Евгений Анташкевич

33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине

Лёгкой жизни я просил у Бога:

«Погляди, как мрачно всё кругом».

Бог ответил: «Погоди немного,

Ты ещё попросишь о другом».

Вот уже кончается дорога;

С каждым годом тоньше жизни нить:

«Лёгкой жизни ты просил у Бога,

Лёгкой смерти надо бы просить!»

И. Тхоржевский

После окончания работы над дебютным романом «Харбин» у автора осталось неиспользованным много впечатлений и материалов о событиях и людях в китайской столице русского рассеяния.

Судьба главного героя «33 рассказов» русского поручика Сорокина похожа на штормовое море, в котором выжить было так трудно, что временами почти невозможно. Он терял близких, терялся сам, потом невероятным образом оказывался на поверхности. Об этом можно писать многотомные произведения, и они написаны – мемуары есаулов, штабс-ротмистров, полковников и генералов, статских советников, гласных городских дум и присяжных поверенных, дневники их жен; переработанные и осмысленные их детьми – разные по стилю, похожие в одном, – все они прошли через самую большую в истории русского народа беду – изгнание и утрата Родины. Они были солдатами проигравшей империи. А может быть – империй.

Их победили…

Если Бог даровал жизнь, надо жить.

И.И. Штин

Посвящается моей дочери Анастасии

Пролог

Встреча

Михаил Капитонович опёрся правым боком о прилавок и смотрел на полки с пирамидами банок с красной икрой, крабами и горбушей. Под нижней полкой на полу стояли липкие даже на взгляд и пыльные стеклянные бутылки с подсолнечным маслом; видимо, когда их перевозили или в ящиках перекидывали с борта на прилавок, какая-нибудь разбивалась, обливала остальные, а потом они пылились от долгого стояния.

Уже больше года Михаил Капитонович ходит в эту орсовскую лавку и помогает хозяйке разгружать товар. Он наизусть знает драные коробки с «Беломором», мятые консервные банки, пятикилограммовые брикеты в вощёной бумаге с леденцами-«подушечками», пыль от макарон и дорожки просыпанной из худых мешков муки, но он так и не понял, почему бутылки с подсолнечным маслом, когда бы ни привезли новый ящик, всегда были липкие и пыльные. Особенно его раздражали промасленные полупрозрачные этикетки на них, с расплывшимися, почти неразличимыми жёлтыми головами подсолнухов. А Светлана Николаевна, продавщица и фактическая хозяйка этой лавки поселкового отдела рабочего снабжения, не могла на них нахвалиться: мол, а на материке как разливали масло по бидонам, так и разливают, а тут что-то новенькое, что-то, что так редко происходит в этом далеке. С другой стороны, правда, не уворуешь, но зато – оригинально, и это её радовало.

– А не забыли, завтра у вас именины, – тихо и скромно, глядя из-под русой чёлки, произнесла Светлана Николаевна, заворачивая и укладывая в авоську брусок только что отрезанного, похожего на солидол яблочного мармелада. Сказав это, она положила в авоську банку икры, банку горбуши, кирпич серого хлеба и бутылку водки; бутылку обтёрла чистой тряпицей и дунула на коричневую сургучную головку.

– Не забыли?

«Отчего же я должен забыть?» – подумал Михаил Капитонович.

Светлана Николаевна, не отводя от него глаз, оторвала кусок обёрточной бумаги, свернула из него кулёк, посмотрела в сторону стоявшего позади Михаила Капитоновича мужчины, потом присела за прилавком и стала что-то накладывать в кулёк. Михаил Капитонович услышал сухой шелест: «Свежий лук! Это по-царски!» Он положил на стол мятые деньги и брякнул в тарелочку всю мелочь, которая была у него в кармане. Светлана Николаевна отсчитала сдачу, он взялся за плетёные ручки авоськи и тоже оглянулся на мужчину за спиной. Мужчина зашёл в лавку через несколько минут после него, встал к прилавку и, пока Светлана Николаевна обслуживала Михаила Капитоновича, молча стоял и осматривал полки с продуктами. Михаил Капитонович видел его в посёлке первый раз.

«Командированный или такой же, как я?» – подумал он, но внешний вид вошедшего не подтвердил его догадок. А он его и не разглядывал, особенно было нечего: мужчина был одет в старый, поношенный серо-коричневый пиджак и заправленные в кирзовые сапоги гармошкой городские брюки, на воротнике пиджака белел отложной сатинетовый воротник сорочки, а на голове сидела скошенная на правый висок серая кепка.

– Так не забыли?

– Нет, нет, Светлана Николаевна, завтра приходите! А сыру не привезли? – спросил он.

– Не привезли, Михал Капитоныч, хотя… – она кивнула на стоявший на столе под нижней полкой чёрный телефонный аппарат с перекрученным проводом, – я каждый раз заказываю, что в списке написано, – и она показала на прикнопленный к ребру полки листок бумаги, на котором под синюю копирку был напечатан какой-то вертикальный список, – я заказываю, а они чё привезут, то и привезут, но завтра обещали.

– Это было бы кстати! А вы приходите! – ещё раз повторил ей Михаил Капитонович, приподнял шляпу и повернулся к двери. Светлана Николаевна смотрела на него, пока он не скрылся за дверью, после этого перевела взгляд на мужчину.

Михаил Капитонович вышел на крыльцо и шагнул на мосток, тот сыграл своим дальним концом и ударился о следующий мосток. В посёлке эти мостки называли «трату…», «троту…», глядя на лежащие три длинных серых доски, сбитые снизу тремя короткими, Михаил Капитонович, как всегда, додумал: «…арами». Такими мостками-«тротуарами» были вымощены улицы посёлка.

Несколько лет назад, когда Михаил Капитонович ещё сидел придурком в канцелярии, кум, чувствуя в нём родственную душу и зная из следственного дела биографию зэка́ «Сорокина М.К.», как-то рассказал, что, когда ездил в управление на совещание по реабилитации, начальники показали дело на трёх страничках. На первой страничке в правом верхнем углу была написана резолюция: «Такого-то и такого-то (имярек), раз… (перечеркнуто), рас… (перечеркнуто), вбыть к ё…ной матери!» Кум по этому поводу недоумевал: мол, какой неграмотный народ работал в 30-х годах в НКВД. Сам же он гэкал на суржике и не мог выговорить слово «рекогносцировка»: у него получалась «рэйганасцироука», а его коллеги не знали твёрдо, как правильно писать: «тратуар» или «тротуар». Это была одна из великих магаданских загадок. А мужик – кум – в общем-то был добрый, на зэков орал громко, но не бил больше трёх раз в одно и то же место. Михаила Капитоновича он ни разу не ударил вообще. Всё-таки чувствовал в нём родственную душу.

– Михал Капитоныч! – вдруг услышал Сорокин за спиной. Он вздрогнул. «Михал Капитонычем» здесь его могла назвать только Светлана Николаевна, но голос за спиной был мужской. Он не стал оборачиваться.

Как он не любил этот новый русский язык. Он столкнулся с ним в сентябре 1945 года, сразу, как только попал в СССР, и всегда после этого старательно избегал разговорных сокращений в именах и отчествах и таких слов, как «зона», «хозяин», «зэк» или «зэчка», «кум». В особую ярость его приводило слово «вертухай». Это было так по-советски. А интеллигентные люди, которые отбывали вместе с ним, из советских же, пользовались этой лексикой, и даже с некоторым шиком. Его это раздражало. Для него, профессионала, «зона» была тюрьмой, «хозяин» – начальником тюрьмы, «кум» – опером в тюрьме, «зэк» и «зэчка» были заключенные, а «вертухай» – просто надсмотрщик. Поэтому, когда он услышал за спиной «Михал Капитоныч», он вздрогнул, неприязненно пожал плечами, но не обернулся и ступил на следующий мосток.

– Михаил Капитонович! – Сейчас его имя и отчество были произнесены правильно. Он обернулся.

На крыльце орсовской лавки стоял мужчина, в одной руке он крепко держал блестящую натёртую ручку не зэковского, не фанерного, а настоящего фибрового чемоданчика, а в другой смятую советскую кепку с переломленным козырьком.

Михаил Капитонович приподнял шляпу:

– Чем могу?..

Мужчина шагнул на мосток, тот у него под ногами сыграл так же, как несколько секунд назад сыграл под ногами у Михаила Капитоновича.

– Вы ведь Михаил Капитонович Сорокин? Я не обознался?

Сорокин коротко кивнул.

– А я Гога! Гога Заболотный, вы меня не помните?

Они сидели на берегу неширокой, быстрой, с каменистым дном речки под названием Таска́н. В полусумраке началоиюльской северной белой ночи на поверхности струящейся воды были видны волны, кручёными нитями расходившиеся от барашка белой пены в том месте, где из воды выглядывало первое, самое большое кольцо морду́ши.

– Ну что, проверим ещё раз, если что заплыло, чистим и кидаем в ведро? – спросил Михаил Капитонович.

– Я почищу, – ответил Гога.

– А остальная у нас уже чищеная и только и ждёт своего часа!.. Подбросьте травы посуше и свежей, вон люпинов нарвите, пусть дымят, а то комары не дадут покоя!

Гога встал, поднялся к дороге и стал резать ножиком высокие, похожие на пирамидки, сплошь усыпанные мелкими сиреневыми цветами люпины.

– Хватит? – крикнул он и поднял в руке похожую на букет охапку.

– Рвите, рвите, лишним не будет, или режьте, если есть чем…

Михаил Капитонович разулся, снял брюки и пошёл к реке. По плоской, гладко отполированной гальке он дошёл до глубокого места и поднял мордушу. В ней трепыхались помельче штук пять хариусов и покрупнее три ленка; он подтащил за большое кольцо мордушу ближе к берегу и по одной перекидал рыбу.

– Вы там во́зитесь с травой, пока бросьте это, идите чистить, и можно ставить уху.

Гога нарезал ещё такую же охапку, вернулся и всю бросил в огонь.

– Экий вы какой расточительный, – распрямляясь от мордуши, сказал Михаил Капитонович. – Надо подбрасывать понемногу, тогда надольше хватит. Вы те, что сверху, отложите, пока не загорелись, и давайте-ка начинать, а то мои именины уже настали.

Гога, Игорь Валентинович Заболотный, прихватил обеими руками лежавшие сверху и уже подпускавшие из-под себя дымок люпины и отбросил их в сторону. Он распрямился, вытер о штанину нож и пошёл на берег, где на гальке била хвостами выловленная рыба.

– Я, знаете ли, Михаил Капитонович, всего несколько лет назад, когда удавалось поймать такого красавца, – он взял под жабры и поднял самого большого ленка, – ел их живьём, не чистя и без соли.

Михаил Капитонович оттащил мордушу обратно и придавил кольцо тяжёлым камнем ко дну. Потом прошёл вдоль неё и проверил, придавлен ли её конец. Оттуда ответил:

– Самое верное средство от авитаминоза, а наличие соли – это уже кулинария, знаете ли! Но сейчас у нас всё есть – и соль, и даже перец.

– Светлана Николаевна?

– Она, хвали её Господь! – Михаил Капитонович выбредал из воды, он вышел на сухое, уселся на береговую гальку и стал надевать носки. – Если бы не она… – кряхтя, сказал он.

– А который час? – спросил Гога и глянул на серое нетемнеющее небо.

– Уже половина первого, поэтому я и сказал, что мои именины уже настали.

Гога почистил ленков, ополоснул и положил в кипящую воду, потом то же сделал с хариусами и вопросительно посмотрел на Михаила Капитоновича.

– Соль вон в кульке, видите, рядом с кошёлкой, из газетного листа, там же несколько листиков лаврентия…

– А лаврентий, Михаил Капитонович, в данном случае пишется с большой буквы или с маленькой? – Глаза у Гоги смеялись.

– Господь с вами, шутить изволите, в этом слове букв вообще никаких нет, одни звуки.

– Ну да, ну да! – Гога с ухмылкой бросил в ведро несколько ложек соли и лавровый лист.

– Да вы там особо ложкой не шурудите, рыба нежная, закипит, и минут через пять снимайте с огня!

Михаил Капитонович оправил брючины и потопал сандалями.

– Пойду глушану разок.

Он пошёл по берегу вверх по течению, по дороге выбрал большой камень, прошёл с ним ещё несколько шагов, поднял и с силой бросил в воду. Камень упал, поднял брызги, брызги тоже упали, и круги на воде вытянулись в овалы и через несколько метров пропали.

– Тут яма, они тут хороводятся.

Он вернулся и сел у костра.

– Они стоят в яме, а сейчас, несколько оглушённые, уже плывут в нашу мордушу. Если не хватит, можно будет ещё.

Гога снял с костра закопчённое ведро и отнёс его на гальку ближе к воде.

– Жаль, нет крышки, сейчас бы минут за десять натянуло, и был бы дух на всю округу.

– И так натянет, хотя крышка была бы кстати, сейчас туда мошки́ и комара набьётся, – сказал Михаил Капитонович и разрезал пополам большую луковицу. – А вы картошку бросили?

– А как же, в первую очередь! Тоже Светлана Николаевна?

– А кто же ещё? Если вы не всю бухнули в ведро, можно будет запечь! Как вы относитесь к печёной картошке?

– Спрашиваете, я же кострово́й!

– Бойскаут?

– Ну, почти! У нас в гимназии Христианского союза молодых людей не было… – На Гиринской?

– Нет, но близко, на Садовой, почти угол Ажихейской, не было бойскаутов, было «кострово́е братство».

– По сути то же самое…

– Конечно! Так для нас летом не было вкуснее ничего, чем печёная картошка. До сих пор её вкус не могу забыть.

– Сейчас вспомним, ушицы похлебаем и вспомним вкус печёной картошки!

Гога отошёл от костра, открыл чемоданчик и достал бутылку водки.

Михаил Капитонович посмотрел и сказал:

– Начнём с моей! – И он вынул из авоськи стеклянную флягу в толстом кожаном чехле.

Три или три с половиной часа назад, когда Сорокин вышел из орсовской лавки перед самым её закрытием и направился домой, его окликнул мужчина лет сорока – сорока трёх и сказал, что он Гога Заболотный. Михаил Капитонович узнал его не сразу, а когда узнал, удивился.

В конце позапрошлого года Михаил Капитонович Сорокин освободился из заключения, получил справку, съездил в Магаданское управление Колымлага, и там ему выдали его вещи, в которых он был арестован в Харбине в августе 1945 года. Такая сохранность его удивила, но он почти всё выкинул, кроме шляпы. Шляпу оставил. Потом, не зная, что делать и как поступить, ехать или не ехать на материк, он решил, что надо сначала привыкнуть к воле, и поехал в глубь Магадана. Одиннадцать месяцев назад он приехал сюда, в посёлок Эльге́н, который стоял на самом краю обжитого людьми и лагерями магаданского пространства; пришёл к бывшей начальнице оперчасти располагавшегося в посёлке до расформирования женского лагеря, подал ей справку и обратился с просьбой разрешить на какое-то время остаться. Его расчет был таков: на материке у него никого нет, и он никого не знает, поэтому он поживёт тут, где ему всё знакомо: и люди, и климат, и порядки; а потом решит, что делать дальше. Так ему посоветовал его знакомый, отбывавший срок известный в СССР эстрадный певец Вадим Алексеевич Козин, – после освобождения остаться «на Магадане». Эта идея постепенного вживания пришлась Сорокину по душе, и он решил не торопиться. Прежде чем куда-то ехать, а ему были запрещены для проживания семнадцать городов, в том числе и его родной Омск, надо было узнать, как эта страна и этот народ живёт на воле. Как советские люди жили в неволе, он знал.

Бывшая начальница оперчасти, а ныне председательша поселкового совета ничуть не удивилась, видимо, таких, как он, боявшихся или опасавшихся малознакомой свободы, было немало, и разрешила, а под жильё отвела брошенную избу на окраине посёлка. Наверное, у неё в голове была ещё одна мысль: основу посёлка составляла недавняя женская зона, в ней содержались родственницы «врагов народа», и сейчас Эльген был населён в основном женщинами. На вид Сорокину было никак не дать его пятидесяти семи лет, да ещё располагала его интеллигентность, а может быть, холостая председательша имела в виду что-то ещё, да промолчала.

После расформирования лагеря посёлок Эльген опустел, почти все «врагини народа» разъехались, остались только те, кому было некуда ехать, да те, кто прижился. Такой или почти такой была заведующая лавкой ОРСа Светлана Николаевна Семягина, совсем даже не врагиня, а то ли жена, то ли вдова – то ли начальника лагеря, то ли заместителя начальника лагеря. После ликвидации зоны муж исчез, потому что опасался, что «порвут», и пропал. По крайней мере, Светлана Николаевна за всё время не получила от него никаких известий. Она стала заходить в избу Михаила Капитоновича, он же к ней не зашёл ни разу – посёлок был слишком маленький.

Гога взял фляжку.

– Какая! – сказал он. – Знатная!

Белёсость ненаступавшей ночи позволила ему разглядеть, что фляжка была сделана из очень толстого стекла, поэтому она была тяжёлая; и до середины обтянута двумя половинками кожи, сшитыми тонким шёлковым шнуром, стежками, которыми шьют английские сёдла.

– Хороша!

Михаил Капитонович взял фляжку, вынул пробку и попросил Гогу, сидевшего ближе, достать из авоськи завёрнутые в газету стаканы. Он налил.

– Ну что, приступим?

– С именинами, Михаил Капитонович!

– За встречу!

Они выпили и закусили свежим луком, нарезанным четвертинками.

– Как же не хватало вот этого там, – сказал Гога и кивнул на север.

– А вы где отбывали? – спросил Михаил Капитонович.

– В Сусума́не…

– Тогда там! – И Михаил Капитонович кивнул на запад. – Мыли золото?

– Нет, сначала долбал шурфы, а потом, когда прислали американскую драгу, меня, наравне с вольняшками, определили механиком. Все механизмы-то были американские, а я по образованию инженер-электромеханик… – Закончили?..

– Харбинский политехнический!

– Понятно! – Михаил Капитонович отгрыз от четвертинки луковицы и окунул ложку в уху. – Горячая ещё. – И он стал на неё дуть. – Подбросьте, если не трудно, в огонь травы.

Гога встал и бросил в костёр охапку уже подвявших люпинов.

– А вы? – спросил он.

– Я-то? – Михаил Капитонович снова налил. – Я тоже в Сусумане, только у нас был специальный лагерь, особый, очень маленький, на один барак. Нас сидело человек сто – сто пятьдесят, разных пособников, карателей, полицейских и так далее.

– А-а-а, – протянул Гога, – понятно, это про вас рассказывали, что вас там чуть ли не каждый день расстреливали.

– Да нет, это всё фантазии. Небось уголовники стращали?

– Ну а кто же ещё?

Они выпили, хрумкнули луком и стали ложками выбирать куски сварившейся рыбы.

– Тяжело было? – спросил Гога.

– Нет! Только когда отправили на шурфы́, как вас, там пришлось тяжело, а в основном мы все давали показания, двух лет хабаровских подвалов им не хватило.

– Вы тоже были в Хабаровске?

– Да! А кто из нас его миновал? Сначала год в сумасшедшем доме…

Гога посмотрел на Михаила Капитоновича.

– Да, Игорь Валентинович, в сумасшедшем доме. – Михаил Капитонович отрезал горбушку хлеба. – Вам тоже горбушку?

– Давайте, хлеб свежий. Здесь пекут?

Михаил Капитонович кивнул.

– Я, как вам сказать, в общем, лишил жизни одного хама.

При довольно звероватых обстоятельствах…

Гога перестал жевать и с полным ртом глядел на Сорокина.

– …когда убил этого советского предателя – энкавэдэшника Юшкова, его ещё японцы звали комкором или комбригом, не помню уже, про него много писали, что он убежал от кровавого Сталина. Так я действительно слегка… – разламывая отрезанный кусок, сказал Михаил Капитонович и повертел раскрытой ладонью у виска, – как бы был не в себе, но меня не шлёпнули! Этот Юшков был для них очень нужной персоной, они хотели знать о нём всё, а лучше заполучить его живьём, а я нарушил их планы. Поэтому они привели меня в порядок, в дурдоме, а потом посадили в камеру.

– Понятно!

– В камере я им всё рассказал, а чего было таить? – Михаил Капитонович посмотрел на небо. – Уже часа два! Ничего? Не засыпаете?

– Нет, нет, что вы? Тем более у нас есть вторая!

– Вторая – это хорошо! Ну вот! А потом сюда! И снова – давать показания, даже в Магадан несколько раз возили! И так нас всех, кто там сидел! – Михаил Капитонович помолчал. – А народ там был со всего периметра Советского Союза, хотя в основном с запада, особенно с Украины.

– Да, – подтвердил Гога, – у нас таких тоже было много: и хохлов, и прибалтов, да и русских достаточно.

– Я был единственный такой грамотный, поэтому начальник оперчасти… – Кум!

– Не люблю этого слова. Начальник оперчасти взял меня к себе в канцелярию, так что сиделось ничего себе. Не злой был мужик, по фамилии Казюра Николай Алексеевич, и еда была, и тепло было, иной раз мог и водки налить, так что жаловаться – Бога гневить.

– А за что вы этого…

– Юшкова? – Михаил Капитонович снял шляпу и отмахнул ей от ведра комаров. – Наглый был, попросту говоря – хам. Хотя, в общем, погорячился я; он предлагал вместе бежать из Харбина на юг, от Красной армии, и так и надо было сделать. Сейчас бы стаптывал толстую подошву на американских башмаках, а не отгонял комаров от ведра с ю́шкой, а я его убил. А с другой стороны – туда ему и дорога, хаму!

Михаил Капитонович дожевал луковицу, встал, помял в руках шляпу и сказал:

– Пойду-ка я наберу витаминов.

Гога вопросительно посмотрел на него.

– Дикого луку и чесноку.

– Хорошо, Михаил Капитонович, а я проверю мордушу.

Михаил Капитонович стал подниматься на дорогу, шляпу он держал в руках; на обочине перед тем, как перепрыгнуть через кювет, повертел её и поджал губы. Его шляпа-борсалино была очень старая, он помнил, что купил её в 1938 году, потом задавался целью купить другую, новую, но всегда чего-то не хватало, то времени, то денег, а скорее всего, не хватало цели, потому что на самом деле ему было всё равно, что за шляпа у него на голове. Удивительно было то, что за двадцать лет на ней осталась целёхонькой шёлковая лента. Она не оторвалась, не поползла, не сдвинулась, не потёрлась, только насквозь пропиталась потом, пот выступил круговой полоской, и эта полоска была как раз и навсегда проявленная тайнопись, которую уже было не закрыть, и не замазать, и не вырезать – всё равно проступит.

Минут через десять он вернулся к костру, неся в руках по пучку дикого лука и чеснока. Гога обил сургуч на второй бутылке, хряпнул её кулаком по донышку, зубами вытащил пробку и взял стакан.

– Дайте-ка мне бутылку, – попросил Михаил Капитонович.

Он взял бутылку, потом взял флягу и под улыбчивый взгляд Гоги перелил водку.

– Я, видите ли, из этой фляги выпил, если не соврать, цистерну хорошего виски и до сих пор, когда пью даже этот сучок, – он бросил бутылку рядом с недалеко лежавшей на траве первой, – всё равно, наверное, старая память подсказывает, во рту появляется привкус виски, однако давайте-ка займёмся ухой, пока она не стала ухой из комаров и мошки́.

– Давайте, – согласился Гога. – А я приехал сюда из Ягодного, так там в столовой слышал забавный анекдот…

– Отвык я от анекдотов, но если этот забавный, тогда…

Гога схлебнул из ложки уху с кусочком картошки и рыбы, откусил от горбушки и сунул в соль пучок дикого лука.

– Областной чукотский суд. Судят местного жителя – чукчу! Председатель суда задаёт ему вопрос: «А скажите, подсудимый чукча, чем вы занимались в ночь с октября по март?»

Михаил Капитонович секунду думал, потом хмыкнул, улыбнулся и посмотрел на серое небо.

– Да, забавно! Хороший анекдот, главное – не глупый и жизненный! А вам никогда не приходилось бывать на Крайнем Севере, там, где живут эти чукчи?

Гога отрицательно мотнул головой.

– А мне довелось. – Михаил Капитонович дожевал хлеб и тоже макнул в соль пучок лука. – Самый северный лагерь у них был на берегу Северного Ледовитого океана, поселок Певе́к, слышали о таком?

Гога кивнул.

– Меня привезли туда в начале ноября, году в пятидесятом, допросить одного американца, других переводчиков за дальностью места у них не нашлось. Так вот там я попал в самую настоящую полярную ночь. И скажу я вам, это была действительно ночь: чёрная, со звёздами, северным сиянием, красиво, но очень холодно и ветра. – Михаил Капитонович помолчал. – Вот там как люди выдерживали? Это для меня до сих пор остаётся загадкой. И – далеко! Безумно далеко! Только на самолёте туда и можно…

– Эх, сейчас бы увидеть летящий в небе самолёт, и можно было бы считать, что цивилизация всё же есть…

– А вы давно видели самолёт? – хмыкнул Михаил Капитонович.

– Самолёт? – Гога зачерпнул ухи. – Самолёт в последний раз я видел в августе сорок пятого, точнее, самолёты. На них в Харбин прилетели советские десантники, которые взяли город и арестовали японское командование.

Михаил Капитонович сдвинул шляпу на лоб, лёг на спину и потянулся всем телом.

– А как вы-то сюда попали, что за обстоятельства вынудили вас покинуть благословенный Харбин?

Гога допил каплю водки, которая оставалась на дне стакана, спросил у Сорокина разрешения, разлил из фляги, взвесил её на руке, полюбовался и положил.

– А давайте за благословенный…

Михаил Капитонович повернулся на бок и подпёр скулу кулаком.

– А давайте! Хотя когда-то я его люто и искренне ненавидел. – И он поднял стакан. – И всё же!..

– За Харбин! – сказал Гога и разом махнул. Он поморщился, прикрыл рот ладонью и сунул хлебную горбушку в соль. – Попал я сюда, Михаил Капитонович, по простоте душевной, по неопытности, по дури, по честности, даже не знаю, а вообще-то нас обманули.

Михаил Капитонович смотрел на Гогу и в ожидании ответа молчал.

– В начале сентября сорок пятого, в первых числах, вся городская знать была приглашена советским комендантом… – Вы тоже были знать?

– Отчасти! Я занимался молодёжными спортивными организациями, так сказать, входил сразу в несколько спортивных обществ, был в союзе мушкетеров, поэтому был в списках…

– Смерша?..

– Тогда мы об этом ничего не знали, но судя по всему – да!

– Что-то я слышал про эту историю, но как-то не верилось.

– Нам самим потом долго не верилось, наверное, потому, что мы-то их ждали… – Понятно!

– Так вот, пришло нас около двух тысяч, все по спискам: муниципалитет, правление жэдэ, управление жэдэ, банкиры, торговцы, ну, в общем, действительно самые известные люди, которые на тот момент жили в городе. Набралось если не две тысячи, то никак не меньше полутора, весь актовый зал южноманьчжурской дороги на Вокзальном. Все нарядные, кто-то с фляжечками, приглашали-то вежливо… Продержали в зале часа два. Никто к нам не выходил, а в один прекрасный момент открылась неприметная дверь и из неё вышел офицер, представился помощником коменданта города и стал приглашать по списку, прямо по алфавиту, по одному человеку, по два, самое большое по три. Мы, конечно, оживились, почти что выстроились, я был, поскольку фамилия на «З», чуть ли не в первых десятках. Я прошёл в дверь, потом был короткий коридор, а в конце открытая дверь, а за нею стоит солдат с автоматом. А когда я его прошёл и вышел во внутренний двор, меня подхватили, бегом почти донесли до открытого кузова грузовика и велели лезть в него. Там наши уже сидели, довольно много и плотно… Когда кузов заполнился, в него заскочили два вооружённых солдата, и через десять минут нас уже заталкивали в вагоны для перевозки скота. Через двое суток мы были в Маньчжурии, там стояли ночь на запасных путях; а первый раз нас покормили уже по эту сторону границы в Отпоре. Дальше вам всё знакомо: Хабаровск, порт Ванино, порт Магадан и так далее и тому подобное… История короткая, хотя, с учетом того, что прошло без малого тринадцать лет, – она же и длинная.

Михаил Капитонович долго молчал и жевал травинку.

– Да, я слышал об этом, не помню где и не помню от кого, но слышал. Правда, говорили, что были попытки сопротивления, даже вооружённого, побегов, чуть ли не массовых, что город был готов восстать…

– Чушь! Про город ничего не знаю, а только сидели мы в машинах и вагонах как мыши. Никто не пикнул. Настолько всё было сделано быстро, чётко, я бы даже сказал, не по-русски профессионально, мы очнулись, уже когда переехали границу между станцией Маньчжурия и станцией Отпор, то есть уже в СССР. Но и то, что значит – очнулись, просто поняли, что для нас настала другая жизнь! Сопротивление! Какое там?!

– Значит, не было сопротивления?

Гога хмыкнул, разглядывая фляжку.

– Не было, Михаил Капитонович! Не было никакого сопротивления.

– Забавно!

Гога поднял глаза.

– Забавно?

– Забавно, – подтвердил Михаил Капитонович. – Заманили вас, как вот эту рыбу в мордушу… – Только оглушили уже потом.

Они замолчали.

– А много харбинцев, – спросил Михаил Капитонович, – разделили вашу участь?

– Почему нашу? А вашу?

– Ну, я – особый случай! Я с ними боролся ещё в Гражданскую.

– Так многие боролись! Не знаю… по слухам…

Михаил Капитонович вздохнул:

– Вот именно что по слухам.

Гога играл фляжкой и разглядывал её.

– А откуда она такая? Я по коже вижу, что – старая.

– Считайте – старинная. Подарок.

Гога глянул на Михаила Капитоновича.

– Подарок леди Энн… А в Сусумане было много харбинцев? – поменял тему Михаил Капитонович.

– А расскажете? – кивнув на фляжку, спросил Гога, ещё раз взвесил её в руке и разлил водку.

– Расскажу. Потом. Так что с харбинцами?

– Я не встречал. Опять-таки по слухам, основную массу вывезли то ли на Урал, то ли за Урал.

– М-да! – промолвил Михаил Капитонович. – Горбушу откроем?

– Нет! – уверенно сказал как отрезал Гога. – После освобождения я наелся консервов во как! – И он провёл ребром ладони по горлу. – Лучше уж рыбку доедим, всё же свежая.

– Так остыла…

– Не страшно! Через пять минут она превратится в заливное, в желе, с детства любил.

– А как насчёт картошки?

– Вот это – давайте!

– Да уж! Раз обещано!

Они встали и пошли в разные стороны собирать выброшенные рекою на берег сухие дрова.

Фляжка

Поручик Сорокин под левой скулой почувствовал что-то твёрдое и попытался открыть глаза. Открылся только правый, и Сорокин увидел вертикально стоящий перрон. Он смотрел этим открывшимся глазом и не мог понять, как люди могут ходить по вертикально стоящему перрону, то есть он видел, что по перрону ходят люди как по вертикальной стене.

– Ваше благородие! – услышал он над головой. Он попытался пошевелиться и застонал от боли. В этот момент перрон опрокинулся, и оказалось, что люди ходят правильно. Он понял, что лежит щекою на льду и его кожа под левым глазом ничего не чувствует.

– Ваше благородие, вы живы? – Кто-то слегка тряс его за плечо. – Вставайте, чехи уже ушли.

При слове «чехи» Сорокин всё вспомнил. Он пошевелил руками, опёрся, его подхватили чьи-то другие руки и подняли.

– Иттить можете?

Он повернул голову направо, потом налево, рядом с ним стояли и держали его под руки фельдфебель Огурцов и ещё один солдат, фамилию которого он не помнил.

– Иттить можете? – повторил кто-то из них.

– Сейчас попробую, – просипел Сорокин и попытался шагнуть, но чуть не упал снова, потому что левая нога была немая.

– От же ж собаки! Человека чуть не убили!

Сорокин понял, что всё, что он слышал, говорил фельдфебель Огурцов.

Поддерживаемый с двух сторон и стоя на одной правой ноге, Сорокин снова огляделся: недалеко от него на перроне плотной группой стояли солдаты его полуроты. Он потёр скулу под левым глазом, она была немая, как нога…

– