братьев? Ой, да все. Мои гувернантки — все до единой.

Она мельком взглянула на Эдварда и снова подняла зонтик над головой, но тут же передумала и положила его на колени.

— Моя мать.

И он внезапно понял кое-что про нее — нечто, чего предпочел бы не знать. Где-то глубоко под ярким шумным блеском, бывшим Анджелиной Дадли, скрывалась ранимость.

Говоря «моя мать», она буквально прошептала эти слова.

Ее мать сказала, что у нее дурной вкус? Ее мать, бывшая исключительной красавицей и обладавшая безупречным вкусом? Эдвард ее помнил. Да разве ее можно было забыть, раз увидев?

— У вас прекрасные шляпки, леди Анджелина, — произнес он. — И эта тоже. И та, что вы надевали утром, катаясь верхом по Роттен-роу. Она тоже одна из четырнадцати?

— Та? — переспросила Анджелина. — О нет. Это старая шляпка, и я надела ее, чтобы не замочить волосы перед представлением королеве. Старая любимица.

— Она привлекла внимание, — заметил Эдвард. — И о ней тоже будут много говорить. Осмелюсь заметить, и об остальных тринадцати тоже, как только вы их наденете, даже о розовой, если ее оттенок хоть немного похож на оттенок того платья, в котором вы были по пути в Лондон.

— Почти совершенно такой же, — ответила Анджелина и рассмеялась. — Все будут говорить, какой у меня отвратительный вкус. Но мне все равно. Я люблю свои шляпки.

Эдвард повернул двуколку на дорожку, идущую параллельно прудам Серпентайна.

— В конечном итоге, — произнес он, — только это и имеет значение. Главное, что вы их любите. И со временем произойдет довольно странная вещь: постепенно ваши шляпки начнут ассоциировать с вами, и люди начнут жадно ждать новых. А некоторые станут ими восхищаться. Кое-кто даже будет завидовать и подражать вам, потому что решит, будто именно шляпки придают вам живость и блеск, так отличающие вас от всех остальных. И разумеется, ошибутся. Шляпки ничего не добавят к их характерам. Вы не должны отступать и прислушиваться к тому, что остальные считают модным и сделанным со вкусом, если вы предпочитаете что-то другое. Лучше быть законодателем моды, чем ее скучным подражателем.

Боже праведный, неужели он и вправду верит в то, что говорит? Или просто дает ей ужасный совет?

— Даже если никто за мной не последует? — спросила Анджелина, глядя на него смеющимися глазами.

— Даже в этом случае, — подтвердил он. — В этом параде вы будете единственным участником. Зато смотреть на вас будут все. Каждый любит парады.

Улыбка Анджелины смягчилась. Она резко повернула голову и посмотрела перед собой. Эдварду приходилось следить за лошадьми и за дорогой — на ней опять появились экипажи. Но он все равно отчетливо ощущал, что глаза Анджелины блестят вовсе не от смеха. И когда она заговорила, в голосе смеха тоже не было.

— Я на всю жизнь запомню то, что вы мне сказали. Я буду законодательницей мод, даже если никто за мной не последует.

— Кто-нибудь обязательно последует, — отозвался он и понял, что прав. Это в природе лидера.

Они одновременно повернули головы, и взгляды их встретились. В глазах Анджелины блестели слезы. Они не вскипали и не собирались переливаться через край, но все равно были.

И вдруг, как раз перед тем, как Эдвард снова перевел взгляд на дорогу, в глазах Анджелины заплясали озорные искорки.

— Но вы так и не ответили на мой вопрос. Нравится вам моя шляпка, лорд Хейворд, или нет?

— Я думаю, это самая отвратительная вещь из всех, когда-либо мной виденных, — сказал он. — За исключением, пожалуй, той, в которой вы тогда ездили верхом.

Анджелина весело расхохоталась. Многие головы тут же повернулись в их сторону, а Эдвард невольно улыбнулся.

Боже милостивый, неужели он начинает испытывать к ней симпатию?

Да это же ходячая болтливая катастрофа! Она последняя женщина на земле, отношения с которой требуются такому степенному и серьезному старикашке, как граф Хейворд.

Его мысли метнулись к Юнис.

Ну да, ему нравится ее чувство юмора — в смысле, леди Анджелины. Приходится это признать. И в его жизни в самом деле слишком мало веселья. Похоже, для него просто не хватает места.

Эдвард повернул двуколку в сторону Гросвенор-сквер и Дадли-Хауса. У него возникло неприятное ощущение, будто он ввязывается во что-то, из чего будет очень трудно выпутаться. Даже невозможно.

И еще неизвестно — он только ввязывается или уже ввязался.

— Я лишь надеюсь, что на этот раз она получила урок, — сказала кузина Розали. — Я уверена, что брак у нее был не из счастливых.

— Думаю, — ответила Анджелина, — что она к нему искренне привязана.

Сегодня днем у леди Бекингем они сидели в стороне от остальных, а когда потом катались в парке, то выглядела она очень счастливой.

Они беседовали о графине Хейворд, разбившей сердце кузена Леонарда пять лет назад. По словам Розали, судьба подарила ей второй шанс и возможность все исправить.

— Боюсь даже представить, — добавила Розали, — что с ним будет, если она снова разобьет ему сердце.

Кузен Леонард почти полностью облысел. Кроме того, он являлся обладателем бесконечного носа. Но все равно он был добрым джентльменом с приятной внешностью, и Анджелина считала, что даже такой красавице, как графиня Хейворд, повезет, если они поженятся. Но конечно, существует еще такое понятие, как предубежденность к семейной жизни.

— Надеюсь, этого не произойдет, — ответила Анджелина.

Они ехали в карете, возвращаясь из театра, куда их пригласил в свою ложу кузен Леонард. Вечер прошел славно, и это не говоря о новизне впечатлений — видеть пьесу на сцене вместо того, чтобы просто читать ее в книге, что Анджелина всегда находила ужасно скучным, а мисс Пратт утверждала, что это единственный способ оценить хорошую драму.

Театр был полон зрителей, и Анджелина насмотрелась вдоволь — и, конечно, показала себя. Некоторые заходили к ним в ложу во время антракта и говорили комплименты. Лорд Уиндроу изогнул одну из своих подвижных бровей, глядя на нее с противоположной стороны зрительного зала, и склонил голову в преувеличенно почтительном поклоне. Графа Хейворда не было. Зато была Марта Хэмлин, они издалека помахали друг другу веером и радостно улыбнулись.

Перед тем как они покинули театр, кузен Леонард предложил еще кое-что, и это сделало вечер совершенно незабываемым. Он собирал компанию, чтобы провести вечер в Воксхолл-Гарденз, и надеялся, что они будут его гостями. Эта мысль пришла ему в голову во время сегодняшнего катания в Гайд-парке, когда леди Хейворд упомянула, что не была там по меньшей мере три года и очень бы хотела снова посетить сады.

Воксхолл-Гарденз!

Одной мысли об этом хватило, чтобы Анджелина пришла в безумный восторг. Это же самый знаменитый парк в целом мире! Во всяком случае, в Британии. Насчет целого мира Анджелина немного сомневалась. Там есть павильон, и частные ложи, и изысканная еда. Там музыка, и танцы, и фейерверки, и широкие аллеи, и тенистые тропинки. На деревьях лампионы, а на лодках можно переправляться через реку.

Но мало того что она туда поедет. Вечер устраивался ради развлечения леди Хейворд. Однако сама леди Хейворд несколько беспокоилась из-за того, что создавалось впечатление, будто ей все равно, что она ведет себя бессердечно по отношению к семье покойного мужа, и тогда Леонард решил устроить семейный прием — точнее, прием для двух семейств. Может быть, сказал он, Трешем и Фердинанд тоже к ним присоединятся.

Но граф Хейворд там точно будет, думала Анджелина, мечтательно глядя в темноту за окном кареты. Граф и Воксхолл, и все в один вечер!

— Надеюсь, — произнесла вдруг Розали, словно подслушала мысли Анджелины, — граф Хейворд примет приглашение Леонарда поехать в Воксхолл. Он тебе нравится, Анджелина? Ты хорошо покаталась с ним сегодня в парке?

Он позволил ей носить те шляпки, которые ей нравятся. Не то чтобы ей требовалось разрешение или что-то в этом роде, но он дал ей почувствовать, что продолжать их носить — это правильный поступок, и будет неправильно, если она склонится перед общественным мнением.

Он сказал что-то еще. Анджелина немного подумала, извлекая из памяти его точные слова: «Кое-кто даже будет завидовать и подражать вам, потому что решат, будто именно шляпки придают вам живость и блеск, так отличающие вас от всех остальных».

…живость и блеск, так отличающие вас от всех остальных.

Никто никогда не говорил ей и вполовину столь приятных вещей.

И еще он посоветовал устанавливать моду, а не следовать ей, даже если ни один человек за ней не пойдет.

Но самое чудесное воспоминание этого дня — о, больше, чем просто чудесное! — это то, как он с ней пошутил. И это была шутка, а не оскорбление, как получается, когда что-нибудь подобное говорят ей Фердинанд или Трешем.

«Я думаю, это самая отвратительная вещь из всех, когда-либо мной виденных, — сказал он, когда Анджелина потребовала высказать свое мнение по поводу ее великолепной, зеленой с оранжевым шляпы. — За исключением, пожалуй, той, в которой вы тогда ездили верхом».

А потом, когда она искренне хохотала над этими неожиданными словами, он улыбнулся. Правда-правда. Настоящей широкой улыбкой, от которой засияли его голубые глаза и появилась ямочка на правой щеке.

— О да, — ответила Анджелина на вопрос Розали, — это самое прелестное место в мире для катания в солнечный день. Хотя подозреваю, что Воксхолл вечером будет еще прелестнее. — Она посмотрела на уличный фонарь, на мгновение прорезавший тьму, и добавила: — И да, граф Хейворд мне нравится.

— Я рада это слышать, — оживленно ответила Розали. — Хотя, конечно, есть много других джентльменов, достойных твоего внимания, если при дальнейшем знакомстве выяснится, что он нравится тебе недостаточно. Надеюсь, я не отношусь к тем дуэньям, которые рассчитывают, что их подопечная выскочит замуж за первого же джентльмена, попавшегося ей на глаза.

— Я знаю, — сказала Анджелина. — Мне очень повезло, что у меня есть вы, кузина Розали. Нет, больше чем повезло. Я просто счастлива.

Счастливее, чем если бы ее собственная мать представила ее обществу и вывела на рынок невест? Но Анджелина даже не пыталась ответить на этот вопрос. Какой смысл? Мама умерла.

Кузина Розали потрепала ее по руке.

«Думаю, это самая отвратительная вещь из всех, когда-либо мной виденных. За исключением, пожалуй, той, в которой вы тогда ездили верхом».

Анджелина украдкой улыбнулась в темноту.

Проклятие, подумал Эдвард на следующее утро, открывая приглашение. Лоррейн предупредила, что оно непременно придет. Воксхолл!

Место, знаменитое своим блеском, вульгарностью, искусственностью. Он никогда там не был. И никогда не хотел побывать, да и сейчас не хочет. Трудно придумать другое место, в которое бы ему так не хотелось ехать.

Но придется.

Вчера вечером, перед обедом, Лоррейн едва не расплакалась в гостиной, заговорив о посещении Воксхолла. Сам Эдвард, его мать, Альма и Огастин тоже сидели там.

— Прошло чуть больше года после смерти Мориса, — говорила она. — Я не хочу оскорблять вас или показаться невнимательной, или… или слишком быстро погрузившейся в целый ворох светских удовольствий, или дать понять, что у меня появился… поклонник. Пожалуйста, поедемте все в Воксхолл, и уговорите Джулиану с Кристофером, чтобы это был обычный семейный выезд.

— Сомневаюсь, что Кристофер рискнет подвергнуться опасному ночному воздуху или тому, что дым от фейерверков заполнит ему легкие, — произнес Огастин, смеющимися глазами посматривая на Эдварда. — Разве только Джулиана убедит его, что это безопасно, или скажет, что поездка в Воксхолл необходима для ее здоровья. Тогда может получиться. Когда дело касается Джулианы, он сразу глупеет.

Мать Эдварда встала и крепко обняла Лоррейн.

— Лоррейн, — сказала она, — никто не мог бы стать лучшей женой моему сыну и лучшей матерью моей внучке. Но Морис мертв, а ты жива. Нельзя позволить править собой чувству вины или страха за то, что мы решим, будто ты не верна его памяти. Заверяю тебя, это не так. Но Воксхолл! Дорогая моя! Это для молодежи. Я-то уж точно туда с вами не поеду. А вот Альма и Огастин поедут наверняка, и, полагаю, Джулиана с Кристофером тоже. И Эдвард, разумеется.

Разумеется. Разумеется, он поедет, и, разумеется, он должен. Не только потому, что мать не оставила ему возможности выбора, но еще и потому, что любит свою невестку и видит, что она искренне расположена к Феннеру, а он к ней. Феннер — человек уравновешенный. Это вам не второй Морис.

Стало быть, долг зовет. О, и привязанность тоже. Долг не препятствует любви, напротив, он вряд ли может существовать без любви, подталкивающей его вперед.

Значит, он поедет. В Воксхолл — в одно из самых нежеланных мест. И он почти уверен, что леди Анджелина Дадли будет среди гостей. Раз Феннер приглашает всю семью Лоррейн, логично, что он пригласит и свою тоже. И, дьявол все забери, вместе с сестрой там будет и герцог Трешем.

— Пошли подтверждение вот на это, — сказал он секретарю, помахал приглашением и бросил его на стол.

Она влюбится в Воксхолл. От восторга она будет болтать без умолку. Он уже представлял себе эту картинку. Леди Анджелина Дадли — это вам не Лоррейн. Лоррейн будет проявлять свою радость более спокойно, более достойно, более благопристойно.

Глава 10

Анджелина, выпрямившись, сидела в небольшой лодке, плывущей через Темзу, и мечтала только о том, чтобы ее чувства распахнулись еще шире, чем сейчас, чтобы она могла вобрать в себя все виды, звуки, запахи и прикосновения и запомнить их на всю жизнь.

Впрочем, вряд ли она когда-нибудь их забудет.

Наступил вечер, стемнело. Но мир — ее мир — не лишился света. Скорее, темнота только подчеркивала сияние многих дюжин разноцветных фонариков в Воксхолле на противоположном берегу и их отражение в реке, дрожавшее на поверхности воды. Вода плескалась о борта лодки одновременно с плеском опускающихся в реку весел лодочника. Кроме плеска воды, были слышны отдаленные голоса. Она плывет в Воксхолл — наконец-то! Казалось, день тянулся бесконечно. Прохладный воздух коснулся голых рук. Анджелина слегка вздрогнула, но скорее от возбуждения, чем от холода, и поплотнее закуталась в шаль.

На лодке настоял Трешем, хотя рядом находился мост, по которому можно было со всеми удобствами проехать в карете. Анджелина очень радовалась, что он настоял. И все еще удивлялась, что он принял приглашение кузена Леонарда. Она знала, что он уже собирался отказаться, но тут услышал, что Белинда, леди Иган, кузина Леонарда и Розали по материнской линии, неожиданно вернувшаяся в город на прошлой неделе, тоже присоединится к гостям. Муж леди Иган примерно год назад сбежал в Америку с ее же горничной, и Анджелине не терпелось познакомиться с ней. Она очень надеялась, что та не окажется мрачной, униженной и горюющей. Это расстроит кого угодно.

Трешем лениво раскинулся на скамейке рядом с Анджелиной, опустив руку в воду, и смотрел не на огни, а на сестру.

— У тебя несолидный вид, Анджелина, — произнес он. — Ты едва не лопаешься от нетерпения. Неужели ты не слышала про апатию? Модную апатию? О том, что выглядеть нужно утомленной и пресыщенной, словно тебе сто лет и ты уже видела и пережила все, что стоит увидеть и пережить?

Конечно, она об этом слышала и даже видела. Многие светские люди, как мужчины, так и женщины, почему-то считали, что вялая пресыщенность придает им зрелый, умудренный вид, хотя на самом деле они выглядели просто глупо. Трешем до определенного предела тоже вел себя так, но от глупого вида его избавляла атмосфера темной угрозы, всегда окутывавшая его, словно облаком.

— Мне неинтересно следовать моде, — ответила Анджелина. — Предпочитаю диктовать ее.

— Даже если никто за тобой не последует? — спросил он.

— Даже тогда.

— Молодец, — сказал Трешем, и в его голосе прозвучала редкая нотка одобрения. — Дадли никогда не шли за толпой, Анджелина. Они позволяли толпе идти за собой, если та захочет. Или нет, если та не пожелает.

Потрясающе, подумала Анджелина. Просто потрясающе. Трешем и граф Хейворд хоть в чем-то согласны между собой. Впрочем, если сказать об этом Трешему, он умрет от ужаса.

— Полагаю, ты знаешь, почему тебя пригласили сегодня вечером? — осведомился он.

— Потому что Леонард наш кузен? — уточнила она, не отрывая взгляда от огней, с каждой минутой становившихся все ослепительнее и волшебнее.

А если прищуриться, то и вовсе блистательными.

— Потому что леди Хейворд и ее семейство выделили тебя как самую подходящую невесту для Хейворда, — поправил он ее. — И по какой-то причине, ускользающей от моего понимания, Розали тоже рвется заключить этот брак. Мне всегда казалось, что она женщина разумная, но, похоже, сватовство ужасно искажает женский взгляд на мир. Будь осторожна, Анджелина, или, того и гляди, граф лично появится в Дадли-Хаусе и будет просить твоей руки. А ты уже знаешь, как «приятно» отказывать нежеланным женихам.

После маркиза Эксвича были еще двое. И со вторым получилось особенно неловко. Когда Трешем пришел в гостиную и сообщил, что в библиотеке ждет сэр Дунстан Лэнг с предложением руки и сердца, она не сумела сопоставить имя с лицом. А спустившись вниз и смутно припомнив, как танцевала прошлым вечером с молодым джентльменом, который сейчас стоял в библиотеке с таким видом, словно галстук на нем завязывал безжалостный лакей-садист, она забыла, как его зовут.

«Неловкость» — недостаточно сильное слово для описания того, что она тогда почувствовала.

— Я буду осторожна, — пообещала Анджелина.

— Зевота всемогущая — вот что мне будет обеспечено, если он станет моим зятем, — произнес Трешем. — Представляю, каково иметь его мужем. Хотя нет, этого я даже представить себе не могу, да и пытаться не буду.

— Почему ты его так сильно не любишь? — спросила Анджелина.

— Не люблю? — удивился он. — В нем нечего любить или не любить. Он просто невыносимо скучный человек. Жаль, что ты не знала его брата, Анджелина. Вот это был человек, с которым стоило познакомиться. Хотя замечу, я бы не обрадовался твоему с ним знакомству — во всяком случае, с точки зрения брака. Он, конечно, был дьявольски хорошим парнем, но не из тех, кому можно отдать свою сестру.

Странно, думала Анджелина, что он не хочет выдать ее за человека, подобного самому себе, и в то же время не хочет, чтобы она вышла замуж за кого-нибудь более достойного вроде лорда Хейворда. А потом начала гадать, будет ли она чувствовать себя так же, когда Трешем начнет выбирать себе невесту. Неужели она решит, что все они недостаточно хороши для него?

Или начнет советовать каждой леди держаться от него подальше?

И полюбит ли он когда-нибудь? В этом Анджелина сомневалась. От этой мысли ей стало грустно, а уж грусть ей требовалось сегодня вечером меньше всего. Вот и лодка причалила к берегу. Трешем выпрыгнул из нее еще до того, как она полностью остановилась, и протянул Анджелине руку, и сердце ее бешено заколотилось.

Они вошли в сады и окунулись в их волшебство. Они шли по широкой аллее, заполненной отдыхающими в прекрасном настроении — тут не было никакой апатии. Зато были разговоры, и смех, и деревья по обеим сторонам аллеи, а на ветвях висели разноцветные фонарики. И хотя ветерок дул прохладный, Анджелина ему радовалась, потому что он слегка раскачивал фонарики и разноцветные дуги света качались вместе с ними, плясали среди ветвей и на дорожке. А высоко вверху, если запрокинуть голову, было черное небо, испещренное звездами. Анджелина чуяла запах деревьев — и еды. Где-то впереди играл оркестр.

А потом они подошли к павильону с рядами открытых лож и еще одним полукругом лож возле площадки, определенно предназначенной для танцев, и Розали уже махала им из одной из лож, и кузен Леонард встал, чтобы поздороваться с ними и провести на места, и там уже сидели все-все. Разумеется, Анджелина и Трешем пришли самыми последними из всей компании. Ее первый бал был, вероятно, единственным событием в его жизни, куда он явился рано. В ложе сидели графиня Хейворд и мистер и миссис Линд, виконт и виконтесса Овермайер, Фердинанд, кузина Белинда, хотя вообще-то никакая она им не кузина.

И граф Хейворд.

Внезапно возбужденное предвкушение, которое Анджелина испытывала весь день, и восторг от того, что они переплывали через реку, и восхищение первыми впечатлениями от Воксхолла слились воедино и сосредоточились на единственном человеке, самом спокойном из всех, одетым скромнее всех. Он вежливо поклонился им, не сказав ни слова, но это ничего не значило. Она не могла смотреть на него объективно. Она видела его сердцем, и сердце ее пело от счастья.

Но это всего лишь мгновенный прилив чувств. Анджелина не собиралась опозорить себя, выставив чувства напоказ.

Анджелина радостно улыбнулась всем сразу. Она много лет не видела леди Иган, вероятно, с самой свадьбы Розали. Блондинка, слегка полноватая… наверное, более правильное слово — «пышная». И красивая какой-то вялой красотой — с полными надутыми губками и глазами, точнее, веками, напомнившими ей лорда Уиндроу. Томный взгляд. Если она чувствовала себя униженной или оскорбленной изменой лорда Игана, то прекрасно это скрывала.

Почему лорд Иган сбежал с горничной? Теперь, увидев его жену, Анджелина думала, что скорее та сбежала бы с лакеем. Но внешность обманчива. В любом случае все это очень скандально, а потому крайне интригующе.

Анджелина обнаружила, что сидит, причем без всяких маневров со своей стороны, между мистером Линдом и графом Хейвордом, и вечерний воздух внезапно перестал быть прохладным, а сделался весьма теплым и заряженным энергией — с правой стороны, той самой, где совершенно случайно сидел граф. Анджелина не пыталась разговаривать только с ним (а он с ней). Разговор шел общий, очень оживленный и охватывал множество тем — политику, как внутреннюю, так и внешнюю, музыку, искусство и сплетни. Он не имел ничего общего с пресными разговорами в деревне. Анджелину он просто восхищал. Как чудесно слышать такие разговоры и как многому можно из них научиться! Куда большему, чем во время урока в классе, пусть даже в этом есть какое-то противоречие.

— Мне кажется, — произнесла она, — что за месяц в Лондоне я научилась куда большему, чем за все годы, проведенные с гувернантками.

— Учеба по книгам зачастую кажется пустой тратой юности, — отозвался мистер Линд. — Но книги дают нам базовые знания и умение справляться с жизнью, оставив учебу позади.

— Если мы оставляем учебу позади, — возразил Фердинанд. — Можно многому научиться в повседневной жизни и обмениваясь мнениями с другими людьми, но нет более надежного способа расширить свои знания и опыт, чем чтение.

Фердинанд, вспомнила Анджелина, очень хорошо учился и в школе, и в Оксфорде. Она как-то забыла об этом, привыкнув считать его всего лишь красивым, но поверхностным шалопаем. Как ужасно так несправедливо думать о собственном брате! Анджелина с любопытством посмотрела на него. А ведь она совсем его не знает, верно? Они брат и сестра, но каждый живет своей, отдельной жизнью. Как это печально.

— Школа часто кажется скучной и не связанной с жизнью, — заговорил лорд Хейворд. — Но то, чему мы там учимся, дает нам основу для лучшего понимания жизни, когда мы повзрослеем. Тут вы совершенно правы, Анджелина. Как, к примеру, можно оценить пьесу или стихотворение, если мы не знаем, на что обращать внимание во время чтения? Полагаю, мы развлечемся, но наш разум, наше понимание, наши души останутся незатронутыми.

— О, — сказала Анджелина, — значит, все эти скучные-скучные уроки, на которых мисс Пратт расчленяла поэму или пьесу на строчки и объясняла важность и значение каждого слова, помогают мне оценить поэзию и драму сейчас? Да? А обычное удовольствие следует презирать?

— О, браво, леди Анджелина! — воскликнула леди Овермайер. — Зачем читать стихи или смотреть спектакль, если это тебя не развлекает? Что ты скажешь на это, Эдвард?

— Мне кажется, — ответил он, — что те уроки, леди Анджелина, были просто скучными и представляли собой настоящую опасность, потому что могли полностью убить ваш интерес к литературе. Но существует способ учить, когда ученика одновременно просвещают, ведут, поощряют и волнуют. Мне повезло иметь нескольких таких учителей.

— У меня в детстве была такая гувернантка, — сказала кузина Розали. — Но это редкость. С тех пор я это поняла.

— Учеба докучала мне еще в детстве, — обмахиваясь веером, произнесла кузина Белинда. — Неужели мы должны и сейчас о ней говорить?

Все дружно рассмеялись, и разговор перешел на что-то другое.

Вскоре в ложу принесли ужин, и все с удовольствием пировали, наслаждаясь множеством роскошных блюд, в том числе очень тонко нарезанными ломтиками ветчины, которой славился Воксхолл-Гарденз, и клубникой со взбитыми сливками.

— Почему еда кажется намного аппетитнее на свежем воздухе? — спросила Анджелина.

Вопрос вызвал оживленную дискуссию.

— Могу сказать, — заключила миссис Линд, — что вы совершенно правы, леди Анджелина. Должно быть, поэтому мы в основном едим в помещении, иначе все мы весили бы тонну, а то и больше.

Все расхохотались. Похоже, все чудесно проводили время. Анджелина счастливо осмотрелась и взглянула на лорда Хейворда. Он улыбался сестре. «Это, — подумала Анджелина, — самый счастливый вечер в моей жизни».

И тут оркестр, весь вечер что-то негромко наигрывавший, заиграл оживленную мелодию как сигнал к началу танцев.

Это был вальс. Анджелина с тоской посмотрела на Трешема, который вышел на площадку с кузиной Белиндой. Кузен Леонард повел танцевать леди Хейворд, мистер Линд — Розали, а Фердинанд — леди Овермайер. На прошлой неделе Анджелине разрешили танцевать вальс в «Олмаке», и теперь она официально имела право танцевать его где угодно. И это просто божественный танец. Танцевать его на свежем воздухе было бы просто… просто чудесно.

— Ну, Эдвард, — произнесла миссис Линд, — тебе неприлично вальсировать с сестрой. Так что ты пригласи леди Анджелину, а я выкручу руки Кристоферу, и он потанцует со мной. Я слышала, что очень полезно упражняться на улице. Легкие наполняются свежим чистым воздухом в отличие от спертого воздуха, которым мы дышим в помещении. И пищеварению способствует.

Она подмигнула брату, а лорд Овермайер поднялся с кресла.

— Я как раз собирался пригласить тебя, Альма, — сказал он. — Сегодня вечером ты выглядишь прелестно.

— О, спасибо! — сказала она, когда они выходили из ложи. — Лестью ты сможешь заполучить себе даму на любой вечер!

Лорд Хейворд тоже встал, и на мгновение Анджелину охватило почти непреодолимое желание потанцевать, но только на мгновение.

— О, — воскликнула она, — у вас вид утопающего, успевшего дважды вынырнуть на поверхность и как раз собирающегося уйти под воду в третий, последний раз! Я спасу вашу жизнь. Я не хочу танцевать вальс.

Он снова сел и заверил ее:

— Я знаю движения.

— Я знаю все клавиши на фортепиано и каждую ноту на листе с музыкой, — фыркнула Анджелина. — Но где-то между глазами и головой, с одной стороны, и пальцами, с другой, сообщения теряются. Или перепутываются. Я приводила гувернанток в отчаяние. Почему-то они считали, что я никогда не стану истинной леди, если не буду настоящей музыкантшей.

— Как вы добры, — сказал Эдвард.

— А вы никогда не станете добродетельным джентльменом, — добавила она, — потому что во время танца ваши ноги превращаются в деревяшки.

— Неужели это так заметно? — спросил Эдвард. — Хотя да, конечно. Вы сделали вид, что подвернули щиколотку, лишь бы не танцевать со мной на вашем первом балу.

— Я подвернула щиколотку, — возразила она, — чтобы не вынуждать вас танцевать. Но потом вы танцевали с другими девицами, так что моя жертва оказалась напрасной. Как по-вашему, есть ли что-нибудь романтичнее вальса? Кроме вальса под звездами и разноцветными фонариками?

Кузен Леонард и графиня Хейворд танцевали, глядя друг другу в глаза. Похоже, они вообще не осознавали, что вокруг есть еще кто-то, не замечали даже звезд и лампионов.

Вальсирующая пара должна всегда соблюдать приличное расстояние друг от друга, несмотря на то что руки их постоянно соприкасаются, джентльмен удерживает даму за талию, а леди кладет руку ему на плечо. Как только руки поставлены в подобающую позицию, они не смеют сдвигаться даже на полдюйма.

Анджелина буквально слышала, как суровый голос мисс Пратт перечисляет эти правила. Гувернантка обучала ее вальсу, хотя сама весьма его не одобряла.

Между Трешемом и леди Иган не осталось и намека на расстояние. И не только его ладонь лежала на ее талии, а все предплечье целиком. Ее ладонь лежала у него не на плече, а на затылке, и лица их почти соприкасались.

Анджелина в глубине души вздохнула и обмахнулась веером. Кажется, Трешем принял это приглашение только ради кузины Белинды. Неужели они встречались и после свадьбы Розали?

— Романтичнее? — произнес лорд Хейворд в ответ на ее вопрос. — Это всего лишь танец.

Анджелина искоса глянула на него.

— Вы вообще не верите в романтику, лорд Хейворд? — спросила она.

Он ответил не сразу.

— Я верю в любовь, — произнес он, помолчав немного, — во взаимные обязательства, в привязанность, верность и… душевный комфорт. Верю в счастливые семейные отношения. И знаю несколько таких пар, правда, меньше, чем хотелось бы. Но романтика! Для меня это звучит довольно несерьезно. Это нечто ведущее к влюбленности, что бы это ни значило, к поступкам бездумным и часто заканчивающимся несчастливой жизнью. Люди вдруг обнаруживают, что попали в ловушку пожизненной связи, а романтика и влюбленность оказываются всего лишь печальной иллюзией. Такие пары мне тоже известны.

О Боже.

Анджелина снова обмахнулась веером.

— А вдруг, — сказала она, — можно быть счастливым и влюбленным, лорд Хейворд? Вдруг романтика может привести к любви, и привязанности, и взаимным обязательствам, и… что вы там еще называли? А, да, к душевному комфорту. В редких случаях. Вам так не кажется?

— Доказательств этому у меня нет, — ответил он. — Но полагаю, что в человеческой природе заложено стремление хотеть всего того, о чем вы говорите. Вероятно, намного мудрее всегда пытаться думать, говорить и действовать, руководствуясь здравым смыслом и рассудительностью.

— Но желания, надежды и мечты — это то, что дает нам силы и отвагу двигаться вперед, — возразила Анджелина. — Мне бы не хотелось идти вперед, не имея мечты.

Анджелина повернула к нему голову, только что заметив, что лица Трешема и Белинды окончательно сблизились, и обнаружила, что лорд Хейворд смотрит прямо на нее.

— Мечты могут ввести в заблуждение и довести до безнадежного отчаяния, леди Анджелина, — произнес он. — Но вы еще молоды. Ваш дебют в светском обществе только что состоялся, и перед вами лежит блестящее будущее. Мне бы не хотелось лишить вас возможности мечтать. Но будьте осторожны. Мечты могут разбиться в один миг.

Анджелина смотрела ему в глаза и пыталась понять, о чем же он мечтал. И что случилось с его мечтами? Он говорил так, будто сам молодым уже не был.

Но он верит в любовь. И Анджелина знала, что это правда. Он любит свою семью.

Он не верит только в романтическую любовь. Как глупо! Она ослепительно ему улыбнулась.

— Я не буду принуждать вас танцевать вальс, лорд Хейворд, — сказала она, — но зато буду вздыхать и выглядеть ужасно несчастной, если вы не пригласите меня прогуляться. Мы находимся в самом прелестном месте в целом мире, а я почти ничего тут не видела.

Он снова встал и предложил ей руку, сказав:

— Я тоже. Я здесь в первый раз.

— Значит, будем исследовать вместе.

Анджелина встала, приняла предложенную руку и взглянула в сторону Розали. Та поймала ее взгляд и одобрительно кивнула. Мистер Линд тоже им улыбнулся.

Трешем нашептывал что-то на ухо кузине Белинде. Точнее, Анджелина предположила, что нашептывал — ни к чему говорить вслух, если твои губы находятся в дюйме от уха леди.

Позднее Эдвард признавался сам себе, что во всем случившемся далее был виноват только он. Он повел себя с нехарактерной для него импульсивностью, и теперь приходилось пожинать плоды.

Они шли по главной аллее вместе с дюжинами других гуляющих. Воксхолл оказался вовсе не так плох, как он ожидал. Может быть, при дневном свете сады выглядят кричаще безвкусными или просто обыкновенными, но нельзя не признать, что ночью они обладают определенной притягательностью. Особенно вдохновляют разноцветные фонарики. И прямая широкая аллея с обрамляющими ее деревьями тоже очень впечатляет и превосходно содержится. Все люди в прекрасном настроении, но никакой вульгарности не заметно. Нет пьяных, а музыка создает чудесный фон для беседы.

Похоже, это место создано специально для невинных наслаждений. И в этом нет ничего плохого, верно? Иногда жизнью нужно просто наслаждаться. И Эдвард действительно наслаждался. Это было поразительно, но, подумав немного, он понял, что это правда.

Леди Анджелина Дадли щебетала обо всем, что видела, и Эдвард понял, что ничего не имеет против. Ему даже нравилось выслушивать ее восторги. Простое невинное восхищение стало такой редкостью, размышлял он. Большинство людей из его окружения были в большей или меньшей степени пресыщены жизнью. Включая, вероятно, и его самого.

Должно быть, есть что-то исключительно приятное в том, чтобы уметь, помимо удовольствия, видеть во всем это волшебство, как видела Анджелина. Быть до краев переполненным незамутненным счастьем. Он уже почти желал, чтобы смог полюбить ее. Казалось странно… какое бы тут подошло слово? Утешительным? Казалось странно утешительным находиться в этой ее атмосфере, слышать веселый щебет, впитывать ее возбуждение, эту живость, направленную на него — на такого серьезного, степенного старикашку.

Последние несколько дней он чувствовал себя довольно подавленным и встревожил всю семью тем, что не пошел ни на бал, ни на званый вечер, которые, по их мнению, просто должен был посетить. Впрочем, они утешались тем, что сегодня вечером леди Анджелина Дадли будет здесь, в одном из самых романтичных мест Лондона. Он нанес визит Юнис и пригласил ее на прогулку. Перечислив все основания, какие только мог придумать (ему казалось, что список получился весьма внушительным), почему он должен жениться на ней, а она выйти за него замуж, Эдвард сделал ей официальное предложение. Она сказала «нет».

Юнис перечислила ему свои основания, ни одно из которых и близко не было настолько убедительным, как пункты его списка. Но самым угнетающим оказался тот факт, что она ему отказала и велела больше никогда об этом не заговаривать. Сказала, что он должен забыть ее и поступить так, как он должен поступить (что ему очень хорошо известно), и выбрать более подходящую невесту. Кого-нибудь вроде леди Анджелины Дадли, которая самой Юнис очень нравилась, несмотря на то что вовсе не была титаном интеллекта.

— У нее прекрасный характер, Эдвард, — говорила Юнис, — и она вовсе не глупая. И она излучает… не могу подобрать нужного слова. Свет, или радость, или еще что-то в этом роде. Что бы это ни было, оно очаровывает. Заставляет меня улыбаться. Она заставляет меня улыбаться.

Обычно Юнис не страдала от нехватки слов. И она отнюдь не относилась к людям, которые разбрасываются выражениями вроде «очаровывает» или «излучает радость».

Значит, теперь ему придется всерьез заняться поисками невесты. Не Юнис. И не леди Анджелина Дадли, уж в этом-то он был уверен. Господи, да она даже вальс считает романтичным! Если он на ней женится, то убьет в ней эту искру живости за какие-нибудь пару недель.

Спустя первые несколько минут она то щебетала, то шла рядом молча. Но это было очень выразительное молчание с ее стороны и на удивление дружеское с его. Эдвард не чувствовал необходимости немедленно заполнять его беседой. Анджелина смотрела вокруг, широко распахнув глаза и приоткрыв рот, упиваясь всем тем, что видела и слышала.

И тут, взглянув вперед, Эдвард увидел на некотором расстоянии троих молодых людей. Те шли им навстречу, и даже на таком расстоянии он разглядел, что они выпили намного больше, чем следует. И даже на таком расстоянии он видел, что они пожирают глазами тех леди, мимо которых проходят, и отпускают замечания, раздражающие идущих с дамами джентльменов.

В общем, вот-вот произойдет неприятность.

И один из этих троих — Уиндроу.

Эдвард сначала подумал, что нужно резко повернуть назад, пока леди Анджелина ничего не заметила. Потом — что нужно идти вперед и разбираться с неприятностями, когда они произойдут. Но это, в свою очередь, привлечет к ним ненужное внимание, поскольку он ни под каким видом не потерпит неуважительных взглядов или замечаний в сторону леди Анджелины. Ему-то самому все равно, но он решительно против, если что-нибудь подобное произойдет с любой леди, которую он сопровождает.

Эдвард не сделал ничего из того, что собирался. Вместо этого он выбрал третий, неожиданный даже для себя путь.

— Леди Анджелина, — произнес он, — вы не откажетесь на несколько минут удалиться от толпы и прогуляться по одной из боковых тропинок между деревьями?

Он как раз заметил слева одну из таких тропинок и повернул на нее еще до того, как Анджелина успела ему улыбнуться. Разумеется, Эдвард был незнаком с этими тропинками. Он никогда раньше не бывал в Воксхолле. И почти сразу он понял, что совершил ошибку. Тропинка оказалась узкой и темной. На деревьях не висели лампионы, свет падал только с главной аллеи, да еще луна пробивалась сквозь ветви над головой. Кроме того, тропинка оказалась извилистой и пустынной.

— О! — выдохнула леди Анджелина восхищенным голосом. — Какая дивная мысль, лорд Хейворд! Здесь божественно, правда?

Они могли бы удобно идти по тропинке гуськом, но это казалось нелепым. Поэтому шли они рядом, леди Анджелина держала его под руку, прижавшись к нему, — Эдварду не оставалось выбора. Несколько раз они соприкоснулись плечами, или ногами, или бедрами, а пару раз — одновременно всеми тремя местами. И опять же выбора у него не было.

Даже музыка звучала откуда-то издалека. Казалось, что голоса и смех гуляющих раздаются за миллион миль отсюда. И куда делась ночная прохлада?

— Прошу прощения, — сказал Эдвард. — Тропинка намного уже, чем я думал. И здесь очень темно. Пожалуй, мы должны вернуться на главную аллею, леди Анджелина.

Уиндроу с приятелями наверняка уже прошли мимо.

— О, но здесь так чудесно! — возразила она. — Вы слышите в ветвях шум ветра? А птиц?

Эдвард остановился и прислушался. Должно быть, у нее более острый слух. Он со все нарастающим беспокойством слышал только отдаленные голоса и музыку. Их окружала природа, лишь звуки и запахи природы, и да, она права — здесь в самом деле чудесно. И луна почти полная, а может, и совсем. И должно быть, миллион звезд в небе. Если задрать голову, видно поразительное их количество.

Они такие же чудесные, как фонари. Нет, намного чудеснее.

Эдвард почувствовал, как напряжение покидает его тело, и с удовольствием вдохнул полной грудью ароматный воздух.

— Только посмотрите на звезды! — прошептала Анджелина, и голос ее прозвучал почти благоговейно.

Они стояли на небольшой полянке, и ничто здесь не загораживало небо. Повернув голову, Эдвард увидел, что ее лицо залито лунным светом, а глаза сияют. Она повернулась к нему, словно приглашая разделить с ней восторг, и улыбнулась, но не своей обычной живой улыбкой. Эта улыбка была более мечтательной, более… интимной. Словно у них была какая-то общая драгоценная тайна.

— Я смотрю, — отозвался Эдвард.

Но смотрел он вовсе не на звезды, а в ее глаза. И почему он шепчет?

Ее губы приоткрылись, на них блеснул лунный свет. Наверное, она облизнула их языком.

Он ее поцеловал. И мгновенно отстранился. Ему показалось, что его тело пронзила молния.

Анджелина не шелохнулась.

Молния, или лунный свет, или еще что-то уничтожило его мозги.

Он снова поцеловал ее, повернув так, чтобы одной рукой обнимать за плечи, а другой — за талию. И раздвинул ее губы языком, и погрузил свой язык глубоко в ее рот, ощутив жар, и влагу, и мягкие гладкие поверхности.

Кто-то застонал — кажется, не он, и одна ее рука обвила его за шею, а другая — за талию. Анджелина со свирепым воодушевлением отвечала на поцелуй.

И если у него в голове еще болтались какие-то остатки здравого смысла, в этот миг они его покинули. Его ладонь скользнула по ее спине вниз и распласталась на изящных ягодицах, которые так взбудоражили его месяц назад по пути в Лондон. Кончик его языка прошелся по ее верхнему нёбу, а другая рука спустилась вниз и накрыла ее грудь. Теплую, мягкую и пышную.

Эдвард почувствовал, как его плоть твердеет от возбуждения.

Очаг запылал вовсю, обе дверки распахнулись — и существовал только один способ погасить огонь. Его рука на ее ягодицах напряглась и прижала ее ближе.

И тут, хотя все его тело испытывало лишь страстное желание обладать женщиной, находившейся в его объятиях, глаза под закрытыми веками внезапно увидели.

Увидели леди Анджелину Дадли. И разум произнес два очень отчетливых, очень суровых слова: «Боже милостивый!»

Разумеется, предупреждение пришло слишком поздно. Слишком, слишком поздно. Порыв и вожделение послужили причиной его падения.

Эдвард прервал поцелуй, переместил ладони на плечи Анджелины и сделал шаг назад. Очень решительный шаг.

Ее лицо в лунном свете, с отяжелевшими веками и влажными губами, приоткрытыми и уязвимыми, было мучительно прекрасным.

Но это было лицо леди Анджелины Дадли.

— Приношу вам мои извинения, — произнес Эдвард, отметив, что голос его звучит на удивление ровно и нормально.

Бесполезные слова, конечно. Никакого прощения нет и быть не может.

— За что? — спросила она, широко распахнув темные глаза.

— Мне не следовало приводить вас сюда, — ответил он. — Я совершил то самое, от чего обязан был вас оберегать.

— Меня никогда раньше не целовали, — сказала она.

Эдвард почувствовал себя в десять раз хуже, если такое вообще возможно.

— И это было чудесно, — мечтательно протянула она.

Она настолько невинна, что это просто опасно. Один поцелуй — и она тает словно воск. Это может привести к катастрофе. И привело бы, не приди он в чувство. Остановила бы она его? Эдвард очень в этом сомневался.

— Я вас чудовищно скомпрометировал, — сказал он.

Анджелина улыбнулась и стала чуть больше похожа на саму себя.

— Конечно, нет, — возразила она. — Что может быть более естественным для мужчины и женщины, чем поцеловаться, оказавшись наедине под полной луной?

В том-то все и дело.

— Я отведу вас обратно в ложу, к вашей дуэнье и братьям, — сказал Эдвард.

К братьям! Боже праведный. Трешем, конечно, вовсе не безупречный образец для подражания. Он совершенно скандально повел себя там, на площадке для танцев, со своей любовницей — одной из многих. Все знали, что он путался с леди Иган еще до того, как Иган ее бросил. Возможно, именно поэтому тот и уехал. Может, это менее благородно, чем вызвать Трешема на дуэль, но гораздо безопаснее. Но даже и в этом случае Трешем вряд ли решит, что самая естественная вещь на свете для любого мужчины — это целоваться с его сестрой во время прогулки под полной луной. Трешем просто разорвет его на куски.

— Ну, если вы должны… — вздохнула леди Анджелина. — Но только не нужно тревожиться, лорд Хейворд. Я целовала вас точно так же, как и вы меня. И никто не видел. Никто никогда не узнает.

За исключением их двоих. А это ровно на два человека больше, чем следует.

Анджелина взяла его под руку, прижалась к нему, и они вместе шагнули на самую узкую часть тропинки.

— Скажите мне, что на самом деле вы не сожалеете, — попросила она. — Я хочу запомнить эту ночь как одну из самых дивных в моей жизни, может быть, самую дивную, но ничего не получится, если я буду думать, что вы жалеете, что поцеловали меня.

Он вздохнул со смешанным чувством раздражения и облегчения, когда они вышли на главную аллею. И разумеется, никакого Уиндроу тут давно не было.

— Это был чудесный вечер, — солгал Эдвард.

— А еще будут фейерверки, — радостно сказала Анджелина.

Да уж, в самом деле.

Глава 11

Анджелина проснулась улыбаясь.

Она полюбовалась красиво уложенными складками балдахина над головой и потянулась так, что пальцы рук уткнулись в изголовье кровати.

Хотя шторы еще были задернуты, Анджелина поняла, что идет дождь. Она слышала, как капли стучат по подоконнику. Но ей казалось, что на улице сияет яркое солнышко.

Может ли жизнь быть еще лучше?

Воксхолл-Гарденз — это самое чудесное, самое волшебное место на земле. Там все — само совершенство. И общество подобралось такое, что лучше не бывает. Оживленный разговор на самые разные темы, и все такие интересные! Мистер Линд потанцевал с ней, виконт Овермайер и кузен Леонард тоже. И музыка была божественной, и еда.

А фейерверки! Просто дух захватывало. Слов не хватит, чтобы их описать. Разочаровало Анджелину только одно, и она сразу об этом сказала — представление закончилось слишком рано. И вечер тоже, конечно.

Но пока это был самый чудесный вечер в ее жизни.

О, пока!

Анджелина согнула ноги и натянула на них одеяло.

Она изо всех сил избегала думать о самой лучшей его части. Едва проснувшись, Анджелина позволила воспоминаниям заполнить сознание, но нарочно приберегала самое лучшее напоследок, чтобы не отвлекаться ни на что другое. Но даже сейчас она все-таки по чуть-чуть вспоминала то прекрасное, но все-таки самое-самое чудесное, самое восхитительное оставляла напоследок.

Граф Хейворд.

Даже имя у него дивное. Прелестнее всех ей известных. Бедняжка Марта увлечена мистером Гриддлзом. И как будто мало одной фамилии, есть еще и имя. Ну какие родители навяжут бедному ребенку имя Грегори, если фамилия у него Гриддлз?! А ведь именно это его родители и сделали.

А графа Хейворда зовут Эдвардом. Эдвард Эйлсбери.

Он так рассудителен. Принимал участие в разговорах на любую тему и не пытался ни в одном главенствовать и выражал свое мнение даже тогда, когда оно противоречило другим мнениям, но выслушивал эти другие очень вежливо. Он очень любит свою семью, это сразу видно. Пригласил леди Хейворд прогуляться, когда Анджелина танцевала с кузеном Леонардом. И выглядел немного смущенно, когда миссис Линд, говоря о своих детях, заметила, что ее самая младшая, а также дочь леди Хейворд и все три ребенка леди Овермайер растолстеют еще до наступления лета, если он будет и дальше водить их лакомиться мороженым к Гюнтеру.

— Но для чего же тогда существуют дядюшки, Альма, — спросил он, — если не баловать племянниц и племянников перед тем, как отводить их домой, к родителям?

— И ты еще пообещал на следующей неделе сводить всех пятерых в Тауэр, Эдвард, — напомнила ему леди Овермайер. — Это не слишком опрометчиво с твоей стороны?

— Возможно, — согласился он. — Но я добьюсь от них хорошего поведения, угрожая отменить мороженое по дороге домой.

Все расхохотались, а Анджелина сохранила глубоко в сердце образ лорда Хейворда — любящего дядюшки.

Но она больше не могла откладывать самую лучшую часть. Память готова была просто взорваться. Анджелина подогнула пальцы на ногах и закрыла глаза.

Он ее поцеловал.

Она его поцеловала.

Ее самый первый поцелуй.

Он увел ее с главной аллеи, где гуляли все остальные, и нашел тихую пленительную лужайку, залитую лунным светом (так романтично после всех этих фонарей!), и поцеловал ее один раз. А потом привлек в свои объятия и поцеловал снова.

О, это совершенно не походило на то, чего она ждала от поцелуя. Она гадала, что будут ощущать ее губы и на что будут похожи губы мужчины. Она недоумевала, как же при этом дышать. А сейчас Анджелина вообще не помнила, что дышала, но ведь дышала же, наверное, иначе бы уже умерла.

Она толком не помнила, что ощущали ее губы и каковы были на вкус его. Оказалось, что поцелуй — это намного больше, чем просто соприкосновение губ. В этом поцелуе участвовали их тела — да что тела — их сущности. Ой, мамочки, как только его губы прикоснулись к ее во второй раз, его рот приоткрылся, и ее тоже — и он погрузил свой язык в ее рот. Выраженное словами, это звучит шокирующе, но Анджелина думала не столько словами, сколько запомнившимися ощущениями.

Ей казалось, что ее внутренности превратились в ноющее желе. Ноги ослабели, а в месте, которому она не знала названия, ощущалась пульсация. И тела их прижались друг к другу. Он весь — сплошные мускулы, твердость, незнакомая мужественность и знакомый одеколон. Анджелина стиснула его в объятиях, и ей ужасно хотелось прижать его еще ближе, но куда же ближе, разве только избавиться от нескольких слоев одежды? Мысль об этом тут же напомнила Анджелине, как жарко вдруг стало на той полянке за несколько минут. Словно кто-то разжег костер, покидав в него целую кучу дров и добавив тонну угля.

Одна его ладонь распласталась — ой, мамочки! — прямо по ее попе. А другая скользнула под груди и накрыла одну из них.

Конечно же, это был самый чудесный первый поцелуй из всех, какие вообще существовали на свете. Впрочем, поцелуи других людей ее сейчас совершенно не интересовали.

А потом этот дивный мужчина попросил прощения.

Как будто он каким-то образом обманул ее и воспользовался своим преимуществом. Будто как-то ее скомпрометировал. Он даже прямо так и сказал. Но ведь честь леди нельзя скомпрометировать, если никто ничего не видел, правда?

«Еще как можно, — произнес у нее в голове голос мисс Пратт самым суровым тоном. — Леди всегда должна быть безупречной, даже в уединении собственного будуара».

Одно из самых глупейших утверждений из множества глупостей, сказанных мисс Пратт.

Анджелина сказала ему, что это ее первый поцелуй. Сказала, что он был чудесным. Может, не следовало говорить ни того ни другого. Должно быть, это прозвучало очень наивно. Но почему бы и нет? Зачем прикидываться умудренной и пресытившейся жизнью, если ты не такая? Она попросила его сказать, что на самом деле он ни о чем не жалеет, и он признался, что это был славный вечер.

Славный! Какое преуменьшение. Вчера вечером Анджелина сделала одно из самых чудесных открытий на свете. Лорд Хейворд — очень достойный и серьезный джентльмен, для которого вежливость, благоразумие и здравый смысл намного важнее, чем стремление что-то из себя изобразить и насилие. Но конечно, всегда можно сказать, что такие мужчины скучны. Трешем назвал его старым высохшим пеньком.

А это неправда.

Теперь Анджелина по личному опыту знает, что такой мужчина может быть страстным, когда дело касается женщины, которую он любит. Даже очень страстным.

С женщиной, которую любит.

Анджелина все еще лежала с закрытыми глазами. Пошевелив пальцами ног, она открыла глаза. Неужели это она и есть? Женщина, которую он любит? Должно быть, так. Иначе вряд ли бы он стал ее так целовать. Правильно?

Сегодня вечером она снова его увидит. Во всяком случае, она на это надеялась. Леди Хикс дает бал, а обычно в сезон там больше всего народу.

О, наверняка он тоже там будет!

Анджелина откинула одеяло и спустила ноги на пол. Сегодня утром она собиралась погулять в парке с Мартой и Марией — ей столько всего нужно им рассказать! Но конечно, дождь все еще идет, значит, от этой мысли придется отказаться. Однако всегда существуют магазины, только и ждущие покупателей, а еще чайные, где можно посидеть и поболтать с подругами. В ней сегодня кипит такая энергия, что она просто не сможет сидеть дома и ждать вечера.

Позже этим же днем Эдвард пришел в Дадли-Хаус, его провели в библиотеку, а дворецкий отправился посмотреть, дома ли герцог Трешем. Эдвард не мог позволить себе роскоши надеяться, что того нет. Кроме того, он почти не сомневался, что Трешем дома. Чуть раньше он, как и Эдвард, был в палате лордов и, уж конечно, вернулся домой, чтобы переодеться перед вечерним выходом в свет.

Эдвард посмотрел на книжные полки вдоль стен и задумался, открыл ли Трешем за свою жизнь хотя бы одну книгу. На большом дубовом девственно-чистом письменном столе стояла только чернильница, да на листке промокательной бумаги лежало несколько перьев. У камина стояли два кожаных, удобных на вид кресла с подголовниками, а в дальнем конце комнаты — шезлонг. Трудно представить, чтобы Трешем проводил здесь много времени.

Эдвард направился к камину, чтобы не торчать сразу возле двери с неловким видом. Хватит и того, что чувствует он себя крайне неуютно. Но вообще-то стоять принято у собственного камина, а не у чужого, так что он сменил направление, подошел к окну и посмотрел на улицу.

Ему казалось, что таким подавленным он не чувствовал себя никогда в жизни. Или таким сконфуженным. Ему хотелось оказаться в любом другом месте на земле, где угодно, лишь бы не здесь. Он видел, как на противоположной стороне Гросвенор-сквер горничная чистит перед дверью скобу для обуви, и страшно завидовал ее спокойному, ничем не осложненному существованию. Что, разумеется, было полной чепухой. Ни одна жизнь не бывает сплошным спокойствием, лишенным всяческих передряг. Просто иногда кажется, что чья-то жизнь (в данном случае все равно чья) куда лучше, чем его собственная.

Для «полного счастья» мать и Лоррейн вернулись из гостей, как раз когда он уходил из дома, да еще привели с собой бабушку и Джулиану, и, конечно же, все захотели узнать, куда это он идет, такой свежевыбритый и нарядный.

— Да просто прогуляться, — ответил он, целуя мать и бабушку.

— Помяни мое слово, Аделаида, — сказала бабушка, — тут замешана леди. Полагаю, леди Анджелина Дадли.

— Вчера она была с нами в Воксхолле, — улыбнулась Джулиана.

Можно подумать, мать и бабушка об этом не знают.

— Я очень надеюсь, что ты не собираешься везти ее кататься в парк, Эдвард, — предупредила мать, выглянув в окно холла. — Пока дождя нет, но он начнется в любую минуту. Мне совсем не нравится, как выглядят все эти тучи. Какой сумрачный день!

— Вероятно, — заявила бабушка, размахивая лорнетом, словно дирижировала симфонией, — он идет в Дадли-Хаус делать ей предложение, Аделаида. Лоррейн, он танцевал с ней в Воксхолле? А поцелуй украл? Воксхолл — лучшее место в Лондоне для украденных поцелуев, я это до сих пор помню. Ах, какие воспоминания!

Все расхохотались, а лицо Лоррейн внезапно приобрело интересный розовый оттенок.

И дамы благополучно забыли потребовать у него ответа на вопрос. Да был ли это вопрос? Эдвард успел сбежать до того, как они его вспомнили — или вспомнили, что нужно спросить.

Ничего, скоро узнают.

Эдвард боялся услышать, как за спиной открывается дверь в библиотеку. Но еще ужаснее будет узнать, что ее открыл дворецкий с сообщением, что его светлости нет дома. С другой стороны, тогда бы его не провели в библиотеку, верно?

Он что, всегда заставляет гостей ждать так долго? Кстати, сколько он ждет? По ощущениям — не меньше часа, но на самом деле, наверное, минут пять — десять. Тут дверь отворилась и Эдвард повернулся.

У Трешема очень черные глаза. Почему их у него замечаешь прежде всего? И брови высоко подняты, а длинные пальцы сомкнулись на ручке лорнета. Если ему хватит наглости поднести лорнет к глазам…

Он этого не сделал.

— Хейворд, — произнес он с едва заметным вздохом, — когда дворецкий принес мне вашу карточку, я на какой-то миг перенесся во времени назад. Но потом, увы, вспомнил, что того Хейворда больше нет. Чем обязан удовольствию видеть вас? Надеюсь, моя догадка неверна?

Разумеется, верна. И даже если бы Трешем очень старался, он бы не смог повести себя более высокомерно.

— Я пришел просить руки леди Анджелины Дадли, — сказал Эдвард.

На этот раз Трешем даже не пытался скрыть вздох, напротив, тот послышался очень явно. И сопроводился следующими словами:

— Вот как? Полагаю, вы имеете в виду брак. Как это утомительно с вашей стороны. Видите ли, она скажет «нет».

— Возможно, — скованно произнес Эдвард, — мы позволим ей сказать это «нет», Трешем? Или «да», это уж как получится. Мне всего лишь требуется ваше разрешение обратиться к леди. Мне представляется, что моя приемлемость является само собой разумеющейся, но я вполне готов предоставить вам подробности, если вы посчитаете себя обязанным выслушать.

Трешем несколько мгновений молча рассматривал его, затем уронил лорнет, закачавшийся на шнуре, пересек комнату и сел за пустой письменный стол.

— Я в самом деле настаиваю на том, чтобы леди Анджелина сама говорила «нет», — заметил он. — Не хотелось бы заработать репутацию брата-тирана, вы согласны? Впрочем, у вас, конечно, нет подобного опыта. Обе ваши сестры вышли замуж до того, как вы унаследовали титул.

Стало быть, он не первый со своим предложением, подумал Эдвард. Ну да, конечно, она же упоминала Эксвича, точно? Какая жалость, что она до сих пор не приняла ни одного предложения, хотя, по совести говоря, Эксвича в мужья он бы ей точно не пожелал. Впрочем, какой смысл теперь об этом думать?

— Присаживайтесь, — сказал Трешем, вяло показав на кресло по другую сторону стола. — Прежде чем я позволю вам обратиться к леди Анджелине, вам, Хейворд, придется доказать, что вы подходите ей в мужья.

Разумеется, он был полностью в своем праве. Но наверняка все остальные отцы и братья, кроме Трешема, стали бы обговаривать подробности брачного соглашения после того, как леди скажет «да». Ну что ж, очень хорошо. Брачный контракт — дело двухстороннее. Она должна принести приличное приданое. Это они тоже обсудят.

Эдвард сел, твердо решив, что не будет выглядеть униженным просителем.

Он посмотрел в глаза герцогу Трешему и тоже вскинул брови.

За последние полчаса Анджелина прочитала одну и ту же страницу в книге примерно с полдюжины раз, но так и не поняла ни слова. «Потерянный рай» мистера Мильтона требовал полного ее внимания — одно из тех литературных произведений, которые мисс Годдар, как ей казалось, одобрила бы. Впрочем, она не видела эту леди после того первого визита в библиотеку. Если сегодня вечером ей выпадет возможность побеседовать с графом Хейвордом (если?), нужно об этом упомянуть. Анджелина уже прочитала шесть из двенадцати книг, составляющих это произведение, и получила от них громадное удовольствие. Мисс Пратт никогда не разрешала ей читать «Потерянный рай», потому что однажды кто-то сказал в ее присутствии, что мистеру Мильтону Сатана кажется куда привлекательнее Бога. В то время Анджелина этому только радовалась, очень уж это длинная поэма, а ей никогда не нравилось читать стихи. Но оказалось, что поэма совершенно захватывающая.

А вот сегодня она не смогла бы прочесть ни странички даже ради спасения собственной жизни.

Ну как дождаться вечера? Исхитрится ли он сегодня снова ее поцеловать? Может, Анджелине самой удастся что-нибудь придумать…

Дверь в гостиную отворилась, она подняла глаза и улыбнулась Трешему, но ответной улыбки не увидела. Он выглядел невыносимо скучающим, и такой его вид становился в последнее время привычным.

О нет, мысленно вздохнула Анджелина. Кто на этот раз?

— Пожалуй, тебе лучше спуститься в библиотеку, Анджелина, — сказал Трешем. — Очередной подходящий холостяк с беспокойством ожидает своей судьбы.

Анджелина отметила страницу закладкой и закрыла книгу.

— Это обязательно? — спросила она. Ну конечно, обязательно! Что за глупый вопрос. — Кто на этот раз?

Трешем, кажется, ухмыльнулся и на мгновение даже развеселился.

— Старая высохшая деревяшка, — ответил он.

— Граф Хейворд?

Голос Анджелины сорвался на писк.

— И никто другой. — Точно, он ухмыляется. — Обуздай свою страсть, Анджелина, и ступай вниз. Насколько я слышал, ему срочно нужна жена, но по крайней мере он мог бы более реалистично подходить к своему выбору. Я едва не высказал ему это от твоего имени, но решил не отказывать тебе в этом удовольствии.

Анджелина уже вскочила на ноги, но сообразила это, только устремившись к двери. Потеряв дар речи, она уставилась на брата.

Граф Хейворд пришел делать предложение? Уже?

Она панически стала вспоминать, как сегодня выглядит. Вернувшись после похода по магазинам с подругами, она переоделась в дневное платье, но не велела Бетти заново ее причесать. Какой смысл, если вечером все равно придется делать новую прическу, а до этого она никуда больше не собиралась и никого не ждала. Шляпа не особенно примяла ей волосы, так что она просто взбила их пальцами. А платье на ней яркого солнечного цвета с полосками по подолу. Самый подходящий наряд для такого пасмурного дня.

Достаточно ли хорошо она выглядит, чтобы выслушать предложение руки и сердца от графа Хейворда? Но если она скажет, что сначала поднимется к себе в комнату, чтобы переодеться и причесаться, Трешем посмотрит на нее так, будто она внезапно отрастила себе вторую голову.

— Я спущусь, — проблеяла Анджелина, думая при этом, что сердце так колотится, что либо сейчас выскочит из груди, либо прорвет барабанные перепонки, либо и то и другое одновременно.

— Совсем ни к чему принимать такой трагический вид, — сказал брат, открывая перед ней дверь. — Через пять минут все закончится, а завтра явится кто-нибудь еще.

Анджелина спускалась вниз по лестнице, не уверенная, что ноги не подкосятся. Разве может тело, тем более такое неестественно высокое, вынести столько счастья?

Дворецкий стоял у двери в библиотеку и ждал, когда нужно будет открыть ее для леди Анджелины, а когда она вошла внутрь, аккуратно закрыл.

Он стоял перед письменным столом, такой аккуратный, нарядный и не бросающийся в глаза в своем темно-зеленом сюртуке, панталонах цвета буйволовой кожи и невыносимо сверкающих гессенских сапогах. Волосы аккуратно причесаны. Анджелина сразу заметила, что он недавно побрился. И наверное, снова воспользовался тем прелестным одеколоном, но со своего места она пока запаха не чуяла.

У него преимущество! Он знал, что идет делать предложение, и соответствующим образом оделся и причесался.

Она едва не задохнулась от любви к нему.

Он не улыбался. Разумеется, он и не должен. Событие-то серьезное. И на их свадьбе он тоже улыбаться не будет, Анджелина могла побиться об заклад, хотя бессчетное число раз слышала, что леди об заклад не бьются. Впрочем, все соглашались с тем, что несколько монет, поставленных леди во время карточной игры, закладом не считаются.

Она улыбнулась ему, хотя знала, что ответной улыбки не дождется.

Анджелина вспоминала вчерашний вечер и его поцелуй. Возможно ли, что это один и тот же мужчина? Что страсть в интимные минуты так сильно изменяет человека?

— Лорд Хейворд, — произнесла она.

Он торопливо пересек комнату, весь серьезное внимание.

— Леди Анджелина, — отозвался он, протягивая ей руку.

Она вложила в нее свою ладонь, и его пальцы тепло сомкнулись на ней.

И тогда… о, и тогда!..

Он опустился перед ней на одно колено, хотя в этом не было никакой необходимости и совершенно не подходило к его характеру, но все равно было до невозможности романтично.

Анджелина посмотрела на него, приоткрыв рот, и глаза ее сияли.

— Леди Анджелина, — произнес он, — вы окажете мне великую честь, выйдя за меня замуж?

Да, да, да. О да, да. ДА!

Но что-то произошло в ту секунду перед тем, как слова были готовы сорваться с ее губ. Даже в долю секунды.

Позже, когда она оборачивалась назад, требовалась вечность, чтобы облечь это в собственной голове в слова, но тогда потребовалась всего лишь крохотная доля секунды, чтобы эта мысль промелькнула и утопила готовое вырваться согласие.

Он ничего не сказал про любовь, про радость или про то, что она сделает его самым счастливым человеком на свете. Казалось, что он опустился на колено, потому что кто-то ему сказал, что именно так делаются брачные предложения.

Он никогда, ни разу не говорил ей про любовь — во всяком случае, про любовь к ней. Собственно, как раз наоборот. Не далее как вчера вечером он сказал, что верит в супружескую верность, но не в романтику и не во влюбленность.

А позже, после поцелуя, когда Анджелина призналась, что это был самый дивный вечер в ее жизни, он ответил, что вечер чудесный — и это после того, как она сказала, чтобы он не портил ей воспоминания о нем своими сожалениями о поцелуе. Право же, это был слишком равнодушный ответ после таких пылких объятий.

А такие пылкие объятия совсем не обязательно вызваны любовью, правда же? Несмотря на то, что ей казалось в тот момент. Во всяком случае, у мужчин. Мужчины всегда заводят себе любовниц, и вовсе не для того, чтобы сидеть рядом с ними на кушетке, держаться за руки, время от времени целомудренно целовать их в щечку и чувствовать себя прекрасно.

Страсть с таким же успехом может означать как любовь, так и вожделение.

Лорд Хейворд просто не может ее любить. Она только и делала, что вводила его в смущение и раздражала с первой же минуты их встречи. Она вовсе не относится к тому типу женщины, с которой он мечтал бы провести всю свою жизнь. Если такая женщина и существует, это наверняка мисс Годдар. Она серьезна, обладает чувством собственного достоинства, умна и хороша собой, и они такие близкие друзья, что называют друг друга по имени. Собственно, единственная причина, по которой он не находится сейчас у леди Сэнфорд, делая предложение мисс Годдар, это его строгий кодекс джентльмена, согласно которому вчера вечером он ее скомпрометировал, поэтому и появился сейчас тут. А его семья, наверное, не очень одобряет мисс Годдар, потому что она не такая ослепительная и желанная невеста, как Анджелина.

Но «желанная» не то же самое, что «подходящая». А мисс Годдар ему как раз очень подходит. Зато сама Анджелина не подходит ему никак. Она высокая, смуглая и уродливая. Она даже брови изогнуть не может без того, чтобы ужасно не наморщить лоб, и выглядит при этом как испуганный заяц. Она громкоголосая, глупая и неосмотрительная. Она вечно болтает о всякой ерунде, словно голова у нее набита опилками. Она даже одеваться не умеет, взять хоть ее шляпки, которые все считают отвратительными. Да хоть на это платье посмотреть! И всю свою жизнь читала только страшные готические романы — и вот сейчас шесть с половиной книг «Потерянного рая»… да с какой там половиной! И даже это она не может читать, как умные люди. Ей тоже кажется, что у Сатаны превосходный характер, а от Бога хочется зевать. И она запросто отвлекается на мысли о предстоящем бале. Она безнадежна. Таких, как она, невозможно любить. И весь их роман развивался только у нее в голове.

— Лорд Хейворд, — сказала Анджелина, глядя ему в глаза, страстно желая, чтобы он заверил ее — все гадости, когда-либо о ней сказанные (хотя она и знает, что все это чистая правда), — это такая чепуха, а если и не чепуха, то ему все равно глубоко плевать, потому что он любит ее без памяти, — это потому что вы поцеловали меня вчера вечером?

Что самое ужасное — он взглянул на нее, но не кинулся немедленно это отрицать.

— Я вас скомпрометировал, — произнес он. — И пришел, чтобы все исправить.

О, Трешем все это время был прав! Он в самом деле высохшая, высохшая деревяшка, которая поджаривалась на солнце в пустыне сотню лет подряд! Да только он имеет полное право не хотеть на ней жениться. Как и любой другой мужчина. Мужчины вьются вокруг нее и делают предложения только потому, что она сестра герцога Трешема и за ней дают неприлично большое приданое. Других причин ни у одного мужчины быть не может.

— Вы меня не любите?

Почему она прошептала эти слова? Наверное, потому что вообще не должна была их произносить. Даже если бы она очень постаралась, все равно не смогла бы почувствовать себя более униженной.

Лорд Хейворд поднялся на ноги, продолжая удерживать ее ладонь в своих руках.

— Вы мне нравитесь, — сказал он, — и я не сомневаюсь, что привязанность между нами будет со временем возрастать. Надеюсь, я не вызвал у вас впечатления, что я пришел сюда сегодня только потому, что поцеловал вас вчера вечером. Я…

Похоже, слов у него не осталось.

— Я самая выгодная из всех возможных невест, — сказала Анджелина. — А вам нужна невеста. Мне тоже нужен муж, а вы самый выгодный из всех возможных женихов. Здорово похоже на то, что этот брак совершится на небесах, правда?

Он нахмурился:

— Все не совсем так. Я… я хочу на вас жениться. Проклятие, леди Анджелина, это первое в моей жизни брачное предложение! И надеюсь, что последнее. Но я все испортил, да? Прошу вас, простите меня. Что мне сказать, чтобы все исправить?

А ничего. Она прямо спросила его, любит ли он ее, и услышала в ответ: «Вы мне нравитесь, и я не сомневаюсь, что привязанность между нами будет со временем возрастать».

Уж лучше бы он сказал «нет», что вовсе ее не любит, что на самом деле просто ненавидит.

В ненависти есть страсть.

А то совершенно никакое «Вы мне нравитесь, и… привязанность между нами будет со временем возрастать».

Анджелина высвободила свою руку и посмотрела на нее, такую несчастную, холодную и снова одинокую.

— Благодарю вас за ваше лестное предложение, лорд Хейворд, — произнесла она, — и за ваше стремление исправить все, что случилось вчера вечером. Но, видите ли, нет никакой нужды беспокоиться. Никто не знает и никто никогда не узнает. Ну, то есть если вы не расскажете. Я позволила вам поцеловать меня и ответила на поцелуй, потому что хотела этого, потому что еще никогда не целовалась, а мне уже девятнадцать лет, и это немного нелепо и смешно. Теперь меня поцеловали, и я благодарю вас за этот опыт. Мне было очень приятно, и в следующий раз я буду знать, чего ждать и как себя вести. И я не ожидаю, что каждый, кому я позволю меня поцеловать, на следующий день примчится сюда и предложит респектабельный брак. Я, конечно, не собираюсь позволять каждому мужчине или просто многим из них меня целовать. Собственно, я, вероятно, позволю это очень немногим. Разумеется, вы джентльмен, чем не многие могут похвастаться, несмотря на свое рождение и воспитание. Я уверена, что у вас нет привычки затаскивать в кусты каждую нецелованную девушку и показывать ей, как это делается. Это вовсе не достойно, а вы всегда вели себя безупречно. Кроме того, вам бы пришлось вечно мчаться на следующий день и предлагать руку и сердце, и одна из них могла бы сказать «да», и вы бы потом были несчастны всю свою жизнь. Если, конечно, не полюбили бы именно ее, когда…

«Я опять болтаю чушь!»

Анджелина замолчала, перевернула руку ладонью вверх и стала изучать ее так же внимательно, как до того тыльную сторону.

Наступило короткое молчание.

— Прошу прощения, — произнес он негромко и подавленно.

На этом все кончилось. Снова наступило молчание, на этот раз оно продлилось заметно дольше, и Анджелина почувствовала, что он коротко кланяется. Лорд Хейворд ушел, не сказав больше ни слова. Она услышала, как дверь тихо открылась и так же тихо закрылась. Даже в его уходе никакой страсти.

Длинная линия, протянувшаяся от указательного пальца и исчезающая у начала запястья, — это же линия жизни, так? Похоже, она проживет по меньшей мере сто лет, а это значит, что впереди еще восемьдесят один год.

Восемьдесят один год с разбитым сердцем. Утихнет ли боль к концу семидесятого? Или семьдесят пятого?

Дверь снова отворилась, на этот раз с силой.

— Ну? — осведомился Трешем.

— О, — Анджелина подняла глаза, — я сказала «нет» и отправила его восвояси.

— Молодец, — отрывисто сказал он. — Кто сегодня будет сопровождать тебя на бал к Хиксам — я или Розали?

«Да», — хотела сказать Анджелина. Но сомневалась, что сумеет произнести еще хотя бы слово без того, чтобы окончательно утратить самообладание и выставить себя полной идиоткой.

Она рывком распахнула дверь, выскочила в коридор и опрометью кинулась бежать вверх по лестнице, оставив дверь нараспашку. Пусть закрывает кто-нибудь другой.

Герцог Трешем уставился ей вслед, изумленно сведя брови.

— Что за чертовщина? — спросил он у пустой комнаты. — Я всего лишь поинтересовался, должен ли я сегодня сопровождать ее на этот чертов бал.

Он поскреб подбородок и глубоко задумался.

Глава 12

Эдвард подумывал пройти мимо гостиной и подняться прямо в свою комнату. Это сделать просто — дверь в гостиную закрыта. Но он знал, что они сидят там, все до одной. Ему сообщил дворецкий. Бабушка именно сегодня здорово задержалась, домой не торопится, и Джулиана тоже.

Эдвард остановился у двери, вздохнул и вошел. Нет никакого смысла откладывать неизбежное.

— Эдвард.

Мать ему улыбнулась.

— Я налью тебе чаю, — сказала невестка. — Только он уже остыл. Я позвоню, чтобы принесли свежего.

— Не беспокойся, — отозвался он. — Я не хочу пить.

Вообще-то он хотел, только не чаю.

— Никакого беспокойства, — заверила его Лоррейн.

— Ну? — Бабушка подняла лорнет, но к глазам не поднесла. Для своего возраста она обладала исключительно хорошим зрением. — Ты сделал брачное предложение, Эдвард? Что она ответила?

— Сделал, — сказал он. — В ответ прозвучало «нет». И пока на этом все.

— Леди Анджелине Дадли? — воскликнула мать с потрясенным видом. — Ты сделал ей предложение, Эдвард, и она ответила «нет»?

— О, но, Эдвард, — произнесла Лоррейн, дергая шнурок звонка, — судя по тому, как она смотрела на тебя вчера вечером, я думала, она очень увлечена тобой!

— Как оказалось, ничего подобного, — сказал Эдвард, сцепив за спиной руки и вымучивая улыбку.

— Девушка играет в недотрогу, — заявила бабушка, указывая лорнетом прямо на сердце Эдварда. — Она не может сделать лучшей партии, чем ты, и знает это, и твердо намерена заполучить тебя, Эдвард, попомни мои слова. Но она хочет, чтобы ее обхаживали. Девушки это любят, знаешь ли, особенно выгодные невесты. Им не хочется чувствовать себя товаром, и кто может их за это винить? Каждая девушка хочет, чтобы за ней ухаживали. И я хотела, и добивалась этого. О, твой дед это умел, мальчик мой. Я могла бы понарассказывать тебе таких историй, что волосы дыбом встанут.

— Эдвард, — спросила Джулиана после того, как им принесли свежий чай, — ты сказал Анджелине, что любишь ее?

Будь оно все проклято, нет. А ведь, наверное, следовало. Совершенно очевидно, что она хотела это услышать. Собственно, она прямо спросила его, любит ли он ее, а он не уловил намека. Предпочел повести себя честно.

— А что это означает? — осведомился Эдвард, усаживаясь; похоже, его будут поить чаем, хочет он этого или нет. — Я твердо намерен заботливо относиться к любой леди, на которой женюсь, дружить с ней, уважать ее, оберегать и защищать, отдавать ей столько времени и внимания, сколько позволят дела, быть верным данным ей обетам. Это что, не любовь?

— О, Эдвард, — всхлипнула мать, — ты станешь лучшим мужем на свете!

— Каждой леди хочется слышать, что она любима, когда мужчина предлагает ей выйти за него замуж. — Лоррейн протянула ему чашку горячего чаю. — Ей необходимо почувствовать себя особенной, той самой. Единственной.

«Морис сумел дать тебе это почувствовать?»

К счастью, Эдвард вовремя прикусил язык и не задал этот вопрос вслух. Он не сомневался, что Морис сумел. И сделал. Он был как раз таким человеком. Он точно знал, чего женщина хочет и ожидает. Впрочем, возможно, и в этой старой пословице что-то есть. «Поступки говорят красноречивее слов».

Да только кажется, что для женщины, которой делают предложение, слова особенно важны.

— От нас ждут множества банальностей, лицемерия и откровенной лжи, — пробурчал он. — Так светское общество и живет. Мне думается, иногда людям следует говорить правду, в особенности о самых важных в жизни вещах. Почему я должен притворяться, что испытываю эту романтическую чушь под названием любовь, если я ее не испытываю? Разве это порядочно по отношению к леди?

Она была готова сказать «да», думал он. Глаза сияли, губы приоткрылись, она слегка подалась к нему, когда он опустился перед ней на колено, чувствуя себя последним идиотом. Она выглядела в точности так, как вчера вечером перед тем, как он ее поцеловал, и сразу после, когда сказала ему, что это самый дивный вечер в ее жизни.

Боже милостивый, она вела себя так, будто влюблена в него! Но разве кто-нибудь может его любить? В романтическом смысле, конечно. Эдвард почти услышал, как Морис недоверчиво посмеивается.

Она не может испытывать к нему никаких романтических чувств. Должно быть, причина в том, что она стремится поскорее выгодно выйти замуж; как она сама сказала, он один из самых подходящих женихов этого года. И раз уж она остановила свой выбор на нем, ей пришлось убедить себя, что она его любит. Это так типично для женщин. Они мыслят эмоциями или воображаемыми эмоциями. Если бы она согласилась принять его предложение, то очень скоро обнаружила бы, что замужем за весьма скучным и обыкновенным человеком.

— Почему ты должен притворяться, Эдвард? — спросила между тем его мать. — Я не думаю, что встречала в своей жизни более любящего мужчину, чем ты. У тебя есть манера сначала думать о других и только потом о себе. Но ты тоже имеешь право на свое собственное счастье. Ты имеешь право любить всей душой и сердцем. Всем своим существом! Ты не обязан отдавать нам все, ничего не оставив себе.

Эдвард уставился на нее, рука с чашкой замерла на полпути ко рту. Она никогда ничего подобного не говорила. «Я не думаю, что встречала в своей жизни более любящего мужчину, чем ты». Но ведь она обожала его отца, относившегося к ней с беспечной симпатией. И Мориса обожала.

«Ты тоже имеешь право на свое собственное счастье».

А он счастлив. Точнее, будет счастлив, когда вернется на лето в Уимсбери-Эбби. И когда закончится вся эта суета с выбором жены и обустройством детской, когда он остепенится и будет вести жизнь женатого мужчины и отца своих детей.

Он будет счастлив, если его женой станет Юнис.

Пожалуй, сейчас самое подходящее время упомянуть о ней. Время высказать свое мнение и добиться своего счастья.

Но всего три дня назад она ему отказала — твердо, решительно и непреклонно. И велела больше об этом даже не заикаться.

Два предложения и два отказа за три дня. Он сказал леди Анджелине неправду. Его предложение к ней было не первым. Правда, первым официальным.

Он не был девственником. У него было несколько женщин, хотя любовницу он никогда не содержал. И все они ему нравились. Эдвард находил секс бодрящим, удовлетворяющим — и необходимым, хотя после смерти Мориса женщины у него не было.

Но он не хотел ни одну из них так, как хотел вчера вечером леди Анджелину Дадли. Почему он ее хотел? Одним вожделением этого не объяснить. В свое время он встречал немало красивых женщин, и нескольких — прямо в этом году. Некоторые были необыкновенно прелестны. Он смотрел на них с огромным удовольствием, но не испытывал этого всепоглощающего стремления уложить их в постель.

Только леди Анджелину Дадли.

Которая ему даже не нравится.

Вообще-то это не совсем правда. Ему нравится ее чувство юмора. Нравится, что она не высмеивает других, а смеется только над собой. Нравится ее живость, ее нескрываемое стремление наслаждаться жизнью. Кроме того, Эдвард подозревал, что в ней кроется то, что нельзя увидеть обычным взглядом. Несколько раз он мельком замечал в Анджелине некоторую неуверенность, и это его озадачивало. Почему она чувствует себя уязвимой? Она красива, у нее есть все, чего только может пожелать юная леди, едва дебютировавшая в светском обществе. Если верить Трешему, ей уже сделали несколько брачных предложений, а с чего бы тот стал врать?

Он никогда не хотел переспать с Юнис. Он хотел жениться на ней — когда-нибудь в будущем. И до сих пор хочет. Она идеально подойдет ему, и порыв оказался вдруг таким сильным, что Эдвард едва не выбежал из дома, чтобы кинуться в дом к леди Сэнфорд и умолять Юнис (на этот раз по-настоящему, на коленях) избавить его от страданий и обручиться с ним.

Но это будет для нее не очень лестно, верно?

Эдвард не мог представить себя в постели с Юнис. Эта мысль его сильно смущала.

А вот с леди Анджелиной Дадли…

Она сказала «нет». Они обе сказали «нет», так что тут и говорить больше не о чем.

— Я счастлив, мама, — произнес он со смешком, показавшимся фальшивым даже ему самому. — Мы не будет устраивать из этого трагедию. Если я правильно помню, в вашем списке имелись и другие имена, а не только леди Анджелина Дадли. Да я и сам не настолько беспомощен и вполне способен подыскать себе невесту самостоятельно. Вроде бы сегодня вечером состоится бал у леди Хикс, так?

Последнее, чем бы ему хотелось заняться этим вечером, — это пойти на бал и танцевать. Но долг вновь заявил о себе, и нет смысла сворачиваться в клубок под одеялом, зажмурившись и желая, чтобы мир исчез, как он делал в пять лет.

— В самом деле, — вздохнула мать. — О, Эдвард, я так хочу, чтобы ты был счастлив!

Он поставил чашку, отметив, что она по-прежнему полная, встал и сказал:

— Бабушка, ты готова ехать домой? Я прикажу заложить карету и отвезу тебя, если хочешь. И тебя тоже, Джулиана.

— Это мило с твоей стороны, Эдвард, — ответила бабушка. — Твой дед собирался забрать нас по дороге из клуба, но он, вероятно, слишком увлекся разговором, наводя в мире порядок, и забыл про время и про то, что мы с Джулианой сидим тут и прислушиваемся, не застучат ли колеса.

Эдвард вышел из комнаты, радуясь, что может сделать хоть что-то.

«Леди Анджелина, вы окажете мне великую честь, выйдя за меня замуж?»

Боже милостивый, и он еще говорит о банальностях! Эдвард поморщился. Да он просто ходячее — нет, стоявшее на одном колене — клише!

«Лорд Хейворд, это потому что вы поцеловали меня вчера вечером?»

«Я вас скомпрометировал. И пришел, чтобы все исправить».

Черт побери, неужели он и вправду это сказал? Неужели не мог все отрицать, сказать, что именно вчерашний поцелуй убедил его в том, что он больше не хочет ждать, что нужно предложить руку и сердце? Наверняка в подобных обстоятельствах можно извинить небольшую ложь. Ради всего святого, ей всего-то и надо было, чтобы ее подбодрили.

«Вы меня не любите?»

Она задала вопрос шепотом и сразу в отрицательной форме. Проклятие, но ведь здесь сразу видна уязвимость! Ему действительно следовало солгать. В конце концов, он же в самом деле собирался всю жизнь относиться к ней так, словно любит ее. Собственно, он бы любил ее так, как умеет. Разве можно не любить собственную жену?

А вместо этого он произнес неумные, бессердечные слова. Сказал чистую правду, и она прозвучала сухо, как пыль. Даже суше: «Вы мне нравитесь, и я не сомневаюсь, что привязанность между нами будет со временем возрастать». А затем, совершенно не к месту и слишком, слишком поздно: «Надеюсь, я не вызвал у вас впечатления, что я пришел сюда сегодня только потому, что поцеловал вас вчера вечером».

Он явился с брачным предложением, потому что скомпрометировал ее, пусть даже никто об этом не знал, кроме них двоих, а закончилось все тем, что он ее ужасно оскорбил. Возможно, даже ранил.

Он кошмарный человек. Мать очень сильно в нем ошибается. Неужели он ее в самом деле ранил?

Возможно ли теперь это исправить? Нет, невозможно. Она сказала «нет», и он должен уважать ее решение. Если не…

Боже правый, она и в самом деле выглядела глубоко уязвленной!

Несмотря на всю ее болтовню о том, что этот поцелуй был всего лишь новым жизненным опытом, с намеками на то, что его поцелуй ничего другого для нее не значил… да, несмотря на все это, Эдвард сильно подозревал, что жестоко ее обидел.

И болтала она, чтобы скрыть свою неуверенность.

И если это правда, то насколько тревожащая!

Леди Анджелина Дадли болтает постоянно.

Черт побери.

Он быстро пошел дальше, чтобы велеть заложить карету, и в холле столкнулся с дедом.

— А, мальчик мой. — Он хлопнул Эдварда по плечу. — Ты все еще здесь? Я боялся, что ты уже повез бабушку домой, и тогда попрекам конца краю не будет. Женщины, мальчик мой. И с ними житья нет, и без них тоже.

Он подмигнул и широко улыбнулся, словно сказал что-то исключительно оригинальное.

Анджелина неистово веселилась на балу у Хиксов. Она в жизни своей так не веселилась.

Еще до начала танцев они с Мартой и Марией взялись за руки — Анджелина, разумеется, оказалась в середине, потому что она намного выше их обеих, намного смуглее и скроена по значительно более крупной мерке. Подруги рядом с ней выглядят как изящные ленты, развевающиеся вокруг майского шеста. Они втроем, болтая и смеясь, обошли по периметру весь бальный зал, раза два даже откровенно хихикая.

Затем она танцевала три раза подряд, ослепительно улыбаясь своим кавалерам и болтая, не закрывая рта, даже когда фигура танца разводила их так далеко, что им бы потребовались слуховые трубки, чтобы расслышать ее. Она улыбалась и всем остальным танцующим, дамам и джентльменам без разбора, но совершенно случайно (получилось очень удачно) не заметила графа Хейворда, когда он проковылял в десяти футах от нее со своей партнершей, так что ему она не улыбнулась. Впрочем, как раз в эту минуту она едва не споткнулась о собственную туфлю, но очень быстро оправилась, так что никто не заметил, кроме Фердинанда — тот ухмыльнулся.

Между танцами она болтала со всеми, кто к ней подходил. Среди таковых было лестное число джентльменов, одни ангажировали ее на танец, другие просто проявляли любезность. По словам кузины Розали, среди них имелось несколько печально известных охотников за приданым. Но бедные мужчины и должны жениться на богатых женщинах! Это всего лишь здравый смысл. Анджелина не осуждала их за нищету, а улыбалась им так же ослепительно, как и остальным.

Когда толпа вокруг нее слегка рассосалась, подошел Фердинанд и поздравил с тем, что она отвергла очередного претендента на ее руку.

— Они, конечно, пока все нелепые, Энджи, — сказал он, — но с Хейвордом не сравнится никто. Полагаю, лучшее, что можно сказать про бедолагу, — это то, что он человек почтенный. Это несомненно так. Но он даже танцевать не умеет.

— Треш назвал его старым высохшим пеньком, — ответила Анджелина, улыбаясь так, что у нее чуть губы не потрескались.

Фердинанд коротко хохотнул:

— Отлично! Нужно запомнить.

Она обмахнула веером растянутые в широкой улыбке губы и повернулась к следующему кавалеру.

И только танцуя с ним, Анджелина сообразила, что мисс Годдар тоже присутствует на балу. Она забилась в затененный уголок и сидит там среди старых леди. Все в том же голубом платье, в каком была на балу Анджелины. Ой, мамочки, она же, наверное, вообще сегодня не танцевала, иначе Анджелина заметила бы ее раньше. Есть ли среди этих старых леди ее опекунша? Почему она не прилагает никаких усилий, чтобы найти мисс Годдар кавалеров?

Анджелина искала ее с того самого дня в библиотеке, но нигде не видела.

Ее кавалер (мамочки, она даже имени его не помнит! Это так легкомысленно с ее стороны и нечестно по отношению к нему!) подвел ее к кузине Розали, когда танец закончился. Анджелина быстро произнесла, пока не набежала новая толпа:

— Я пойду поговорю немножко с мисс Годдар. Она сидит вон там.

— Мисс кто? — спросила Розали, но Анджелина уже убежала.

Обмахиваясь веером, пристроив на лицо радостную улыбку, Анджелина подошла к мисс Годдар, и та улыбнулась ей в ответ.

— Леди Анджелина, — произнесла она своим негромким серьезным голосом, — как поживаете?

— Я взяла в библиотеке «Потерянный рай» мистера Мильтона, — выпалила Анджелина. — И прочитала уже шесть книг и начала седьмую. Мне ужасно нравится! Просто жду не дождусь, когда узнаю, чем же все закончится.

— О… — На лице мисс Годдар отразилось некоторое замешательство. — Очень хорошо. Я прочитала ее еще девочкой. И все время собираюсь прочесть «Обретенный рай», но как-то руки не доходят.

— Сегодня днем в Дадли-Хаус приходил граф Хейворд, — сказала Анджелина. — Он сделал мне предложение, но я отказала.

Наступило короткое молчание. Мисс Годдар смотрела на нее безо всякого выражения.

— Я удивлена, — произнесла она наконец. — И мне жаль. Удивлена, и жаль, что вы сказали «нет».

— Он меня не любит, — сказала Анджелина. — Я спросила, а он сказал «нет». Ну, то есть он не прямо сказал «нет», это было бы не по-джентльменски, а лорд Хейворд всегда джентльмен. Он говорил о привязанности и обо всяком таком, но не смог сказать, что любит меня.

— Да, — спокойно произнесла мисс Годдар, — он бы и не стал. Ему бы следовало солгать, потому что он был бы предан вам всю жизнь, можете не сомневаться. Иного и помыслить нельзя: не в его это натуре. Но ему трудно, если не вовсе невозможно, заставить себя лгать, даже в дипломатических целях.

— Однажды он сказал, что моя шляпка для верховой езды — самая отвратительная вещь из всех, когда-либо им виденных, — вспомнила Анджелина.

Мисс Годдар изумленно рассмеялась.

— Нет! — воскликнула она. — Эдвард такое сказал?

— Он улыбался, когда говорил это, — ответила Анджелина, — и я тоже смеялась. У него очаровательная улыбка.

— Да. — У мисс Годдар внезапно сделался скованный вид. — Простите меня, я веду себя очень грубо. Леди Анджелина, позвольте представить вам мою тетю, леди Сэнфорд. Леди Анджелина Дадли, тетя Шарлотта.

Анджелина уселась на пустое кресло лицом к дамам, спиной к бальному залу, и поболтала еще немного. Она оглянулась только тогда, когда мисс Годдар устремила свой взор на что-то или кого-то позади Анджелины и раскрыла веер, хотя оставила его лежать на коленях.

Приближался лорд Уиндроу — сплошная ленивая улыбка и насмешливое очарование.

Анджелина вскочила, снова ослепительно улыбнулась и замахала веером перед лицом. Это как раз то, что ей требуется сегодня вечером, — точнее, тот, кто ей требуется. Должно быть, он только что прибыл, что весьма для него типично. Она точно не видела его раньше, а увидела бы наверняка, если бы он приехал давно.

Он изобразил удивление.

— О, красавица! — Уиндроу элегантно поклонился. — И восхитительная мисс Годдар, чьей побудительной беседы я искал, но не находил, ибо некий памятный вечер остался, как ни прискорбно, в далеком прошлом.

Анджелина захлопнула веер. Следующим танцем будет вальс, верно? И это как раз танец перед ужином. То, что нужно. И ей нравится лорд Уиндроу, вдруг сообразила она, так же, как нравятся собственные братья. Он шалопай и повеса, но по крайней мере интересный. Забавный. И ей не грозит опасность подпасть под его чары. Значит, она сможет с ним расслабиться и получить огромное удовольствие. И не важно, что он делал ей в той гостинице неприличные авансы и так за них толком и не извинился. Какой джентльмен не воспользовался бы случаем в подобных обстоятельствах?

«Граф Хейворд», — отчетливо произнес в голове голос мисс Пратт. Анджелина его проигнорировала.

— Сейчас будет вальс, — выпалила она, — и я рада сказать, что мне разрешено его танцевать. И я еще никем не занята.

Она улыбнулась ему с нарочито преувеличенной кокетливостью.

— Мое сердце было бы разбито, если бы вы еще не получили разрешения или записали этот вальс за кем-нибудь другим, — произнес он, как обычно приопустив веки (хотя глаза под ними смотрели очень проницательно. И смеялись). — Я бы почувствовал себя обязанным вызвать на дуэль всех до единой патронесс «Олмака»… ах, нет, не на пистолетах. Это было бы нечестно. На веерах? Я слышал, что веером можно нанести значительный ущерб, если шлепнуть джентльмена по запястью, и у леди, конечно, имеется громадное преимущество передо мной, поскольку я никогда не устраивал дуэлей на веерах. К счастью, нет никакой необходимости подвергать мою жизнь и запястья такому риску. Вы станцуете со мной вальс, леди Анджелина?

— О, конечно, — ответила она. — Знаете, это мой самый любимый танец на свете!

— А вы, мисс Годдар? — осведомился он, предложив Анджелине руку, но глядя поверх ее плеча. — Могу ли я надеяться, что вы оставите первый же после ужина танец за мной? Я буду сокрушен сверх всякой надежды на восстановление, если сегодня мне придется вернуться домой, не потанцевав с двумя самыми прелестными дамами в этом зале.

Анджелина повернула голову и улыбнулась мисс Годдар искренней веселой улыбкой. Скажет ли она «да»? Анджелина на это надеялась, несмотря на курьезное поведение лорда Уиндроу. Право же, очень-очень плохо, что мисс Годдар весь вечер просидела без кавалеров. Неужели все джентльмены лишились глаз? Несмотря на то что ее голубое платье было бы заметно эффектнее, будь оно немного ярче.

— Благодарю вас, лорд Уиндроу, — произнесла мисс Годдар. — Это будет восхитительно.

Она говорила с холодной вежливостью. Совершенно невозможно понять, восхищена она на самом деле или нет. Возможно, ей нравится быть на балах не участницей, а зрителем, хотя трудно себе такое представить.

О, думала Анджелина, позволяя лорду Уиндроу увлечь ее на середину зала, как ей хочется хорошенько побеседовать с мисс Годдар. Хочется излить ей свое сердце. Хочется стать другом мисс Годдар, хотя она не понимала почему. Они отличаются друг от друга, как день и ночь. Должно быть, мисс Годдар считает ее ужасно ветреной и пустоголовой. Анджелине хотелось доказать ей, что она ошибается. Ей хотелось учиться у мисс Годдар. Ей хотелось…

На самом деле ей хотелось найти темный укромный уголок и выплакать там все глаза. Но это будет полной глупостью, и она станет красноглазой и уродливой.

И нигде не видно лорда Хейворда. А, нет, вон он. Сидит на узком диванчике рядом с дверью в столовую, полностью погружен в беседу с леди Уинифрид Рэгг, у которой волосы самого яркого рыжего цвета, и зеленые, чуть раскосые глаза, и цвет лица, напоминающий о персиках и сливках. И еще она — разумеется! — невысокая и изящная. Он слегка наклонился к ней, целиком посвятив ей свое внимание, как всегда своим дамам, и она тоже смотрит только на него. Ну что ж.

Анджелина обрушила всю силу своей наисчастливейшей улыбки на лорда Уиндроу. Тот лениво посматривал на нее, явно забавляясь больше, чем обычно.

— Ну разве сегодня не чудесный вечер? — спросила Анджелина.

— Настолько чудесный, красавица, — отозвался он, — что я просто не могу подобрать слова более чудесного, чем «чудесный».

Анджелина засмеялась.

— У меня есть привычка преувеличивать, — согласилась она.

— У меня нет, — заверил ее Уиндроу, глядя своими томными глазами.

Ну, пусть не совсем томными. В них все еще плясали веселые искорки.

Анджелина снова рассмеялась.

Он вальсирует просто божественно. И это никакое не преувеличение.

Невозможно быть более счастливой.

Глава 13

На следующее утро Бетти вошла в спальню Анджелины со слезящимися глазами, покрасневшим носом и голосом, которому (если бы в него добавить немного звука) мог бы позавидовать любой баритон. А когда Анджелина ее спросила, призналась, хотя это и так было ясно, что у нее страшно болит голова и вообще она чувствует себя ужасно.

Анджелина поспешно отправила ее в постель и приказала лежать весь день и даже не мечтать встать завтра утром, если она не поправится. И еще послала сказать в кухне, что горничная заболела и ее нужно лечить и баловать всем тем, что кухарка сочтет нужным, лишь бы простуда скорее прошла.

Но теперь у Анджелины возникла небольшая проблема. Розали придет только днем, а она хотела с утра кое-куда сходить. Конечно, можно взять с собой какую-нибудь другую горничную, но если это предложить, экономка посмотрит на нее со страдальческим упреком. И разумеется, ей и в голову не придет попросить Трешема сопровождать ее, даже если он все еще дома. А посылать за Фердинандом — значит, слишком долго ждать, даже если предположить, что тот у себя дома.

Значит, придется пойти одной. Она же пойдет недалеко, значит, и вреда никакого не будет, и вообще вряд ли ее кто-нибудь увидит и сообщит о таком нарушении приличий брату.

Так что Анджелина одна дошла до дома леди Сэнфорд и, к своему огромному восторгу, обнаружила, что леди дома нет, зато мисс Годдар может ее принять. А она ведь и пришла к мисс Годдар! Эта мысль зародилась у нее бессонной беспокойной ночью и заметно подняла настроение.

— Какое неожиданное удовольствие, — произнесла мисс Годдар, встав с кресла, когда Анджелина вошла в ее небольшую гостиную.

— Надеюсь, это и вправду удовольствие, а не наказание, — отозвалась Анджелина, сев в указанное ей мисс Годдар кресло и стаскивая перчатки. — Просто вчера вечером, увидев, что вы спрятались в углу бального зала, я вдруг поняла, что с самой нашей первой встречи надеялась с вами подружиться. Что, разумеется, нелепо, я понимаю — вы умная, хорошо образованная, начитанная леди, а я…

Она резко замолчала.

— А вы?..

Мисс Годдар вскинула брови.

— Я болтаю, — сказала Анджелина. — Постоянно. Ни о чем. И ничего не могу с этим поделать. Мои гувернантки — все до единой — говорили мне, что у меня в голове одни опилки и это сразу заметно, стоит мне открыть рот. И я никогда особенно не старалась у них учиться. Иногда пыталась, но через несколько минут мысли в моей голове начинали блуждать. Особенно я ненавидела поэзию и драму. Мисс Пратт любила читать вслух поэму или пьесу, подчеркивая каждое слово и останавливаясь после нескольких строчек, чтобы указать мне на их литературные и интеллектуальные достоинства. К тому времени как она добиралась до конца поэмы или пьесы, я понятия не имела, с чего та началась, и едва не визжала от скуки.

— Я бы тоже визжала, — удивила ее мисс Годдар. — До чего кошмарный способ обучать! Право же, сомневаюсь, чтобы ваша мисс Пратт мне понравилась. Наверное, она очень почтенная леди. — В глазах ее появился озорной блеск.

— О, очень, — согласилась Анджелина. — У нее не было ни единого недостатка, поэтому то, как я себя с ней вела, достойно особого порицания. Один раз я сунула ей под простыню огромного паука-сенокосца, и когда она легла спать, то своим визгом наверняка разбудила всю деревню в миле от нас. Правда, потом мне было за это стыдно, я же знала, что она чудовищно боится пауков.

— Вероятно, это был не самый ваш лучший поступок, — сказала мисс Годдар. — Но похоже, вас по-настоящему вывели из себя. Учеба должна вызывать интерес. И чтение тоже. Как можно получать удовольствие от чтения, если приходится останавливаться через каждые несколько строчек и слушать, как кто-то объясняет вам, что тут написано? В особенности если объясняет кто-нибудь почтенный.

Анджелина засмеялась, и мисс Годдар тоже. Но она высказывает мысли об учебе, слишком похожие на то, что говорил ей в Воксхолле лорд Хейворд. Да разве учеба может вызывать интерес?

— Вы хотите поговорить о «Потерянном рае»? — спросила мисс Годдар. — Я читала его довольно давно, но он оставил незабываемое впечатление, и я буду рада поделиться с вами своими мыслями.

Лучше ничего и представить нельзя, подумала Анджелина. Ей бы в самом деле очень хотелось иметь подругу, с которой можно разговаривать об умных, серьезных вещах. Но сегодня она пришла не ради этого. Сегодня ей нужно кое-что сказать — кое-что благородное. Сегодня она хочет сделать кое-что для другого человека, хочет не быть эгоисткой, и тогда она почувствует себя лучше. Ей очень нужно почувствовать себя лучше. Ночью она провела долгие бессонные часы, убеждая себя, что развлекалась на балу у Хиксов больше, чем на всех предыдущих балах, вместе взятых, что голова у нее болит от счастья и сердце ноет тоже. А после сегодняшнего визита она станет совсем счастливой.

— На самом деле я пришла, чтобы поговорить о графе Хейворде, — произнесла Анджелина, слегка подавшись в своем кресле вперед.

— О! — Мисс Годдар слегка откинулась в своем кресле назад. — Вы жалеете, что отказали ему?

— Нет-нет, что вы! — заговорила Анджелина, чувствуя, что сердце так колотится, словно намерено нырнуть в подошвы туфель. — Я хочу задать вам вопрос. Вы не обязаны отвечать на него, потому что он, конечно, дерзкий, и вообще это меня не касается. Но все эти светские союзы и браки — ужасно сложное дело, понимаете? Все хотят вступить в удачный брак, а это значит, нужно выбрать и увлечь самого подходящего… человека. Я не скажу «джентльмена», потому что это действует в обе стороны, хотя такое не приходило мне в голову, пока я не приехала в город и не начала выезжать. Я всегда думала, что только мы, леди, надеемся найти себе идеального мужа, но, конечно, это было с моей стороны очень недальновидно, потому что мужчины тоже должны вступать в брак по разным причинам и тоже хотят жениться на самой лучшей кандидатке. А самые лучшие, как для мужчин, так и для женщин, не обязательно те, кто им больше всего нравится. Часто это те, кого сочтут самыми лучшими их семьи или общество, или это те, у кого самый выдающийся титул, или происхождение, или много денег, только, конечно, заработанных не торговлей, потому что это считается вульгарным, словно деньги — это не просто деньги. И никто даже не задумывается о любви или о том, что этим двоим придется после свадьбы жить вместе и стараться извлечь все возможное из того, что на поверку оказывается далеко не лучшей сделкой, даже если весь остальной мир доволен. Люди бывают ужасно глупыми, правда?

— Да, и слишком часто, — согласилась мисс Годдар. — Так в чем заключается ваш вопрос, леди Анджелина?

— Ну, он очень дерзкий, — сказала Анджелина. — Но я его все равно задам, потому что ради этого и пришла. Вы любите лорда Хейворда, мисс Годдар? Я имею в виду — любите ли вы его так, что у вас начинает болеть вот здесь, когда вы думаете, что, может быть, никогда не будете с ним вместе?

Она прижала сжатый кулачок к сердцу.

Мисс Годдар еще дальше откинулась на спинку кресла и положила руки на подлокотники. Она выглядела совершенно спокойной, только ее указательный и средний пальцы правой руки выстукивали какой-то быстрый ритм.

— А почему вы задаете подобный вопрос? — осведомилась она. — Мы с ним друзья. Уже много лет.

— Но вы бы вышли за него замуж, если бы он предложил? — спросила Анджелина.

Мисс Годдар открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут же его закрыла. Помолчав немного, она все же заговорила:

— Когда-то мы заключили соглашение, что в далеком будущем поженимся, если за это время не случится ничего такого, чтобы передумать. В то время никто из нас не стремился к браку, хотя мы оба признавали, что, возможно, однажды поймем целесообразность и необходимость расстаться с холостяцкой жизнью и получить супружеский статус. В то время оба мы стремились к знаниям; двое молодых людей, еще не ощутивших притяжения мира за страницами книги, или научных границ Кембриджа, или волнующей деятельности нашего разума. Разумеется, кое-что произошло, и мы передумали. Погиб брат Эдварда, так что он стал графом. И это все изменило, как вы понимаете. Не в том, кто он теперь, а в том — что. В реальном мире «что» — гораздо важнее.

— Но почему? — спросила Анджелина. — Ему не нужно жениться на деньгах. По крайней мере, я так думаю, иначе Трешем не позволил бы ему говорить со мной вчера. Ему не нужно жениться ради положения в обществе. Все, что общество от него требует, — это жениться респектабельно. А вы в высшей степени респектабельны, мисс Годдар. Вы леди, благородная, здравомыслящая и умная. И вы его друг.

Мисс Годдар улыбнулась.

— Леди Анджелина, — сказала она, — вчера вы отказали Эдварду. Неужели сегодня вы пытаетесь нас с ним сосватать?

Анджелина уставилась на свои ладони. Именно это она и пыталась сделать. Хотя не столько ради него, сколько ради своей новой подруги, которая ей очень нравилась. Анджелина искренне любила Марту и Марию и надеялась, что они навсегда останутся ее задушевными подружками, но мисс Годдар была другом, о котором она мечтала всю жизнь. Анджелина толком не понимала почему. Просто так было. И сердце ее болело, когда она видела, как та подпирает стенки на балах, никем не замеченная и не оцененная, хотя была равна любому и превосходила многих из них. И уж в любом случае превосходила Анджелину.

— Мне просто пришло в голову, — сказала она, — что, по всей вероятности, вы любите его, а он любит вас, и все-таки его вынудили сделать предложение мне. Думаю, не в буквальном смысле слова вынудили, но, безусловно, подтолкнули к этому ожиданиями общества. И его семьи тоже, хотя все они очень приятные люди. Мне кажется, что все они на самом деле его любят и искренне верят, что я стану для него самой лучшей женой. Но жениться ему следует на вас. Он должен жениться на вас. Вчера вечером, когда он прохаживался с вами по бальному залу — после того как вы потанцевали с лордом Уиндроу, — вы очень правильно смотрелись вместе. Словно принадлежите друг другу.

— Он-то думал, что это вы выглядите очень счастливой, — сказала мисс Годдар.

— О… — пискнула Анджелина. — Я и была счастлива. Просто очень. В жизни своей не получала такого удовольствия от бала.

Она снова уставилась на свои ладони. Мисс Годдар, вместо того чтобы продолжать разговор, замолчала, и молчание несколько затянулось. Анджелина подняла глаза через целую минуту.

— Я просто хочу стать вашим другом, — произнесла она, — если это не кажется вам чересчур нелепым. Я думала, может, мы сможем иногда гулять вместе в парке, или ходить в библиотеку, или просто проводить время в обществе друг друга, когда посещаем светские мероприятия. Но еще я хочу, чтобы вы знали — нет ничего неловкого в том, что вы будете поощрять ухаживания лорда Хейворда. Мне не будет казаться, будто вы меня предали… ну, то есть если вы примете мою дружбу. По правде говоря, я буду за вас очень рада. Я… ой, мамочки, я не имею права ничего этого говорить! И одна только мысль, что вы вдруг захотите стать моим другом…

— Леди Анджелина, — мисс Годдар внезапно сильно подалась вперед и протянула к Анджелине руку, — я выросла в Кембридже с отцом и братом — моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Я росла, окруженная мужчинами. Во многих отношениях это было замечательное воспитание. Мне разрешали читать все, что я хочу, слушать бесконечные интересные разговоры и упиваться знаниями сколько душе угодно. У меня не было знакомых девочек моего возраста — я никогда не ходила в школу. А теперь я здесь, со своей тетушкой, и я слишком стара, чтобы легко общаться с девушками вашего возраста, но слишком молода, чтобы безропотно превратиться в старую деву. Я не бедна, и происхождение у меня достаточно высокое, но все равно я не вошла в светское общество, а всего лишь остаюсь племянницей леди Сэнфорд. У меня никогда не было дебюта. Я не обладаю яркой и живой индивидуальностью, поэтому меня не замечают, даже когда я пытаюсь вращаться в обществе. Мне не хочется рисовать унизительную картину — мой жизненный удел всегда меня устраивал. Во многих смыслах я человек привилегированный и, хотя никогда не ходила в школу, смею думать, что я получила превосходное образование. Только это меня по-настоящему и волновало. Но, леди Анджелина, думаю, я всегда мечтала иметь подругу.

— Даже такую, у которой голова набита опилками? — спросила Анджелина.

— Ваших гувернанток следовало бы сварить в кипящем масле! — отрезала мисс Годдар. — Если я захочу побеседовать с интеллектуальными гигантами, то вернусь в отцовский дом и буду беседовать сколько влезет. Я хочу иметь подругу, даже если нам с ней придется обсуждать «Потерянный рай».

Они обе рассмеялись — и тут дверь в гостиную распахнулась и слуга, слишком беспечный, чтобы сначала узнать, принимает ли мисс Годдар, впустил в комнату графа Хейворда.

Тот застыл в дверях.

Сердце Анджелины подскочило к горлу, а потом снова нырнуло в пятки. Очень неприятное ощущение. Она встала — и мисс Годдар тоже. Мисс Годдар пересекла комнату, протянув лорду Хейворду обе руки.

— Эдвард, — сказала она, — как ты и сам видишь, мы очень славно беседовали с леди Анджелиной Дадли. И обе сошлись во мнении, что последний бал у леди Хикс был просто великолепным. Леди Анджелина считает, что еще никогда не получала такого удовольствия.

Анджелина ослепительно улыбнулась.

— Да, было неплохо, но очень много народа, — скованно произнес он, не отрывая взгляда от мисс Годдар. — Прошу прощения, Юнис. Если бы я знал, что ты не одна, просто ушел бы. Я сейчас так и сделаю и вернусь в другой раз.

— Нет, — возразила Анджелина, — я как раз собиралась уходить. А вы садитесь, лорд Хейворд. Вообще-то мне не следует предлагать вам сесть в доме мисс Годдар, точнее, в доме леди Сэнфорд, но раз уж ее нет дома, значит, это дело мисс Годдар, предлагать ли гостям сесть. Но вам не следует считать себя обязанным сократить свой визит только из-за того, что здесь я. Я и так пробыла тут слишком долго и предполагаю, что мисс Годдар уже мысленно желает мне вечных мук. Я… пойду.

— Леди Анджелина пришла сюда одна, — сказала мисс Годдар, глядя только на графа. — Ее горничная приболела. Я отправлю с ней свою горничную.

— О нет… — начала Анджелина.

Лорд Хейворд пригвоздил ее к месту взглядом очень голубых глаз. Даже слегка враждебным взглядом.

— Леди Анджелина, — произнес он, — я почту за удовольствие сопроводить вас домой. Удивлен, что лорд Трешем и леди Палмер позволили вам покинуть Дадли-Хаус одной.

— О, они ничего не знают, — ответила она, — а я не собираюсь им рассказывать. Они будут бранить меня недели две. Впрочем, я вполне способна пройтись одна. Я не заметила, чтобы за каждым углом скрывались грабители, а вы?

Его взгляд сделался ледяным.

— Я провожу вас домой, леди Анджелина.

Это не его дело. Совершенно не его дело. Он ей не отец, не брат, не муж и не… не жених. Он ей вообще никто. И это было не предложение, а категорическое утверждение, и взгляд его не дрогнул, хотя она посмотрела на него так высокомерно, как могла.

— Думаю, это очень хорошо с твоей стороны, Эдвард, — сказала мисс Годдар.

И Анджелине пришлось первой отвести взгляд, чтобы укоризненно посмотреть на свою новую подругу, которая могла бы воспользоваться его визитом (пока тетушки нет дома) и поощрить ухаживания графа Хейворда. И уберечь свою новую подругу от вопиющего мужского деспотизма.

— Очень хорошо, лорд Хейворд, — произнесла она, снова в упор посмотрев на него.

Но будь она… Да, именно! Будь она проклята, если начнет его благодарить.

Вот так! Шокирующее ругательство, пусть даже оно и не сорвалось с ее уст, помогло Анджелине почувствовать себя чуть-чуть лучше.

Мисс Годдар безмятежно улыбалась.

Предательница!

У Эдварда окончательно испортилось настроение.

Оно было плохим еще до того, как он пришел в дом леди Сэнфорд, но он все же рассчитывал на славную, спокойную, разумную беседу с Юнис. Надеялся, что этот визит станет бальзамом на его душу. Может быть даже, она согласится на небольшую прогулку с ним, поскольку день выдался солнечным и теплым.

А вместо этого вот он идет с леди Анджелиной Дадли на следующий же день после того, как она отвергла его официальное предложение руки и сердца. Она отказалась взять его под руку, и они выглядели исключительно неловко. Да еще она осмелилась окинуть его тем самым высокомерным, царственным взглядом, каким одарила Уиндроу во время той памятной сцены неподалеку от Ридинга. Как будто это он ведет себя окончательно утратив всякие понятия о приличиях. Ни одна добропорядочная юная леди и шагу из дома не ступит без дуэньи или надежной компаньонки!

«Я не заметила, чтобы за каждым углом скрывались грабители, а вы?» Можно подумать, они вешают себе на шею большие плакаты с надписью. И как будто грабители — это единственная опасность. Неужели она ничему не научилась после того печального случая в «Розе и короне»?

Раздражение росло все сильнее. И почему-то, что было особенно несправедливо, он чувствовал, что обязан перед ней извиниться. Он не сказал, что любит ее, — как будто эти слова что-то значили. Ну почему нужно чувствовать себя виноватым за то, что сказал правду? Мир перевернулся с ног на голову. Все в нем казалось куда проще, когда он был всего лишь мистером Эдвардом Эйлсбери.

— Разве у Трешема нет других слуг, кроме вашей личной горничной? — нарушил он молчание, хотя поклялся себе, что не будет этого делать. — И случайно, это не та горничная, которая отсутствовала в пивном зале «Розы и короны» примерно месяц назад? Надо полагать, она часто болеет?

Голос его звучал раздраженно — в точности, как он себя чувствовал.

— Если это завуалированное замечание по поводу моего поведения, лорд Хейворд, — огрызнулась Анджелина, — то должна вам сообщить, что это вас не касается. Ни я, ни мои дела вас не касаются.

— За что я, право же, очень благодарен.

— За что я буду вечно благодарна.

Они произнесли это одновременно.

— Во всяком случае, мы хоть в чем-то согласны, — сказал он.

— Да, — ответила она, когда они перешли дорогу и Эдвард бросил монету юному подметальщику, ловко убравшему с их пути свежую кучу конского навоза.

— Я восхищен тем, — произнес Эдвард, — что вы провели такой счастливый вечер. Разумеется, все было очевидно и без того, чтобы Юнис мне об этом сообщала.

— А это еще что значит? — осведомилась Анджелина.

— Ничего! — отрезал он. — Просто пытаюсь вести себя вежливо.

— А звучит язвительно, — сказала она. — Я дивно провела время. У меня были дивные кавалеры.

— Полагаю, включая Уиндроу, — бросил он. — Выглядело так, будто вам нравится его общество.

— Так и было, — ответила она. — Чрезвычайно. Он очаровательный и забавный.

— Если память мне не изменяет, — заявил Эдвард, — всего два дня назад в Воксхолле вы мне сказали, что это был самый дивный вечер в вашей жизни. Что, каждый последующий вечер должен быть лучше предыдущего, чтобы доставить вам удовольствие? Не боитесь, что вам скоро не хватит прилагательных? Или «дивный» подойдет для всего?

— В Воксхолле я просто пыталась вести себя вежливо! — отрезала Анджелина. — Подумала, что обижу вас, может быть, даже раню, если не скажу, что мне понравилось то, что там случилось.

«Боже милостивый, — подумал Эдвард, — мы ссоримся, как парочка вздорных детей. Почему?»

Вчера он сделал ей предложение, потому что считал, будто скомпрометировал ее в Воксхолле, и еще потому, что все вокруг пришли к выводу, будто она самая подходящая кандидатка в графини. Она отказалась. Все в порядке. История закончена.

К его огромному облегчению.

Она вовсе не та женщина, которую он готов одобрить. Она понятия не имеет, как себя вести.

И какого дьявола она явилась к Юнис? Несчастная Юнис!

— Вам нравится моя шляпка? — вдруг спросила Анджелина.

В полоску, красную и оранжевую. Вообще-то, хоть и кричащая, шляпка была довольно привлекательна. Небольшие твердые поля приятно обрамляли ее лицо, а высокая тулья придавала ей слегка милитаристский вид. Она определенно не пытается скрыть свой рост.

— Вы непременно должны заставить человека повести себя либо грубо, либо неискренне? — спросил Эдвард, чувствуя, как возвращается раздражение — да оно никуда и не уходило.

Анджелина повернула голову, и оказалось, что она улыбается.

— Однажды вы сказали мне правду, — отозвалась она, — и я рассмеялась, а вы улыбнулись. Это было славно.

— В таком случае она чересчур яркая, и нельзя сочетать эти цвета на одном человеке, уж не говоря об одном предмете одежды, — сказал он. — И она вам идеально подходит. Вашему характеру.

Ее улыбка сделалась еще шире, хотя она упорно смотрела на мостовую впереди.

— Сегодня ночью я буду лежать без сна, пытаясь решить, был это комплимент или оскорбление, лорд Хейворд.

— Немножко и того и другого, — коротко ответил Эдвард.

Ночью он тоже будет лежать без сна и гадать, куда деваются его хорошие манеры, когда дело касается леди Анджелины Дадли. Впрочем, она и святого выведет из терпения.

Анджелина засмеялась. Ее смех не может не нравиться. Не дамское хихиканье и не громкий гогот. Он всегда звучит просто весело. И очень заразительно, хотя Эдвард с ней смеяться не стал.

К своей великой радости, он увидел, что они уже приближаются к Дадли-Хаусу. Пройдя оставшееся расстояние молча, он остановился у ступенек, желая убедиться, что Анджелина войдет внутрь. Она тоже остановилась, повернулась и посмотрела на него.

— Я не собираюсь вас благодарить, — заявила она. — Я вам вовсе не благодарна.

— Я от вас этого и не ожидал, — ответил он. — И настаивал на том, чтобы вас проводить, вовсе не для того, чтобы снискать вашу благодарность. Я поступил так только потому, что это правильно.

Боже милостивый, думал при этом Эдвард, он целовал эти губы всего два дня назад и прижимал это тело к своему. Он просто сгорает от желания обладать ею.

Он что, сошел с ума?

Тут Анджелина снова улыбнулась, и в груди его что-то неприятно затрепетало.

— Именно это мне так понравилось в вас в нашу первую встречу, — сказала она. — Но сейчас вы становитесь несколько утомительным.

— Если вы научитесь вести себя более благоразумно, — скованно произнес Эдвард, — то лишитесь возможности находить меня утомительным или еще каким-нибудь, леди Анджелина. Уверен, нам обоим будет от этого только лучше.

Улыбка с ее лица никуда не делась. Она слегка наклонила голову набок и теперь выглядела немного задумчивой, сказав:

— Да. Безусловно. Доброго вам дня, лорд Хейворд.

Она резко повернулась, почти взбежала по ступенькам и скрылась за дверью, которую предупредительно открыл лакей. Дверь за ней закрылась.

А утро оказалось испорчено.

Еще сильнее оно испортилось, когда Эдвард вернулся в дом леди Сэнфорд и его снова провели в маленькую гостиную, где в одиночестве сидела Юнис.

— А я, — сказала она, — гадала, вернешься ли ты. Выглядишь ужасно. Бедный Эдвард, она так сильно тебя раздражает?

— Да она понятия не имеет, как себя со мной вести, — буркнул он. — Видишь ли, вчера я сделал ей предложение. Вчера вечером я тебе об этом не упомянул, но предложение сделал. Она отказала. В жизни своей не испытывал большего облегчения! Она затем сюда и явилась, чтобы рассказать тебе? Поглумиться?

— С какой стати? — удивилась Юнис, показывая ему на то самое кресло, в котором сидела леди Анджелина, когда он в первый раз сюда вошел. — Сказать подобное — значит предположить в ней способность сделать низость, но я думаю, что она на такое совершенно не способна.

Да, с этим он готов согласиться. Низкими были его собственные слова. Леди Анджелина Дадли заставляет его демонстрировать не самые лучшие стороны его личности.

— Она пришла, — продолжала между тем Юнис, — чтобы попросить меня стать ее другом и заверить, что она ни в коем случае не будет против, если я выйду за тебя замуж, так как совершенно очевидно, что мы с тобой очень любим друг друга.

— Что? — Эдвард нахмурился.

— В ней есть что-то… печальное, — произнесла Юнис, — хотя я не уверена, что это правильное слово. «Задумчивое» — будет точнее. И разумеется, насчет нас она ошибается. Не в том, что мы очень любим друг друга. Надеюсь, так оно и есть. Она ошибается, предположив, что это любовь романтическая.

Эдвард все еще хмурился.

— Я бы хотел, чтобы ты изменила свое решение насчет брака со мной, Юнис, — сказал он. — Жизнь стала бы такой уравновешенной!

— И скучной, — мягко подсказала она.

Он едко взглянул на нее:

— Значит, и для тебя я зануда?

— О нет. — Юнис вздохнула. — Ты вовсе не зануда, Эдвард, хотя зачастую ведешь себя именно так и, похоже, сам веришь, что ты такой. Но ты не зануда. Ты просто не… ох, все еще не понял, что ты собой представляешь.

Его брови резко сошлись на переносице.

— В двадцать четыре года я не знаю, кто я такой? — спросил он. — Осмелюсь заметить, что в отличие от большинства людей я сумел познать самого себя.

— В таком случае ты ошибаешься, — вздохнула Юнис. — Но я не буду втолковывать тебе очевидное. Видишь ли, Эдвард, она страстно тебя любит.

— Леди Анджелина Дадли? — воскликнул он. — Это чушь, Юнис! И ты еще говоришь о ком-то, кто не знает самого себя!

— О, — сказала она, — я согласна, что ее разум в смятении. Она получила уединенное, полное запретов и лишенное любви воспитание, а затем ее просто швырнули в светское общество и предложили справляться с сезоном и толпой поклонников, жаждущих на ней жениться. Она очень возбуждена всем этим, и это ее пугает, и она в самом деле… ну да, в полном замешательстве. И вдруг она увидела в этом бурном море человека, представляющего собой утес стабильности, и возжелала его сильно и страстно.

— Меня? — поразился Эдвард. — Если ты помнишь, Юнис, она отказала мне не далее как вчера.

— Ты не сумел убедить леди Анджелину, что любишь ее, — напомнила Юнис.

— Надо полагать, это она тебе рассказала? — осведомился Эдвард, чувствуя, как удивление сменяется гневом. — И что, мне следовало солгать?

— Нет, ни в коем случае, — ответила Юнис. — Вероятно, ты поступил совершенно правильно, сказав то, что сказал, потому что это правда. И она поступила совершенно правильно, отказав тебе, хотя думаю, что при этом разбила себе сердце.

— Вчера вечером она веселилась совершенно бесшабашно, — язвительно бросил Эдвард.

— Ах, Эдвард, — вздохнула Юнис, — ну, конечно же.

В некотором смысле, подумал Эдвард, Юнис все-таки ничем не отличается от других женщин. И говорит загадками.

— Думаю, ты поступил бы мудро, — говорила между тем Юнис, — если бы расценивал вчерашний вечер не как конец ухаживания, а просто как последние строки первого акта. Остальную пьесу еще нужно написать. Нет ничего более неудовлетворительного, чем незаконченная пьеса.

Больше всего Эдварду хотелось облегчить душу потоком непристойностей. Но он, разумеется, не мог этого сделать. Во всяком случае, до того, пока не останется один.

— Насколько я понимаю, я в самом деле должен отказаться от всяких надежд на тебя, Юнис?

— О, в самом деле должен, — ласково ответила она. — Мы не подойдем друг другу, поверь мне. Надеюсь, однажды ты поймешь это так же хорошо, как и я. Нам предназначено быть друзьями, но не любовниками.

Эдвард с трудом сглотнул и встал с кресла.

— В таком случае не смею больше отнимать у тебя время.

— Ох, вот теперь ты обиделся, — сказала Юнис. — Мы ведь и раньше бывали не согласны друг с другом, вспомни-ка, но ты всегда уверял меня, что это тебя не столько раздражает, сколько стимулирует. Не сердись на меня и сейчас. И допиши пьесу до конца.

«Да будь проклята твоя пьеса, — думал он, кланяясь и выходя из комнаты, — остатки надежды разбиты!»

Несколько минут спустя Эдвард быстро шагал по улице, бормоча себе под нос кое-какие из тех ругательств (сказать по правде, целый их поток), убедившись сначала, что никто его не услышит.

А выговорившись, совсем не почувствовал себя лучше.

Глава 14

В течение двух недель, последовавших за злополучными предложениями руки и сердца леди Анджелине Дадли и Юнис, Эдвард чувствовал себя настолько подавленным, что несколько раз едва не заявил, что возвращается в Уимсбери-Эбби до следующей весны. В конце концов, почему бы просто не отложить женитьбу? Ему всего двадцать четыре, он совершенно здоров, не лихач и не дуэлянт. Собственно, он вообще не занимается ничем таким, что может внезапно поставить точку в его существовании. Если исключить непредвиденные несчастные случаи, он прекрасно дождется следующего года, а уж тогда будет устраивать свою жизнь. Хотя все несчастные случаи бывают непредвиденными, предположил он, иначе они не назывались бы случаями. И потом, какой смысл ждать? Раньше или позже это сделать все равно придется, так почему не сейчас, чтобы оставить все это дело позади и спокойно заняться устройством женатой жизни и отцовством.

К концу второй недели кое-что его отвлекло. Как-то ближе к вечеру явился с визитом Феннер, но не спросил, дома ли Лоррейн, как делал часто, приглашая ее покататься в парке, а попросил Эдварда уделить ему время для приватного разговора.

Очень все это загадочно, думал Эдвард. Он Лоррейн не отец и не брат. Собственно, вообще не кровный родственник.

— Отца графини Хейворд нет в городе, — объяснил Феннер, когда они уединились в нижнем салоне. — Разумеется, ему я напишу. Но графиня попросила, чтобы я поговорил с вами, Хейворд. Она чувствует себя ответственной перед семьей покойного мужа, в особенности так скоро после его ухода. Она очень привязана ко всем вам и утверждает, что после замужества не видела от вас ничего, кроме доброты и любви. В общем-то она считает, что вы стали ее семьей, и, конечно же, вы действительно семья ее дочери. Насколько я понимаю, вы являетесь опекуном девочки вместе с графиней. Графиня очень боится оскорбить вас, даже ранить.

Разумеется, ни для кого не оставалось секретом, что между Феннером и Лоррейн развивается бурный роман. Эдвард не догадывался, что он уже достиг такой серьезной стадии, но ничего удивительного в этом нет. Оба они люди взрослые, зрелые, и оба свободны. Вполне приемлемая связь. Умом Эдвард мог за них только радоваться — Морис не был хорошим мужем. Но сердцем? Морис был его братом, и теперь ему казалось, что они снова предают его прах земле. Мать почувствует то же самое. Альма и Джулиана тоже. Но их с Морисом связывали кровные узы, а Лоррейн нет. В этом и заключается разница. Но все они приняли Лоррейн в свое сердце, когда она вошла в их семью. Во многих отношениях она была им скорее не невестка, а сестра.

— Счастье Лоррейн очень важно для нас, — произнес он. В данных обстоятельствах важнее, чем их скорбь, потому что это дело личное и бессрочное.

— Я хочу жениться на графине, — произнес Феннер. — Я полюбил ее пять лет назад и не прекращал любить все эти годы. Она тоже хочет выйти за меня. Я уверен, что она меня любит. Тем не менее, никто из нас не хочет поступать так, чтобы сделать вашей семье неприятность. Если вам кажется, что мы ведем себя с неприличной поспешностью, мы подождем еще год. Надеюсь, не дольше. Но если придется, мы будем ждать этот год. Однако я надеюсь, что этого не потребуется. — Он замолчал и вопросительно взглянул на Эдварда.

Любовь, тягостно подумал Эдвард. Что, черт побери, это означает? Очевидно, восторженность романтических отношений и подспудное, хотя и умалчиваемое, вожделение. Видимо, поверить в нее можно, только испытав. Но имеется ли в ней реальная суть? Длится ли она? Он каким-то образом чувствовал, что в случае с Лоррейн и Феннером — да, может быть, потому, что пять лет назад они выбрали неверный путь (во всяком случае, она), а сейчас получили еще один шанс пойти по правильному. Вторые шансы даются очень редко. Если бы Морис не согласился на ту гонку на экипажах (или не предложил ее), если бы он и возчик на той телеге не столкнулись именно на слепом отрезке поворота, если бы… В общем, если бы хоть какие-то из тысячи крохотных, на вид ничего не значащих деталей жизни чуть отклонились от своего пути, вся жизнь стала бы совершенно другой.

Но нет абсолютно никакого смысла в этих размышлениях. Лоррейн и Феннер получили свой второй шанс и приветствовали его с твердой решимостью. Как им и следовало. Морис мертв, а жизнь продолжается.

— Не могу говорить за мать и сестер, Феннер, — сказал он, — но думаю, они искренне согласятся со мной. Лоррейн была моему брату прекрасной женой, и она прекрасная мать моей племяннице. Ее счастье так же важно для меня, как если бы она была мне родной сестрой. И если она может обрести это счастье с вами — а мне кажется, что сможет, — я не вижу причин, по которым вы двое должны ждать целый год или хотя бы день. Траур закончился. Жизнь для всех нас должна продолжаться. Желаю вам всего хорошего.

Он протянул руку, и Феннер тепло пожал ее.

— Благодарю, — сказал он.

А Эдвард по совершенно непонятной причине почувствовал себя еще более удрученным. Потому что Морис мертв, а Лоррейн живет дальше? Потому что другие люди верят в любовь и иногда она приводит их к счастью? Или еще почему-то?

Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы сообразить, что Феннер — брат леди Палмер и кузен Трешема. Точнее, троюродный брат. А значит, троюродный брат леди Анджелины Дадли. А леди Палмер покровительствует ее дебютному сезону. Это помолвка непременно сведет обе семьи вместе, пусть даже только ради свадьбы. Если бы ему никогда больше не видеть ни одного члена семейства Дадли, он был бы совершенно счастлив. Но Феннер — член этого семейства, пусть он всего лишь их троюродный брат.

Его дурные предчувствия оправдались меньше чем неделю спустя, как обнаружил Эдвард, прочитав в утренней газете официальное объявление о помолвке. Собственно, все оказалось даже хуже, чем он ожидал, поскольку не только свадьба должна была свести вместе оба семейства.

Леди Палмер решила отпраздновать обручение небольшим приемом в Суссексе, в имении своего мужа, Холлингсе. Разумеется, пригласили Эдварда и всю их семью, и ему не требовалось сообщать, что там будет и семья Феннера. Прием был рассчитан на целых пять дней.

Ничто не могло усугубить его хандру сильнее. Пять дней пытаться избегать леди Анджелину Дадли в уединенности загородного поместья. Если бы, покидая Уимсбери-Эбби два месяца назад, он знал, что ему предстоит, то ни за что бы оттуда не уехал, и пусть обязанность занять свое место в палате лордов катится к черту. А он бы выбрал себе невесту из местных аристократов.

А теперь слишком поздно.

«Остальную пьесу еще нужно написать», — сказала ему Юнис. Разумеется, это полнейшая чушь. Нечего тут дописывать. Не похоже на Юнис — так сильно ошибаться.

Эдвард не видел ее с того утра, когда она ему это сказала, и очень по ней скучал.

Все три недели, последовавшие за отказом лорду Хейворду, Анджелина отчаянно веселилась. Почти каждое утро она ездила верхом с Фердинандом и его друзьями, или гуляла в парке с Мартой и Марией, или успевала и то и другое, или ходила по магазинам на Оксфорд-стрит и Бонд-стрит. Она купила три новые шляпки, кучу перьев, и лент, и вееров, и ридикюлей, и вовсе не потому, что они были ей нужны, а просто не смогла удержаться. Она дважды ходила в библиотеку и брала там книги, правда, непонятно зачем, потому что читать ей было совершенно некогда — другие развлечения отнимали все ее время. Она дважды посетила мисс Годдар, причем оба раза не забывала взять с собой выздоровевшую Бетти, и они сидели и разговаривали все утро напролет, так как оба раза шел дождь и пойти на прогулку они не могли. После Анджелина никак не могла вспомнить, о чем они разговаривали, но точно не о шляпках, не о кавалерах и не о лорде Хейворде. И они говорили и говорили, не закрывая рта ни на секунду.

Днем они с кузиной Розали наносили визиты, или ходили на приемы в саду, или на венецианские завтраки, или на пикники, или катались в Гайд-парке с тем или другим из множества ее поклонников. Ни один день не пропал зря.

И были еще и вечерние развлечения — балы, суаре, концерты, театр, опера, обеды. Иногда удавалось посетить обед, а потом сходить на концерт или в театр.

И везде, куда б она ни шла, ей встречались знакомые, и она постепенно училась запоминать, кто есть кто, и делала все меньше ошибок. А еще всегда были новые люди, с которыми она знакомилась. Были дружелюбные леди — молодые, с которыми они брались за руки и шли на прием или бал, и более старшие, помнившие ее мать или отца и обожавшие поговорить о них, и совсем пожилые, помнившие еще ее деда с бабушкой. И конечно, были ее лучшие подруги, Марта и Мария, которых общество тоже приняло прекрасно, так что они постоянно были охвачены возбуждением и говорили про своих кавалеров и будущих кавалеров. И была мисс Годдар, с которой они вместе сидели на одном концерте, так что Анджелина смогла посидеть спокойно и по-настоящему насладиться музыкой.

И конечно, были джентльмены — джентльмены в возрасте, старавшиеся быть любезными и время от времени отпускавшие ей комплименты или по-настоящему беседовавшие с ней; друзья Трешема, в особенности сэр Конан Броуэм и красивый белокурый виконт Кимбл, относившиеся к ней покровительственно, хотя и были не намного старше самой Анджелины; друзья Фердинанда, обращавшиеся с ней как с одним из своих приятелей, в особенности потому, что виделись они в основном когда ездили верхом. И еще была целая армия молодых людей, среди которых затесалось несколько более старших, которые вились вокруг нее, куда бы она ни пошла, ухаживали за ней, флиртовали, льстили, танцевали с ней, гуляли, катали ее в экипажах и время от времени делали брачные предложения.

Был лорд Уиндроу, всегда поджимавший губы и смотревший на нее смеющимися томными глазами, когда бы они ни оказались на одном и том же светском приеме, но обычно державшийся от нее на расстоянии. Анджелина находила его забавным и с удовольствием пофлиртовала бы с ним, если бы он дал ей такую возможность, потому что он прекрасно понимал правила игры и не воспринял бы все это серьезно.

И конечно, был граф Хейворд, присутствовавший почти на всех мероприятиях, которые посещала Анджелина. Этого избежать невозможно — светское общество не такое уж многочисленное, поэтому все приглашали всех и обычно принимали приглашения. Анджелина научилась не приближаться к нему, предпочитая держаться в другой половине помещения, не смотреть в его сторону и не встречаться с ним взглядом. Конечно, это было совсем несложно, потому что он и сам старался ее не видеть. И все время находился рядом с какой-нибудь юной леди, всегда хорошенькой и изящной.

Анджелина бы сделалась совершенно равнодушной к нему, полностью бы его забыла. Если бы не одна вещь. Она все еще верила, что мисс Годдар любит его, а он ее и что они бы наверняка поженились, если бы общество не вело себя так глупо в подобных вопросах. Она поняла, что хочет каким-нибудь образом свести их вместе. Если она сможет сделать это, поступить благородно и самоотверженно, ее измученное сердце слегка успокоится. Она будет просто счастлива, если эти двое поженятся, и тогда сама она сможет тоже влюбиться в кого-нибудь, выйти замуж и жить счастливо во веки веков. Нет, насчет во веки веков лучше забыть, потому что, конечно, ничего подобного не бывает, а если б и было, то ей бы не понравилось. Это было бы скучно. Ссориться интересно, если знаешь, что потом поцелуешься, и помиришься, и снова будешь счастлив. Иногда она с печалью вспоминала, как ссорилась с лордом Хейвордом, когда он провожал ее домой от леди Сэнфорд, но тут же решительно изгоняла это воспоминание из головы. Впредь она будет благоразумнее.

Кроме того, она была слишком занята развлечениями, чтобы размышлять о ссорах или почти ссорах; слишком занята улыбками, смехом, болтовней, танцами и что там еще делают безудержно счастливые люди. В общем, восхитительно проводят время.

А затем настал день, когда Анджелина поняла, что не сумеет вечно избегать близких контактов с графом Хейвордом. Кузен Леонард сделал предложение леди Хейворд, и она его приняла, и Анджелина, как и кузина Розали, пришла в восторг. Но Розали запланировала отдельное празднование их помолвки, пригласив всех в Холлингс, в загородное поместье, на долгие выходные и устроив из этого домашний прием. Они поедут все — в смысле семья Леонарда, и родственники графини тоже, хотя они ей родня только по мужу, а выйдя за Леонарда, она уйдет из их семьи. Но у нее есть только отец-затворник, объяснила Розали, и семья покойного мужа стала ей родной. Они всегда очень по-доброму относились к ней.

Розали сказала Анджелине, что та может пригласить кого захочет, потому что это будет не чисто семейный праздник. Сама Розали приглашает нескольких соседей.

Поначалу Анджелина испытывала только тошнотворное чувство страха и возбуждения — ужасное и сбивающее с толку сочетание — при мысли о том, что они с лордом Хейвордом обречены провести пять дней в одном доме в небольшом обществе одних и тех же людей. Но избежать этого было невозможно, и не поехать она не могла — едут и Трешем, и Фердинанд, и, конечно, Розали как хозяйка.

А потом ее ослепило вспышкой озарения. Нет, вероятно, «вспышка» — неверное слово, поскольку предполагает, что мысль пришла к ней внезапно и ярко. На самом деле потребовалось некоторое время, чтобы идея созрела, но когда это случилось, она очень вдохновила Анджелину.

Они с кузиной Розали поехали на прием в саду к леди Ловерэлл в Ричмонд. В огромном особняке, где жили лорд и леди Ловерэлл, имелся сад, выходивший к Темзе и выдававшийся в реку двумя причалами. Анджелина подумала, что это дивное место для жизни, и, уж конечно, это совершенно превосходное место для приема на открытом воздухе в прекрасный летний день. И хотя облака время от времени закрывали солнце, им только радовались, потому что они давали передышку от зноя.

Оглядываясь в поисках знакомых, Анджелина заметила мисс Годдар, стоявшую, как это обычно происходило на тех нескольких приемах, которые она посещала, со своей тетушкой и группкой пожилых леди. Расположились они на террасе перед столами с освежительными напитками. Лицо Анджелины засияло от восторга. Мисс Годдар была той самой особой, которую она хотела увидеть больше всего. Собственно, на следующий день она собиралась нанести ей визит.

— Мисс Годдар, — произнесла Анджелина, подойдя к ней, — как дивно, что вы тут. Давайте прогуляемся к воде. Разве вы не отдали бы все на свете, лишь бы жить здесь?

— Пожалуй, не все, — засмеялась мисс Годдар. — Но место, безусловно, чудесное. Спасибо, я с удовольствием с вами прогуляюсь. Может быть, остановимся по дороге, полюбуемся цветами? Это настоящее пиршество для глаз, правда? Да и для носа тоже.

Обменявшись приветствиями и любезностями с остальными дамами, Анджелина взяла мисс Годдар под руку и увлекла прочь.

— Вы получили приглашение? — спросила она. — Уже ответили на него? Я так надеюсь, что вы ответите «да»! И буду очень разочарована, если откажетесь.

— Действительно, получила, — ответила мисс Годдар, — и очень удивилась, хотя, конечно, благодарна. С какой стати леди Палмер приглашает меня провести несколько дней в ее поместье в Суссексе? Мы с ней едва знакомы.

— Зато я с ней хорошо знакома, — сказала Анджелина. — Она моя поручительница и специально спросила меня, хочу ли я кого-нибудь пригласить. Наверное, подумала, что некоторые гости будут меня смущать. В особенности один.

— Смущать? — переспросила мисс Годдар.

— Кузен Леонард, — начала объяснять Анджелина, — то есть лорд Феннер, брат Розали, недавно обручился со вдовствующей графиней Хейворд. Возможно, вы видели объявления в газетах. Мы все очень рады. Видите ли, несколько лет назад она разбила ему сердце: во время ее первого сезона ее обворожил граф Хейворд — я имею в виду, тогдашний граф, конечно, и она вышла за него замуж. Но сейчас она любит кузена Леонарда так же сильно, как и он ее, это всем видно, и все, что хорошо кончается, вот-вот кончится хорошо. Это ведь цитата из мистера Шекспира, да? Название одной из его пьес? Ну или близко к названию. В общем, домашний прием посвящен их помолвке, и, конечно, вся семья графини тоже там будет. Точнее, ее семья по мужу. Из ее собственного семейства в городе нет никого. Семья графини — ну, ее родня по мужу — была ко мне очень внимательна все то короткое время, когда все вообразили, будто мы с графом Хейвордом будем парой, хотя, конечно, у них у всех, наверное, в головах ветряные мельницы, раз они такое придумали. В общем, все они приедут в Холлингс, и лорд Хейворд тоже. И Розали, наверное, боится, что я буду смущена, потому что он делал мне предложение, а я сказала «нет». И она хочет пригласить несколько человек, которые приедут ради меня. И это очень мило с ее стороны. А я предложила вас, потому что мне очень хочется провести несколько дней в вашем обществе.

Все это было чистой правдой, но не всей, потому что Анджелине потребовалось не так много времени, чтобы сообразить — домашний прием предоставит идеальную возможность для удачного сватовства между мисс Годдар и графом, а устроит все это она. К тому же там будут его мать и сестры, и они сами смогут увидеть, какая мисс Годдар благородная и изысканная, и как они с графом обожают друг друга, и как хорошо она подходит на роль графини, даже если она всего лишь дочь кембриджского профессора. В конце концов, не так уж много дам обладают такой отличительной особенностью.

— Пожалуйста, приезжайте, — попросила Анджелина, сжав ей руку.

— Я никогда не бывала на домашних приемах, — сказала мисс Годдар.

— О, — воскликнула Анджелина, — я тоже! Но всегда ужасно хотела. Должно быть, это будет очень весело! Вы приедете?

— Буду очень рада, — ответила мисс Годдар. — Мне кажется.

Она наклонилась, чтобы понюхать одну из изящных розовых роз, которые они рассматривали, хотя, говоря правду, Анджелина почти не обращала на них внимания. Она была очень занята, потому что заметила, что здесь присутствует и граф Хейворд, причем на его руке повисла та самая рыжеволосая леди — Анджелина никак не могла вспомнить ее имя. Она очень старалась не смотреть в их сторону и надеялась только, что мисс Годдар его не увидит и не расстроится из-за того, что он с другой.

Они спустились к реке и посмотрели, как восемь человек гостей катаются в небольших лодочках, по два человека на лодку. Анджелине эти лодки показались чересчур маленькими и очень неустойчивыми. Но она бы не особенно возражала, если бы каталась в одной из них, а лодка бы перевернулась. Вода, наверное, холодная, но после первого шока человек привыкает, и она кажется теплой — до тех пор, пока не настает пора выходить на берег. Впрочем, сегодня ей в любом случае не хотелось переворачиваться и падать в воду. Она надела новое платье из красивого муслина с узором в виде веточек, и оно ей очень нравилось, несмотря на нежные оттенки. А если она нырнет в нем в реку, то оно будет выглядеть как половая тряпка. Но что еще хуже — ее новая шляпка станет похожа на дохлую утку, хотя вряд ли дохлых уток украшают разноцветными испачканными цветами и лентами, с которых капает вода.

— Как, должно быть, славно сейчас на воде, — вздохнула мисс Годдар.

Но не успела Анджелина набрать воздуха для ответа, как ее опередили.

— Будет еще более славно, если мне удастся прокатить восхитительную мисс Годдар в лодке, — произнес чей-то голос.

Юнис и Анджелина обернулись и с удивлением увидели лорда Уиндроу. Он встал между ними, почти силой заставив их расступиться, и взял обеих под руки.

— И с удовольствием прокачу, если она желает. И вы, красавица, тоже должны прокатиться, но не с мисс Годдар, увы. Эти лодки рассчитаны на двоих. Если туда попытаются втиснуться трое, она пойдет ко дну, как камень, и на поверхности останутся лишь пузырьки, оплакиваемые зеваками на берегу.

— При условии, — заметила мисс Годдар, — что никто из троих не умеет плавать.

— Или только кто-то один, но этому одному придется мучительно решать, кого из оставшихся двоих он должен спасти, — сказал лорд Уиндроу. — И кого бы он ни выбрал, выйдут одни неприятности.

— При условии, — опять возразила мисс Годдар, — что умеющий плавать — мужчина. Если это будет леди, она не задумываясь спасет другую леди. Если же она решит спасать мужчину, он почувствует себя униженным, и над ним будут насмехаться до конца его дней. Его жизнь станет никчемной. Будет более милосердно дать ему трагически утонуть, окутавшись пузырьками воздуха.

— Увы, — произнес Уиндроу, прижав руку к сердцу, — вы обрекаете меня на водяную могилу, мисс Годдар.

— Осмелюсь предположить, что вы умеете плавать, — заметила мисс Годдар. — Умеете?

— Ну, разумеется! — ответил он.

Анджелина расхохоталась, слушая их нелепую пикировку, и покрутила зонтик. А когда одна из лодочек причалила к берегу, лорд Уиндроу занял ее, не обращая внимания на две другие пары, явно дожидавшиеся своей очереди. Он с преувеличенной заботой помог мисс Годдар перебраться в лодку, повернулся и склонился над рукой Анджелины.

— Всегда говорится, — пробормотал он, — что мудрый человек приберегает лучшее напоследок.

Анджелина снова засмеялась.

— Но увы, — крикнул он, прыгнув в лодку и оттолкнувшись от причала, — еще никто никогда не называл меня мудрым!

Ах, шалопай! Анджелина снова весело крутанула зонтик, и тут на сцене появился граф Хейворд, одинокий и мрачный. Никаких рыжих в поле зрения не наблюдалось, если не считать лорда Уиндроу, но его волосы скорее цвета меди, чем рыжие.

— Леди Анджелина, — осведомился граф, — лорд Уиндроу опять вам докучал?

Взгляд его не отрывался от лодочки, отплывшей довольно далеко от берега. Мисс Годдар, сидевшая спиной к Анджелине, откинулась на сиденье и опустила руку в воду. Лорд Уиндроу лениво улыбался и что-то говорил, продолжая усердно грести.

— Он вовсе не такой бессердечный негодяй, за которого вы его принимаете, — отозвалась Анджелина, внезапно почувствовав, что ей не хватает воздуха. — И даже там, в гостинице, он просто вел себя глупо. Это в его характере — вести себя глупо.

Хотя, наверное, это нечестно по отношению к нему. Уиндроу ведет себя глупо, но весьма остроумным и очаровательным образом. Анджелине казалось, что она ему нравится, но не более того. Он флиртовал легко, и в этом флирте не было ничего серьезного или угрожающего.

— Я с ним в полной безопасности. Кроме того, мисс Годдар всякий раз оказывается рядом, чтобы спасти меня в случае чего.

Она повернула голову, чтобы улыбнуться, и мысленно вздрогнула, обнаружив, как близко он стоит. Три последние недели их постоянно разделяла, по меньшей мере, половина комнаты. Он не смотрел ей в глаза с тех пор, как настоял на том, чтобы сопроводить ее домой от леди Сэнфорд. И несмотря на все цветы и деревья, источающие свои ароматы, несмотря на запах реки, ее окутал легкий, едва уловимый аромат его одеколона. А глаза его были синее воды.

— А кто спасет Юнис? — резковато спросил он, продолжая следить за лодкой взглядом.

Анджелина уже хотела отпустить едкое замечание насчет того, что вряд ли эта крохотная лодчонка посреди широкой реки является подходящим местом для порока и соблазнения, но воздух, который она уже успела набрать в грудь, остался неиспользованным, а рот — полуоткрытым.

Зонтик перестал крутиться.

Озарение обрушилось на нее, как вспышка молнии.

Ну, конечно же!

Она уговорит Розали пригласить и лорда Уиндроу тоже! Розали будет не против. Напротив, она обрадуется. В последнее время она выглядела все более озабоченной из-за того, что Анджелина не проявляет особой благосклонности ни к одному из своих ухажеров. Лорд Уиндроу красив, очарователен и элегантен. И вполне приемлем как жених, хотя до сих пор ничем не давал понять, что ищет себе невесту. Он один из друзей Трешема, что, вероятно, не является превосходной рекомендацией само по себе, да только Трешем не дружит с кем попало. Да, Розали будет в восторге.

А когда все они окажутся в Холлингсе, Анджелина сделает так, чтобы Уиндроу и мисс Годдар почаще попадали в ситуации, подобные этой, и доведет несчастного лорда Хейворда до безумия опасениями за ее безопасность, а может быть, и ревностью, поскольку лорд Уиндроу и в самом деле красивый и, похоже, ему нравится флиртовать с мисс Годдар, не уступающей ему в остроумии. Лорд Хейворд поймет наконец, что не может жить без мисс Годдар, и их великая любовь друг к другу станет очевидной для всех в Холлингсе, в том числе и для его семейства, а раз уж они его любят, а в Холлингсе полюбят и мисс Годдар тоже, то дадут свое благословение, и они обручатся еще до окончания этого домашнего приема, и обвенчаются в часовне Святого Георгия на Ганновер-сквер сразу после оглашений, и будут жить счастливо во веки веков.

А тайным вдохновителем всего этого будет она, Анджелина. Она совершит благородный поступок, и истинная любовь восторжествует, преодолев все трудности.

Зонтик Анджелины опять завертелся, да с такой скоростью, что цветы на ее шляпке затрепетали.

Лорд Хейворд оторвал взгляд от лодки и посмотрел ей в глаза. Наступило бесконечное молчание.

— Прошу прощения! — резко бросил он наконец. — Ваша безопасность не моя забота. Должно быть, я навязчиво сую свой нос не в свое дело.

— Но вероятно, безопасность мисс Годдар — ваша забота, — заметила Анджелина. — Вы к ней очень привязаны.

— Да, — согласился он, внезапно приуныв.

О, у нее все получится. Конечно же, все получится!

Но почему же ей кажется, что сердце разбилось на части, а хорошее настроение словно уползло куда-то по речному дну?

— Должно быть, вам захочется подождать возвращения лодки, — сказала она, — и спасти мисс Годдар из порочных лап распутника? А я вижу Марию Смит-Бенн, она прогуливается вон там с мистером Стеббинсом и сэром Энтони Фоуком. Мария — моя близкая подруга, так что я, пожалуй, пойду к ним.

Она ослепительно улыбнулась и помахала им рукой. Они остановились, дожидаясь ее и тоже весело улыбаясь. Сэр Энтони, несмотря на свои белокурые кудри, сколько бы он их ни приглаживал безжалостно, действительно был по-мальчишески привлекателен, а мистер Стеббинс в последние пару недель оказывал Марии особое внимание — к ее вящему восторгу.

Спустя несколько мгновений Анджелина уже снова счастливо хохотала.

И просто дождаться не могла, когда сможет поговорить с Розали и предложить ей еще одного гостя в Холлингс. Идея совершенно, совершенно блестящая, и, разумеется, никакой неудачи тут быть не может.

Глава 15

Холлингс был солидным, строгим серым каменным квадратным особняком, стоявшим в конце длинной извилистой подъездной дорожки, вьющейся по большому, ухоженному, хорошо распланированному парку. Прямо перед домом были разбиты весьма старомодные сады с фигурными живыми изгородями, гравийными дорожками и скульптурами. Холлингс казался приятным местом, где хорошо будет провести несколько дней, если погода продержится, во всяком случае, получить передышку после насыщенного и торопливого ритма жизни в Лондоне. К такому общему мнению пришли пассажиры кареты, в которой ехал Эдвард (не старой из Уимсбери, которую все, кроме его матери, считали чудовищно неудобной, а той, что предоставил дед).

А сам Эдвард мечтал оказаться в любом другом месте на этой земле.

Плохо уже то, что ему придется провести несколько дней в опасной близости к Трешему и его сестре. Еще хуже то, что семейный комитет не далее чем вчера пришел к выводу, что поиски невесты ведутся недостаточно успешно, хотя сам Эдвард за прошедший месяц вяло ухаживал аж за шестью юными леди, и все шестеро его благовоспитанно поощряли. Но комитет пришел к тревожному заключению — ему следует вновь обратить внимание на леди Анджелину Дадли.

И бесполезно напоминать им, что он уже ухаживал за ней, сделал предложение и получил отказ. По словам бабушки, отмахнувшейся от него лорнетом, это ничего не значит. Ни одна девушка, заслуживающая внимания, не примет от мужчины первого предложения.

— В особенности если он не может убедить ее в своей любви, — подчеркнула Джулиана.

— А теперь ты проведешь в ее обществе пять дней, — добавила Альма. — Эдвард, это идеальная возможность попытаться снова и на этот раз все сделать правильно.

— Она мне очень-очень нравится, — заявила Лоррейн. — У нее есть индивидуальность.

— Мне даже ее шляпки нравятся, — сказала бабушка. — Хотелось бы мне осмелиться и самой такие носить. Тогда люди смотрели бы на них, а не на мои морщины.

— А после того как она тебе отказала, она выглядит такой несчастной, — вставила мать.

Что-что?

Она говорит о той самой леди Анджелине Дадли, с которой знаком и он? Да видела ли она ее в последнее время, как он… то есть как он пытался ее не замечать? Она флиртует с каждым, кто носит брюки, и каждый, кто носит брюки, ей отвечает. Из ее поклонников уже можно составить целый полк для пополнения рядов британской армии! Безудержное веселье просто хлещет у нее через край. Любой хозяин дома, если пожелает, может сэкономить целое состояние на свечах — своей улыбкой она способна озарить огромный бальный зал.

И она несчастна?

— Ты и сам в последние недели выглядишь несчастным, — добавила мать.

Эдвард нахмурился. Несчастным? Разве она не замечает, что он постоянно посещает балы то с одной леди, то с другой? И даже танцует на них? Разве не знает, что он каждый день ходит на званые обеды, и в театры, и на приемы в садах, и неизвестно куда еще?

Сразу после приезда его, как и остальных гостей, проводили в отведенную комнату, но он же не мог сидеть и кукситься там вечно, даже если бы ему ужасно хотелось отсиживаться там все пять дней. Переодевшись и заново побрившись, он отпустил лакея и спустился на чаепитие в гостиную.

К счастью, кроме семьи, в особняке оказались и другие гости. В частности, леди Иган, хотя она, конечно, относилась к семье, потому что была кузиной Феннера. Но в гостиной сидели и несколько незнакомцев. Высокий, бледный, как мертвец, мужчина с добрым лицом, кустистыми седыми бровями и редкими седыми волосами, которые, похоже, не укротить ни расческой, ни щеткой, ни водой — леди Палмер представила его как преподобного Джозефа Мартина, недавно ушедшего на покой викария, всегда бывшего добрым другом леди Палмер. Еще она представила мистера Брайдена, своего соседа, приглашенного на все время домашнего приема, и двух его дочерей, мисс Брайден и мисс Марианну Брайден. Близкий друг Феннера, сэр Уэбстер Джордан, тоже был здесь.

И еще двое гостей, при виде которых Эдвард ужасно удивился. Здесь была Юнис. Он не мог придумать ни одной причины, почему ее сюда пригласили, за исключением странной дружбы, возникшей между ней и леди Анджелиной Дадли. Но в любом случае он очень обрадовался, увидев ее. Он не разговаривал с Юнис с того приема в саду, где Юнис выглядела очень раздосадованной, когда заметила, что Эдвард ждет ее на берегу. Впрочем, она приняла его руку, когда Уиндроу отошел, и они провели вместе приятные полчаса.

Но еще сильнее удивился (и совсем не обрадовался), когда увидел среди гостей и самого лорда Уиндроу. Но, как объяснила леди Палмер, тот их сосед, его загородное поместье находится всего в десяти милях отсюда.

Так что домашний прием начался с чаепития, разговоров и смеха, а продолжился обедом, игрой в карты в гостиной и музицированием. Обе мисс Брайден развлекали собравшихся игрой на фортепиано. Затем леди Иган аккомпанировала лорду Фердинанду Дадли, а тот спел несколько народных песен на удивление приятным тенором.

Эдвард с облегчением обнаружил, что леди Палмер оказалась куда тактичнее, чем его собственные родственницы — а может быть, она просто не собиралась поощрять возобновление его отношений со своей подопечной. Она усадила его на некотором расстоянии от леди Анджелины Дадли за обедом и за другой карточный стол во время игры.

Отправляясь в постель, Эдвард исполнился осторожного оптимизма. Он с удовольствием побеседовал во время обеда с преподобным Мартином и с мисс Брайден и с удовольствием поиграл в карты в паре с леди Палмер. Оказалось, что держаться тут на расстоянии от леди Анджелины не труднее, чем делать это в бальных залах и гостиных, куда он зачастил в последний месяц.

Хотя, когда Эдвард готовился ко сну, его вдруг осенило. Странно, что он так неохотно приближается к ней. В конце концов, оба они взрослые члены светского общества. Их сватовство, если его вообще можно так назвать, длилось совсем недолго и закончилось почти без шума — он сделал предложение, она его отклонила. Там почему они не могут сейчас встречаться, не испытывая неловкости и смущения?

Но они, пусть ненадолго, встретились на берегу Темзы, где Эдвард, не подумав, ринулся выручать ее, заметив, как Уиндроу встал между ней и Юнис и взял ее за руку. Да с какой стати он вообще решил снова стать ее защитником, если она не имеет к нему никакого отношения? После он чувствовал себя полным идиотом, в особенности когда выяснилось, что в лодку к Уиндроу села Юнис, а не леди Анджелина. Но он совершил ошибку, посмотрев леди Анджелине в глаза, потому что испытал особенно тревожащую неловкость. Казалось, что он скорее утонет в ее больших темных глазах, чем в водах Темзы.

Нет, безопаснее держаться от нее подальше. Безопаснее?

Эдвард задул свечу, забрался в кровать и велел себе спать. Он не позволит своим мыслям блуждать по этой тропинке.

Ему потребовалось всего два или три часа, чтобы уснуть.

На следующее утро Анджелина решила, что для успешного выполнения ее грандиозного плана ей необходим сообщник. Нет никакого смысла так подстраивать события, чтобы мисс Годдар и лорд Уиндроу оказывались рядом, когда их видит лорд Хейворд, если мисс Годдар будет просто уходить или позволять другим к ним присоединяться.

И то и другое случилось вчера вечером. Когда Анджелина, приложив массу усилий, ловко сумела усадить их рядом за чаем и отошла, как будто ее позвали с другого конца комнаты, мисс Годдар не сделала ничего, чтобы помешать преподобному Мартину сесть рядом. Более того, она почти все время беседовала с ним, не дав лорду Уиндроу ни малейшего шанса сделать хоть что-нибудь, что могло бы встревожить лорда Хейворда и кинуться к ней на выручку. А когда после игры в карты Анджелина снова исхитрилась свести мисс Годдар и лорда Уиндроу вместе и сказала, что вечер очень славный и неплохо бы погулять по террасе, оба они согласились, но мисс Годдар взяла под руку очень робкую мисс Марианну Брайдер, а лорду Уиндроу пришлось идти между леди Овермайер и миссис Линд, причем он их все время смешил. Все это очень раздражало. Если человек прилагает столько усилий, чтобы сосватать кого-то, так он надеется, что заинтересованная леди будет ему содействовать. Но с другой стороны, она же понятия не имеет, что Анджелина пытается сделать.

Единственный выход — дать ей знать, чтобы заручиться активной поддержкой.

Утром они вместе пришли на завтрак — Анджелина потому, что еще вечером договорилась поехать верхом вместе со своими братьями, кузеном Леонардом и сэром Уэбстером Джорданом, а мисс Годдар потому, что (как подозревала Анджелина) всегда просыпается рано. Анджелина предложила ей после завтрака, пока не встали остальные, немножко погулять, так что они, взявшись за руки, спустились в сад.

— Я вам очень благодарна, — сказала мисс Годдар, — за то, что вы уговорили леди Палмер пригласить меня сюда. Мне, право же, все очень нравится, хотя домашний прием еще толком и не начался. Столько интересных гостей! Вы знали, что преподобный Мартин бывал в Святой Земле?

— Не знала, — ответила Анджелина, и хотя в ней шевельнулся интерес, не дала себя отвлечь. — Видите ли, я устроила так, чтобы вас сюда пригласили, по одной очень важной причине, хотя надеюсь, что все равно бы пригласила вас, потому что очень ценю вашу дружбу.

— О?

Мисс Годдар вопросительно повернулась к ней.

— Я решила, что давно пора свести вас и графа Хейворда на несколько дней в одном доме и чтобы его семья тоже была тут.

— Но с какой целью? — изумленно спросила мисс Годдар.

— Я знаю, — решительно начала Анджелина, — что вы двое влюбленных, родившихся под несчастливой звездой. Прямо как Ромео и Джульетта, хотя те, конечно, были слишком юными, и их семьи ужасно враждовали между собой, потому что они итальянцы, а это как раз то, чем все итальянцы занимаются, хотя, мне кажется, семьи других национальностей бывают такими же гадкими, и я не думаю, что все итальянские семьи враждуют друг с другом, потому что иначе там бы очень плохо жилось. На самом деле Ромео и Джульетта не имеют совершенно ничего общего с вами и лордом Хейвордом за исключением того, что родились под несчастливой звездой. И так же, как виден нос на моем лице, очевидно, что вы любите его, а он любит вас и что из вас получится идеальная пара. В смысле супружеская пара.

Взгляд мисс Годдар устремился к носу Анджелины, приведя ее в смущение, но мисс Годдар ни слова не сказала.

— И совершенно нелепо, — продолжала Анджелина, — что вы не можете пожениться только потому, что он граф, а вы дочь ученого джентльмена. Полагаю, его семья считает, что вы ниже их или даже вообще вульгарная. Но за эти несколько дней они поймут, как сильно ошибаются, и увидят, как вы любите его, а он любит вас, и потому что они тоже его любят, они… ну, дадут свое благословение на ваш брак и…

До того как они вышли в сад, Анджелина могла бы поклясться, что местность тут ровная. Но должно быть, она все-таки слегка поднимается вверх, а они, должно быть, идут быстрее, чем ей казалось. Она с трудом дышала. И откуда вдруг налетел такой ветер, что у нее заслезились глаза? Она не чувствовала никакого ветра.

— Леди Анджелина, — произнесла мисс Годдар негромко и ласково, — мы с Эдвардом друзья.

— Ну конечно, — ответила Анджелина, поморгав, и сообразила, что они остановились перед толстеньким каменным херувимом, чьи невидящие глаза уставились в небо. — В этом-то и вся прелесть. Когда он недолго за мной ухаживал только потому, что я оказалась невестой, которую выбрала ему его семья, потому что я очень подходящая, они меня не знали. Они меня даже ни разу не видели. Когда он за мной недолго ухаживал, он меня поцеловал, только один раз и совсем недолго, понимаете, потому что мы были в Воксхолле, и дорожка была такая уединенная, и луна почти полная, и в таких обстоятельствах каждому хочется делать глупости, и я… о чем я говорила?

Ей не следовало рассказывать мисс Годдар о том, что граф ее целовал.

— Когда Эдвард недолго за вами ухаживал, — подсказала мисс Годдар, протянув руку, чтобы дотронуться до каменных кудряшек херувима.

— Ну, — сказала Анджелина, — мы с ним вообще не были друзьями. Он сказал, что я ему нравлюсь, что на самом деле вообще ничего не значит, правда? Потому что когда я спросила, любит ли он меня, он вряд ли мог сказать «нет», правда? Ну, то есть он, конечно, мог, но не сказал бы, потому что он джентльмен и не захотел бы ранить мои чувства. И мне кажется, если бы я сказала «да» и вышла за него замуж, я бы ему нравилась до конца жизни. Он бы не допустил ничего меньшего. Но мы бы никогда не стали друзьями. А я думаю, что муж с женой должны быть друзьями, а вы?

— Да, я тоже так думаю, — ответила мисс Годдар, когда они пошли дальше.

— Но вчера вечером он играл в карты в паре с кузиной Розали, а вы — с сэром Уэбстером Джорданом. И так может тянуться все пять дней. У меня есть план, но придется рассказать вам о нем, чтобы вы смогли выполнить свою часть. И нет ничего плохого в том, чтобы добиваться того, чего хочешь. И ничего плохого в том, что вы хотите графа Хейворда. Он же не виноват, что унаследовал титул.

— И в чем заключается ваш план? — помолчав, спросила мисс Годдар.

— Лорд Уиндроу, — ответила Анджелина.

— Лорд Уиндроу?

Они снова остановились, но теперь смотрели не по сторонам, а друг на друга. Брови мисс Годдар высоко изогнулись, но она ничем не походила на испуганного зайца. Только на человека, который не понимает, о чем ему говорят.

— Во время приема в саду, — сказала Анджелина, — лорд Хейворд кинулся к нам сразу, как только лорд Уиндроу повез вас кататься в лодке. Он спросил, не докучал ли лорд Уиндроу мне, но на самом деле беспокоился из-за вас. Когда я сказала, что нахожусь в полной безопасности и что вы всегда оказываетесь рядом, чтобы спасти меня, он спросил, кто спасет вас. И не отрывал от вас взгляда.

— Он ждал, когда мы вернемся, — произнесла мисс Годдар. — Меня это по-настоящему раздосадовало, потому что мне вовсе не нужно, чтобы Эдвард или кто угодно другой мчался мне на выручку всякий раз, когда какой-нибудь мужчина окажет мне немного внимания, что, как вы и сами знаете, случается не часто. Он отвел меня на террасу с напитками и закусками, и мы довольно славно провели вместе полчаса.

— Я видела, — заметила Анджелина. — И когда мы возвращались домой, я попросила кузину Розали пригласить лорда Уиндроу, чтобы мы смогли это повторить. И еще раз повторить, если потребуется. Заманите его, чтобы лорд Хейворд обезумел от тревоги за вас, хотя, конечно, никакая опасность вам угрожать не будет, вы и сами понимаете, вы же не будете уходить далеко от других, кроме того, я не верю, что лорд Уиндроу — настоящий распутник. Ему нравится поддразнивать других и нравится флиртовать, но в глубине души он джентльмен, пусть и не такой достойный, как лорд Хейворд, и у него есть привычка решать любые споры кулаками, но мужчин так воспитывают, и они думают, что это просто мужественный способ себя вести, поэтому нельзя их за это очень винить, правда? Мои братья точно такие же. Мы… вы сделаете это?

— Заманить лорда Уиндроу в мою берлогу и пофлиртовать с ним? — уточнила мисс Годдар.

— О, не пофлиртовать! — ответила Анджелина. — Но притвориться, что вы… не можете от него отделаться. Притвориться… ну, не то что вам угрожает опасность, но что вы чувствуете себя неуютно и немного обеспокоенно. Тогда лорд Хейворд кинется вас спасать, как во время того приема в саду, и поймет, если до сих пор не понял, что единственный способ не подвергать вас опасности — это жениться на вас. И его семья увидит, как он вас любит, и… вот.

Мисс Годдар серьезно смотрела на нее, и в глубине ее глаз зарождалась улыбка. Она так и не появилась на лице, но в глазах определенно была.

— Леди Анджелина… — негромко произнесла она, склонив голову набок. — О, леди Анджелина…

Нелепо, но Анджелине захотелось расплакаться. К счастью, она сдержалась.

— Сделаете? — снова спросила она.

Мисс Годдар медленно кивнула:

— Да.

Противоречивые чувства не были новостью для Анджелины. Она могла испытывать гордость и ликование, узнав об очередной безумной выходке своих братьев, одновременно чувствуя, как напрягается от ужаса и злости каждый нерв, стоит представить, что могло бы случиться и какие они дураки, что подвергают себя такой опасности. Но это никак не могло сравниться с тем, что она чувствовала сейчас.

Бурный восторг, вот что.

И такое ужасное отчаяние, что ей пришлось до крови закусить губу.

Эдвард уснул поздно, а проснулся рано. Не самое удачное сочетание, и чувствовал он себя уставшим. Но он привык использовать ранние утренние часы для того, чтобы хорошенько подумать и принять кое-какие решения. Так что новый день он встретил в куда лучшем умонастроении, чем проводил предыдущий.

Прежде всего он решил, что следует забыть о своей неприязни к лорду Уиндроу. Тот, конечно, отвратительно себя повел по пути в Лондон, это правда, и Эдвард ничуть не сожалел, что призвал его к порядку. Случись такое еще раз, он бы сделал то же самое. Но все же лорд Уиндроу не порочное чудовище. Он всего лишь повеса, не более того. В той гостинице он принял леди Анджелину не за горничную — это, конечно, невозможно, потому что она вовсе не похожа на служанку, — но за обычную путешественницу достаточно беспечного поведения и, возможно, не особо строгой нравственности. Яркий, дерзкий цвет ее платья только добавил ему уверенности, что так оно и есть. Если бы она согласилась на его предложение сесть к нему на колени и выпить из его стакана, он, несомненно, воспользовался бы этим и развлекся бы с ней наверху, а потом поехал дальше. Но для этого она должна была проявить готовность. Он не стал бы ее заставлять. Повесы вовсе не обязательно насильники. Собственно, такие встречаются крайне редко, у них нет в этом нужды. Всегда существуют женщины, готовые их удовлетворить за определенную цену, а иной раз и бесплатно.

Осознав свою ошибку, Уиндроу довольно небрежно извинился и, желая сохранить лицо, предложил Эдварду поединок, причем все это его откровенно забавляло, а затем просто поехал дальше. Причем он наверняка получил бы удовольствие и от кулачного боя, если бы его вызов приняли. И с удовольствием покувыркался бы с дамой наверху. Но поскольку ничего этого не случилось, он скорее всего забыл об инциденте уже через несколько миль, и о его участниках тоже — пока не встретился с ними снова на балу у Трешема, где решил вести себя слегка нагловато, забавляясь сделанной в гостинице колоссальной ошибкой.

Он ангажировал на танец и леди Анджелину, и Юнис, и поступил точно так же на балу у Хиксов. Он повез Юнис кататься в лодке во время приема в саду у Ловерэллов и, вероятно, затем покатал бы и леди Анджелину, если бы Эдвард не вмешался и не спугнул ее.

Поведение, не заслуживающее восхищения. Но и опасным его не назовешь. Все происходит публично и вполне безобидно.

А здесь он гость на домашнем приеме с семьей леди Анджелины, включая его друга Трешема. Хозяйка дома — опекун леди Анджелины, а все гости — люди в высшей степени респектабельные, есть даже один священник. Уиндроу приглашен, потому что он сосед леди Палмер и почти во всех отношениях уважаемый джентльмен.

Чистая правда, что ему нравится флиртовать с леди Анджелиной, но кому не нравится? Похоже, она привлекает мужчин, как свет лампы — мошек. Опять же Юнис приняла близко к сердцу то, что он рассказал ей про Уиндроу, и сделала все, что в ее силах (да благословит Господь ее доброе сердце), чтобы отвлечь его внимание на себя. За Юнис Эдвард не беспокоился. Уиндроу не может иметь похотливых намерений по отношению к ней. На его вкус она слишком умна и рассудительна. И хотя проводить с ним время для нее наверняка утомительно, она вполне способна избавиться от его общества, когда пожелает.

В любом случае Эдвард радовался, что ее пригласили на этот прием. Во время сезона он уже несколько раз думал, что жизнь у нее довольно скучная. Скуке нет места в спокойной ученой жизни Кембриджа, но в Лондоне все по-другому. Леди Сэнфорд не так часто привозит ее на светские мероприятия, а даже когда и привозит, не прилагает ни малейших усилий подобрать ей компанию молодежи. Она вроде бы привязана к Юнис, но относится к ней скорее как к компаньонке, чем к юной племяннице, нуждающейся в друзьях и хоть каких-нибудь развлечениях.

За эти утренние часы, лежа на спине и переплетя пальцы под головой, Эдвард принял и еще одно решение. Он решил расслабиться, и пусть этот прием идет, как идет. А это означает — игнорировать Уиндроу или хотя бы перестать считать его потенциальной угрозой леди Анджелине Дадли. А еще это значит, что он прекратит прилагать столько усилий для того, чтобы избегать леди Анджелину. В течение целого месяца, если уж быть честным с самим собой, его страшно раздражало то, что он думает о ней гораздо чаще, чем о тех шести юных леди, за которыми он вяло ухаживал. Его раздражало то, что он не одобряет леди Анджелину, испытывает к ней неприязнь, и все же… это не так.

Чувства Эдварда к другим людям обычно не бывали противоречивыми, но с ней они именно такие. Ему необходимо как-то разобраться с ними, если он надеется когда-нибудь вновь обрести душевный покой.

Его семья хочет, чтобы он снова начал за ней ухаживать. Юнис даже сказала ему месяц назад, на следующий же день после того, как леди Анджелина отвергла его брачное предложение, что ему следует расценивать этот отказ как первый акт драмы, что он должен дописать пьесу до конца.

Ну что ж, ладно. Нет, он не будет активно за ней ухаживать! Но избегать ее тоже перестанет. Пусть события разворачиваются сами по себе. Если ему повезет, судьба сама их разведет. Хотя это, конечно, ничуть не поможет ему разобраться в собственных чувствах.

Но, Боже мой, подумал Эдвард перед тем, как встать и начать новый день, и Юнис, и его семья очень сильно ошибаются. Они с леди Анджелиной Дадли подходят друг другу, как день с ночью.

Плохое сравнение, однако. День и ночь — это две стороны одной медали. Одно не может существовать без другого. Они представляют собой идеальный баланс противоположностей, идеальную гармонию природы, идущей своим путем.

Собственно, день и ночь безупречно подходят друг другу.

Проклятие!

Глава 16

Шанс выпал Анджелине в этот же день.

Часть гостей пошли на прогулку — солнце ярко светило на необычно безоблачном небе, и все решили, что грешно упускать такую чудесную погоду, несмотря на довольно резкий ветер.

Но прогулка была не формальная. Розали еще вчера объяснила, что она специально воздержалась от попытки организовать каждую минуту пребывания гостей в доме. Им почти всем требовалась передышка после бешеного ритма лондонской жизни, а в Холлингсе они могут расслабиться и развлекаться так, как пожелают сами, даже если это означает, что они будут просто читать, или болтать, или дремать в гостиной или в оранжерее.

Из дома все вышли более или менее вместе, но вскоре разбились на небольшие группки, которые разбрелись в разных направлениях. Старшая графиня Хейворд сказала, что ее вполне устроит прогулка по саду перед домом, а молодежь пусть гуляет более энергично. Мистер Брайден оценил ее здравомыслие и спросил, нельзя ли ему присоединиться к ней. Трешем и кузина Белинда, едва спустившись с террасы, повернули на восток, а остальные неторопливо побрели на запад. Кузен Леонард и графиня Хейворд сблизили головы, о чем-то увлеченно беседуя, и с черепашьей скоростью пошли через широкую лужайку, никуда особо не направляясь. Мистер и миссис Линд рука об руку зашагали в сторону большого озера внизу длинной покатой лужайки, прихватив с собой преподобного Мартина. Виконт Овермайер и его жена отправились в деревню посмотреть на церковь, на витражи которой стоило полюбоваться.

Обе мисс Брайден присоединились к группе, в которую входили Фердинанд, сэр Уэбстер Джордан, граф Хейворд и лорд Уиндроу. Анджелина и мисс Годдар тоже пошли с ними — и компания получилась веселая, болтающая, шумная. И шли они, похоже, к озеру, хотя никто не сказал прямо, куда они направляются, и никто особенно не спешил туда попасть. Анджелина бы очень веселилась, если бы не ее план. Но возможность была просто идеальная, хотя она не очень представляла, как ею воспользоваться. И все же сделать это необходимо — они уже прожили тут целых полдня.

Анджелина взяла под руку мисс Годдар и немного ускорила шаг, так что они быстро обогнали остальных. Но сначала она, улыбаясь, искоса глянула на лорда Уиндроу и почувствовала, как ее сердце заколотилось в два раза быстрее. Не слишком ли лукаво? А вдруг недостаточно лукаво? Заметил ли он? А кто-нибудь еще? А вдруг лорд Хейворд заметил? Ой, мамочки. Анджелина еще никогда не ступала в мир интриг.

И очень может быть, что все усилия окажутся напрасными. Похоже, что они идут вдвоем целую вечность, а веселые голоса остальных с каждой секундой все отдаляются. Но вечность длилась примерно минуту, а потом за спиной послышался голос, который она так надеялась услышать.

— Ах, жестокие красавицы, — вздохнул лорд Уиндроу, — ваш взрыв энергии вынудил четверых джентльменов сопровождать двух дам — тягостное соотношение, если ты являешься одним из этих джентльменов. Да при этом мы оказались лишены общества двух самых прелестных леди этой страны. Возможно, вы обвините меня в преувеличении, но если и есть дамы прелестнее, я их еще не встречал.

— Но сейчас, — заметила мисс Годдар, когда он втиснулся между ними и предложил обеим руку, — вы перенесли то же самое тягостное соотношение два к одному на нас, лорд Уиндроу.

— Неужели вы, леди, предпочтете гулять вообще без единого сопровождающего вас джентльмена или все же согласитесь хотя бы на одного? — спросил он. — Вы ранили меня в самое сердце, мисс Годдар. Собственно, вы уничтожили этот орган без надежды на восстановление!

— Ой, какая неприятность! — воскликнула Анджелина, резко остановившись и отпустив его руку. — В туфлю попал камешек. Нужно его вытащить.

— Позвольте мне, — повернулся к ней лорд Уиндроу с озабоченным видом, но Анджелина замахала руками.

— О нет, нет, нет, — сказала она. — Это будет ужасно неловко. Я и сама справлюсь за минуту. А вы двое идите вперед, я вас сейчас же догоню.

Он собрался спорить. Он уже открыл рот, но мисс Годдар его опередила. Хвала небесам, она поняла, что происходит, и согласна помогать, подумала Анджелина.

— Мы в самом деле не хотим вас смущать, леди Анджелина, — сказала мисс Годдар. — Я прекрасно понимаю, каково вам. Идемте, лорд Уиндроу.

И они ушли. Анджелина оглянулась на остальную компанию и увидела, что граф Хейворд ускорил шаг и идет прямо к ней, в точности как она планировала.

— Ой, не нужно беспокоиться, — произнесла она, когда он приблизился. — Он просто опять дурачился. Мисс Годдар была так любезна, что пошла с ним вперед. Заверяю вас, ей не грозит никакая опасность, но она наверняка обрадуется, если вы ее выручите. Это будет очень мило с вашей стороны.

— Леди Анджелина, — сказал лорд Хейворд, когда остальная компания прошла мимо них, смеясь и болтая, — вы хромали на правую ногу. Вы поранились?

— О нет, нет, нет! — воскликнула Анджелина. — Просто камешек попал в туфлю. Я сейчас его вытряхну и догоню всех. А вы, пожалуйста, поспешите на выручку мисс Годдар.

— Как вы совершенно верно заметили, — отозвался он, — ей не грозит никакая опасность. И она не любит долго терпеть дураков. Если Юнис не захочет слушать болтовню Уиндроу, она просто постоит и подождет остальных. Позвольте мне.

И он опустился на одно колено, в точности как тогда, когда делал ей предложение, и протянул руку.

Ой, мамочки.

Кажется, правая нога, верно? Да, он сказал «правая». Анджелина подняла ногу, лорд Эдвард снял с нее туфлю. Она чуть не потеряла равновесие, поэтому ей пришлось наклониться и схватиться за его плечо. О, такое твердое теплое плечо. Плечо, на которое можно опереться. Он перевернул туфлю, потряс ее, поставил на землю и провел рукой по обтянутой чулком ступне Анджелины.

— Я не вижу никакого камешка, — сказал он, — и не чувствую.

— Иногда, — заметила она, — они бывают такие маленькие, что их не видно, а ноге все равно ужасно больно. Думаю, вы его вытряхнули.

Он надел туфлю ей на ногу, и Анджелина потопала ногой.

— Все, его больше нет, — сказала она. — Спасибо.

Лорд Хейворд встал и посмотрел ей в глаза.

— Мисс Годдар… — начала она.

— Она не скажет мне спасибо, если я кинусь к ней, как сверхозабоченная дуэнья. Прогуляемся?

Анджелина уставилась на него. Она все планировала не так! Лорд Уиндроу повел себя в точности, как ожидалось. Так почему лорд Хейворд?..

Он протягивал ей руку, высоко вскинув брови. Мисс Годдар будет очень разочарована. Но что же ей делать? Сейчас не сделаешь ничего. Ладно, придется как следует постараться в другой раз. Анджелина приняла предложенную руку и мысленно вздохнула. Почему его рука всегда кажется крепче и надежнее других мужских рук? В конце концов, это всего лишь рука.

Они легко могли догнать остальных, но лорд Хейворд даже попытки такой не сделал. Вместо этого он выбрал совершенно другое направление, увлекая за собой Анджелину.

— Интересно, есть ли там, за деревьями, тропинка? — сказал он. — Должна быть, потому что вон там, наверху, находятся искусственные руины — что-то вроде разрушенной башни. Видите?

Она посмотрела в направлении его вытянутой руки и моментально забыла и про свой неудавшийся план, и про компанию молодежи, весело шагавшей к озеру.

— Ой, вижу! — воскликнула Анджелина. — Поднимемся туда? Должно быть, оттуда открывается великолепный вид.

— Если подъем дастся вам не слишком тяжело, — предостерег лорд Хейворд.

— Я не увядающая фиалка, — возразила Анджелина.

— Я так и не думаю, — ответил он. — В жизни не видел увядающую фиалку, опрометью бегущую через луг и взлетающую на дерево.

Анджелина украдкой взглянула на него. Неужели лорд Хейворд только что пошутил? Причем о ее поведении, к которому сначала отнесся так презрительно?

— Разумеется, — добавил он, — мне не удалось увидеть своими глазами и того, как это сделали вы.

Он в самом деле пошутил.

— Очень плохо, — отозвалась Анджелина, — потому что я не намерена повторять свое представление на бис только ради вас.

И тут она появилась — ямочка у него на щеке. А ее желудок совершил двойной кувырок. Анджелина засияла от восхищения и громко расхохоталась. О, она преодолела это. Давным-давно преодолела. И теперь они просто двое молодых людей, гуляющих в частном парке во время домашнего приема и наслаждающихся солнечным днем. Почему же им не пошутить и не посмеяться? Это совершенно ничего не значит.

Они легко нашли тропинку сразу же, как только обошли небольшую рощицу у подножия холма, и стали подниматься, не тратя дыхание на разговоры. Холм оказался довольно крутым, тропинка вся заросла жесткой травой. Должно быть, раньше по ней ходили довольно часто — возможно, когда сыновья Розали были маленькими, еще до того, как они уехали в школу, а может быть, до того, как лорд Палмер отправился со своей дипломатической миссией в Вену. К тому времени как они добрались до вершины, Анджелина совсем запыхалась и не сомневалась, что лицо ее ужасно раскраснелось и покрылось потом. Но лорд Хейворд тоже тяжело дышал.

— Наверное, — сказал он, — мне следовало спросить себя, не тяжело ли дастся подъем мне.

Анджелина ему улыбнулась. Он опять пошутил!

— Зато обратно мы будем все время спускаться, — отозвалась она.

Из-за того что ей было так жарко, она развязала ленты на шляпке. Шее и подбородку сразу стало прохладнее.

Но… ой, мамочки! Их окружал великолепный вид. Анджелина сделала полный поворот вокруг себя, разглядывая дом, и парк, и ферму, и просто красивую местность.

— О, вы только посмотрите! — воскликнула она (совершенно напрасно, потому что он и так смотрел. А что еще можно тут делать, кроме как любоваться и восхищаться?)

— Держу пари, — сказал он, — что оттуда, сверху, вид еще лучше. — И показал на башню.

— Никто с вами и не будет спорить, — фыркнула Анджелина. — Кроме того, леди не держат пари. А я стала настоящей безупречной леди, потому что мой дебют уже прошел, не забыли?

Лорд Хейворд посмотрел ей в глаза, и она поняла, что он помнит. В первый раз он почти улыбнулся ей как раз во время первого танца ее дебютного бала, когда она пообещала, что впредь, раз уж ей разрешено выезжать, она будет безупречной леди и не допустит инцидентов, подобных тому, в пивной «Розы и короны», или галопирования с улюлюканьем по Роттен-роу во время дождя, или необходимости опрометью спасаться от быка.

— Спорю, я быстрее добегу доверху! — сказала Анджелина, подхватила юбку и стремглав помчалась к башне.

Отсюда она выглядела гораздо больше и внушительнее. Анджелина толкнула деревянную дверь, шагнула внутрь и сразу забыла, что бежала наперегонки наверх. Стены и пол в башне были выложены яркой замысловатой мозаикой из разноцветных камней. Узкие бойницы пропускали внутрь достаточно света, причем целый день, потому что выходили на все четыре стороны. По всему периметру тянулась деревянная скамья с мягкими красными кожаными подушками на ней, правда, цвет сильно потускнел из-за толстого слоя пыли. Деревянная лестница в центре помещения вела наверх, к люку.

— Какое чудесное пристанище! — воскликнула Анджелина. — Если бы я жила в Холлингсе, то приходила бы сюда каждый день. Брала бы с собой книги и мольберт, сидела бы тут, читала, рисовала и мечтала.

В Актоне она часто оставалась одна, поэтому подружилась с холмами и лесами, где еще ребенком играла с Трешемом и Фердинандом. Она бы сделала себе убежище из коттеджа «Голубка» у дальнего озера в парке, так как он был расположен в очень живописном месте, но именно там ее отец в свое время поселил свою любовницу, и Анджелина так и не смогла стереть это болезненное воспоминание из памяти.

Лорд Хейворд вскарабкался по лестнице и откинул люк. Тот упал с глухим грохотом. Анджелина вскарабкалась вслед за ним. Он протянул ей руку, помогая подняться на стену, и закрыл за ними люк.

— А какой полагался приз, если вы меня обгоните? — спросил он.

Анджелина обернулась и улыбнулась ему.

— Вы же не стали со мной спорить, в точности как и я с вами, когда вы сказали, что вид отсюда будет еще великолепнее. По-моему, отсюда видно на многие мили в любую сторону! О, ради этого стоило сюда забираться, правда?

На башне была должным образом сделана зубчатая стена, но с одной стороны она немного крошилась. Так и было задумано, ведь башня представляла собой искусственные руины, будто стояла здесь уже тысячу лет. Анджелина положила ладони на высокий зубец и подняла лицо к небу.

— Здесь немного ветрено, — предупредил лорд Хейворд, придерживая свою шляпу. — Вы бы лучше…

Он не успел договорить. Анджелина подняла руки, чтобы снова завязать ленты своей шляпки под подбородком, но сильным порывом ветра шляпку сорвало с головы, и она вспорхнула в небо, а затем полетела вниз по направлению к озеру. От водяной могилы ее спасло высокое дерево у подножия холма. Ленты зацепились за верхние ветви, запутались в них, и шляпка повисла, напоминая экзотический цветок.

— Ой!

Одна рука Анджелины прижалась к губам, а другая глупо метнулась в пустоту, но лорд Хейворд быстрым, почти змеиным движением успел ее перехватить, удержав Анджелину от полета вслед за шляпкой.

Они следили за полетом шляпки молча, а затем Анджелина разразилась неудержимым хохотом. Помолчав секунду, лорд Хейворд присоединился к ней. Они рыдали от смеха над тем, что в общем-то было совсем не смешным.

— Бедная моя шляпка! — завывала Анджелина между приступами хохота.

Еще один порыв ветра растрепал ей волосы, вырвав несколько шпилек. Анджелина сползла вниз по стене и села под ее прикрытием, подтянув повыше колени. Лорд Хейворд сел рядом, вытянув ноги, и снял шляпу.

— Вы это в‑в‑в‑видели? — спросила Анджелина, с трудом переводя дух. — Я думала, она долетит до самой Америки!

— Я думал, она вызовет сердечные приступы у всех птиц в этом парке, — ответил он. — Она выглядела как сумасшедший попугай! Да и сейчас так выглядит.

Жесточайшее оскорбление для ее шляпки!

Анджелина снова захохотала. Он тоже.

— Ой, вы только на меня посмотрите! — с трудом выдавила она, пытаясь заправить выпавший локон обратно в прическу, все равно безнадежно примявшуюся. — Только гляньте!

Он повернул голову, она тоже, и смех почему-то замер. Они просто сидели, почти соприкасаясь плечами, и смотрели друг на друга.

Анджелина закусила губу.

Это что, лорд Хейворд, с которым она сейчас так весело смеялась?

— Вы растрепаны и раскраснелись, ветер пошел вам на пользу, — сказал он.

— Мне придется хорошенько подумать, — отозвалась она, — чтобы понять, оскорбили вы меня или нет.

— Нет, — негромко ответил он.

На лбу, там, где раньше была надета шляпа, у него виднелись бисеринки пота.

— Вы добры, — сказала Анджелина, — но начнем с того, что во мне вообще не на что смотреть.

Локон, так решительно спрятанный, выпал и повис вдоль уха, едва она убрала руку.

— Почему вы это говорите? — спросил лорд Хейворд.

— Ну, — пожала плечами Анджелина, уставившись на свои колени, — взять, к примеру, мою мать.

— Я ее знал, — сказал лорд Хейворд. — Конечно, не лично, но видел неоднократно. Она была чрезвычайно красива. Вы на нее совсем не похожи.

— Вы заметили? — Анджелина негромко рассмеялась.

— А вам бы этого хотелось? — неожиданно спросил он.

Забавно. Она никогда не задавалась этим вопросом. Сокрушалась, что не такая красавица, какой была мать, но… а хочет ли она и в самом деле быть на нее похожей? Но ведь это бы все изменило, разве не так?

— Когда я впервые вас увидел, — произнес он, — когда вы повернулись к нам от окна в «Розе и короне», я подумал, что вы самая красивая женщина на свете. И снова об этом подумал, когда увидел вас в Дадли-Хаусе.

Анджелина засмеялась:

— Я такая высокая. Настоящая каланча.

— Возможно, так оно и было в ваши тринадцать лет, — возразил он, — но не теперь.

— Я еще и очень смуглая.

— Живописно смуглая.

— Я даже брови не умею изгибать правильно.

— Что?

На его лице отразилось замешательство.

— Когда я так делаю, то похожу на испуганного зайца.

— Покажите, — велел он.

Анджелина послушно повернула к нему лицо и показала.

В его глазах снова заплескался смех.

— Клянусь Иовом, — сказал он, — вы правы. Испуганный заяц. И кто вам первый об этом сообщил?

— Мама, — сказала Анджелина.

Смех исчез.

— Я ее разочаровала, — сказала она. — Она любила Ферди. И много раз брала его в Лондон, а меня никогда. Наверное, она надеялась, что моя внешность улучшится к тому времени, как ей придется показывать меня не только соседям в Актоне. И у нее были любовники, знаете? Конечно, знаете. Все знали. Но это не вызывает возражений, если замужняя леди уже подарила своему супругу наследника, еще одного сына, да еще и дочь. И почему бы ей не иметь любовников, если у папы были любовницы, а одну из них он даже поселил в коттедже в нашем поместье и сказал, что она наша бедная родственница. Но это неправда. Я всегда знала, кто она такая, еще до того, как узнала, что такое «любовница». Она никогда не выглядела бедной и никогда не приходила к нам домой обедать, а ведь если бы она была бедной родственницей, то обязательно приходила бы время от времени, правда? И конечно, у Трешема тоже есть любовницы, даже замужние. Он дрался на двух дуэлях, о которых я слышала, и, может быть, еще на многих, о которых я не слышала. Думаю, у Ферди тоже есть любовницы, хотя ему всего двадцать один. Я все давала и давала себе клятвы, что никогда не выйду замуж за распутника, пусть даже вместо этого придется выйти за очень скучного человека. Лучше скучать, чем быть такой несчастной, что приходится заводить любовников. Она была несчастной, понимаете? Моя мать. И если бы она дожила, то, может быть, подумала, что моя внешность исправилась, и она бы стала меня вывозить, и помогла найти мужа, и мы бы с ней подружились, и она бы мной гордилась и стала счастливой.

Анджелина крепко обхватила колени, отвернулась от него и зажмурилась.

— Я опять болтаю чушь, — сказала она.

О, откуда все это вдруг взялось? До чего унизительно.

— А потом Трешем внезапно уехал из дома и больше не вернулся, когда ему было всего шестнадцать, — добавила она, — а Фердинанда отправили в школу, и он даже не всегда возвращался домой на каникулы, а ездил вместо этого к своим друзьям, а папа умер через год после отъезда Трешема, а мама после этого почти все время жила в Лондоне, даже больше, чем раньше, и я осталась только с гувернантками. Они меня не любили, но я их за это не виню. Я была очень противной.

Ну вот. О, что она наделала! Анджелина пожалела, что в самом деле не спрыгнула со стены в погоне за шляпкой. Она опустила голову и уткнулась лбом в коленки, а через несколько мгновений его рука осторожно опустилась на обнаженный участок шеи и начала ее легонько поглаживать.

— Вы оказались ни в чем не повинным очевидцем ваших семейных драм, понимаете? — произнес он. — Неизвестно, что вынудило ваших родителей заключить такой несчастливый брак, но к вам это никакого отношения не имеет. У них были свои жизни, и они прожили их так, как считали нужным. И то, что вынудило вашего старшего брата так внезапно уехать из дома и не возвращаться туда, тоже к вам не относится, иначе вы бы об этом знали. А ваш младший брат был всего лишь мальчишкой, учившимся расправлять крылья. Он искал себе друзей, даже не задумываясь о том, что сестре так нужно его общество. Что до ваших гувернанток, то женщинам, подобным им, выпадает тяжелый удел в этой жизни. Чаще всего это обнищавшие аристократки, по какой-то причине не сумевшие выйти замуж и не имеющие ни дома, ни семьи. И зачастую они вымещают свои неудачи на ученицах, в особенности если эти ученицы по той или иной причине начинают бунтовать против своей жизни. Вас ни в коем случае нельзя назвать недостойной любви.

Его рука на ее шее гипнотизировала. Анджелине было очень стыдно, и она была очень близка к слезам. И если она достойна любви, почему он ее не любит?

— Если бы ваша мать не умерла, — продолжал между тем он, — возможно, вы бы вдруг поняли, что ей не требовалось взращивать в себе любовь к повзрослевшей дочери. Возможно, она всегда вас любила. Я, например, никогда особенно не сомневался, что меня любят, но мне всегда казалось, что я должен эту любовь заработать, что должен ради нее усердно трудиться, потому что моего брата было любить намного проще, чем меня. Он всегда был очаровательным шалопаем. Все его обожали, несмотря на его недостатки — иногда казалось, что именно за них. И он был эгоистом. Его нисколько не волновало, что он ранит чувства других, а даже если и волновало, для него важнее было удовлетворение собственных желаний. И мне всегда казалось несправедливым, что я так стараюсь, а меня все равно любят меньше. После его смерти я открыл для себя две вещи.

— Какие? — спросила Анджелина в свои коленки.

— Во-первых, что меня любят, — ответил он. — Я имею в виду, гораздо больше, чем мне казалось. Меня никогда не любили меньше, просто по-другому. И еще я понял, что старался поступать правильно со своей семьей, и с друзьями, и даже с незнакомцами, потому что я хотел этого. Я старался не обижать других людей, потому что никогда и не хотел их обижать. Я был таким же эгоистом, как и Морис, только по-своему, и даже если бы имел такую возможность, все равно не стал бы жить его жизнью.

Анджелина сглотнула.

— Я пытался отговорить его от той гонки на экипажах, — продолжал лорд Хейворд. — Напоминал, что нужно подумать о Лоррейн. Сьюзен в то время болела, у нее был сильный жар, и Лоррейн была просто вне себя от тревоги. Ей тогда была очень нужна поддержка Мориса. Но он назвал меня чванным ослом, и тогда я сказал то, что вечно будет меня терзать.

Анджелина подняла голову и взглянула на него. Он невидящими глазами смотрел куда-то на вершину башни. Рука его соскользнула с ее шеи.

— Я сказал ему: «Вперед!» — произнес лорд Хейворд. — Сказал, пусть сломает себе шею, если хочет. Сказал, что если он погибнет, то я от этого только выгадаю, потому что стану вместо него графом Хейвордом.

Анджелина положила руку ему на бедро и слегка похлопала.

— Вы просто сильно рассердились, — сказала она. — И это не имеет никакого отношения к несчастному случаю. Разве вы хотели, чтобы он погиб?

— Нет, — ответил он.

— Вы любили его?

— Да. Он был моим братом.

— Вы хотели стать графом Хейвордом? — спросила она.

Он закрыл глаза и прижался головой к стене.

— Хотел. Мне всегда казалось, что я справлюсь лучше, чем он. Я хотел получить и титул, и положение, до тех пор пока не получил их. И пока не потерял брата. А теперь мне придется смотреть, как его жена выходит замуж за другого. Придется видеть, как другой мужчина воспитывает дочь моего брата. Я должен понимать, что для Лоррейн это счастье. Должен радоваться за нее, потому что она мне нравится и я знаю, что ее жизнь с Морисом была адом. Но он был моим братом.

Анджелина крепче сжала его бедро, но ничего не сказала. А что тут можно сказать? Только то, что нет людей, которые не страдают, что страдание — это часть человеческой жизни. Но в этой мысли нет ничего сверхоригинального, верно?

— Так же как Трешем и Фердинанд — мои братья, — сказала она. — Может быть, они никогда не женятся. Может быть… но я всегда буду их любить, несмотря ни на что.

Он открыл глаза и повернул к ней голову.

— Видите ли, именно с вашим братом состязался в тот день мой, — произнес он.

— С Трешемом?

Анджелина нахмурилась, в животе все сжалось.

— Я всегда винил его, — сказал лорд Хейворд. — Даже бросил ему это в лицо на похоронах Мориса. Полагаю, когда случаются внезапные трагедии, нам необходимо найти козла отпущения. Но на самом деле Трешем виноват в случившемся не больше, чем я. Потому что даже если гонки предложил он (а с таким же успехом это мог быть Морис), моего брата никто не заставлял соглашаться. И хотя Трешем обогнал его как раз перед тем поворотом дороги, он не заставлял Мориса рисковать и мчаться за ним следом на самоубийственной скорости. И Трешем сразу же повернул назад, как только увидел ту телегу с сеном и осознал опасность. Он попытался предотвратить столкновение. Это наверняка, иначе он просто не увидел бы, что произошло — он бы уже оказался на милю впереди. А он все видел. Я был несправедлив к вашему брату, леди Анджелина.

— Так же как несправедливы к самому себе, — откликнулась она.

О, с таким же успехом в той гонке мог погибнуть Трешем! Как бы она это перенесла? Обвиняла бы Мориса, графа Хейворда? Скорее всего.

— Да, — он вздохнул, — любовь приносит страдания. Как вам это клише?

Анджелина тоже вздохнула. Они впадают в сентиментальность.

— Думаю, моя шляпка для меня потеряна, — сказала она. — Я купила ее только на прошлой неделе, и она мне особенно нравилась. Голубое и желтое напоминали о летнем небе, а розовое… ну, я всегда любила розовый цвет.

— На прошлой неделе, — повторил он. — Стало быть, это номер пятнадцать?

— Вообще-то семнадцать, — поправила его Анджелина. — И сегодня я надела ее в первый раз. Ну, может быть, она пригодится птицам, пока не выцветет и не сгниет.

— Давайте сходим и посмотрим, — предложил он, вставая и протягивая ей руку.

Они осторожно спустились вниз по лестнице и вышли из башни на тропинку. Пройдя немного вперед, посмотрели вниз. Склон, заросший высокой травой, шелестевшей при порывах ветра, был намного длиннее и круче, чем тот, по которому они поднимались. Шляпка находилась на невозможном расстоянии, хотя слово «невозможно» редко использовалось в словаре Дадли.

— Думаю, я смогу тут спуститься, если пойду осторожно, — произнес он.

— Осторожно? — Анджелина рассмеялась. — По таким холмам осторожно не спускаются, лорд Хейворд.

Она схватила его за руку и пустилась вниз по склону — огромными шагами, а потом и вовсе сломя голову. Она визжала и улюлюкала, и потеряла еще несколько шпилек. Они снова хохотали и неслись вниз настолько стремительно, насколько позволяли ноги, — а потом, увы, еще быстрее. Анджелина споткнулась первая, а сразу за ней — лорд Хейворд, и они покатились вниз, и только высокая трава, росшая возле самого озера, помогла им остановиться. Просто чудо, что они ни разу не налетели ни на одно дерево.

Они немного полежали, хохоча и пытаясь перевести дух, бок о бок, рука об руку. А потом он приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. Взгляды встретились, смех оборвался.

Ее руки обвили его шею в тот же самый миг, когда он обнял ее, и они начали целоваться так, словно их жизни зависели от того, сольются ли они воедино, останется ли хоть капля пустого пространства между ними, или в них, или сквозь них. Словно они каким-то образом могут превратиться в одно существо, в одно целое, и уже никогда больше не будут одинокими, или нелюбимыми, или несчастными.

Когда он поднял голову и посмотрел ей в глаза, в самую душу, Анджелина поняла, что все правильно. О, она правильно сделала, влюбившись в него с первого взгляда, продолжая его любить, больше всего на свете желая провести с ним всю жизнь до последнего вздоха, любя его. И она знала — о, она знала! — что он вовсе не старая высохшая деревяшка, что он способен испытывать великую страсть. Она знала, что он может любить ее той самой вечной любовью, которая иногда существует не только на страницах романов «Минервы-пресс», но и взаправду, пусть и очень редко. О, она была права. Она все знала! Она любит его, и он ее любит, и в их мире все правильно.

И тут, как вспышка, пришло воспоминание. Как она могла забыть! Она решила быть благородной и самоотверженной! Ведь мисс Годдар тоже его любит, и в глубине души он любит ее. Она предназначены друг другу.

А она, Анджелина, не только дала обет соединить их, но и рассказала мисс Годдар о своем плане и заручилась ее поддержкой.

О, что она наделала?

Едва лорд Хейворд открыл рот, собираясь что-то сказать, Анджелина прижала палец к его губам и тут же отдернула.

— На этот раз, — ослепительно улыбнулась она, — вы не обязаны делать мне брачное предложение. Не обязаны. Я снова его отвергну.

Он некоторое время вглядывался в ее глаза, затем, не сказав ни слова, сел и надолго замолчал. Анджелина тоже молчала. Она не сомневалась, что никогда не была несчастнее, чем сейчас. Не только сердце ее разбито. Что еще ужаснее, она предала друга.

Придется удвоить усилия.

Лорд Хейворд всматривался в верхушку дерева, туда, где застряла ее шляпка. Ужасно высокое дерево, и шляпка висела ужасно высоко.

— Пусть там и остается, — заторопилась она. — У меня есть еще шестнадцать, не считая старых.

— Плюс все те, что привлекут ваше внимание до того, как вы покинете Лондон на лето, — добавил он. — Но эта особенно… хороша.

Он поднялся с земли, и не успела Анджелина сесть, как он уже взбирался на дерево с какой-то упрямой решимостью. Анджелине казалось, что там просто не за что цепляться, но он все равно поднимался вверх. Ее сердце заколотилось прямо в горле задолго до того, как он забрался достаточно высоко, чтобы снять шляпку с ветки, распутать ленты и бросить ее вниз. И это было очень странно, потому что при этом ей казалось, что она топчет свое сердце туфлями. Как оно может находиться в двух местах одновременно?

А желудок кувыркался от ужаса.

— О, пожалуйста, осторожнее! — крикнула Анджелина, когда он начал спускаться вниз.

И раскинула руки, держа в одной шляпку, словно могла поймать его и не дать разбиться насмерть.

Он не упал. Спустя какие-то несколько минут он уже снова стоял рядом с ней, глядя, как она завязывает ленты под подбородком и заправляет под шляпку растрепавшиеся локоны.

— Спасибо, — произнесла Анджелина.

— Я сожалею, — одновременно произнес он.

— Не надо, — сказала она. — В смысле, не сожалейте. Вы не можете отвечать за всех, с кем пересекся ваш путь.

— Даже если я их целую? — спросил он.

— Даже тогда, — твердо произнесла она, повернулась и зашагала вдоль берега озера в сторону более ухоженной лужайки, которая поднималась вверх, к дому.

Выйдя из-за деревьев, она увидела на дальнем берегу мистера и миссис Линд с преподобным Мартином, беседовавших с Фердинандом и мисс Брайден. Но ни мисс Годдар, ни лорда Уиндроу там не было — впрочем, остальных тоже.

Лорд Хейворд поравнялся с ней, но руку не предложил, а Анджелина не сделала никакой попытки опереться на нее. Они шли молча.

Ну как же она могла, терзалась Анджелина. Как она могла полюбить его снова, после того как дала обет устроить им счастливый союз с мисс Годдар, со своим другом? Нет, не снова, с горечью думала она. Она и не переставала его любить.

Неужели она никогда не станет благоразумной?

— И все же я приношу свои извинения, — произнес он, когда они начали подниматься вверх, к дому, — если оскорбил вас.

— Не оскорбили! — сердито бросила Анджелина, поворачиваясь к нему. — Почему вы все время боитесь, что оскорбили меня? Может быть, это я вас оскорбила? Не развяжи я ленты на шляпке, когда мне стало жарко из-за крутого подъема, ее бы не унесло ветром, и нам не пришлось бы сломя голову мчаться вниз с холма, и вы не подвергали бы свою жизнь опасности ради того, чтобы спасти шляпку, и мы бы не поцеловались, и вы бы не думали, что снова обязаны сделать мне предложение, а мне не пришлось бы говорить вам, что в этом нет нужды и я вам все равно откажу. И заметьте, я сказала «мы бы не поцеловались», а не «вы бы меня не поцеловали». Для поцелуя, знаете ли, нужны двое, если, конечно, он не насильный, чего не было ни в Воксхолле, ни здесь. Мы поцеловались. И не обязаны из-за этого жениться. Я никогда за вас не выйду, так что, если вы придумываете способ поступить как джентльмен, забудьте о нем. Иногда мне просто хочется, чтобы вы перестали быть таким уж джентльменом, хотя именно из-за того, что вы такой, вы мне так сильно понравились еще в нашу первую встречу.

Лужайка поднималась все выше. Анджелина задыхалась, хватая ртом воздух.

Он положил ее ладонь на сгиб своего локтя, чуть наклонил голову и посмотрел ей в лицо.

— Не плачьте, — мягко произнес он. — Я сожалею. Не знаю, что я такого сказал или сделал, чтобы вам стало так больно, но я сожалею об этом. И не говорите мне «не надо». Не в моем характере обижать других и не сожалеть об этом. Такой уж я есть, леди Анджелина. И простите меня, если можете, за то, что я прошу прощения.

Он улыбался ей. Настоящей улыбкой. Только немного печальной.

А она и не плачет. Или плачет?

О, что же ей делать?

Но вопрос, конечно, глупый, потому что на него существует только один ответ.

Глава 17

Пройдя несколько минут рядом с Юнис, лорд Уиндроу оглянулся.

— А, — заметил он, — так я и думал. Леди Анджелина не осталась без помощи со своим камешком в туфле. Хейворд уже кинулся на выручку и стоит перед ней на одном колене. Очень трогательная сцена, и я бы сказал — не лишена романтического флера, не будь он таким занудой.

— Эдвард вовсе не зануда, — возразила Юнис. — И разумеется, вы совершенно правильно подозревали, что это случится. Любой мог бы предсказать — кроме самой леди Анджелины.

— Так может быть, это… гм… запланировано? — осведомился он.

— Камешек в туфле? — уточнила она. — Да, эта часть запланирована, точнее, что-нибудь подобное. Но только результат совершенно противоположен тому, на что рассчитывала леди Анджелина. Я в самом деле должна вам все рассказать, потому что все это совершенно безумно и очень трогательно… и не очень порядочно в той части, которая касается вас.

— Моя дорогая мисс Годдар, — произнес он, прикоснувшись кончиками пальцев к ее ладони, лежавшей на его локте и чуть наклонив в ее сторону голову, и свернул с дороги, ведущей к озеру, направившись в сторону рощи, расположенной чуть поодаль. — Я заинтригован. И весь превратился в слух.

— Мы с Эдвардом знакомы много лет, — начала она. — Мы с ним близкие друзья. Одно время мы даже поговаривали о браке, впрочем, речь шла только о вероятности когда-нибудь в далеком будущем, без какой-либо определенности. Мы даже не считали, что помолвлены. В то время Эдвард был серьезным молодым студентом, а я… ну, серьезной молодой женщиной. И если кто-нибудь из нас и слышал слово «романтические отношения», то исключительно в академическом контексте.

— А, — заметил лорд Уиндроу, слегка поглаживая кончиками пальцев тыльную сторону ее ладони. — Стало быть, в то время вы были распускающимся цветком, верно? Жаль, что я вас тогда не знал, ибо, видите ли, теоретические знания всегда необходимо подкреплять практическими действиями.

Они прошли между древним дубом и белой березкой и оказались в тенистой роще. Юнис искоса глянула на него.

— Но когда вы были студентом, лорд Уиндроу, вероятно, вы подкрепляли практические действия теоретическими знаниями?

— Ах, туше! — воскликнул он. — Вы попали прямо в яблочко. Скажем честно, шип оказался колючим, но вы меня поймали.

— После того как леди Анджелина отвергла брачное предложение Эдварда, — продолжала Юнис, — она…

— Она ему отказала? — откровенно развеселившись, уточнил лорд Уиндроу. — Вы меня поражаете.

— Он не смог убедить леди Анджелину, что любит ее, — пояснила Юнис.

— А, — кивнул лорд Уиндроу. — Еще одно слово, имеющее для Хейворда только академическое значение. И ему не хватило мозгов соврать?

— После этого, — продолжала Юнис, — она подружилась со мной, и у нее возникла идея, что мы с Эдвардом страстно любим друг друга, но от брака нас удерживают его чувство долга и ожидания его семьи. Она подумала… она считает, что мы с ним влюбленные, родившиеся под несчастливой звездой, и что нам необходимо помочь воссоединиться, чтобы мы жили долго и счастливо.

Лорд Уиндроу посмотрел на нее ленивым смеющимся взглядом.

— И она готова отказаться от мужчины, по которому сохнет, ради своей новой подруги? — спросил он. — Насколько я понимаю, она по нему просто изнемогает. Ее тяга к Хейворду, хотя и совершенно для меня загадочная, настолько же очевидна, как нос на вашем лице. Должен заметить, прекрасный образец семейства носов.

Юнис выразительно на него посмотрела.

— Леди Анджелина очень мила, — сказала она, — очень добра и сильно сбита с толку. Видите ли, мне она очень нравится, и, если вы намерены насмехаться над ней в моем присутствии, советую подумать хорошенько.

— Насмехаться над леди? — Лорд Уиндроу прижал свободную руку к сердцу. — Вы ко мне несправедливы, мисс Годдар. Вы ранили мою душу.

— Недавно она дала мне свое благословение, — сказала Юнис. — Но она уверена, что нас разводят обстоятельства — в смысле, Эдварда и меня. И она решила, что должна активно вмешаться. И устроила мне приглашение на этот домашний прием.

— Не забыть ее поблагодарить, — заметил лорд Уиндроу.

— Приглашение для вас тоже устроила она, — сказала Юнис.

Они шли между деревьями, все замедляя шаг, а затем разом остановились. Лорд Уиндроу отпустил руку Юнис, чтобы повернуться к ней лицом, и, приопустив веки, посмотрел на нее проницательными веселыми глазами.

— Ага, — произнес он. — Но теперь я вообще ничего не понимаю, мисс Годдар. Вероятно, в студенчестве мне все же следовало уделять больше внимания теоретическим знаниям. Мы оба должны сказать спасибо леди Анджелине Дадли за то, что приехали сюда, и, видимо, за то, что сегодня днем она свела нас вместе (я ни на секунду не поверил в ее историю про булыжник в туфле). Благодаря ее усилиям мы с вами оказались вдвоем в этой уединенной и — ах! — такой романтической части парка. Тем не менее, в ее намерения входит сосватать вас и Хейворда?

Юнис вздохнула:

— Видите ли, Эдвард начинает злиться при обычном упоминании вашего имени. В его глазах вы представляете все то, что он так презирает в пресыщенных аристократах. В первую очередь он считает вас распутником, и, согласитесь, его мнение некоторым образом оправданно. Я знаю, что произошло в той гостинице в окрестностях Ридинга, и это не говорит в вашу пользу.

— Увы, — вздохнул он, снова прижав руку к сердцу, — я виновен в колоссальной ошибке, мисс Годдар. Это не лучший миг моей жизни. Леди Анджелина Дадли стояла в пивном зале одна, спиной ко мне, и одета была… скажем, кричаще. Я ошибочно принял ее за ту, кем она ни в коем случае не является, и повел себя так, как на моем месте повел бы себя почти любой полный жизни молодой мужчина, не связанный узами брака и другими обязательствами.

— Эдвард поступил по-другому, — заметила Юнис.

Глаза лорда Уиндроу смеялись.

— Не все из нас святые, мисс Годдар, — сказал он. — Некоторые, как ни прискорбно это признавать, грешники. Но даже грешники способны исправиться. Будьте же ко мне добрее.

Юнис покачала головой и улыбнулась.

— Вот что должно было произойти, — сказала она. — Точнее, на что рассчитывала леди Анджелина. Эдвард должен был кинуться мне на выручку, едва увидит нас вместе, и вырвать меня из ваших порочных лап, и увести меня… ну, видимо, сюда или в другое похожее место. Уединенное и романтичное.

— И вы согласились поддержать эту интригу, мисс Годдар? — спросил он.

— Сегодня утром, — призналась она. — Леди Анджелина боялась, что весь ее тщательно разработанный план пойдет прахом, если я не буду знать, что должна завлечь вас куда-нибудь, когда настанет время, чтобы Эдвард смог примчаться и спасти меня.

— Но вместо этого, — ответил лорд Уиндроу, — он спас ее. Остается только гадать, способен ли он воспользоваться выпавшей ему возможностью, когда она стучится к нему в дверь.

— Эдвард вовсе не тот скучный, лишенный воображения человек, каким вы его себе представляете, — сказала Юнис. — Он вырос в тени обаятельного повесы-брата, а теперь живет, пытаясь исправить последствия того беспечного пренебрежения, с каким покойный граф обращался с его близкими и любимыми. Он серьезно относится к своему долгу. Он серьезно относится к жизни. Но я всегда знала, что он способен на глубокие чувства и пылкую страсть. А теперь он влюблен, бедный Эдвард, и очень растерян, в особенности из-за того, что предмет его любви во всех мыслимых отношениях прямо противоположен тому типу леди, которую он выбрал бы себе в жены. Разумеется, он еще не понял, что именно это делает леди Анджелину идеальной для него невестой.

— Ах, — вздохнул лорд Уиндроу, — до чего вы замечательный человек, мисс Годдар. Вы не просто умны, вы еще обладаете женской логикой.

— Я женщина, — ответила она.

Лорд Уиндроу неторопливо осмотрел ее с головы до ног — ничем не украшенную соломенную шляпку, прикрывавшую гладко причесанные каштановые волосы, простое, но удобное платье из бледно-зеленого муслина, практичные коричневые прогулочные башмаки.

— Да, — произнес он, поднимая взгляд, — я заметил.

— Что ж, — сглотнула Юнис, — благодарение Богу за это.

— Значит, Хейворд должен поверить, что я заманил вас в лес для своих порочных целей, так? — уточнил лорд Уиндроу.

— Да. — Она улыбнулась. — Впрочем, он так не думает. Он доверяет моему благоразумию.

— В самом деле? — Его неторопливый взгляд искал что-то в ее лице. — Но доверяет ли он мне?

— Он доверяет моему умению обходиться с вами, — ответила Юнис.

Лорд Уиндроу сделал шаг вперед, и Юнис чуть отступила назад, прижавшись спиной к толстому стволу дерева.

— Звучит завораживающе, — сказал он. — И как вы собираетесь обходиться со мной, мисс Годдар?

— Поскольку у меня нет опыта, — ответила она, — и поэтому я не могу точно ответить на ваш вопрос, лорд Уиндроу, остается предположить, что я отвечу на него — как это вы давеча выразились? — практическими действиями.

— А, — сказал он, делая еще шаг вперед, так что его тело, от плеч до бедер, соприкоснулось с телом Юнис, — только не торопитесь, мисс Годдар. Вам не обязательно спешить с ответом. И чувствуйте себя свободно, не стесняйтесь обойтись со мной так, как вашей душе угодно.

— Благодарю, — ответила она. — Так я и сделаю.

Он припал губами к ее губам.

— А теперь, — произнес лорд Уиндроу несколько минут спустя, когда их поцелуй прервался, — нет никакой необходимости отвечать на мой вопрос. Иногда поступки говорят намного громче, чем слова. И эта жемчужина мудрости будет теоретической частью вашего сегодняшнего урока. Хейворд будет потрясен, если узнает, как ошибся в своем доверии к вам. — Его губы скользнули по ее шее. — Хотя если он доверял только вашему умению обходиться со мной, то его доверие полностью оправдалось.

— Да, — согласилась Юнис. — Но бедная леди Анджелина. Она наверняка не сомневается, что потерпела неудачу, и захочет сделать еще попытку.

— Этому плану я могу только аплодировать, — сказал Уиндроу, отступив назад и одобрительно глядя на ее раскрасневшееся лицо и порозовевшие, чуть припухшие губы. — Нельзя ли уговорить ее повторить попытку сегодня же вечером?

Он ухмыльнулся.

— О, — сказала Юнис, — ничего подобного я не сделаю. Я бы не согласилась и на эту, если бы не думала, что леди Анджелину необходимо подтолкнуть к Эдварду. Я знала, что за мной он не побежит, но надеялась, что они проведут какое-то время вместе и наконец-то придут в чувство. Не знаю только, получилось что-нибудь или нет. Но я не гожусь для интриг. Чуть позже я скажу ей, что вовсе не испытываю никакого романтического интереса к Эдварду, и он ко мне тоже, и пусть она забудет о своих хитрых планах. Надеюсь, она почувствует облегчение, потому что, конечно же, она сама его любит, и наверняка сердце ее разбито мыслью, что он принадлежит мне. Она в самом деле очень славная девушка и моя первая подруга. Я очень высоко ценю ее дружбу и не собираюсь больше с ней играть.

— Мне жаль это слышать, — заметил лорд Уиндроу. — Дело в том, что я просто создан для интриг и считаю, что будет восхитительно сыграть с леди Анджелиной Дадли в ее собственную игру, толкнув ее в объятия ее занудного лебедя, который, как вы утверждаете, вовсе не занудный. Меня использовали, мисс Годдар, и я глубоко уязвлен. И просто обязан добиться отмщения.

— О, — Юнис глянула на него с острым интересом, — что вы задумали?

Он медленно улыбнулся.

Обед в этот вечер устроили торжественный, в честь официального обручения Лоррейн и Феннера. Трапеза состояла из двенадцати блюд, сопровождаемых речами и тостами, а после обеда в гостиной танцевали под музыку небольшого оркестра — пианист, скрипач и флейтист из соседней деревни.

Это было веселое и счастливое событие, чему Эдвард искренне радовался. Его семья могла впасть в уныние, глядя, как вдова Мориса живет дальше с другим супругом. Однако они приняли Лоррейн всей душой с того дня, как она обвенчалась с Морисом, считали ее своей и теперь очень радовались за нее, хотя Эдвард заметил, как мать украдкой вытирает слезу, думая, что ее никто не видит.

Сам же он пребывал в смятении. События дня сильно его потрясли, поскольку он вдруг понял, что любит и в любви этой вовсе не счастлив. Да, это единственное слово, которым он мог описать свои чувства, и чувства эти были отнюдь не теми глупыми, поверхностными и досужими, какими они представлялись ему раньше.

Он любит леди Анджелину Дадли. Он очарован ею, она его воодушевляет. И это вовсе не только плотское влечение, хотя некоторая его доля в нем присутствует. Это скорее томление по… Нет, Эдварду не хватало слов, чтобы описать эмоции, которые он всю жизнь презирал, которым не доверял и в которые попросту не верил. Это тоска по ней, как по части самого себя. Словами этого не выразить. Он хотел бы жить с ней долго и счастливо. Может, это и не совсем то, хотя ближе всего к истине. Любые слова звучали бы банально.

Но это очень серьезно.

И именно сегодня днем он наконец выяснил, что всю жизнь хотел иметь возможность просто повеселиться. Выкинуть все из головы и развлечься, просто посмеяться. Посмеяться с кем-нибудь, развлечься с кем-нибудь. Он снова и снова вспоминал, как они бежали вниз с холма. Это было безумием — склон слишком крутой и длинный, чтобы спуститься с него благополучно, а ведь Эдвард никогда не совершал безумных поступков. Оказалось, что это самое чудесное из всего, что он когда-либо в жизни делал, — бежать, упасть, скатиться вниз и хохотать при этом. И целоваться. Ощущать вокруг себя траву, вдыхать ее запах, видеть голубое небо над головой, и ветви деревьев, и желто-сине-розовую шляпку, зацепившуюся за верхний сук, и ленты, весело развевающиеся на ветру. Ощущать себя молодым.

Не весь день был беззаботным и радостным. Вовсе нет. Она излила ему свою душу там, на зубчатой стене искусственных руин. Во всяком случае, так ему показалось, и Эдвард прочувствовал все одиночество ее детства и юности, всю поразительную неуверенность, взрощенную в ней тщеславной равнодушной матерью и скучными бестактными гувернантками. Анджелина вовсе не та женщиной, какой казалась. Нет, не так. Безудержность, смелость, доходящая до неосмотрительности, жажда жизни — все это в ней имелось в избытке, но это всего лишь одна сторона ее личности, за которой скрывается другое. Большее. Даже дерзкие расцветки, которые она так любит в одежде, и экстравагантные кричащие шляпки теперь становились понятными. Она считала, что никогда не сможет достичь «правильной» внешности и умения одеваться, так почему бы не стать вызывающе неправильной?

Он тоже излил ей свое сердце… почти намеренно. Он хотел, чтобы леди Анджелина не почувствовала неловкость, так открывшись ему, поделившись самым интимным. Но настоящая боль выплыла на поверхность, и она поняла и утешила его. Она подтвердила то, о чем он и сам всегда догадывался, — он никоим образом не виноват в том несчастном случае и гибели Мориса.

И все же…

И все же после поцелуя она вполне ясно дала ему понять, что не хочет выходить за него замуж. Она откажет, если он сделает ей предложение, вот что сказала леди Анджелина. А потом сильно расстроилась. И даже заплакала. Почему?

Она призналась, что целовала его с таким же удовольствием, как и он ее. И… что еще она сказала?

«Иногда мне просто хочется, чтобы вы перестали быть таким уж джентльменом, хотя именно из-за того, что вы такой, вы мне так сильно понравились еще в нашу первую встречу».

Ну и что это, черт побери, означает?

Она хочет, чтобы он перестал быть джентльменом? Но ведь он ее поцеловал, разве нет? А это вовсе не джентльменский поступок, раз они даже не обручены. Она имела в виду, что если он сделает ей предложение, то только потому, что джентльмен обязан сделать предложение леди, чью добродетель скомпрометировал. В точности, как он поступил в прошлый раз.

Значит ли это, что она его не любит?

Или это значит, она любит его так сильно, что не хочет принять предложение, сделанное из чувства долга? Поэтому она ему и отказала тогда? Не из-за того, что он не пожелал признаться ей в любви, а потому что любила сама?

Прошедшее время?

Настоящее время?

Он такой новичок во всем этом. И какая-то часть его по-прежнему насторожена. Ну разве он может полюбить? И как, черт возьми, он может полюбить леди Анджелину Дадли?! Он нарочно вызвал в памяти две первые встречи с ней — в «Розе и короне» и на Роттен-роу — и посмотрел в дальний конец обеденного стола, где она сидела между сэром Уэбстером Джорданом и Кристофером, с которым оживленно беседовала, а тот ей улыбался.

Она юная, добрая, брызжущая весельем девушка, полная грез и надежд, обаятельная и совсем-совсем не сознающая своей живой и яркой красоты. Мать, конечно, и сейчас не одобряла бы ее, думал Эдвард. Состязание было бы беспощадным.

Анджелина подняла взгляд и заметила, что он на нее смотрит. И на какой-то миг, такой краткий, что Эдвард подумал, будто вообразил себе это, в ее глазах мелькнула тоска. Но она тут же ослепительно улыбнулась, опустила глаза и стала слушать, что говорит ей Джордан.

Он не собирался ловить ее на слове. Он не откажется от мысли жениться на ней. Если он и знает что-нибудь о женщинах, несмотря на свой ограниченный опыт, так это то, что они не всегда говорят то, что думают, и не всегда думают то, что говорят. Иметь дело с женщинами совсем не просто, но это умение нужно развивать, как и любое другое, которое хоть чего-нибудь стоит.

После обеда начались танцы. Не самая лучшая возможность начать настойчивое ухаживание, но и не самая худшая. В конце концов, тут нет лондонской толпы и музыканты отнюдь не профессионалы. Эдвард энергично сплясал с мисс Марианной Брайден и более величественно с Альмой. Потом все смотрели, как вальсируют Лоррейн и Феннер.

Затем леди Палмер попросила музыкантов сыграть несколько вальсов подряд, и гости одобрительно загудели.

Эдвард сделал глубокий вдох, но решил не колебаться.

— Леди Анджелина, — подошел он к ней, стоявшей с Юнис и преподобным Мартином, — позвольте пригласить вас на тур вальса.

Ее губы сложились в беззвучное «о», она глянула на Юнис и даже сделала в ее сторону небольшой жест рукой, но тут же улыбнулась.

— Благодарю, лорд Хейворд.

Она положила ладонь ему на рукав, и они шагнули на середину гостиной, где еще днем скатали и убрали большой персидский ковер.

Эдвард отметил, что бабушка, сияя, смотрит на него. Альма, стоявшая рядом, улыбалась и одобрительно кивала. Мать смотрела с надеждой, и леди Палмер тоже. И в первый раз за все это время он почувствовал себя ободренным, а не загнанным в ловушку их надеждой на этот брак. Если бы еще не этот вальс! Ну или любой другой танец, коли уж на то пошло.

— Может, вы предпочтете посидеть и поговорить, лорд Хейворд? — предложила леди Анджелина. — Или прогуляться по террасе?

Французские окна распахнули настежь, хотя снаружи никого не было.

— Предлагаю компромисс, — ответил он. — Давайте потанцуем на террасе?

— О, ну хорошо. Но я удивлена, что вы не пригласили мисс Годдар. Она ваш друг, и, я уверена, вам не нравится, когда она подпирает стены. Ваши сестры и мать поймут, если вы будете танцевать с ней.

— Подпирает стены? — удивился Эдвард, выводя ее на прохладную террасу, освещенную лишь свечами из гостиной. — До сих пор Юнис не имела недостатка в кавалерах и танцевала каждый танец. А на этот ее пригласил Уиндроу.

— Мне это не нравится, — сказала леди Анджелина. — И вам не должно. Он не из тех, кому можно доверять.

— Даже в гостиной, полной людей, приглашенных на домашний прием? — уточнил Эдвард.

— А вдруг они уйдут куда-нибудь, где их никто не увидит? Мне кажется, вам бы следовало побеспокоиться.

Еще вчера у Эдварда возникло странное впечатление, что Уиндроу по-настоящему заинтересовался Юнис — вероятно, потому что она не относилась к легким жертвам, готовым пасть перед его чарами, — и сегодня оно только усилилось. Разумеется, из этого ничего не выйдет. Юнис слишком благоразумна, чтобы поощрять его, но прямо сейчас ей явно нравилось его общество. Она весело смеялась над чем-то им сказанным. Юнис следует смеяться почаще, она выглядела моложе и прелестнее, чем Эдвард ее когда-либо видел.

Но тут заиграла музыка, и он забыл про Юнис, и про Уиндроу, и про всех остальных. Он обнял леди Анджелину за тонкую талию, почувствовав, как ее рука опустилась ему на плечо. Ее глаза в темноте казались очень большими и смотрели прямо на него.

Он забыл даже о том, что не умеет танцевать, что танцует исключительно неловко. И музыканты не особенно умелые.

И про свечи он ошибся. Над головой раскинулось ясное небо, луна была почти полной, и яркие звезды весело подмигивали им. Прохладно, но не холодно. Эдвард и Анджелина двигались в такт вальсу.

Впервые в жизни Эдвард танцевал с удовольствием. Может, потому что не думал о том, что делает. Они двигались как одно целое, то входя в луч света, падавший из гостиной, то выходя из него, и кружились под звездами до тех пор, пока не начало казаться, что это звезды вращаются, сливаясь в ленты света, а два человека под ними стоят неподвижно.

Ее тело такое теплое и податливое, ее рука лежит в его. От нее исходит аромат духов (а может быть, мыла), но едва уловимый, и кажется, что это пахнет ею. Аромат обволакивает Эдварда, как мягкая шаль, согревает его в этот прохладный вечер.

Они не разговаривали. Ему даже в голову не пришло, что можно побеседовать. Он даже не понял, что они молчат. Тишина на фоне музыки, голосов и смеха казалась такой красноречивой…

А потом все закончилось, они стояли совсем близко и просто смотрели друг на друга.

— Леди Анджелина… — негромко начал он.

— Спасибо, — оживленно произнесла она, перебив его, и ослепительно улыбнулась. — Было очень приятно, лорд Хейворд. Но здесь холодно, вам не кажется? Я буду рада вернуться в дом.

И чары разрушились.

Неужели возможно, что только он это почувствовал? А ей все это время было холодно, и она ждала, когда уже наконец кончится музыка и они вернутся обратно?

Эдвард в это не верил.

Но она нервничает. Вероятно, не доверяет ему, считает, что он всего лишь скучный, занудливый ухажер, месяц назад сделавший ей предложение, полное банальностей и клише, и признавшийся, когда на него надавили, что делает это только потому, что поцеловал и скомпрометировал ее.

Каким же он был невыносимым ослом — и абсолютным простофилей!

Ничего удивительного, что теперь она ему не верит.

Вопрос вот в чем — не слишком ли поздно попробовать все исправить? Неужели его холодность убила всю ее любовь? Если, конечно, она вообще его любила. Но сегодня днем она его точно любила. У Эдварда не было опыта в таких вещах, но тут опыт и не нужен. Он знает, как она его целовала и как обнимала. Он смотрел ей в глаза.

— Да, — произнес он и предложил ей руку.

Спустя пять минут она танцевала с Уиндроу, сияла и смеялась, и Эдвард понял, что с радостью убил бы его. Но сам он танцевал с Юнис и поэтому перенес все свое внимание на нее.

— Тебе нравится этот прием, Юнис? — спросил он.

— О, еще как! — ответила она, что прозвучало очень по-девчачьи и совсем не похоже на Юнис. — Я никогда раньше не бывала на домашних приемах. А ведь мне двадцать три года!

Ого, подумал Эдвард, ласково ей улыбаясь, похоже, бабочка вышла из кокона? Серьезная книжная девушка внезапно поняла, что нужно жить полной жизнью и делать это сейчас, ибо время неумолимо движется вперед. Он только надеялся, что она не возлагает свои надежды на счастье на Уиндроу. Впрочем, Эдвард не думал, что Юнис окажется настолько глупой, но и не собирался давать ей советов. Юнис взрослый разумный человек и вполне способна сама распоряжаться своей жизнью.

— А ты? — спросила она. — Тебе тут нравится, Эдвард?

— Да, — снова улыбнулся он.

— Вот видишь? — мягко произнесла она. — Все-таки я была права, верно?

Эдвард не очень понял, что она имеет в виду, но ему показалось, что он понял.

— Да, — ответил он. — Ты была совершенно права.

Юнис тепло улыбнулась ему.

Глава 18

К середине следующего дня Анджелина пришла в полное отчаяние, причем далеко не по одной причине.

Наименее важное — о, самое неважное! — это то, что она серьезно недооценила свои чувства к графу Хейворду после того, как отвергла его брачное предложение. В тот момент она на него сильно сердилась и испытывала огромное разочарование, поэтому, конечно, убедила себя, что вовсе его не любит, что просто обожает все происходящее во время сезона и внимание многочисленных джентльменов. Она даже сумела убедить себя, что вот-вот влюбится в кого-нибудь из них.

Все это, разумеется, полная чушь. Она полюбила лорда Хейворда с первого взгляда, и любовь эта никуда не делась. Его необходимо разлюбить, но пока у нее ничего не получалось. И вчерашний день ничем ей не помог. Почему он не поспешил на выручку к мисс Годдар, хотя она, Анджелина, не сомневалась, что он пойдет? Почему вместо этого настоял на том, чтобы помочь ей вытряхнуть из туфли несуществующий камешек? И почему потом они не остались вместе со всеми? Зачем он ее поцеловал? И почему она это позволила? Почему вчера вечером они танцевали вальс на террасе, а не в гостиной? Уже одно это было бы достаточно плохо, но на террасе получилось и вовсе гибельно. Никогда Анджелина не чувствовала себя такой безумно счастливой, как во время этого вальса, и никогда не погружалась в такое глубокое отчаяние, как в то, в которое рухнула, снова придя в себя.

Потому что потом он танцевал с мисс Годдар, и это опять был вальс (все очень хотели танцевать вальс), и они все время разговаривали, глядя друг другу в глаза. Мисс Годдар просто светилась от счастья, а глаза лорда Хейворда тепло улыбались, хотя лицо оставалось спокойным.

О, они просто предназначены друг другу. В этом Анджелина не сомневалась — и, конечно же, это видят и его мать, и сестры, и бабушка. И сама она не может негодовать, потому что мисс Годдар ей очень нравится и она искренне желает ей счастья.

Почему, вместо того чтобы учить ее поэзии, и драме, и шитью с вышиванием, гувернантки не преподали ей самый главный урок — не объяснили, что, когда она выйдет из классной комнаты, жизнь станет по-настоящему сложной?

Но у нее имелась и вторая, куда более веская причина для отчаяния. Ведь она поклялась себе, что соединит мисс Годдар и графа Хейворда. Она зашла настолько далеко, что рассказала о своем плане мисс Годдар, чтобы та помогла ей осуществить это их общее «жить долго и счастливо». И мисс Годдар согласилась. А это значит, что она хочет графа Хейворда. Любит его.

Анджелина была так за нее счастлива, что спустилась вниз еще на одну ступеньку лестницы отчаяния.

А ответ может быть только один — удвоить усилия. Хотя все получается совсем не так хорошо, как она предполагала. Ну вообще-то не все. Господи, она сумела устроить так, чтобы и мисс Годдар, и лорда Уиндроу пригласили сюда только для того, чтобы обнаружить — лорд Хейворд ничуть не тревожится по поводу внимания, которое лорд Уиндроу оказывает его любимой женщине. Все это так удручает!

Утром Анджелина поехала на верховую прогулку с остальными гостями. Но мисс Годдар к ним не присоединилась, поэтому не было никакой возможности что-нибудь сделать. Какое-то время Анджелина ехала между лордом Уиндроу и Трешемом, говорившими о рыбалке, на которую собирались пойти после завтрака с несколькими другими гостями. Лорд Уиндроу также упомянул о том, что сегодня день рождения у его матери, так что позднее ему непременно придется поехать домой, чтобы пообедать с ней и переночевать, а вернется он завтра.

— Разве она не может приехать сюда? — спросила Анджелина. — Я уверена, кузина Розали будет просто счастлива, а мы все устроим для нее замечательный праздник.

Вероятно, не совсем правильно приглашать кого-то в дом Розали, не посоветовавшись с ней, тем более чтобы отпраздновать день рождения, но Анджелина не сомневалась — кузина не рассердится.

— Увы, — ответил лорд Уиндроу, — моя мать не отличается крепким здоровьем и ведет своего рода отшельническую жизнь. Если я хочу увидеться с ней в ее день рождения, мне придется поехать домой.

— Уехав, ты нарушишь соотношение мужчин и женщин за столом, — заметил Трешем, — и Розали придет в ужас. Такие вещи многое значат для дам.

— Я далек от подобной низости. — Лорд Уиндроу улыбнулся Анджелине. — Придется придумать какое-нибудь решение. Скажите, леди Анджелина, существует ли в природе хоть один цвет, не представленный на вашей великолепной шляпке? Будет очень жаль, если он существует. Наверное, страдает сейчас в одиночестве на цветовой палитре, отвергнутый и удрученный.

Трешем зашелся смехом.

— Если такой цвет существует, — засмеялась и Анджелина, — пусть появится тут в виде пера или ленты, и я добавлю его к остальным.

— Ах, — закатил глаза лорд Уиндроу, — разве можно улучшить совершенство?

Анджелина, как всегда, с удовольствием покаталась верхом. Обратно она возвращалась с Фердинандом, и он удар за ударом описал ей боксерский матч, ради которого они с приятелями неделю назад ездили куда-то за двадцать миль от Лондона. Только через пятнадцать раундов чемпион нокаутировал своего соперника, и к тому времени лица обоих напоминали отбивную из сырого мяса. Это был самый лучший, самый захватывающий матч, таких он не видел тысячу лет! Анджелина бранила его за то, что он туда ездил, и умоляла не пропустить в рассказе ни одной подробности.

— Но не вздумай сам так драться, Ферди, — сказала она. — Пожалей мои нервы!

Но на самом деле утро прошло впустую, потому что, разумеется, почти все мужчины после завтрака пошли на рыбалку и вернулись только к позднему ленчу. Вот уже и второй день домашнего приема перевалил на вторую половину, и лорд Уиндроу действительно намеревался уехать в Нортон-Парк, чтобы повидаться со своей матерью в день ее рождения — он снова заговорил об этом за столом. Значит, ее кампания должна продолжаться без него, решила Анджелина, по крайней мере, до завтра. Впрочем, не сказать, что она добилась больших успехов с ним.

Очевидно, сватовство вовсе не такое простое дело, как ей казалось.

Однако после ленча случилось кое-что, здорово поднявшее ей настроение. Мисс Годдар взяла ее под руку, словно хотела перейти в гостиную, где обе мисс Брайден усаживались за фортепиано, чтобы сыграть дуэтом, а гости собирались их слушать. Вместо этого мисс Годдар отвела Анджелину в оранжерею, где они и устроились на скамье кованого железа, стоявшей среди растений в горшках.

— Эдварда необходимо вывести из его самоуспокоенности, — заявила мисс Годдар. — Вчерашний план не удался, так? И днем, когда я гуляла с лордом Уиндроу, и вечером, когда танцевала с ним в гостиной, Эдвард видел, что никакая опасность мне не угрожает. Вокруг все время были люди, которые нас видели или хотя бы могли услышать. А лорд Уиндроу в Холлингсе гость, и ничего дурного он здесь не сделает. В конце концов, он джентльмен.

— Значит, из нашего плана вообще ничего не выйдет, — вздохнула Анджелина. — Во всяком случае, не здесь. Я так надеялась, что все получится, если я сумею залучить вас обоих сюда, где вы целыми днями будете вместе! О, ну что такое с лордом Хейвордом? Я знаю, что он любит вас, и, конечно же, вы его тоже любите. Это было совершенно очевидно вчера вечером, когда вы с ним танцевали. Ну почему он просто не объяснится?

— Он, безусловно, влюблен, — согласилась мисс Годдар. — Я считаю, что его просто нужно подтолкнуть в нужном направлении, и все будет хорошо. Все будут жить долго и счастливо.

Анджелине показалось, что кто-то налил свинца ей в туфли — или в сердце. Должно быть, он что-то сказал мисс Годдар вчера вечером, раз она так уверена. Она и выглядит уверенной — улыбается. Может быть, уже и не нужно ничего делать. Может, следует позволить событиям развиваться своим чередом. Сегодня утром мисс Годдар гуляла в саду с маркизой Бекингем, старшей леди Хейворд и леди Овермайер, и все они, вернувшись домой, выглядели очень довольными друг другом.

Но мисс Годдар сама говорит, что его нужно подтолкнуть.

— Возможно, нам нужно подождать возвращения в Лондон, — предложила Анджелина, — когда лорд Уиндроу уже не будет на территории Холлингса.

— Да, но, — напомнила ей мисс Годдар, — его не будет на территории Холлингса уже сегодня днем и завтра примерно до полудня. И он уже предложил мне поехать с ним в Нортон-Парк.

— Познакомиться с его матерью?

Глаза у Анджелины сделались как блюдца.

— Мы только с его слов знаем, что его мать сейчас в Нортон-Парке, — заметила мисс Годдар, — и что сегодня у нее день рождения. А десять миль — большое расстояние. Предполагаю, что по дороге нам встретятся гостиницы. И я вовсе не уверена, что мне следовало соглашаться на эту поездку. Но он сказал, что не хочет расстраивать леди Палмер — если он поедет один, то за столом не хватит джентльменов.

— О! — Анджелина прижала руки к груди. — В таком случае он и в самом деле замышляет какую-нибудь низость. Если вы уедете, лорд Хейворд галопом помчится вслед за вами. Но вы ни в коем случае не должны ехать одна! Боже милостивый, нет! Я поеду с вами.

— Я ясно дала понять лорду Уиндроу, что поеду только в том случае, если к нам присоединитесь и вы, — сказала мисс Годдар. — Разумеется, он тут же заметил, что число гостей за столом опять будет неровным, но тут он ошибается, потому что Эдвард, разумеется, последует за нами.

Идеальное решение, подумала Анджелина, стараясь не обращать внимания на свинец в сердце. Идеальное. За исключением одного.

— Но ведь разразится грандиозный скандал, когда выяснится, что мы уехали, — сказала она. — Трешем меня убьет! И это самое малое, при том, что он никогда меня и пальцем не тронул.

— Не обязательно, — ответила мисс Годдар. — Мы объясним, что нас пригласили познакомиться с леди Уиндроу и что мы будем компаньонками друг другу, да еще с нами поедет моя горничная. Тетя Шарлотта настояла, чтобы я взяла ее с собой сюда, потому что считает, что неуместно являться на такой великолепный домашний прием без горничной. Никому и в голову не придет, что в нашей поездке есть что-то неприличное.

— Но в таком случае, — удивилась Анджелина, — почему это должно показаться неприличным лорду Хейворду? Можно ли быть уверенными, что он помчится за вами?

— Ну, — сказала мисс Годдар, — Эдвард знает о лорде Уиндроу кое-что, чего не знают остальные. Он наверняка начнет беспокоиться, а беспокойство перейдет в тревогу, если вы оставите для него небольшую паническую записку.

Анджелина немного подумала. Да. О да, это она сделать может.

— И на самом деле, — добавила мисс Годдар, — вам даже лгать не придется. Потому что я и вправду испытываю некоторое беспокойство по поводу всего этого. Почему вдруг лорд Уиндроу только сейчас, после того как откровенно флиртовал со мной вчера, вспомнил про день рождения своей матери? Не благоразумнее ли было, если все так и есть, вообще отказаться от приглашения сюда и остаться с ней?

— Вы хотите сказать, — снова широко распахнула глаза Анджелина, — что он и в самом деле намерен похитить вас?

— Ну, — отозвалась мисс Годдар, — я не верю, что он падет так низко, но должна признать, что все-таки немного тревожусь. Возможно, из-за того, что знаю, как повел себя лорд Уиндроу, встретив вас по пути в Лондон. Впрочем, должна отметить, что, помимо флирта, он ни разу не дал мне повода для беспокойства.

— Мы это сделаем, — решительно заявила Анджелина. — Я прямо сейчас пойду и напишу записку и велю дворецкому кузины Розали или лакею отдать ее лорду Хейворду через полчаса после нашего отъезда.

Она встала со скамьи.

— Отдайте записку мне, — предложила мисс Годдар, — и я все устрою.

К этому времени завтра, думала Анджелина, торопливо поднимаясь по лестнице в свою комнату, лорд Хейворд уже сделает предложение мисс Годдар, та его примет, и она, Анджелина, покончит со своими страданиями. И сможет продолжать наслаждаться жизнью, не мучаясь от неразделенной любви. Потому что хотя он и поцеловал ее вчера днем, и наверняка снова сделал бы ей предложение, и танцевал с ней вечером в лунном свете, лорд Хейворд ее не любит. Он сам признался в этом месяц назад, и с тех пор ничего не изменилось. Да и как это возможно? Нельзя просто взять да и разлюбить того, кого любишь, а лорд Хейворд любит мисс Годдар.

Анджелина вздохнула и плотно закрыла за собой дверь.

Эдвард не поехал утром верхом, хотя серьезно подумывал об этом, узнав, что леди Анджелина поедет. Он мог попытаться держаться рядом с ней, вовлечь ее в разговор, возможно даже, вызвать на состязание. Но нет, нельзя. Он не знает местность в парке Холлингса и в окрестностях. Нельзя предлагать ей такое безрассудство, она и сама на него способна. Дважды он подскакивал ночью, весь в холодном поту, представляя, что могло с ней случиться, когда они катились вниз с того холма. Она могла снова сломать ногу — или шею. Или могла удариться головой о дерево.

В общем, верхом он не поехал, а вместо этого уединился в оранжерее с Альмой, любившей вставать рано, и спросил ее совета о том, что его так волновало.

— Альма, будет ли проявлением дурного вкуса, если я попробую похитить часть лавров Лоррейн и Феннера?

Она не уставилась на него непонимающим взглядом, как сделали бы многие другие. В конце концов, она была его сестрой.

— Леди Анджелина Дадли? — спросила она.

Эдвард кивнул, внимательно рассматривая розовую герань, которая расцвела раньше всех остальных в этом же горшке.

— Хотя, наверное, мне все же не стоит так рано снова делать ей предложение. Она предупредила, что не стоит. Но мне кажется, очень уж это удачное время, раз здесь находятся сразу обе семьи.

— Она предупредила тебя, чтобы ты больше не делал ей предложение? — удивилась Альма, поплотнее закутываясь в шаль — утро было довольно прохладным. — Ты имеешь в виду, в тот раз, месяц назад?

— Вчера, — ответил Эдвард, вдруг заметивший, что все остальные герани были красными, а розовый цветок только один.

Любимый цвет леди Анджелины — помимо пятидесяти прочих.

Альма постучала его по руке.

— Вот так, внезапно, ни с того ни с сего, она сказала, чтобы ты не вздумал больше предлагать ей руку и сердце? Хотелось бы услышать чуть больше, Эдвард. Это когда вы вчера танцевали с ней вальс на террасе?

— Вчера днем, — сказал он. — Мы поднялись на холм у озера — ну, тот, где на вершине построены искусственные руины. И пока были там, с нее ветром сдуло шляпку, и она застряла на дереве внизу. Мы стали спускаться, чтобы снять шляпку, но поскользнулись и часть пути прокатились. И я… в общем, поцеловал ее. Я ее не заставлял, она… ну, она ответила на поцелуй. А затем сказала, чтобы на этот раз я ей предложения не делал. Сказала, что все равно мне откажет.

— О, Эдвард! — Альма слегка сжала его руку. — Конечно, на поцелуй она ответила. И конечно, она бы отказала.

Ну вот, опять. Женская логика. Честно говоря, она приводила его в полное замешательство.

— Так что, значит, мне нужно ждать? — спросил он. — Может быть, вечно?

— Разумеется, нет, — ответила Альма. — Но ты должен очень хорошо ей объяснить, что делаешь предложение, потому что любишь ее, потому что не мыслишь без нее жизни. Ведь ты ее любишь, правда?

— Ну конечно, люблю, но все это бессмысленно, Альма, — сказал он. — Она такая… — Он покрутил в воздухе рукой. — Ну вот такая. Вместо того чтобы спуститься с более пологого склона, обойти холм и так попасть к дереву, на котором повисла ее шляпка, или хотя бы дать мне возможность осторожно спуститься с крутого склона, а самой подождать наверху, она схватила меня за руку и помчалась вниз. Мы оба могли сломать шеи!

— И вы оступились, покатились вниз, ничего не сломали и поцеловались, — заключила Альма. — А вы смеялись?

— Ну а как иначе? — сказал Эдвард. — Хотя это не так уж и смешно, да?

— Жизнь вообще не смешная, — согласилась Альма, — за исключением тех случаев, когда она становится забавной. Когда мы делаем ее забавной. Эдвард, леди Анджелина Дадли идеально тебе подходит. Мы все поняли это с самого начала. И наконец ты и сам это увидел, хотя тебя это до сих пор ставит в тупик. Ты всегда слишком боялся, что утратишь контроль над своей жизнью, если позволишь себе просто расслабиться и начать ею наслаждаться.

— Ну, не настолько я скверный, — возразил он. — Или настолько?

Альма наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Ты совсем не скверный, — сказала она. — В том-то и проблема.

— Значит, ты бы предпочла, чтобы я больше походил на Мориса? — нахмурился Эдвард.

— Я бы предпочла, чтобы бы ты больше походил на Эдварда, — ответила Альма. — На того Эдварда, каким он мог бы стать, если бы начал жить в полную силу. Если бы позволил себе больше, чем просто любить. Если бы позволил себе по-настоящему влюбиться — и в жизнь, и в женщину, созданную только для него.

— Хм, — протянул Эдвард, пришедший в некоторое замешательство.

Альма всегда была его рассудительной и практичной старшей сестрой. Он не ожидал услышать от нее такие поэтические излияния.

— И если ты рассчитываешь, что она выслушает еще одно твое предложение, — продолжала между тем Альма, — то сначала должен убедить ее, что это идет от сердца, Эдвард. Ты должен сделать что-нибудь очень решительное, чтобы убедить ее.

Он вздохнул, повернул голову и посмотрел на сестру.

— А я всего-то спросил, не окажется ли слишком ли дурным вкусом, если мы сделаем наше объявление (будет ли еще, о чем объявлять) во время приема, устроенного по поводу помолвки Лоррейн и Феннера.

Альма засмеялась, и он тоже усмехнулся.

— Ну, — сказала она, — на этот вопрос есть простой ответ. Нет. Это не будет дурным вкусом. Более того, мне кажется, что Лоррейн просто придет в восторг от радости. Она очень тебя любит, Эдвард, и ты это знаешь. Ты всегда был добр к ней и к Сьюзен.

«Ты должен сделать что-нибудь очень решительное, чтобы убедить ее».

Правильно. Только что?

После завтрака он с остальными мужчинами пошел на рыбалку. Это было его любимое занятие в деревне. И пока рыбачил, Эдвард решил, что днем поведет леди Анджелину на прогулку. Он поговорит с ней, снова будет смеяться, снова поцелует. И скажет, что любит ее. И даже если будет чувствовать себя при этом полным идиотом (а так оно наверняка и получится), все равно скажет. Похоже, подобные вещи имеют для женщин большое значение, и ведь он не соврет. Он в самом деле ее любит!

И да помогут ему небеса.

Однако дневную прогулку пришлось отложить — после ленча Юнис увела леди Анджелину в оранжерею, и, похоже, разговор у них шел с глазу на глаз. И потом Эдвард их больше не видел, хотя обошел весь дом гораздо позже того, как всем, включая обеих мисс Брайден, надоело музицировать в гостиной и гости разбрелись кто куда — кто на улицу, кто в бильярдную, кто в свои комнаты отдохнуть.

Уиндроу по случаю дня рождения своей матери отправился домой и собирался там ночевать — его имение находилось всего в десяти милях отсюда. Чуть раньше Эдвард бы просто пришел в восторг и искренне понадеялся бы, что Уиндроу не вернется обратно. Но он уже сумел это преодолеть — во всяком случае, до тех пор, пока Уиндроу не делает ничего, угрожающего безопасности леди Анджелины и ее душевному покою.

И тут, еще немного позже, это и случилось.

Когда Эдвард проходил через холл, к нему подошел дворецкий и протянул сложенный и запечатанный лист бумаги.

— Мне велели передать это вам лично в четыре часа, милорд, — произнес он, поклонившись.

Эдвард взглянул на записку. Его имя было написано аккуратным женским почерком. Юнис. Он вскинул брови. Письмо? Вместо того чтобы просто сказать нужное?

— Спасибо, — ответил он и поднялся к себе в комнату, чтобы прочитать записку.

Лорд Уиндроу пригласил их с леди Анджелиной Дадли сопровождать его в Нортон-Парк, чтобы доставить особое удовольствие матери в день ее рождения, писала Юнис. Эдварду, конечно, об этом известно…

Ничего подобного!

Все, разумеется, устроено подобающим образом. И леди Палмер, и герцог Трешем дали свое разрешение.

«Но, Эдвард, — продолжала Юнис, — я знаю, меня пригласили только потому, что иначе леди Анджелине не позволили бы ехать одной. Возможно, я веду себя глупо. Ты и сам знаешь, я не подвержена беспочвенным тревогам. Но я беспокоюсь. Как можно быть уверенной, что леди Уиндроу на самом деле в Нортон-Парке? А вдруг ее там нет? А вдруг меня по дороге похитят, и леди Анджелина останется наедине с лордом Уиндроу? О, должно быть, все это совершенно безосновательные волнения, правда? Должно быть, я несправедлива к лорду Уиндроу. В конце концов, он джентльмен, несмотря на то, свидетелем чему ты оказался по дороге в Лондон. Но, Эдвард, он упомянул какую-то гостиницу по пути в Нортон, где мы, по его словам, остановимся, чтобы освежиться и переменить лошадей. Но туда всего-то десять миль. Нам нет нужды останавливаться, верно? Прости меня за это письмо. Я знаю, это на меня не похоже. Но леди Анджелина так невинна! Я боюсь за нее. А лорд Уиндроу такой любитель флирта, а может быть, и того хуже. Пожалуйста, не обращай внимания на эти мои глупые мысли — или догони нас. Когда лорд Уиндроу не слушал, я сказала леди Палмер, что ты можешь тоже поехать за нами в Нортон, и, похоже, она даже обрадовалась этому. Полагаю, она все еще испытывает некоторые надежды насчет тебя и леди Анджелины. О, пожалуйста… все, нам пора. Пожалуйста, приезжай. Твой вечно преданный друг Юнис».

Эдвард похолодел.

Впадать в панику? Это вовсе не похоже на Юнис. Она самая здравомыслящая особа из всех его знакомых, причем обоего пола. Если она беспокоится, значит, есть из-за чего.

И этот негодяй Уиндроу…

Эдвард сжал кулаки. Пальцы аж зудели, так ему хотелось вцепиться в глотку мерзавцу. А костяшки ныли от желания соприкоснуться с его челюстью.

На этот раз лорду Уиндроу не придется попусту тратить слова, убеждая принять вызов. Пусть побережет дыхание, чтобы защитить свою жизнь, потому что оно ему потребуется еще до того, как этот день закончится.

Леди Палмер сидела в гостиной вместе с бабушкой и матерью Эдварда, преподобным Мартином и мистером Брайденом. Эдварду пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы улыбнуться, поприветствовать всех и дождаться окончания беседы о преимуществах круглогодичной жизни в деревне по сравнению с тем, чтобы проводить часть времени в Лондоне или на курорте. И еще раз собрать волю в кулак, чтобы обратиться к леди Палмер спокойным тоном.

— Мэм, — произнес он, — пожалуй, я поеду в Нортон-Парк, если отсутствие еще одного гостя не покажется вам особой неучтивостью. Мне не хотелось перегружать карету Уиндроу, но я предупредил, что могу последовать за ними.

— Да, — ответила она, — я знаю, лорд Хейворд. И очень рада, что вы, молодежь, можете немного повеселиться и в другом месте. Более того, в глубине души я счастлива, что вы тоже решили поехать, потому что теперь число гостей будет ровным и обеденный стол не покажется нам перекошенным на одну сторону.

Она засмеялась, как, впрочем, и все остальные. Бабушка, отметил Эдвард, махнула в его сторону лорнетом и даже подмигнула.

— Леди Уиндроу так обрадуется обществу, — добавила леди Палмер. — У нее слишком хрупкое здоровье, и она редко покидает Нортон, но очень любит гостей. Не буду вас больше задерживать, все же ехать довольно далеко.

Значит, мать Уиндроу все-таки в Нортоне, думал Эдвард, торопливо выходя из комнаты и мчась вверх по лестнице, чтобы переодеться в костюм для верховой езды. Возможно, опасения Юнис все же не имеют под собой никакой почвы. Но все равно остается вопрос — зачем заезжать по дороге в гостиницу? Эдвард не доверял Уиндроу, когда дело касалось гостиниц. Нет, он поедет. И пусть только Уиндроу попробует что-нибудь выкинуть. Эдварду почти хотелось, чтобы тот попытался. Его давнее убеждение, что джентльмену не требуется прибегать к насилию, чтобы доказать свою точку зрения, очень хорошо — в некоторых случаях, возможно даже, в большинстве случаев.

Но это не некоторый случай и не большинство.

Это касается леди Анджелины Дадли, которую он любит. Как это Альма выразилась? Без которой он, Эдвард, не мыслит жизни. Именно так или очень близко к этому. И что еще она сказала?

«Ты должен сделать что-нибудь очень решительное, чтобы убедить ее».

Правильно.

Правильно!

Спустя десять минут Эдвард, оседлав коня самостоятельно, галопом скакал прочь от конюшни.

Глава 19

Мисс Годдар и лорд Уиндроу вели оживленную дискуссию о «Памеле» мистера Ричардсона, которую Анджелина так и не прочитала — частично потому, что книга выглядела пугающе длинной, частично потому, что ее подзаголовок, «Вознагражденная добродетель», никогда не казался ей соблазнительным. Мисс Годдар придерживалась мнения, что герой был самым презренным негодяем во всей мировой литературе, включая Яго у Шекспира, а лорд Уиндроу возражал, что исправившийся повеса на всю оставшуюся жизнь становится самым стойким и достойным из всех героев.

Поскольку высказывался лорд Уиндроу с ленивым остроумием и серьезные речи мисс Годдар то и дело перемежались взрывами смеха, Анджелине казалось, что она просто обязана слушать их с удовольствием. Обязана высказать и свое мнение, хотя и не читала книгу. В конце концов, ей есть что сказать на предмет повес и возможности (или невозможности) их исправления.

Но она никак не могла сосредоточиться.

Если говорить всю правду, ее слегка подташнивало. Они находились в этой гостинице, «Павлине», гораздо дольше, чем требовалось, чтобы просто переменить лошадей, запряженных в карету лорда Уиндроу, и выпить в отдельной гостиной чаю. Все уже выпили по две чашки, а то, что осталось в чайнике, наверняка остыло. И съели все кексы с тарелки.

А лорд Хейворд все еще не приехал.

Анджелина отдала письмо, после второго абзаца превратившееся в нечто большее, чем простая записка, в руки мисс Годдар, а та передала его дворецкому с точными распоряжениями — вручить лично в руки лорду Хейворду (и больше никому!) в четыре часа пополудни. Лорд Хейворд не может неправильно понять опасность, которую она живописала. Закончив сочинять, Анджелина решила, что ей пора писать готические романы. У нее вдруг проявился несомненный талант к зловещему преувеличению. Он должен быть охвачен тревогой за мисс Годдар. Но до сих пор не приехал.

В письме она упомянула гостиницу, хотя не знала тогда ее названия. Но он никак не мог проехать мимо. Это маленькая гостиница с маленьким двориком, а ворота открыты нараспашку. Даже если бы он не знал, что они могут тут остановиться, все равно не мог не заметить карету во дворе.

Анджелина только надеялась, что когда он приедет — если он приедет! — мисс Годдар не будет смеяться. И если бы только ее, Анджелину, как-нибудь заранее предупредили о его появлении, она бы тихонько выскользнула из комнаты якобы посетить туалет, чтобы он застал мисс Годдар и лорда Уиндроу наедине — горничная мисс Годдар перекусывала на кухне.

О, неужели он никогда не приедет? Все равно что снова ждешь Трешема в «Розе и короне», с той только разницей, что тогда она была полна взволнованного предвкушения своего дебюта, и сезона, и кавалеров, и замужества, и счастья, а сейчас смертельно удручена. Потому что если он приедет, то только из-за любви к мисс Годдар, а это такой сумасбродный поступок, что после него пути назад не будет.

Ничто не может сделать Анджелину более счастливой.

Ей казалось, что вся она (даже веки, когда мигает) сделана из свинца.

Вальс под звездами нужно запретить законом. Честное слово. И скатывание с холмов. И… в общем, все нужно запретить законом!

— Ах, красавица, — обратился вдруг прямо к ней лорд Уиндроу, — вы просто обязаны высказаться в защиту повес. Точнее, в мою защиту. Я человек, который едет к своей матери на ее день рождения. Разве бессердечный негодяй способен на такое?

Анджелина против воли рассмеялась. Ой, мамочки, именно так она его в своем письме и изобразила — бессердечным негодяем. И все-таки он не мог не нравиться. Ее грызла совесть — между прочим, могла бы начать и раньше. Нельзя было использовать лорда Уиндроу таким низким способом, чтобы вызвать ревность у лорда Хейворда, потому что он никогда не вел себя неподобающе по отношению к мисс Годдар. Да и по отношению к ней только однажды.

Как будто ей нужно добавлять к своему бремени еще и чувство вины.

Теперь она надеялась, что лорд Хейворд не приедет. Возможно, дворецкий кузины Розали забыл передать ему письмо. Или он его не прочитал. Или просто посмеялся над ним и отмахнулся от написанного как от бредовых измышлений человека, начитавшегося готических романов.

— Полагаю, сначала нужно дать определение слову «повеса», — сказала она. — Или хотя бы решить, чем повеса не является. Насколько я поняла из всего, что вы тут говорили, герой «Памелы» вовсе не был повесой, поскольку он много раз пытался силой и против ее воли лишить Памелу целомудрия. Этот человек — отъявленный негодяй, которого нельзя удостоить наименованием «повеса». Повеса, способный на самое разное необузданное, невоздержанное, глупое поведение, все же в первую очередь является джентльменом. А джентльмен не лишит женщину (и я говорю не только о леди) невинности против ее воли.

— О, браво! — воскликнул лорд Уиндроу.

— Просто прекрасно сказано, — подтвердила мисс Годдар.

— Повеса может никогда не исправиться, — продолжала Анджелина, — потому что большинство мужчин уверены, будто это очень мужественно, будто это нечто, к чему обязывает их пол. Но несмотря на это, они не подлые и не безнравственные. А если совершают подобные поступки, то сами выносят себя за рамки обычного шалопайства.

Лорд Уиндроу и мисс Годдар оба заулыбались ей, и тут дверь в частную гостиную с грохотом ударилась о стену и тут же с грохотом захлопнулась.

И между этими двумя быстрыми оглушительными ударами в гостиной появился граф Хейворд.

Анджелина прижала руки к груди. Мисс Годдар уронила свои на стол. Лорд Уиндроу, сидевший спиной к двери, поднялся на ноги и повернулся.

— А, Хейворд, — произнес он, — заходите, присоединяйтесь к нам, выпейте…

Лорд Хейворд с размаху ударил его в подбородок. Голова лорда Уиндроу резко дернулась назад, и он бы упал, если бы сзади не было стола. Спиной он толкнул чайник, крышка слетела, покатилась по столу и, загремев, упала на пол. Чайник наклонился, содержимое выплеснулось на скатерть.

— Эдвард!

Мисс Годдар вцепилась в скатерть.

— Лорд Хейворд!

Анджелина поднесла сцепленные руки ко рту и сильно укусила костяшку.

— Вы! — Лорд Хейворд с пылающим взглядом схватил лорда Уиндроу за лацканы сюртука и резко подтянул вверх. — Наружу! Немедленно! Я сыт вами по горло!

— Я так и предположил, старина, — сказал лорд Уиндроу, осторожно потрогав свою челюсть. — Это как раз один из тех случаев, когда кулаки уже выразились гораздо громче слов.

— Лорд Хейворд! — прокричала Анджелина, вскочив на ноги. — Я ошиблась!

О, видимо, сейчас она окажет очень скверную услугу мисс Годдар, придумавшей все это. Придется во всем сознаться, решила Анджелина. Она вовсе не ожидала, что результатом ее обмана станет кулачный бой.

— Эдвард, нет! — выкрикнула мисс Годдар, тоже вскочившая на ноги. — О, лорд Уиндроу, я представления не имела, что подобное произойдет! Как глупо с моей стороны не предусмотреть этого. Эдвард, все добродетельно, ты и сам видишь. Я здесь как компаньонка леди Анджелины, и моя горничная тоже с нами. Мы в самом деле направляемся в Нортон-Парк, чтобы пообедать с леди Уиндроу. Мне правда, правда не следовало писать то письмо. О, теперь-то я знаю, почему обманывать нельзя. Мне очень, очень жаль.

Какое еще письмо?

Лорд Уиндроу подвигал челюстью. Лорд Хейворд неохотно отпустил его сюртук.

— Я с радостью встречусь с вами, где и когда вам будет удобно, Хейворд, — произнес лорд Уиндроу, — но предпочел бы не делать этого сегодня, если вам все равно. Вероятно, мне уже придется объяснять матери, откуда у меня этот синяк, а она и так не блещет здоровьем. Если я появлюсь перед ней с распухшим носом, подбитым глазом — или даже глазами — и с парочкой выбитых зубов, ей может стать дурно. Кроме того, тут присутствуют дамы.

— В прошлый раз это вам не помешало, — процедил сквозь зубы лорд Хейворд. Но он опустил руки, и пыл его вроде бы слегка поугас. — Я не позволю вам докучать леди Анджелине Дадли, Уиндроу, ни сейчас, ни потом. Даже если ее сопровождают как полагается. Вам понятно?

Лорд Уиндроу отряхнул лацканы сюртука.

— Полагаю, Хейворд, вы не отступите, пока я не скажу «да»? В таком случае пусть будет «да». Я испытываю определенный дискомфорт, пока мой нос находится в нескольких дюймах от вашего.

Лорд Хейворд сделал шаг назад, повернул голову и гневно посмотрел на Анджелину.

Что он имел в виду, когда говорил, что лорд Уиндроу не должен докучать ей? А как же мисс Годдар?

— Пожалуй, я и вовсе удалюсь долой с глаз леди, — произнес лорд Уиндроу. — Мисс Годдар, несомненно, поможет мне удержаться на ногах, если они вдруг решат подкоситься. Мисс Годдар?

Он повернулся и предложил ей руку.

Она выразительно посмотрела на него, словно хотела сказать сразу тысячу вещей, затем на мгновение закрыла глаза, легонько покачала головой, приняла его руку и позволила ему увести ее из комнаты.

Анджелина сглотнула.

— Я должна сделать признание, — сказала она. — Простите меня. В том письме нет ни единого слова правды.

— В каком письме?

Лорд Хейворд прищурился.

— В том, что я вам оставила. В том, что дворецкий кузины Розали должен был передать вам в четыре часа.

— Похоже, сегодня в Холлингсе писали очень много писем, — заметил он. — И кто отдал письмо дворецкому?

— Мисс Годдар, — сказала Анджелина.

— Ага, кажется, я начинаю понимать, что совсем не знаю Юнис. Ни в малейшей степени.

— Но вы ее любите, — возразила Анджелина. — И она вас любит. И все это придумала она, хотя должна признаться, сначала именно я предложила подтолкнуть вас, чтобы вы поняли свои чувства и то, что не можете без нее жить. А может ли быть способ лучше, чем заставить вас испугаться за нее, когда она окажется в руках повесы? И кто может сильнее всего заставить вас испугаться, чем лорд Уиндроу? Я попросила Розали пригласить их обоих, его и мисс Годдар, в Холлингс, чтобы я смогла что-нибудь придумать — и заставить ваше семейство увидеть, что она вовсе не вульгарная, даже если, строго говоря, ее нельзя назвать членом светского общества. Но оказалось, что одна я ничего сделать не могу, так что пришлось во всем признаться мисс Годдар. И она охотно и с готовностью помогала мне воплотить мой план в жизнь. Но сначала ничего не получилось. Вместо того чтобы спасать ее от лорда Уиндроу, когда вчера мы все вышли на прогулку, вы настояли на том, чтобы помочь мне вытащить камешек из туфли, хотя никакого камешка в ней не было. Я все это придумала. Сегодня мисс Годдар сказала, что нужно сделать что-нибудь радикальное, и предложила вот это и письмо, которое я для вас оставила. И я согласилась, хотя понимаю, что делать этого было нельзя, потому что получается очень много вранья, и это не говоря о том, что это очень несправедливо по отношению к лорду Уиндроу. Он никогда не вел себя неуважительно ни с мисс Годдар, ни со мной — ну, за исключением того первого раза. Но ведь ничего плохого не произошло, правда? Как только вы указали ему на ошибку, ну, или почти сразу, он извинился — после того как вы на этом настояли, и отправился своим путем. А теперь он из-за меня пострадал. Вы его очень сильно ударили. И во всем виновата только я. И все получилось не так, как должно было. Вы почему-то здесь и разговариваете со мной, а не с мисс Годдар. Точнее, это я здесь и разговариваю с вами вместо того, чтобы отправить вас к ней. Ой, ну почему все получается неправильно?

И как он успел во время этой длинной сбивчивой речи подойти к ней так близко — ближе, чем тогда к лорду Уиндроу?

— Может, — мягко произнес он, — потому что вы все перепутали, Анджелина?

И не сказал «леди» перед именем?

Анджелина сглотнула и посмотрела в его такие синие глаза. Собственно, у нее не было выбора, ей больше некуда было смотреть, если не отойти назад, но сзади стоит кресло, и она о него ударится.

— Да? — слабым голоском переспросила она.

— Я люблю вовсе не Юнис, — сказал он.

— О?

Она не смеет надеяться. О нет, не смеет. Потому что он всего лишь имел в виду, что вообще никого не любит. Ну, то есть в этом смысле. Может быть, ничего не изменилось. Может, никогда и не изменится.

Анджелина сильно прикусила нижнюю губу.

— Я люблю вас, — сказал он.

О!

О-о-о!

Именно в этот момент оба они услышали топот конских копыт и грохот колес по булыжникам. Звуки удалялись со двора и постепенно затихали вдалеке.

— Я вовсе не уверена, — говорила Юнис, сидевшая в карете лорда Уиндроу, — что мы поступаем правильно. Скорее я уверена, что мы поступаем совсем неправильно. Потому что другой кареты я не заметила, а вы? Должно быть, Эдвард примчался верхом, а этого осложнения я не предвидела.

Лорд Уиндроу, сидевший в противоположном углу кареты, уперся ногой в сиденье, скрестил на груди руки и посмотрел на нее смеющимися глазами из-под полуопущенных век.

— Моя дорогая мисс Годдар, — спросил он, — разве будет мужчина задерживаться, чтобы заложить карету, если он собрался пуститься вдогонку за своей возлюбленной, которую вот-вот похитит скверный негодяй?

— Так вы это знали, — ахнула она, — еще до того, как мы придумали весь план? И что же они теперь будут делать?

— Поедут домой верхом на одном коне, — ответил лорд Уиндроу. — Средство передвижения весьма романтичное в теории, но чертовски неудобное на практике. Наймут карету. Предполагаю, что в «Павлине» наверняка есть какая-нибудь старая скрипучая телега, которая на это сгодится. Впрочем, она, вне всяких сомнений, чертовски неудобна и в теории, и на практике. Подождут в гостинице, пока мы за ними вернемся. Этот вариант, безусловно, самый удобный с точки зрения и теории, и практики. Так что, как вы сами видите, у них имеется по меньшей мере три варианта.

— А мы за ними вернемся? — уточнила Юнис. — И как скоро?

— Завтра утром, — ответил он, — после того как позавтракаем в Нортоне и попрощаемся с моей матерью.

— Но если в «Павлине» нет наемной кареты? — нахмурилась она.

— Значит, их выбор сведется до двух вариантов, — пожал плечами лорд Уиндроу. — Меньше причин волноваться.

Юнис повернулась и внимательно на него посмотрела:

— Но вы же не думаете всерьез, что они останутся в «Павлине», правда? Конечно, Эдвард поведет себя как истинный джентльмен, и там наверняка достаточно комнат для них обоих. Не похоже, чтобы гостиница была переполнена. Но даже в этом случае леди Анджелина будет погублена. Мы с ней даже мою горничную не оставили!

Он лениво улыбнулся:

— Я возлагаю определенные надежды на Хейворда. Этот его удар, да еще на глазах у дам… Болит чертовски. До сих пор. Очень надеюсь, что сегодня ночью он не поведет себя как джентльмен. Впрочем, об заклад бы я биться не стал. Он знаменит тем, что не сделал ни единого неверного шага за всю историю человечества вплоть до сегодняшнего дня, а вот сегодня уже оступился. Или он решит, что ему хватит приключений на ближайшие пару тысячелетий, или почует вкус к анархии. Остается только надеяться. Как однажды еще в моем детстве заметил мой самый любимый на свете грум, не претендуя на великую мудрость или оригинальность, можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить. А что до вашей горничной, так она потребуется вам самой. Моя мать лишится чувств, если вы явитесь без сопровождения, а придя в сознание, будет бранить меня месяц без передышки. Кроме того, возможно, от вашего внимания ускользнул тот факт, что ваша горничная совершенно счастлива ехать наверху, рядом с моим кучером, а он совершенно счастлив, что она сидит подле него. Было бы слишком жестоко по отношению к ним обоим оставить ее в «Павлине».

— Я вообще не должна была соглашаться на этот безумный план! — воскликнула Юнис. — Потому что леди Анджелина будет погублена в любом случае — приедет ли она без компаньонки в Нортон, вернется ли в Холлингс или, Боже сохрани, останется в «Павлине» до утра. А я буду винить себя до конца жизни. О чем я только думала?

Лорд Уиндроу взял ее за руку.

— О том, чтобы соединить своих друзей в счастливом браке, — сказал он, — поскольку самим им не хватает для этого здравого смысла. А я думал о том, чтобы вы хотя бы недолго побыли только со мной.

Юнис опустила взгляд на их соединенные руки, помедлила, легонько сжала его ладонь и снова вздохнула.

— Мне не следует вас поощрять. Вы в самом деле повеса.

— Ах, — сказал лорд Уиндроу, — даже леди Анджелина Дадли признает, что иногда повеса может исправиться. И существует возможность, что я войду в их число. Не вероятность, нет — по словам леди Анджелины, это дело почти безнадежное, но возможность — наверняка.

— Я дочь кембриджского профессора, — ни с того ни с сего заявила Юнис.

— Осмелюсь предположить, — сказал лорд Уиндроу, — что он чертовски умен и начитан.

— Это да, — согласилась она.

— И оба эти качества он передал вам.

— Да, — опять согласилась Юнис. — Хотя, вероятно, не ту часть, которая «чертовски».

Лорд Уиндроу поднял ее руку и легко прикоснулся к ней губами.

— А есть ли шанс на исправление у начитанных умных леди? — спросил он.

Юнис немного подумала.

— Полагаю, если и не вероятность, то возможность такая существует, — ответила она.

— И при каких обстоятельствах? — спросил лорд Уиндроу.

— В последнее время я обнаружила в себе желание…

— Да? — подтолкнул он, когда Юнис замолчала.

— Наслаждаться жизнью, — сказала она.

— А вы не можете ею наслаждаться, будучи умной и начитанной?

— Я знаю цену и тому и другому, — ответила она. — Всегда знала и всегда буду знать. И не хочу отказываться ни от одного, ни от другого. Мне просто хочется… немного повеселиться.

— А. — Он осторожно опустил их сцепленные руки на сиденье между ними. — Мне нравится, как это звучит.

— Четыре года назад, заключая то соглашение, мы с Эдвардом думали, что замечательно подходим друг другу, — сказала Юнис. — Мы с ним были и остаемся во многом похожи. Но, увидев его в Лондоне этой весной, после года разлуки, я сразу поняла, что наш брак невозможен, и не только потому, что он стал графом Хейвордом и теперь от него ждут куда большего. Еще я поняла, что ему требуется женщина, которая сумеет сделать его жизнь ярче, сумеет скинуть с его плеч тот груз долга и ответственности, который он без слова жалобы возложил на себя после смерти брата. Я на это не способна. Я не умею быть… веселой, пока меня кто-нибудь не растормошит. У меня нет нужного опыта. А затем, на балу у Трешема, когда вы танцевали с леди Анджелиной, а мы с Эдвардом подошли и сели за ваш столик, я сразу увидела, что она им восхищается, а он, хотя и раздражен ее манерами, почему-то очень беспокоится за ее безопасность. И тогда я поняла, что вот она-то и нужна ему в жены. А познакомившись с ней поближе, увидела, что и он самый подходящий для нее муж. Ей нужна уравновешенность, а ему… радость. И еще я немного расстроилась, утратив то, чего, как мне казалось, я хотела все эти четыре года. Но больше я не хочу ни возвращения этой мечты, ни Эдварда, хотя искренне его люблю. Потому что я поняла, что мне тоже не помешает немного радости. Или хотя бы немного веселья.

— А со мной вам было весело, Юнис? — негромко спросил лорд Уиндроу.

Она остро взглянула на него, но не сделала замечания за то, что он назвал ее просто по имени.

— Да. Вы забавный — умный, и быстро схватывающий, и остроумный, и непочтительный.

— По описанию я получаюсь невыносимым занудой, — сказал он.

— О, — добавила Юнис, — еще вы красивый, и… привлекательный, и хорошо целуетесь. Не то чтобы мне было с чем сравнивать, но я бы очень удивилась, если бы самая искушенная куртизанка со мной не согласилась. Теперь ваше тщеславие удовлетворено?

Он медленно улыбнулся:

— Мы приехали. Идемте знакомиться с моей матерью. Кстати, на всякий случай мы ее предупредим, что могут появиться еще двое гостей, которые, к сожалению, задержались в «Павлине» из-за неисправности кареты, и не исключено, что после починки они просто вернутся в Холлингс.

— Ох, — вздохнула Юнис, — за последние несколько дней мне пришлось врать больше, чем за всю мою жизнь. С завтрашнего дня — ни слова лжи.

В сопровождении лорда Уиндроу она вошла в величественный особняк Нортон-Парка и поднялась по изогнутой лестнице в гостиную, где их ждала леди Уиндроу с теплой улыбкой на хрупком лице.

— Чарлз, — произнесла она, когда сын заключил ее в свои объятия, поцеловал в щеку и поздравил с днем рождения, — когда ты уезжал в Холлингс, я сказала тебе, чтобы ты даже не вздумал возвращаться на мой день рождения. Десять миль — это долгий путь.

— Разве я мог не приехать в такой день, мама? — возразил он. — Разве я хоть раз пропустил твой день рождения?

Он повернулся, продолжая одной рукой обнимать ее за талию, и посмотрел на Юнис, присевшую в реверансе.

— Кроме того, — добавил лорд Уиндроу, — у меня был еще один повод для приезда, и он приведет тебя в восторг, поскольку ты донимаешь меня уже не первый год. Позволь представить тебе мисс Годдар, леди, которой я собираюсь в один из ближайших дней, как только обстоятельства и обстановка будут подходящими, сделать предложение руки и сердца. Кажется, мне пора совершить тот самый поступок, который страшит всех без исключения мужчин, хотя внезапно он перестал казаться мне таким пугающим, а, наоборот, сделался бесконечно желанным. Самое время остепениться.

Он спокойно улыбнулся Юнис, бросившей на него короткий укоризненный взгляд. Брови ее взлетели вверх, щеки порозовели, но она любезно поздравила его мать с днем рождения.

Глава 20

— Что это такое? — прислушавшись, спросила Анджелина.

Эдвард счел вопрос риторическим, поскольку даже полный имбецил не мог не понять, что они только что услышали, но Анджелина ждала ответа, широко распахнув глаза и страшно побледнев.

— Это карета уезжает от гостиницы, — ответил он. — Наверняка Уиндроу. Он везет Юнис и, вероятно, ее горничную в Нортон-Парк на обед к леди Уиндроу.

— Не дождавшись нас?

Темные глаза распахнулись еще шире, если такое вообще возможно.

— Полагаю, они питают надежду пообедать до наступления полуночи и боятся, что эта надежда рухнет, если они задержатся еще немного. Полагаю, они понимают, что нам с вами нужно кое в чем разобраться. И безусловно, Уиндроу не особенно радуется мысли, что нам придется ехать в одной карете после того, как я его ударил. Тот факт, что он не дал мне сдачи и не принял мое приглашение выйти во двор, разумеется, указывает на то, что он является частью плана Юнис и, возможно, даже зачинщиком. А уж Юнис позаботилась об успешном исполнении своего плана, хотя моя вспышка насилия ее встревожила, и сочла вполне подобающим (а может быть, ее убедили счесть это подобающим) оставить нас тут одних, чтобы мы могли во всем разобраться.

— План мисс Годдар, — сказала Анджелина, — заключался в том, чтобы я оставила для вас письмо, а вы бы поспешили догнать нас и спасти ее от лорда Уиндроу. А вы почему-то позволили ему уехать вместе с ней.

— Я бы с удовольствием прочитал когда-нибудь это письмо, — отозвался Эдвард. — Полагаю, это великолепный образчик готической литературы. Но перед тем как помчаться спасать вас, я прочитал письмо Юнис. Написанное в сдержанном тоне, оно было составлено весьма умно и вполне эффективно. И, как видите, я здесь.

Эдвард начинал слегка злиться, причем совсем в другом духе, чем злился несколько минут назад. Похоже, он был общей марионеткой и плясал под дудку всех и каждого. Во всяком случае, под дудку Юнис — это точно, да еще и этого проклятого Уиндроу. У леди Анджелины не так хорошо получалось дергать за ниточки.

— Что вы сказали?

Она внезапно нахмурилась.

— Когда?

— Как раз перед тем, как уехала карета.

— Я люблю вас, — повторил он, глядя прямо ей в глаза.

«И именно тебя мне хочется трясти до тех пор, пока зубы не застучат». Впрочем, этого он вслух не произнес. Все это часть одного и того же чувства. Она его пленяет и раздражает. Воодушевляет и бесит. Он ее обожает, но запросто может задушить, пусть это всего лишь фигура речи. Нет, их брак не может быть заключен на небесах. В их совместной жизни не будет места безмятежному спокойствию. Но одно тут несомненно. Он знает, что живет, пока он с ней, какого бы дьявола это ни значило.

Но какого бы дьявола это ни значило, именно оно и определяет все. И Эдвард даже не был уверен, что это означает.

— Я люблю вас, — добавил он, поскольку Анджелина молчала, что было совсем не похоже на нее.

Казалось, что на ее лице остались одни глаза. И в них блестели непролитые слезы.

— Неправда, — голос прозвучал обвиняюще, — вы не верите в любовь.

— Если я и сказал что-нибудь настолько глупое, — ответил он, — я наверняка лгал. Я люблю свою мать, и сестер, и бабушку, и племянников с племянницами. Я даже деда люблю. И еще я люблю вас, но совсем по-другому. И собираюсь снова просить вас выйти за меня замуж. Я сделаю это, когда мы вернемся в Холлингс и когда выпадет удачный момент. И на этот раз я не собираюсь опускаться на колено. Того, кто завел эту нелепую традицию, нужно выпороть на конюшне, да только я предполагаю, что он давно умер.

Анджелина улыбалась сквозь слезы.

— Я этого от вас и не потребую. Но с чего вы решили, что я скажу «да»?

Он сердито погрозил ей пальцем:

— Хватит игр. Мы наигрались на всю оставшуюся жизнь, Анджелина. Все, они закончены. Я собираюсь сделать тебе предложение, потому что я люблю тебя и не смогу без тебя прожить счастливую, полноценную жизнь. А ты выйдешь за меня замуж, потому что любишь меня.

Его окатило волной неуверенности, но он мысленно отогнал ее. Настало время настоять на своем. Он чувствовал, что ему придется заниматься этим всю жизнь — за исключением тех случаев, когда она сумеет сбить его с толку каким-нибудь безумством или он просто решит потакать ей, потому что не захочет настаивать на своем.

Дьявол все забери, жизнь станет очень сложной. Он никогда не будет толком знать, на ногах стоит или на голове.

— Вы очень в себе уверены, — заметила она.

— Да. — Эдвард сцепил за спиной руки, с трудом подавив глупое желание скрестить пальцы.

В гостиной, а точнее, во всей гостинице внезапно сделалось очень тихо. Только где-то в отдалении громко тикали часы.

— Нам лучше поехать вслед за мисс Годдар и лордом Уиндроу в вашей карете, — сказала Анджелина. — Может быть, мы сумеем их догнать до того, как они доберутся до Нортона, и наше путешествие вдвоем не покажется чересчур неприличным.

— У меня нет никакой кареты, — ответил Эдвард. — Я приехал верхом.

— О. — Она прикусила нижнюю губу. — И что же мы будем делать?

Он точно знал, что они будут делать, с той минуты, как услышал удаляющийся стук колес кареты Уиндроу. Он знал это с беспощадной уверенностью, точно так же, как знал, что Уиндроу остановится в этой гостинице. В конце концов, тот не захочет возвращаться в Холлингс вдвоем с Юнис, даже если с ней и вправду есть горничная. Боже милостивый, после такого ему придется делать ей предложение, а это для Уиндроу (уж не говоря о Юнис) катастрофическое несчастье.

— Мы останемся здесь, — ответил Эдвард.

Глаза Анджелины снова распахнулись.

— Трешем меня убьет, — сказала она. — И Ферди тоже. Как вы думаете, у них тут есть две свободные комнаты?

Эдвард думал, что тут у них столько свободных номеров, сколько комнат в гостинице, но это было отвлеченное знание.

— Не сомневаюсь, что одна свободная комната у них есть, и мы ее займем. Как мистер и миссис Эйлсбери. Посидите немного, а я пойду и все устрою.

Анджелина открыла рот, щеки ее залило краской. Губы сложились в букву «О», но из них не вырвалось ни звука.

Эдвард приблизил к ней лицо и внимательно всмотрелся в глаза.

— Время для игр вышло, Анджелина, — повторил он. — И время для непонимания тоже. Настало время любви.

Но наверняка не в этом смысле. Подобное показалось бы ему немыслимым всего неделю назад. Даже вчера. Даже час назад. О чем он думает?

Но Эдвард не хотел этого знать. Он провел целую жизнь, размышляя, рассуждая, решая, что правильно, а что нет, обдумывая, как не обидеть тех, кого любит и о ком заботится. Он любил. Всю свою жизнь. И все же он никогда… не любил.

Да, иногда мысль бессмысленна. Потому что некоторые вещи находятся за пределами мысли — во всяком случае, за пределами логики.

Любовь всегда была для него долгом, даже самая искренняя.

Любовь никогда не была… свободой.

Свобода погубить невинную юную леди?

Свобода любить ее.

— Скажи, что ты любишь меня, — велел он.

— Я люблю тебя, — произнесла она.

— Скажи, что останешься тут со мной. Скажи, что ты этого хочешь. Или скажи «нет», и я что-нибудь придумаю. Скорее всего, здесь есть какая-нибудь карета или двуколка, чтобы доставить тебя в Нортон.

Вот тебе и убедительное, властное поведение. Вот тебе и решение стоять на своем.

— Я остаюсь, — сказала она. — Если ты попросишь, я пойду с тобой на край света. Я… — Она улыбнулась и прикусила губу. — Но ведь ты не хочешь, чтобы я произнесла целую речь, нет?

— Ты уверена? — пробормотал он.

Она посмотрела ему в глаза и кивнула — и это была самая лучшая речь на свете.

Для такой скромной на вид гостиницы комната была на удивление большой. Квадратная, аккуратная, светлая и просторная. Над головой тянулись деревянные балки, некоторые из них шли под уклоном, повторяя форму крыши, а кровать стояла без балдахина. Окно выходило на поля и луга, на нем висели симпатичные белые занавески с рисунком в цветочек.

Покрывало на кровати повторяло рисунок на занавесках. По обе стороны кровати стояло по стулу с прямыми спинками. Еще в комнате имелся умывальник с тазом и кувшином и большой деревянный комод со вделанным в него квадратным зеркалом.

Анджелина видела свое отражение в зеркале, хотя стояла довольно далеко от него. Она видела свою шляпку — соломенную широкополую шляпку, украшенную целым лугом цветов всех видов и расцветок. Безусловно, это ее самая любимая шляпка… ну или одна из самых любимых. Под подбородком она завязывалась на ярко-зеленые шелковые ленты. Анджелина развязала ленты, сняла шляпку и повесила ее на спинку одного из стульев.

И почувствовала себя голой. Не самая удачная мысль.

Лорд Хейворд пересек комнату, как можно шире распахнул окно и задернул занавески. Они легонько заколыхались на ветру, и в комнате вовсе не стало темнее. Свет просто сделался мягче и приобрел нежный розовый оттенок. Воздух пах деревней, клевером, лошадьми. Где-то рядом с гостиницей ржала лошадь. Намного дальше лаяла собака. Пел целый птичий хор.

Сердце Анджелины грохотало в ушах. Ее слегка подташнивало от страха и волнения. Лорд Хейворд у окна смотрел на нее.

— Хочешь сначала пообедать? — спросил он.

Сначала?

— Я только что пила чай, — ответила она.

Он‑то, конечно, нет. Может быть, он голоден. Даже наверняка голоден.

Он шел к ней через всю комнату, огибая по дороге кровать. Остановился перед ней, взял ее лицо в свои ладони, запустил пальцы ей в волосы и поцеловал ее. Она положила руки на его жилет под сюртуком.

Там, внизу, это прозвучало немного глупо, но она говорила искренне. И до сих пор в этом не сомневалась. Если он попросит, она пойдет за ним на край света. И он любит ее, а не мисс Годдар.

Он любит ее. И не сможет быть счастлив без нее.

Он посмотрел ей в глаза. А его пальцы, вдруг сообразила Анджелина, вытаскивают шпильки у нее из волос. Она скользнула ладонями под шелк жилета и распластала пальцы по его спине. Он был очень теплым. Внезапно волосы упали ему на руки, на ее плечи, на спину.

— Эдвард, — шепнула она.

— Да.

Она еще никогда не называла его по имени, даже мысленно. Оно словно не совсем ему принадлежало. Зато принадлежало ее любовнику. Ее будущему любовнику.

Анджелина сглотнула.

Он снова наклонил голову и поцеловал ее под ушком. Язык лизнул нежное местечко, о существовании которого она не подозревала, и что-то обжигающее, почти болезненное пронзило ее тело, устремилось вниз, к внутренней стороне бедер, коленки Анджелины ослабли.

Его руки расстегивали пуговки на спинке платья. Губы скользнули к горлу, вниз по шее. Анджелина высвободила свои руки и начала расстегивать пуговицы на его жилете.

Ее платье разошлось на спине, его руки нырнули внутрь и притянули ее к себе. Она положила ладони ему на грудь. Он поднял голову и поцеловал ее в губы открытым, жарким, требовательным ртом, вторгшись языком внутрь, лаская ее там до тех пор, пока то же самое обжигающее чувство не вернулось, усилившись во много раз. Ее руки оказались зажатыми между их телами.

И тут он снова поднял голову и посмотрел на нее напряженным взглядом, какого Анджелина до сих пор у него не видела — тяжелым… страстным. Она опустила руки, он медленно стянул платье с ее плеч, и оно упало к ногам. На Анджелине остались только прозрачная сорочка, шелковые чулки и туфли.

Он повернулся к кровати, отвернул с нее покрывало и простыню, а потом снял с Анджелины сорочку.

— Садись сюда, — сказал он.

Она скинула туфли и села.

Он опустился перед ней на колени, поставил одну ее ногу себе на бедро, снял чулок и повторил все то же самое с другой ногой.

Он не спешил. Казалось, что он наслаждается каждой секундой. Но как это у него получалось? В Анджелине что-то… трепетало. Что-то невыносимо требовательное. Но конечно, она-то обнажена, причем полностью, даже чулки сняты, а он нет.

Она, обнаженная, в одной комнате с мужчиной, при дневном свете! В Анджелине буквально дрожало… непонятно что.

Но право же, торопиться некуда. Время любить, сказал он там, внизу. А время — это не всегда секунды, минуты или часы. Это всего лишь искусственное деление, придуманное человечеством. Время бесконечно. И сейчас настало время любить.

— Ложись, — сказал он, но она встала на ноги и потянулась к его сюртуку. Его рука ее остановила. — Нет.

— Да, — сказала Анджелина, и рука опустилась.

Она раздевала его медленно и ужасно неумело.

Сюртук, решила она, пока снимала его, наверняка был сшит прямо на нем. Ничего удивительного, что лакеи часто бывают такими здоровенными. Зато жилет с уже расстегнутыми пуговицами легко соскользнул с рубашки и упал на пол. Анджелина вытащила рубашку из бриджей, он поднял руки, и она стянула ее через голову.

И замерла в ошеломлении. Наверное, и он тоже, потому что он был выше, и, чтобы снять с него рубашку, ей пришлось прижаться к нему — он не опустил руки и не нагнулся, чтобы облегчить ей задачу. Ее грудь прижалась к его груди, и потрясение обнаженной плоти, прикоснувшейся к обнаженной плоти, заставило ее закрыть глаза, и резко втянуть в себя воздух, и замереть на месте, с поднятыми руками и рубашкой, болтавшейся на них, как обвисший флаг.

Их взгляды встретились, и их губы встретились, и рубашка затрепетала над ее головой, и его руки обхватили ее, а ее руки обвили его, и она едва не лишилась чувств от ощущения его мужественности. Она чуяла запах его одеколона и еще чего-то… пахло Эдвардом. Может быть, потом, и кто бы мог подумать, что мужской пот может так потрясающе, соблазнительно пахнуть?

— Ты все еще полуодет, — прошептала она ему в губы.

— Да, — согласился он.

Она скользнула руками ему на талию и неуклюже стала расстегивать пуговицы на бриджах.

И тут ужас, смущение, девичья скромность, неудержимое волнение, инстинкт самосохранения и выживания… в общем, что-то очень глупое — взяло над ней верх и парализовало ее, и она больше не могла пошевелиться.

Она отпрянула и легла на кровать, положив голову на одну из подушек. И не откинула одеяло, хотя из окна внезапно повеяло прохладой. Она задрожала, но определенно не от холода, и улыбнулась ему, глядя, как он снимает сапоги, чулки, бриджи и белье.

И вот он уже стоит, полностью обнаженный, как и она, и прохладный ветерок из окна сменился знойным пустынным ветром.

Ой, мамочки. Ой, мамочки, ой, мамочки.

Она видела своих братьев, когда они были мальчишками. Они вместе ходили купаться, чаще всего — на запретные глубокие места, но Анджелина никогда не снимала сорочку, а они не считали нужным оставаться перед сестрой в подштанниках.

Ей казалось, она знает, чего ожидать. Но мальчики вырастают и превращаются в мужчин, а мужчины иногда испытывают… страсть. И… ой, мамочки.

И она когда-то мысленно описывала его, пусть даже с одобрением, как обыкновенного мужчину?

Он весь был сама мужественность, прекрасно сложен, с прекрасной мускулатурой там, где нужны мускулы, и худощавый и подтянутый в других местах. И… в общем, скромность помешала ей добавить что-нибудь еще к мысленному обзору его тела.

А затем до нее дошло, что он тоже рассматривает ее.

— Я чересчур высокая, — сказала Анджелина.

— Я знаю, — ответил он, — когда-то тебя называли каланчой.

— Да, — сказала она. — Моя мать приходила от меня в отчаяние. Я переросла ее в двенадцать лет. И в то время у меня вообще не имелось никаких форм.

— Анджелина, — произнес Эдвард, и в его голосе послышалось что-то непривычное… он стал более хриплым, чем обычно, — ты уже давно не каланча.

Она это знала. Но в его словах скрывалось нечто большее. И в его глазах. И в голосе. И внезапно — и счастливо — Анджелина поняла, что она прекрасна, что она выросла и превратилась в высокий темный цветок и что она совершенна. Именно такая, какой стала и какой должна была стать. Именно такую любит Эдвард Эйлсбери, граф Хейворд.

Она несколько раз моргнула, сглотнула и протянула к нему руку.

— Время любить, — сказала она и поняла, что произнесла это вслух.

— Да, — откликнулся он, лег рядом на кровать и приподнялся на локте, нависнув над ней.

На мгновение вернулся ужас, но тут же исчез. Ведь совсем недавно она подумала правильно. Время бесконечно. Некуда спешить. Любить сейчас важнее, чем быть любимой. Его губы прильнули к ее, потом заскользили по телу, и руки заскользили, и пальцы, и ноги… И ее любили медленно, и нежно, и сводя с ума, и ужас был забыт, и осталась только любовь.

Она ничего не знала. И это еще мягко сказано. Мать ничего ей не рассказывала, и мисс Пратт, конечно, тоже — вероятно, потому что сама ничего не знала. И кузина Розали ей ничего не рассказывала. Да и с чего бы? Ведь Анджелина отвергала каждое брачное предложение, а Розали, конечно же, не могла предвидеть вот этого.

Все же знания и опыт вообще ничего не значат, как поняла Анджелина в те минуты или часы бесконечности, прошедшие после того, как они легли рядом. Ее руки, ее губы блуждали там, где надо, их вели инстинкт, желание и его глубокие вздохи и приглушенные восклицания. Смущение и девичья скромность исчезли вместе с ужасом, и она прикасалась к нему везде, даже… там.

Он ахнул, а она сомкнула пальцы. Он был длинный, толстый и твердый, как камень, и скоро он окажется внутри ее — она провела свою жизнь, гуляя по фермам, и кое-что узнала. Нет, не как камень, потому что он был теплый, пульсирующий и живой.

— Анджелина, — сказал Эдвард, и его рука проникла ей между бедер, и раздвинула складочки, и потрогала самую интимную, самую потайную часть ее тела.

Она почувствовала и даже услышала, что там влажно, но смутилась совсем чуть-чуть. Все казалось ей правильным, а значит, и было правильным. Его рука была почти холодной по сравнению с ее жаром.

— Да, — сказала она. — Да.

И одна его рука обняла ее, скользнула вниз и повернула ее так, что она легла на спину, а он лег сверху и перенес свой вес выше, а другая его рука оказалась тоже под ней. Он приподнял ее, а его колени оказались у нее между бедер и широко их раздвинули. Она почувствовала его там, ее охватила паника, но она ее подавила, а он продвигался внутрь медленно, но решительно. Анджелина почувствовала, что он растянул ее до предела, и паника вернулась. Он немного помедлил, а потом толкнул сильно и глубоко.

В какой-то миг боль стала острой, почти непереносимой, но прежде чем Анджелина успела вскрикнуть или вырваться, боль прошла, теперь только слегка саднило, и это было почти приятно, а он оказался глубоко-глубоко в ней. И ей хотелось еще и еще.

Она открыла глаза. Он приподнялся на локтях и глубоко заглянул в ее глаза.

— Мне жаль, — прошептал он.

— А мне нет.

Она улыбнулась.

Анджелина никогда не отводила взгляда ни на фермах, ни в лугах, хотя любая скромная леди наверняка резко бы отвернулась, а потом страдала от сердцебиений. Но все равно она не ожидала того, что случилось. Наблюдая, она видела это только снаружи, не испытывая физических ощущений, сопровождающих акт. Теперь она чувствовала все изнутри, и ощущения настолько отличались от всего, что ей довелось испытать до сих пор, что она только чувствовала, даже не пытаясь облечь свои ощущения в слова.

Торопиться некуда. Торопиться совершенно некуда. Она не знала, как долго это длилось в минутах. Но это длилось долго-долго. Он двигался на ней в ровном, глубоком, сильном ритме, подчеркнутом влажными звуками совокупления, и в ней нарастало удовольствие, а затем возникло что-то еще, что-то новое, не просто удовольствие, но и не боль. Даже больше почти не саднило.

И вдруг все случилось. И его движения подсказали ей, что он тоже это почувствовал. Руки снова скользнули ей под спину, он опустился на нее всем своим весом, а ритм движений изменился, сделавшись более настойчивым. И когда Анджелина поняла, что больше не выдержит ни секунды, в ней что-то взорвалось, и в этот же миг Эдвард глубоко внутри замер, издав какой-то горловой звук. Она ощутила внутри жаркий поток, а он обмяк, опустившись на нее, и она тоже обмякла, и на какое-то неопределенное время мир исчез и просто лениво парил где-то над ее сознанием. Она слышала, как колышутся занавески и поют птицы.

Даже бесконечность когда-то кончается.

Они занимались любовью. И то, что тебя любят, так же прекрасно, как когда любишь сама. И конечно же, это не может завершиться.

Может быть, бесконечность и кончается, но любовь никогда.

Глава 21

Эдвард лежал на спине, прикрыв рукой глаза, согнув одну ногу в колене и упираясь ступней в матрац. Он слушал, как успокоительно поют птицы и полощется на окне занавеска. Прохладный воздух овевал его обнаженное тело, но не настолько прохладный, чтобы хотелось накрыться одеялом. Рука Анджелины была в его руке, они соприкасались теплыми плечами.

Он расслабился. Целиком и полностью — и телом, и сознанием. Раньше ему казалось, что, когда вернется способность мыслить рационально, он будет чувствовать себя виноватым. То, что он сделал, было достойно осуждения во всех смыслах слова. Но почему-то он чувствовал себя расслабленным. И счастливым.

Ничто и никогда в жизни не казалось ему настолько правильным.

Он мог бы заснуть, но предпочел оставаться на грани бодрствования, наслаждаясь восхитительным ощущением правильности и счастья. Анджелина спала — он слышал ее еле уловимое ровное дыхание. Когда он высвободился из ее объятий, она что-то сонно пробормотала, подвинулась к нему, но тут же вздохнула и снова заснула. Ее спутавшиеся ароматные волосы упали ему на плечо.

Анджелина Дадли. Кто бы мог подумать?

На внутренней стороне ее бедра он увидел розоватое пятно засохшей крови, но ничего особенно страшного. Позже он смоет его водой из таза, если она не впадет в страшное смущение от того, что он делает это. Внезапно ему пришло в голову, что маленькие интимности брака, не только сексуальные, будут приносить ему огромное удовольствие. Ему пришло в голову, что брак принесет ему огромное наслаждение.

Почему он думал прямо противоположное неделю назад? Да всего несколько дней назад? Даже стремясь к браку с Юнис, он не думал о нем как об удовольствии. Но сейчас ему не хотелось думать про Юнис. Он очень надеялся, что ее не разочарует объявление о его помолвке с Анджелиной. И еще надеялся, что она не влюбилась в Уиндроу. Наверняка нет. Она для этого слишком рассудительна.

Тут Анджелина прерывисто вздохнула и медленно выдохнула — долго и удовлетворенно. Он повернул голову и улыбнулся, понадеявшись, что ее не замучает чувство вины, когда она окончательно проснется. В конце концов, она теряет куда больше, чем он.

Хотя он потеряет жизнь, если Трешем обо всем узнает. Улыбка при этой мысли никуда не исчезла.

Анджелина просыпалась не постепенно, разве только можно считать постепенным медленные вдохи и выдохи. Когда Эдвард повернул голову, она уже высвободила свою руку, встала рядом с ним на колени, нависла над ним, упершись одной рукой в кровать, а другой в его грудь, и засияла глазами. Спутанные волосы окутывали ее голову, как облаком.

— И теперь, — заявила она, — я твоя любовница.

Словно это величайшее достижение, к которому должны стремиться все хорошо воспитанные юные леди.

Боже правый! Всю его удовлетворенную расслабленность выдуло в окно.

— Черт побери, нет! — отрезал Эдвард.

Она что, все неправильно поняла? Да не может такого быть. Он же сразу сказал про свадьбу. И говорил, что сделает ей предложение.

— Ты будешь моей женой.

— Только после того, как ты хорошенько меня попросишь, а я отвечу «да», — сказала Анджелина. — В Холлингсе, завтра или послезавтра. А сегодня я твоя любовница. Твоя тайная любовница.

— Любовницам за услуги платят, — сказал он. — Мы поженимся, Анджелина. И не вздумай мне отказать. Клянусь, я…

— Когда мы встанем и пойдем обедать, — объявила она, упершись обеими руками в его грудь, ближе к плечам, и нависая над ним лицом с упавшими по обеим сторонам волосами, — ты мне заплатишь. Сколько там полагается? Впрочем, это не важно. Это всего лишь символическая плата. Заплатишь мне соверен, и все будет официально. Я — твоя тайная любовница. Звучит ужасно порочно. Просто восхитительно, признай!

Негодование испарилось. Эдвард рассмеялся.

— Эдвард, — негромко произнесла она.

— Энджи.

— А это будет еще один секрет, — добавила она. — Твое имя. Я буду называть тебя так, только когда мы останемся наедине, как сейчас.

— Мужчина и любовница? — уточнил он. — Хозяин и его любовница? И всякий раз это будет стоить мне соверен? Дорогое удовольствие.

— Ты можешь себе это позволить, — отмахнулась она. — Ты можешь позволить себе меня. Придется, правда? Потому что без меня ты не обретешь счастья. Моя цена — один соверен за первые восемьдесят лет. Дальше можем поторговаться.

— В таком случае, — отозвался он, — я проявлю великодушие и заплачу тебе гинею.

— Я всегда стану называть тебя Хейворд, если мы не будем наедине, как сейчас, и никто ничего не узнает. Я буду твоей тайной любовницей всю нашу оставшуюся жизнь, и никто даже и не догадается! Мои братья будут по-прежнему считать тебя старым высохшим пеньком, жалеть меня и удивляться, как я выношу такой скучный брак.

— Это они меня так называют? — спросил Эдвард, взял Анджелину за локти и опустил вниз, так, чтобы они соприкасались грудью, а ее лицо оказалось всего в паре дюймов от его.

— Вот именно, — заулыбалась она. — Они же представления не имеют и никогда не узнают.

Ее глаза светились смехом и любовью. Улыбка Эдварда погасла.

— Анджелина, — произнес он, — видишь ли, именно такой я и есть. Я не позволяю себе ни необузданности, ни сумасбродства, ни пьянства, ни кутежей, ни азартных игр, ни безрассудства — за исключением сегодняшнего дня, когда я нарушил практически каждое возможное правило. Я никогда не изменюсь. Я просто самый обычный человек — правильный человек, скучный человек. В твоей жизни будет очень мало волнений, если… когда ты выйдешь за меня замуж. Боюсь, про «если» говорить уже не приходится. И не нужно меня приукрашивать. Это лишь принесет тебе больше разочарования, когда ты поймешь всю правду.

Ее улыбка сделалась нежной. Она положила голову ему на грудь, прижавшись щекой.

— Ты до сих пор так и не понял, да? — мягко произнесла она. — Я не хочу, чтобы ты менялся. Я влюбилась в тебя по уши, как только впервые увидела, потому что ты такой, какой есть. Ведь ты стоял у меня за спиной еще до того, как лорд Уиндроу вошел в пивную, правда? И не произнес ни единого неподобающего слова. А когда это сделал он, ты не вышел из комнаты, словно ничего не видел, а сделал ему замечание. Когда он собрался с тобой драться, ты указал ему, насколько нелогичным это будет в сложившихся обстоятельствах, хотя я уверена, что ты смог бы его победить, и хотя он обвинил тебя в трусости. Когда он собрался уходить, ты перегородил ему выход и потребовал, чтобы он принес мне извинения. А потом, вместо того чтобы заговорить со мной, ушел без единого слова, потому что нас друг другу никто не представил. До тех пор я даже не знала, что на свете существуют такие джентльмены, как ты. Мой опыт ограничивался такими, как мой отец, мои братья и их друзья. И я не хотела выходить замуж ни за кого из им подобных, потому что ни один не стал бы хранить мне верность, а как брак, и родительские обязанности, и довольство, и дружба, и счастье, и стариться вместе могут существовать, если супруги неверны друг другу? Может быть, моя мать была бы совсем другой, если бы отец хранил ей верность. Может, она была бы счастлива. Может, чаще оставалась бы дома. Может, радовалась бы нам… мне. Как только я тебя увидела, я тебя захотела. Отчаянно, безнадежно хотела только тебя. И не просто такого, как ты, хотя именно на это я надеялась, уезжая из дома. Впрочем, я сомневалась и сомневаюсь, что таких мужчин на свете много. Я хотела тебя, такого, какой ты был, и хочу тебя, такого, какой ты есть. Хочу, чтобы ты жил своей скучной, безупречной жизнью, полной обязанностей и ответственности. Хочу, чтобы ты был очень правильным, может быть, даже строгим мужем. Хочу, чтобы благодаря тебе я чувствовала, что нужна. Хочу, чтобы ты стал отцом, который проводит со своими детьми гораздо больше времени, чем это считается модным. А наедине, когда мы останемся только вдвоем, хочу, чтобы ты был Эдвардом, моим тайным и самым чудесным любовником.

Его грудь стала влажной. Впрочем, он бы в любом случае понял, что она плачет. Ее голос дрожал все сильнее. Он ласково обнял Анджелину и прижался улыбающимися губами к ее макушке.

— Вообще-то, — произнесла она немного позже, и голос ее больше не прерывался, — глупо говорить, что я не хочу, чтобы ты менялся. Потому что мы все должны меняться, а оставаться неизменными всю свою жизнь весьма нежелательно. В таком случае мы бы и в тридцать, и в шестьдесят говорили и думали, как в четырнадцать. Конечно, мы должны меняться и будем меняться. В Воксхолле ты меня не любил. Ты только вожделел меня, или, если это кажется тебе чересчур вульгарным, на тебя просто подействовала та полянка среди деревьев, и лунный свет, и отдаленная музыка. И когда на следующий день ты явился ко мне с предложением, то вовсе не верил в любовь — точнее, в романтическую любовь. А теперь веришь. И эту перемену в тебе я очень одобряю, хотя не думаю, что это настоящее изменение. В конце концов, ты всегда был очень любящим человеком, просто тогда ты еще не открыл свое сердце этой части своей личности. И я тоже изменилась. Я всегда знала, что мне будет нетрудно найти себе мужа сразу после дебюта, потому что я леди Анджелина Дадли, и очень многие мужчины захотели бы жениться на мне, даже если бы я внешностью походила на гиену и обладала бы характером жабы, правда, не знаю, бывают ли у жаб характеры. Должно быть, я отношусь к ним ужасно несправедливо. Может быть, они просто чудесные люди. Но ты понял, что я имела в виду. Я надеялась найти мужчину, достойного моей любви, хотя, по правде сказать, сама никогда не верила, что буду достойна чьей-то. Я всегда считала себя уродливой, и глупой, и совсем неженственной, и… В общем, целую кучу всяких неприятных вещей. Но теперь я знаю, что я красивая, и яркая, и оригинальная, и… Я не слишком хвастливая?

Эдвард засмеялся, негромко, но с большой нежностью, потому что в ее голосе опять послышалась уязвимость. Он перекатился, не отпуская Анджелину, так что они поменялись местами и теперь она лежала на кровати, а он сверху. Он поцеловал ее в глаза, а потом в губы.

— Энджи, — сказал он, — никогда не замолкай, любовь моя. Ты для меня — источник вечного восторга. Нет, я должен срочно внести поправку в сказанное. Иногда, пожалуйста, замолкай, чтобы я мог урвать несколько часов сна каждую ночь, и тогда я сумею сосредоточиться и заниматься любовью со своей тайной любовницей, когда бы у тебя, или у меня, или у нас обоих ни возникло желание. И еще я смогу читать утренние газеты, и утреннюю почту, и… В общем, ты понимаешь, о чем я. Но только никогда не прекращай свой щебет. И прежде чем ты спросишь, я отвечу — я обожаю твою сегодняшнюю шляпку. Надо полагать, под всеми этими цветочками прячется солома? Должно быть, у тебя очень крепкая шея, раз ты выдерживаешь такой вес.

И, прижавшись друг к другу носами, они захохотали.

— Ты врешь сквозь зубы, — выдавила сквозь смех Анджелина. — Ты думаешь, что она отвратительная.

— Ничего подобного, — возразил он. — На этот раз я говорю чистую правду. Когда я вошел в гостиную, сначала решил, что открыл не ту дверь и попал в сад. В очень красивый сад.

— Ты ударил лорда Уиндроу, — воскликнула она, — потому что думал, что он меня похищает!

— Вот тебе и ненужное насилие, — уныло отозвался Эдвард.

— Ты был просто великолепен, — заверила его Анджелина. — Но бедняга лорд Уиндроу, ведь на самом деле он положил глаз на мисс Годдар.

Эдвард нахмурился.

— Лучше бы ему ее не компрометировать, — предупредил он, — или ему придется познакомиться не с одним моим ударом в челюсть.

— Так ведь и она не замечает никого, кроме него, — сказала Анджелина, обнимая Эдварда за шею. — Разве ты не видишь, Эдвард, что они идеально подходят друг другу?

Опять женская логика!

— На самом деле он вовсе не законченный шалопай и повеса, — убежденно произнесла Анджелина. — Я уже довольно давно это поняла. Он просто ждал, когда полюбит женщину, которая сумеет крепко удерживать его всю жизнь. Кроме того, он любит свою мать.

Эдвард еще какое-то время хмурился, потому что она его не убедила. Но потом не выдержал и рассмеялся. Может быть, в жизни есть место и для женской логики, а не только для его рассудительности.

Он поцеловал Анджелину, причем на это потребовалось неопределенное количество минут (но кто считает?), а потом неохотно отодвинулся от нее.

— Мы должны остановиться, пока я еще в состоянии, — сказал он. — Нельзя заходить дальше, по крайней мере, сегодня ночью. Должно быть, тебе очень больно.

— Чуть-чуть, — призналась она. — Но это приятно.

— Приятно не будет, — заверил ее Эдвард, — если я снова попытаюсь изобразить из себя великого любовника.

— Пожалуй, не будет, — согласилась она.

— Ты хочешь есть? — спросил он.

— Просто умираю с голоду!

Эдвард скатился с нее и спустил ноги на пол. Встав, он подошел к умывальнику.

— Лежи на месте, — велел он. — Я тебя вымою.

— О, — пискнула Анджелина.

Он подошел к кровати с мокрой салфеткой и кувшином. Она окинула взглядом его голое тело и улыбнулась.

— Знаешь, Эдвард, я тебя ужасно люблю. Жаль, что мне не хватает слов.

А может, оно и к лучшему, а то она бы так и не сумела замолчать.

— Если бы такие слова были, — произнес он, присаживаясь на край кровати и принимаясь за дело, — я бы их тебе сказал, Энджи.

Юнис очень прямо сидела в карете, почти не прикасаясь спиной к подушкам. Ступни аккуратно сдвинуты. Руки одна на другой лежат на коленях, и она на них смотрит.

Лорд Уиндроу удобно раскинулся на сиденье напротив, надвинув шляпу на прикрытые глаза. Но из-под полуприкрытых век он внимательно за ней наблюдал.

Они только что попрощались с его матерью и теперь ехали обратно в Холлингс. По дороге придется остановиться в гостинице «Павлин», чтобы забрать своих лошадей и проверить, там ли еще Хейворд и леди Анджелина Дадли.

Горничная Юнис перед отъездом из Нортона посмотрела на небо, с облегчением убедилась, что тучи, хотя и висят низко, не собираются пока пролиться дождем на грешную землю, и запрыгнула на облучок, чтобы продолжить знакомство с кучером, охотно подвинувшимся и не выказавшим никакого неудовольствия.

— Леди Уиндроу была очень добра и милостива, — произнесла Юнис, — с учетом того, что вы сказали ей вчера и чего, кстати, говорить не имели права. Должно быть, она ужасно встревожена.

— Я всего лишь сказал, — напомнил он, — что намереваюсь просить вашей руки, когда время будет подходящим. И имею полное право рассказывать о своем намерении любому, кто пожелает слушать. Если бы я сообщил вам, что намерен полететь на Луну, вы совершенно справедливо могли бы обозвать меня дурачком или весело зевнуть и заснуть, но вы не можете оспаривать мое право говорить об этом. Если с вашей памятью все в порядке, вы будете вынуждены признать, что я не говорил, будто собираюсь жениться на вас, а намерен только просить вашей руки. Верно?

Юнис бы с радостью ответила «нет», он это уже видел. Но честность вынуждала ее сказать правду — или вообще промолчать.

— И все же вы не имели права вводить в смущение меня и тревожить вашу мать, — заметила она.

Лорд Уиндроу скрестил на груди руки и уперся ногой в противоположное сиденье.

— Совершенно верно, — сказал он. — Такого права я не имел.

Юнис поджала губы.

— Так позвольте мне получить это право, — продолжал он. — Я вас смущаю. Еще я знаю, что волную вас, Юнис, но это касается только интимных чувственных минут, так? На людях вы конфузитесь, когда вас видят рядом со мной. Горе мне. Полагаю, для умной, начитанной дамы появляться в обществе бездумного повесы — это шаг вниз.

— Я вовсе не это имела в виду, — возмутилась Юнис, поворачивая к нему голову. — О, вы прекрасно знаете, что не это!

Она сердито смотрела на него, а его взгляд сделался еще более сонным, и он еще ниже сдвинул шляпу, так что поля затеняли лицо.

— Значит, вы имели в виду совершенно противоположное, — сказал он. — Бедная маленькая доченька университетского профессора, эдакий синий чулок, впадает в неловкое смущение, когда ее видят в обществе богатого титулованного джентльмена из светского общества. Она так далека от его глубин, что боится утонуть.

Юнис некоторое время молча смотрела на него, затем прищелкнула языком.

— Какая несусветная чушь!

Он вздохнул:

— Все, у меня кончились догадки. Сдаюсь. Вы выиграли. Объясните, почему то, что я сказал матери, вас смутило.

— Потому что… — начала она и покачала головой. — Ладно. Посмотрите на меня.

Простые, практичные туфли. Простое, практичное платье с высокой талией, простые белые перчатки. Простая, практичная шляпка прикрывает аккуратно причесанные каштановые волосы, собранные в аккуратный узел у шеи. Осмысленное лицо — и вовсе не простое. Аккуратная фигурка — ни чересчур пышная, ни слишком тощая.

— Я понял, — сказал он. — Где-то под одеждой спрятана бородавка или родимое пятно, точно? Лучше всего, если и то и другое. Сознайтесь, и я прикажу повернуть, вернусь в Нортон и сообщу матери, что по здравом размышлении решил не предлагать вам руку и сердце.

Юнис, сжав губы, раздраженно посмотрела на него, а потом расхохоталась.

— Ой, ну ладно, — сказала она. — Признайтесь, вы же ничего этого не имели в виду. Вы просто не можете хотеть на мне жениться.

— То есть я солгал собственной матери? — Он вскинул брови. — Что за низкое предположение. Да тем более в ее день рождения. Но дайте подумать. Может быть, из-за вашей внешности, полностью меня очаровавшей? Или из-за вашего остроумия, соблазняющего меня? Или из-за вашего ума, к которому я испытываю мощное, необузданное влечение? А может быть, дело в том простом факте, что вы мне нравитесь, что я с удовольствием разговариваю с вами, и целую вас, и хотел бы не ограничиваться одними поцелуями. А может быть, я страстно хочу увидеть и узнать, как вы будете выглядеть и какой вы будете в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят лет, и дальше, пока смерть не разлучит нас. А может быть, мне любопытно выяснить, каких детей мы с вами произведем на свет. А возможно, причина в том, что до сих пор меня никогда-никогда не посещали подобные мысли в связи с любой другой женщиной или даже без связи с какой-либо женщиной. Думаю, я просто люблю вас, Юнис. Влюбился по уши. Это правильное выражение? Уиндроу влюблен. Это я должен впасть в смущение, а не вы.

Юнис пристально смотрела на него.

— Но ваша мать, должно быть, так расстроена, — сказала она. — Вы ее единственный сын, лорд Уиндроу, ее единственное дитя. Наверняка она ожидает от вас куда большего.

— В таком случае она просто проявляла вежливость, когда обняла и поцеловала вас на прощание? — осведомился он. — И когда весь прошлый вечер просидела рядом с вами на диванчике для двоих, заняв место, на которое рассчитывал я, и держала вас под руку? Моя мать была чрезвычайно богатой единственной дочерью чрезвычайно богатого купца, когда выходила замуж за моего отца. Она вышла за него по любви, и он женился на ней по той же причине, хотя в то время его материальное положение было весьма шатким. Он умер четыре года назад, после тридцати пяти лет семейной жизни, и оставил ее с разбитым сердцем, хотя вчера ночью, когда вы уже ушли спать, она призналась мне, что не променяла бы эти тридцать пять лет и разбитое сердце на более долгую жизнь с другим мужчиной. Вот уже какое-то время она надеется, что я женюсь. Она хочет невестку и внуков. Но больше всего на свете она хочет видеть меня счастливым. Хочет, чтобы я нашел такую же любовь, какая была у нее с отцом. Она влюбилась в вас с первого взгляда. Эта девушка очень отличается, сказала мне она, от того типа женщин, среди которых, как она боялась, я буду выбирать. И это не оскорбление. Это наивысшая похвала. Она знает, что я не всегда представлял собой образец для подражания, уехав из дома и поступив в университет.

Взгляд Юнис все еще не отрывался от него. Он снял свою высокую шляпу и швырнул ее на противоположное сиденье.

— Вы скажете мне «нет»? — спросил он.

И увидел, как она сглотнула.

— Это предложение? — осведомилась Юнис.

Он осмотрел карету, выглянул в окно, кинув взгляд на живую изгородь и поля за ней. До «Павлина» оставалось не больше двух миль.

— Полагаю, — сказал он, — не существует такой вещи, как идеальная романтичная обстановка, да? Или идеальное время. Есть только то время и та обстановка, которые мы сочтем правильной. Да, я прошу вашей руки, любовь моя.

Он взял обе ее руки в свои. Понял, что этого недостаточно, стянул с нее перчатки, швырнул их на свою шляпу и снова взял ее руки в свои.

— Юнис Годдар, — произнес он, и притворная сонливость полностью исчезла из его глаз, — вы выйдете за меня замуж? Я не подготовил цветистой речи, а если бы и подготовил, то чувствовал бы себя полным идиотом, произнося ее сейчас. Просто — ты выйдешь за меня, любовь моя? Потому что я люблю тебя. Ты рискнешь? Я прекрасно сознаю, что это риск, и могу только просить тебя попытать счастья, а я, в свою очередь, обещаю любить тебя изо всех сил и лелеять тебя до конца своих дней, а может быть, и после. Кто знает? Наверное, забавно будет играть на арфе целую вечность, если рядом будешь сидеть ты и бренчать на своей. Интересно, на арфах бренчат?

Он улыбнулся.

— Я бы предпочла раскачиваться на облаках, — ответила Юнис, — и перепрыгивать с одного на другое. Это будет так здорово, ведь опасности-то нет никакой, мы же не сможем разбиться насмерть, верно? Мы уже будем бессмертными. Я выйду за вас, лорд Уиндроу. Думаю… нет, уверена — что я хочу этого больше всего на свете.

Она закусила верхнюю губу, из глаз ее брызнули слезы.

Он по очереди поднес ее руки к губам, не отрывая от нее взгляда.

— Скажи — Чарлз, — попросил он. — Я выйду за тебя, Чарлз.

— Я выйду за тебя, Чарлз, — негромко повторила она.

— Полагаю, мне придется отправиться в Кембридж, чтобы просить у грозного профессора позволения жениться на его дочери, так?

— Придется, — ответила Юнис. — Возможно, он слегка удивится, обнаружив, что я уже достаточно взрослая и могу думать о замужестве, а затем слегка обрадуется, поняв, что кто-то готов на мне жениться, не заставляя его утруждаться и искать мне мужа.

— Превосходно, — отозвался Чарлз. — А меня он одобрит?

— Да, — не колеблясь ответила Юнис. — Видишь ли, пусть он и рассеянный, но меня тоже любит.

Чарлз еще раз поцеловал ее правую руку и поверх ее плеча выглянул в окно.

— А, — заметил он, — вот и бесславный «Павлин», место грехопадения и страсти — во всяком случае, я на это надеюсь. Может, Хейворд во многих отношениях и олух, но вчера днем я был безмерно впечатлен тем, как он вошел в частную гостиную, не открывая и не закрывая дверь. Во всяком случае, я не видел, как она открывалась и закрывалась, а ты? Хотя как раз в это время что-то ужасно грохотало. Он просто вибрировал от страсти. И его кулак тоже. И могу побиться об заклад, что страсти кипели и после нашего ухода. И леди Анджелине Дадли он нравится, значит, не такой уж он и олух. Я к ней очень привязан.

— Я люблю их обоих, — сказала Юнис. — Очень сильно. И до сих пор думаю, что мы поступили очень-очень неправильно, оставив их там вчера одних.

Он наклонился вперед и коротко поцеловал ее в губы, как раз когда карета завернула в маленький гостиничный дворик.

Глава 22

По возвращении в Холлингс Анджелине казалось каким-то странным чудом то, что мир не изменился — изменился только ее собственный мир. Домашний прием шел своим чередом, словно не произошло ничего потрясающего. Когда примерно в полдень они приехали, гости кузины Розали как раз собирались на игру в крикет и капитаны с членами команд радостно закричали, приглашая к ним присоединиться.

Играли все джентльмены, кроме маркиза и виконта Овермайера, который проснулся утром с заложенной грудью. Ему стало легче после припарки, сделанной женой, и завтрака в собственной комнате, но он решил воздержаться от энергичной игры. Впрочем, сама виконтесса играла, а также ее сестра, миссис Линд, графиня Хейворд и мисс Марианна Брайден. Неиграющие тоже пришли, чтобы посмотреть.

И вместо того чтобы остаток дня парить в розовых облаках, как Анджелине мечталось, вместо того чтобы наслаждаться своим великим секретом, она вспомнила детство, утраченное после того, как братья покинули дом, и всем сердцем и душой отдалась крикету. Она оказалась в команде-противнице Эдварда и дико вопила, когда тот сделал долгий бросок, который мог бы привести к нескольким пробежкам, если бы Фердинанд не отбил его еще в воздухе. И с трудом удержалась от того, чтобы не показать пришедшему в восторг Эдварду язык, когда она метнулась в сторону, чтобы поймать брошенный преподобным Мартином мяч, эффектно его поймала, слишком рано обрадовалась и… уронила.

Миссис Линд была бесподобно хороша и как бьющий, и как отбивающий. Трешем и сэр Уэбстер тоже. А преподобный Мартин, как он позже признался, был боулером и в Итоне, и в Оксфорде в далекие годы юности, и определенно не утратил ни капли своего мастерства, несмотря на то что его суставы время от времени поскрипывали.

Команда Анджелины позорно проиграла, и эта трагедия вызвала у них море смеха и море сочувствия от зрителей. Маркиз даже с уверенностью заявил, что они бы с легкостью могли выиграть, если бы не проиграли, и, восхищенный собственным остроумием, зашелся свистящим кашлем.

Все дружно отправились обратно в дом, где их уже ждал чай. То есть все, кроме мисс Годдар и лорда Уиндроу, неторопливо зашагавших в сторону озера, и Трешема с Эдвардом, разговаривавших у крикетных калиток.

И едва Анджелина вместе с остальными дошла до дома, ее догнал Трешем, взял под локоток и повел в направлении сада.

— Я тебя предупреждаю, Анджелина, — сказал он, когда они отошли от всех достаточно далеко. — Похоже, Хейворд не смирился с твоим отказом. Он намерен снова просить твоей руки. Должно быть, именно поэтому он галопом поскакал вчера за тобой и вернулся с вами в карете Уиндроу — бедняга Уиндроу! Видимо, он пытался снискать твое расположение. Будь готова.

— О, — ответила Анджелина, — буду. Спасибо за предупреждение. Но ты уверен? Я-то думала, он помчался за нами ради мисс Годдар. Они очень привязаны друг к другу и дружат целую вечность.

— В таком случае он оказал бы миру огромную услугу, женившись на ней, — буркнул Трешем. — Возможно, так он и поступит, когда ты отвергнешь его во второй раз. Довольно странно, что Уиндроу крутится возле нее. Наверное, он тронулся умом, раз решил, что она может клюнуть на его заигрывания.

Вот Анджелина не была так уверена. Точнее, наоборот — она не сомневалась, что мисс Годдар ни под каким видом не будет флиртовать и кокетничать, подвергаясь опасности быть скомпрометированной. Но заигрывание ли на уме у лорда Уиндроу? Бедный Треш. Если один из его друзей внезапно падет жертвой любви, он почувствует себя слишком беззащитным. Хотя нет, это сомнительно. Анджелина даже представить себе не могла Трешема беззащитным или, пуще того, влюбленным. Когда он женится, что рано или поздно обязательно произойдет, это будет исключительно династический брак. Он выберет самую правильную леди, и родит с ней самое правильное количество детей, и будет и дальше жить своей жизнью, потому что его брак останется всего лишь прыщиком на ее поверхности.

Иногда Анджелине хотелось, чтобы она не так сильно любила своих братьев. Они не заслуживали ее любви. Да только никого бы не любили, если бы этого требовалось сначала заслужить. И ее в том числе.

— Я выслушаю его предложение, — вздохнула она.

Они снова занимались любовью вчера ночью — точнее, сегодня рано утром, когда за окнами едва рассвело и какая-то одинокая птичка изо всех сил старалась заполнить небо своей песней. Эдвард делал это медленно и осторожно, готовый в любой момент остановиться, если Анджелине станет больно. Но боли почти не было, и наслаждение перевесило саднящее чувство. А когда ему стало ясно, что она не хочет, чтобы он останавливался, страсть захлестнула их обоих, и они много позже вынырнули на поверхность, задыхающиеся, потные, со сплетенными руками на перекрученных простынях.

Анджелина не могла сказать, что это было лучше и восхитительнее, чем в первый раз, иначе ей пришлось бы говорить это всякий раз, когда они будут заниматься любовью, а это уже нелепо. В общем, было так же хорошо и так же восхитительно.

И если бы Трешем знал…

— Вот и молодец, — сказал он. — На удивление славный получился отдых, правда? Но я буду рад вернуться в Лондон. Тебя снова начнут осаждать поклонники и кавалеры. Ты просто обязана избавить меня от этого бедствия и в ближайшее время принять предложение одного из них, Анджелина. Если мне придется терпеть это весь следующий год, я впаду в смертельную хандру. Только не подумай, будто я хочу, чтобы ты согласилась на кого угодно.

— Может быть, я избавлю тебя от этого бедствия прямо сегодня, приняв предложение лорда Хейворда, — засмеявшись, сказала она.

— Да черт побери, Анджелина! — воскликнул Трешем. — Помилосердствуй! Только представить, каково это — иметь Хейворда зятем всю оставшуюся жизнь!

— Лучше представь, каково это — иметь его мужем всю оставшуюся жизнь, — сказала она.

И внезапно ощутила неожиданное, но очень узнаваемое ноющее чувство внизу живота.

Только представить Эдварда своим мужем!

Пока они шли по одной из засыпанных гравием дорожек обратно к дому, где их ждал чай, Трешем то и дело начинал фыркать. И конечно же, для него это был на удивление славный отдых. Он каждый день исчезал куда-то на час, а то и два, причем точно в то же время, когда исчезала кузина Белинда. Если между ними нет интрижки, Анджелина готова съесть одну из своих шляп вместе с отделкой и всем прочим.

Эдвард нашел Лоррейн с Феннером в оранжерее за полчаса до обеда. Как будто нарочно, там же оказались его мать с бабушкой, Альма, Огастин и Джулиана.

— Эдвард, — тут же спросила мать, — как поживает леди Уиндроу? Я всегда считала ее очаровательной, хотя мы с ней не очень близко знакомы, но после смерти Уиндроу она превратилась в затворницу. Мне кажется, они очень любили друг друга.

— Хорошо, мама, — ответил он, ненавидя себя за вранье. И прежде чем его вынудили наврать еще больше, повернулся к Лоррейн и Феннеру. — Я уже поговорил с леди Палмер, но обязательно должен поговорить и с вами. Весь этот домашний прием устроен для того, чтобы отпраздновать вашу помолвку, значит, и основное внимание должно быть направлено на вас. Мне бы хотелось похитить у вас немного этого внимания, если леди Анджелина Дадли скажет мне «да» в ответ на вопрос, который я надеюсь задать ей сегодня вечером, и если она не предпочтет немного отложить официальное объявление. Но оно будет отложено в любом случае, если вы против.

— Эдвард! — Лоррейн тепло улыбалась ему. — Ты собираешься снова сделать ей предложение? И на этот раз по правильной причине — я вижу это в твоих глазах. И она, конечно же, скажет «да». Да ни одна леди в здравом уме не откажется!

Вот вам трогательный пример братской любви, поданный всего лишь невесткой.

— Эдвард! — одновременно воскликнули остальные леди. Мать прижала стиснутые руки к груди.

Феннер встал и протянул ему руку.

— Удачи, Хейворд, — сказал он. — И я совершенно уверен, что выскажу и мнение Лоррейн — мы будем только счастливы, если этот прием в доме моей сестры станет еще более незабываемым, чем сейчас.

— Благодарю. — Эдвард наклонился и обнял бабушку, протянувшую к нему обе руки. — Но она еще не сказала «да».

Будет очень похоже на Анджелину найти какой-нибудь предлог для отказа только ради того, чтобы посмотреть, как сильно он может разгневаться. Боже праведный, а вдруг она уже беременна, мелькнула в мозгу паническая мысль.

После обеда, ко всеобщему удовольствию, снова устроили танцы в гостиной. Явились те же трое музыкантов, за которыми срочно позвали, и персидский ковер опять скатали и убрали, а французские окна распахнули настежь.

И снова, протанцевав несколько веселых контрдансов, после которых все тяжело дышали и смеялись, гости потребовали вальс. И Эдвард снова взял Анджелину за руку и провальсировал с ней на террасу, кружась и то входя, то выходя в полосу света, отбрасываемого свечами.

Почему-то его ноги становились не такими деревянными, ему приходилось меньше напрягаться, отсчитывая такт и следя, как бы не наступить на туфлю партнерши. Вальс и в самом деле оказался чудесным танцем. Эдвард улыбнулся Анджелине.

— Еще один секрет, — сказала она. — Ты танцуешь вальс лучше всех в целом мире. Просто божественно. И никто об этом не узнает, а я не расскажу.

И тоже улыбнулась, глядя ему в глаза. Эдвард продолжал кружить ее, и ему казалось, что он не может пропустить ни одного шага и не наступит ей на ногу, даже если очень постарается. Восхитительная жизнь.

Анджелина запрокинула голову назад и расхохоталась, и смех этот прозвучал так, словно Эдвард бросил молчаливый вызов судьбе, чего в своей предыдущей жизни он бы не сделал никогда. Он остановился в луче света, падавшем из комнаты, где на каминной полке стояли свечи.

— Пойдем, — позвал он. — Сегодня здесь светло, почти как днем. Посмотри, как светит луна над озером. Давай подойдем поближе и полюбуемся.

Анджелина взяла его под руку, и они пошли по широкой лужайке, где оказалось заметно темнее, чем он предполагал. Но залитая лунным светом вода сияла впереди, как маяк, а над головой не было туч, могущих в любой момент затмить луну, погрузив все в полную тьму.

И воздух был еще теплым.

Эдвард высвободил руку и, сжав ладонь Анджелины, переплел пальцы. А потом привлек ее к себе, так что она прижалась к нему плечом.

Вчерашняя ночь казалась сном. Но она была на самом деле.

Сон просто не может быть таким ярким. Эдвард все еще не мог поверить, что совершил нечто столь… дерзкое. И что до сих пор не сожалеет о сделанном и не испытывает ни малейшей вины.

Вода была гладкой как стекло. Ни дуновения ветерка. А дальше, за озером, росли деревья, высился холм и искусственные руины на нем. Силуэт башни вырисовывался даже в темноте. На поверхности воды дрожала широкая лунная дорожка. Нельзя сказать, что вокруг стояла полная тишина. Насекомые жили какой-то своей жизнью, жужжали и щелкали, не обращая внимания на ночь и темноту, а где-то среди деревьев время от времени ухала сова, напоминая остальному миру, что она существует.

Но все эти звуки только подчеркивали спокойную безмятежность ночи.

— Анджелина, — произнес Эдвард, чуть сильнее сжав ее ладонь и глядя на воду, — ты выйдешь за меня замуж?

— Да, Эдвард, — ответила она.

Вот так просто. Словно они давно обручены и соединены прочными узами.

Наверняка это было самое трогательное брачное предложение и согласие на свете. Эдвард улыбнулся воде.

Затем повернул голову, и Анджелина повернула, и губы их встретились. Только губы, тела не шелохнулись. Они не заключили друг друга в объятия. Не было никакой сжигающей их страсти.

Только…

Только то, что невозможно выразить словами.

Покой.

Правильность.

Любовь.

Бесполезно, для этого действительно не существует слов, но это не имеет никакого значения. Им не нужны слова.

Чуть позже Эдвард произнес:

— Я люблю тебя.

Она нежно улыбнулась, купаясь в лунном свете.

— Я знаю.

И это была самая убедительная речь, когда-либо сорвавшаяся с ее губ.

Глава 23

Для свадебного платья Анджелина выбрала бледно-желтый муслин. Сначала она хотела ярко-желтый, напоминающий солнечный свет, как ее любимое старое дневное платье, но кончилось тем, что она послушалась совета кузины Розали и мисс Годдар, которые вместе с ней пошли к модистке и во всем соглашались друг с другом.

— Это платье вы наденете в день свадьбы, — объяснила ей мисс Годдар. — А в день свадьбы все внимание должно быть на невесте, а не на ее наряде. И право же, леди Анджелина, вы знаете, что вы достойны этого внимания.

— И в день своей свадьбы ты сама будешь сиять, — согласилась кузина Розали. — Совсем ни к чему надевать яркое платье.

Мисс Годдар пришла к модистке не только ради того, чтобы дать совет подруге, и для себя она выбрала бледно-голубое платье очень простого покроя. Они с лордом Уиндроу венчались в Кембридже через две недели после свадьбы Анджелины. Кузен Леонард и графиня Хейворд, ныне леди Феннер, поженились в загородном поместье две недели назад. К концу сезона, как обычно, началась череда свадеб, а впереди ожидались новые. Уже объявили о помолвке Марты с мистером Гриддлзом, а Мария со дня на день ждала предложения от мистера Стеббинса.

Анджелина с трудом подавила порыв довершить подвенечный наряд вычурной шляпкой, хотя желание было очень сильное. В конце концов, свадьба — это праздничное событие, а праздничная шляпка должна быть… ну, праздничной. И все-таки она сама, даже не советуясь с кузиной и подругой, остановила свой выбор на соломенной шляпке с узкими полями и высокой тульей, и велела оторочить ее белыми кружевами и украсить белыми и желтыми маргаритками и белыми лентами. Кроме того, она купила белые перчатки и белые туфли.

И сейчас, глядя на себя в зеркало в своей гардеробной, она невольно признавала, что выглядит очень хорошенькой. Ну, только бледность наряда слишком подчеркивает темные глаза и волосы и смуглый цвет лица. И в ее чертах нет никакой изысканности, но с этим она уже ничего поделать не может.

Анджелина мельком подумала, что бы сегодня сказала о ее внешности мать. Сочла бы наряд подобранным со вкусом? Сказала бы, что дочь красива? Была бы счастлива?

— Мама.

Анджелина произнесла это слово почти беззвучно. Ей думалось, что она всегда будет испытывать печаль, стоит ей подумать о матери и о том, что она так и не сумела оправдать ее ожидания. Но эти воспоминания пойдут ей на пользу. Когда у нее будут дочери, она будет обожать их с момента рождения, они будут купаться в ее любви и одобрении, и не имеет значения, какими они будут, робкими или дерзкими, хорошенькими или простушками. Они будут ее дочерьми. А сыновья — ее сыновьями. О, она надеялась, что у нее будет дюжина дочерей и дюжина сыновей и что они начнут рождаться совсем скоро. Ну пусть не по дюжине тех и других и пусть даже не дюжина всех детей, но много. Она хочет быть окруженной детьми. Она хочет, чтобы они с Эдвардом были окружены детьми.

— О, миледи, — всхлипнула Бетти, — вы выглядите просто прелестно.

Анджелина повернулась и порывисто обняла горничную, так что Бетти перестала всхлипывать и закричала, что она помнет платье леди Анджелины или капнет на него слезами. Но прежде чем случилась катастрофа, горничной пришлось открыть дверь гардеробной, в которую кто-то стучался.

— Ну, Анджелина, — произнес Трешем, остановившись в дверях и неторопливо осмотрев ее с ног до головы, — ты выглядишь непредвиденно… блистательно.

— Непредвиденно?

Она вскинула брови.

И блистательно? Трешем сказал, что она выглядит блистательно?

— Перед тем как постучаться, я как раз подумывал, не надеть ли глазную повязку, — сказал он. — Я ожидал… чего-то другого.

— Повтори, — велела она.

Теперь брови вскинул Трешем.

— Как я выгляжу, — объяснила Анджелина.

— Блистательно? — уточнил он.

Анджелина быстро заморгала. Будет особенно глупо, если она разрыдается только из‑за того, что брат сказал ей комплимент.

Он вошел и одним взглядом отпустил Бетти.

— Анджелина, — очень серьезно начал Трешем, — ты знаешь, я считаю, что ты могла бы сделать куда более удачную партию. Конечно, бросить мужчину, стоящего у алтаря, особенно в часовне Святого Георгия, в присутствии половины светского общества, — это повод для скандала астрономического масштаба. Но мы Дадли. Мы это переживем. Если ты чувствуешь, что поспешила с выбором, скажи мне прямо сейчас, и я освобожу тебя от твоего слова, пока не стало слишком поздно.

Анджелина смотрела на него во все глаза, на брата, которого обожала. Он так ничего и не понял? Разумеется, она ему не рассказывала и не собиралась говорить даже сейчас. Некоторые вещи, даже простое «я люблю его», слишком интимны. И разве может она сказать: «Я люблю его, потому что он совершенно не такой, как ты»? Впрочем, это всего лишь малая часть правды. Возможно, с этого началась ее любовь к Эдварду, но это далеко не все.

Но Трешем готов позволить ей ввергнуть его в ужасный скандал. И даже герцогу Трешему будет очень сложно его загладить.

На глаза навернулись слезы, грозя перелиться через край и покатиться по щекам.

Трешем ее любит.

— К черту все! — резко бросил он. — Я немедленно посылаю человека в церковь. Нет, поеду сам. Пусть Бетти упакует твои вещи. Сегодня же днем я отвезу тебя в Актон.

Он неправильно понял ее слезы.

— Треш, — сказала она, — я выхожу замуж за Хейворда, потому что хочу этого. Потому что я буду с ним счастлива.

И внезапно ей пришло в голову, что она никогда не называла старшего брата по имени — Джоселин. Он был Эверли, графом Эверли, до семнадцати лет, пока не умер их отец, а с тех пор стал Трешемом. А вдруг ему это не нравилось? Вдруг ему тоже не хватало семьи? Но теперь слишком поздно называть его Джоселином. Для нее он всегда будет Трешемом.

Он очень внимательно смотрел на нее своими почти черными глазами.

— И я полагаю, — произнес он, — что только это и имеет значение, когда все уже сказано и сделано.

Брат предложил ей руку, и она ее приняла.

Она больше не вернется в эту комнату и в свою спальню. Сегодня она будет ночевать, что вполне уместно, в «Розе и короне» рядом с Ридингом. А через несколько дней поселится в Уимсбери-Эбби в Шропшире. Она станет графиней Хейворд, замужней дамой, женой Эдварда.

Сердце и желудок совершили энергичное па-де-де. Выходя из комнаты, Анджелина не стала оборачиваться.

Ночь, проведенная в «Павлине», не повлекла за собой никаких последствий. Анджелина смогла заверить в этом Эдварда еще месяц назад, и он испытал огромное облегчение, потому что поспешная женитьба по специальной лицензии и ребенок, родившийся восьмимесячным, говорили бы сами за себя, а он бы предпочел обойтись без этого рассказа, хотя ничуть не сожалел о той ночи. Она была свободной, наполненной страстью и просто чудесной — и очень личной. Очень тайной.

Эдвард улыбнулся, вспомнив ее страстное, счастливое лицо, склонившееся над ним, когда она назвала себя его тайной любовницей и поклялась, что будет называть его по имени только наедине. С тех пор он всегда был для нее Хейвордом, поскольку помолвка проходила в строжайшем соответствии с приличиями и они едва ли хоть раз остались вдвоем в течение тех шести недель после того, как его предложение было принято.

Но сегодня ночью они будут только вдвоем.

Казалось самым подходящим провести эту ночь в «Розе и короне». Эдвард предложил это Анджелине, а она засмеялась и сказала, что да, это будет дивно. И добавила, что ни на секунду не выйдет одна в пивной зал. А он со всей серьезностью ответил, что лучше ей этого не делать. А затем они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.

Эдвард чувствовал, как за его спиной заполняется церковь. Хорошее воспитание не позволяло гостям разговаривать громко, но слышались шепотки, и бормотание, и шорох одежды.

Джордж Хедли, его шафер, стоявший рядом, прокашлялся и попытался ослабить галстук. Хедли нервничал намного сильнее, чем Эдвард. Ему не меньше недели снилось, что в главный момент он роняет кольцо, оно со звоном катится от ряда к ряду и ему приходится изображать из себя полного идиота, пытаясь его поймать.

Эдвард не нервничал. Он был взволнован. Он выполнял свой долг, угождал семье и одновременно радовал себя. Он счастливый человек.

Если, конечно, в последний момент Анджелина не передумает. Трешем, конечно, не упустит возможность попытаться отговорить ее от брака, который очень не одобряет. Ему не нравится Эдвард, что, вероятно, достаточно справедливо, поскольку и сам Эдвард не испытывал особой любви ни к нему, ни к лорду Фердинанду Дадли, наслаждавшемуся сезоном в особенно беспечной, а зачастую и безрассудной манере. Но они будут достаточно любезны друг с другом, думал Эдвард, если, конечно, Анджелина все-таки выйдет за него замуж.

У него не было карманных часов, а если бы и были, он бы их не вытащил. Но ему казалось, что времени уже слишком много.

И тут он занервничал. А что, если она не приедет? Как долго собравшиеся будут сидеть здесь, пока не начнут скучать и потихоньку уходить? Сколько времени высидит он сам, прежде чем уйдет?

А затем в дальнем конце церкви послышался все усиливающийся шорох, а перед Эдвардом появился священник, и собравшиеся заговорили громче, орган заиграл гимн, и все звуки потонули в этой музыке.

Она пришла.

Его невеста тут, и он вот-вот станет женатым человеком.

Эдвард встал и повернулся, глядя, как она идет к нему по проходу, держа Трешема под руку.

Анджелина выглядела лучом весеннего солнца, деликатно подарившего свое прикосновение концу лета. Вуаль на шляпке облачком прикрывала лицо, как увидел Эдвард, когда она подошла ближе. Но под вуалью скрывалась ее живая, сияющая красота и теплая улыбка, обращенная только к нему. Он сцепил руки за спиной и смотрел только на нее.

Анджелина.

Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. И он вовсе не пристрастен.

И вот уже она стоит рядом с ним, и священник что-то говорит, а Трешем передает ее руку Эдварду.

— Дорогие возлюбленные, — произнес священник голосом, которым обладают только священники, умеющие заполнить звуком большое, отдающее эхом помещение и не кричать при этом.

Большое помещение не имело никакого значения. И собравшиеся тоже, хотя среди них были и люди, самые близкие и дорогие и для Эдварда, и для Анджелины. Анджелина была здесь, ее рука в его руке, и они говорили друг друга слова, которые по закону свяжут их на всю оставшуюся жизнь, слова, которые свяжут их сердца на всю жизнь и на всю вечность.

Странное и на удивление раскрепощающее чувство — обнаружить, что, оказывается, он все-таки романтичен. Половина собравшихся здесь людей были бы глубоко потрясены, узнав, что он в самом деле любит женщину, которая вот-вот станет его женой, а она любит его. Такая несдержанная чувствительность показалась бы им вульгарной. И его забавляло, что Анджелина предложила скрыть тайну их глубокой взаимной любви, представляя миру обыкновенный брак.

И вот она стала его женой. Священник только что объявил это.

Она повернула голову и улыбнулась ему, ее губы чуть приоткрыты, глаза сияют непролившимися слезами. Эдвард нежно посмотрел на нее.

Его тайная любовница.

Вспомнив эти слова, он едва не расхохотался вслух от радости. Но это может подождать до ночи, когда дверь их номера в «Розе и короне» плотно за ними закроется.

Сначала нужно пережить остальную службу и грандиозный свадебный завтрак в Дадли-Хаусе.

Это день их свадьбы.

Анджелина его жена.

Эпилог

Семь лет спустя

Подснежники цвели уже недели две, начинали распускаться крокусы. И даже нарциссы пробивались наружу, готовые расцвести еще до того, как февраль сменится мартом.

Однако сегодняшний день ничем не походил на весну. Скорее, думал Эдвард, стоявший у французского окна в Уимсбери-Эбби, он напоминает зиму. Свинцово-серое небо, сильный ветер треплет обнаженные ветви деревьев, срывая с них печальные остатки прошлогодних листьев, то и дело начинает сыпаться мокрый снег. Холодный, безрадостный день.

Он надеялся, что это не дурное предзнаменование.

В камине за спиной весело трещал огонь. Рядом с камином сидела мать, то протягивая руки к теплу, то плотнее закутываясь в шаль. Эдвард не ощущал холода — да и тепла тоже, если уж на то пошло.

Он не находил себе места, тревожился и — да, боялся. В какой-то безрассудный миг он даже поймал себя на мысли, что наверняка страдает сильнее Анджелины. По крайней мере она что‑то делает. Рожает в муках. А ему нечем заняться. Абсолютно нечем, только терзаться. И чувствовать себя беспомощным. И виноватым, так как причина ее боли — он. И злиться, что Альму в спальню впустили, и доктора, и его помощницу, и даже Бетти! И его мать впускали, когда она примерно раз в час решала подняться наверх. Полмира впущены в его спальню, только не он сам. Не муж и хозяин особняка. Его туда не пускают. Ему даже запретили метаться под дверью спальни. Видите ли, Анджелина может почувствовать это, и его волнение расстроит ее.

Уж наверное, мужчину можно простить, если в такие минуты своей жизни он становится раздражительным и сварливым. Да только все это тянется значительно дольше, чем минуты. Анджелина разбудила его в час ночи, сообщив, что испытывает боли такие своеобразные и такие регулярные, что она почти уверена — это роды. Он в панике взлетел в воздух и приземлился рядом с кроватью, по крайней мере, выглядело это именно так, и с тех пор его к ней не подпускают. А сейчас уже половина пятого пополудни.

— Я налила тебе чашку чаю, Эдвард, — сказала мать. — Пожалуйста, присядь и выпей, пока горячий. А кухарка испекла свои знаменитые лепешки. Я положила тебе на тарелку две штучки. Съешь, хорошо? Ты сегодня почти не завтракал и пропустил ленч.

Ну как можно что-то есть, если твоя жена наверху рожает, и это тянется и тянется долгие часы? И когда принесли поднос с чаем? Он не слышал.

— Мама, это нормально? — Эдвард повернулся лицом в комнату, но к чаю не подошел. — Так долго?

Столько женщин умирают во время родов!

— Не бывает ничего нормального, когда дело касается родов, Эдвард, — ответила она, вздохнув. — Два месяца назад Лоррейн родила Саймона за четыре часа. А Сьюзен, насколько я помню, потребовалось в три раза больше времени, чтобы появиться на свет. А Мартину даже и еще больше. Вот три года назад, когда она рожала Генриетту, меня с ней не было, так что я не знаю.

Все они продолжали относиться к Лоррейн, леди Феннер, как к члену своей семьи. Собственной семьи у нее не было, кроме отца-затворника. И разумеется, Сьюзен, которой исполнилось уже десять лет, действительно была их кровной родственницей.

Но в три раза дольше — это двенадцать часов. Анджелина рожает уже шестнадцать, и это считая только с того момента, когда она ему об этом сказала.

— Наверное, я поднимусь наверх, — пробормотал он.

Пару раз он все-таки поднимался, несмотря на запрет, хотя в спальню, конечно, не заходил. В последний раз это было полтора часа назад. Он выдержал два круга тяжких стонов Анджелины и позорно сбежал.

— До чего бесполезные существа мы, мужья, — посетовал Эдвард вслух.

Мать улыбнулась, встала, подошла к нему и крепко обняла.

— Вы так долго ждали этого ребенка, ты и Анджелина, — сказала она. — Подожди еще часика два. Она сильная женщина, и она так радовалась этим родам, Эдвард. Конечно, она была счастлива с самой вашей свадьбы — всегда веселая, всегда улыбалась, всегда была полна энергии. Но с годами я стала замечать в ней затаенную печаль. Она очень хотела ребенка.

— Я знаю. — Эдвард тоже обнял мать. — Она всегда говорила… мы оба говорили, что нам хватает друг друга. И мне в самом деле хватало. Мне плевать на продолжение рода — прости, мама. Но вот Анджелина для меня очень важна. Не знаю, как бы я смог жить без нее.

И все же он тоже испытывал эту затаенную печаль. Ему никогда не хотелось, чтобы их семья была бездетной.

— Будем надеяться, — сказала мать, — что тебе не придется жить без нее, по крайней мере, еще очень долго. Давай выпей свой чай, и я налью тебе еще чашку, пока ты ешь лепешки.

Но прежде чем они успели сделать шаг к камину и подносу, дверь распахнулась и в комнату влетела Альма, раскрасневшаяся, взлохмаченная и очень счастливая.

— Эдвард! — воскликнула она. — У тебя дочь! Пухлое и крохотное создание — странно, у Анджелины был такой огромный живот! — и с отличными легкими. Она возражает против своего появления на этот свет, проявляя при этом типичный для всех Дадли отвратительный характер — спешу добавить, это слова Анджелины. Мои поздравления, брат! Через десять минут можешь подняться наверх. К этому времени ее искупают, запеленают и ты сможешь ее подержать.

И она исчезла, захлопнув за собой дверь.

Слова Анджелины. Значит, она жива! Она благополучно родила и осталась жива!

И у него есть дочь.

Эдвард прижал ладонь к губам, но это не помогло. Слезы текли из глаз, а не изо рта.

У него есть дочь, и Анджелина жива.

— Мама! — Эдвард снова ее обнял. — Я стал отцом! — Как будто он был единственным мужчиной на земле, сумевшим добиться подобного поразительного результата. — И у нее характер Дадли, — добавил он. — Да поможет мне Господь, она заставит меня поплясать.

Мысль показалась ему такой тревожащей, что он захохотал.

— Ну, теперь, — отозвалась мать, — ты можешь наконец расслабиться. Выпей чаю и съешь хотя бы одну лепешку, прежде чем поднимешься наверх.

Он послушался, чтобы угодить ей, хотя меньше всего ему сейчас хотелось есть и пить, и взлетел наверх через две ступеньки задолго до того, как истекли десять минут.

Альма вынесла ему младенца. Входить пока нельзя, сказала она, потому что детское место немного задерживается, а Анджелина хочет, чтобы ее сначала привели в порядок, а уж потом увидеть мужа.

И положила ему на руки сверток, такой легкий, что вообще ничего не весил. Но он был теплым, и это, вне всякого сомнения, было самым ценным его достоянием за всю жизнь. На мгновение Эдвард даже задержал дыхание, боясь его уронить.

Его дочь была плотно завернута в белое одеяльце. Он мог видеть только ее головку, поросшую влажным темным пухом, и ее личико, красное, как будто помятое, красивое до невозможности. Она плакала, точнее, негромко сердито мяукала.

Пока Альма не скрылась за дверью спальни, Эдвард держал малышку на сгибе локтя, но потом передвинул сверток так, чтобы его правая рука оказалась у нее под головкой, а левая — под остальным тельцем, и легонько приподнял ее, поднеся поближе к лицу.

Его дочь!

— Ну, малышка, — произнес он, — вот как оно тут все устроено. Ты можешь закатывать скандалы, сколько твоей душеньке угодно, папе это совершенно все равно. Тебя любят, милая, и так будет до моего последнего вздоха. Ты еще узнаешь, что, когда речь идет о тех, кого твой отец любит, его воля бывает непреклонна. Так что давай, становись членом семьи.

Она перестала плакать. Веки чуть-чуть приподнялись, и из узких щелочек на него глянули мутноватые голубые глазки. Губки сложились в букву «О».

— Вот именно, — улыбнулся Эдвард.

И пока они наслаждались этим молчаливым согласием, послышался плач новорожденного — сначала только негодующий писк, а потом настоящий протест.

Эдвард изумленно уставился на дочь, которая молча смотрела на него.

И тут дверь спальни резко распахнулась, и оттуда выглянула Альма.

— О, Эдвард, — воскликнула она, — у тебя сын! Это был не послед, а второй ребенок. Теперь-то мы поняли, почему у Анджелины был такой огромный живот. Дай нам еще пять минут, и можешь войти.

Дверь захлопнулась так же резко, как распахнулась.

Ошеломленный Эдвард уставился на дочь, которая, как ни странно, ничуть не выглядела удивленной.

— Ну, малышка, — произнес он через несколько мгновений дрожащим голосом, — похоже, теперь у тебя есть брат, а у меня — сын.

И наследник.

Кажется, последние несколько часов Анджелина находилась на грани изнеможения и уже готова была перешагнуть эту грань, собственно, уже сделала бы это, если бы не боль, куда более мощная, чем слабость, и бесконечный позыв тужиться, пересиливший все остальное.

Это казалось ей таким несправедливым. Ребенок родился… когда? Вечность назад. И она подумала, что все закончилось. Никто не предупредил ее о последе и о том, что это будет тянуться вечно и будет так же больно, как сами роды.

— Потужьтесь еще разок, миледи, — сказал доктор в пятитысячный, наверное, раз.

Излишние слова. У нее просто не было выбора, хотя всякий раз она надеялась, что это последний, что у нее просто не осталось сил тужиться. Она хотела спать. Никогда в жизни она ни о чем так не мечтала. В самые тяжелые моменты она даже хотела умереть, но сейчас об этом не могло быть и речи. Ее дитя родилось. У них есть дочь, у нее и Эдварда, и теперь никакого умирания, несмотря на боль и изнеможение.

Нет уж, она не умрет. И не поддастся боли и усталости. Анджелина собрала остатки сил, которых вроде бы не было всего несколько минут назад, и изо всех сил натужилась. И была вознаграждена нахлынувшим на нее чувством освобождения, краем уха отметив пораженный голос врача.

— О Боже! — воскликнул тот. — Еще один!

А следом громко заплакал ребенок. Анджелина открыла глаза — посмотреть, что случилось с ее дочерью, ведь она думала, что Альма отнесла ее к Эдварду. Но из рук врача вниз головой свисал еще один младенец, с тельцем, покрытым слизью, и беспомощно размахивал ручками.

— У вас сын, миледи, — сказал доктор. — Мне еще никогда не доводилось принимать близнецов. Я понятия не имел, с чем столкнулся.

Знай она заранее, что он такой неопытный, сильно бы разнервничалась.

Анджелина протянула обе руки, и он положил младенца, все еще покрытого слизью, ей на живот. Она подсунула одну руку ему под головку, другую под попку и с наслаждением ощутила его тепло, а потом сиделка забрала его, чтобы искупать и запеленать.

Негодование по поводу появления на свет прошло, и младенец замолчал. Волосики у него будут светлыми.

— О, это Эйлсбери, — сказала Анджелина.

И сердце ее так переполнилось любовью, что она испугалась, как бы оно не лопнуло. И еще страстным желанием снова взять на руки дочь. И увидеть Эдварда.

Она мать, причем сразу дважды. А он отец. После всех этих лет! Семи долгих лет.

Она неохотно опустила руки, когда сиделка забрала младенца, и почти заснула, пока сиделка что-то еще с ней делала, Бетти мыла ее, перестилала постель, а Альма переодевала в чистую ночную рубашку и причесывала.

Анджелина с трудом очнулась, когда маленький молчащий сверток — ее сына — положили ей на сгиб локтя, а Альма открыла дверь и вошел Эдвард, державший на сгибе своего локтя точно такой же сверток.

Он подошел к кровати и осторожно сел на край, не отводя от нее взгляда.

— Анджелина, — спросил он, — как ты себя чувствуешь?

— В жизни не чувствовала себя лучше.

Она улыбнулась мужу и посмотрела на личико дочери, пока Эдвард всматривался в личико сына.

Он положил свой сверток на сгиб локтя Анджелины и взял в руки второй, поднес его близко-близко к своему лицу и долго молча смотрел на него.

— Добро пожаловать, сын мой, — произнес наконец негромко Эдвард и улыбнулся с такой нежностью, что сердце Анджелины чуть не растаяло. Эдвард взглянул на нее: — Если бы кто-нибудь час назад сказал мне, что можно любить двоих детей одинаково и так сильно, я бы ответил, что это невозможно. Но ведь это возможно, правда?

— Да. — Анджелина покачала головой. — Любовь бесконечна. А у тебя теперь есть наследник, Эдвард.

— Да. — Он снова по очереди посмотрел на обоих младенцев. — Но что еще важнее, у нас с тобой есть сын и дочь. И не обязательно в таком порядке. У меня имеется сильное подозрение, что малышка Мэдлин ни за что не позволит Мэтью забыть, что она старшая.

— И мы сможем использовать оба имени, — добавила Анджелина.

Леди Мэдлин Мэри Элизабет и Мэтью Джеймс Александр, виконт Лиезон. Величественные имена для двух новых крохотных представителей человечества.

— Анджелина, — произнес Эдвард, чуть наклонившись к ней, — спасибо тебе.

Она улыбнулась, хотя даже это простое действие оказалось утомительным.

— Я так тебя люблю! — сказала она.

Эдвард погладил ее по щеке, наклонился и нежно поцеловал в губы. Говорить ничего не потребовалось, за него все сказали семь лет брака.

Некоторые утверждают, что уже за первый год из семейной жизни исчезает весь блеск, а за семь лет умирает все, кроме уз юридических и церковных.

Анджелина не решилась бы сказать, что сейчас она любит Эдварда больше, чем семь лет назад — или он ее. Сказать так значило бы оскорбить чувства, которые они испытывали друг к другу, венчаясь. Но чистая правда, она любит его так же. И еще правда то, что их любовь стала глубже. Теперь она знает о нем почти все, что один человек может знать о другом. Почти — потому что, разумеется, невозможно знать человека насквозь, а если бы и было возможно, вряд ли бы ей этого хотелось, потому что всегда должно быть что-то новое, то, что удивляет и восхищает.

Даже она не предположила бы, что у Эдварда на глазах будут слезы, когда он станет смотреть на своих детей, переводя взгляд с сына на дочь и обратно.

И, конечно же, никто на свете не знает его так хорошо, как она. Для всего мира это послушный долгу, спокойный, довольно скучный человек. Для его семьи — человек теплый, любящий и послушный долгу. И только одна Анджелина знает глубину и силу страсти, которые вспыхивают в нем, когда он остается наедине со своей женой. Своей тайной любовницей.

Она никогда не переставала ею быть. Жена может быть существом скучным, муж тоже.

Любовники бесконечно возбуждают друг друга.

Правда, сейчас об этом возбуждении даже думать трудно, так она устала. Может быть, позже…

Малютку Мэдлин убрали с ее руки. Анджелина открыла глаза и увидела, что дочь на руках у Эдварда, а сиделка держит Мэтью.

— Спи, — сказал Эдвард. — И это приказ.

Анджелина сумела сделать еще одно усилие и улыбнуться.

— Да, милорд, — ответила она и заснула даже раньше, чем договорила.

Content

Мэри Бэлоу
Рано или поздно

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог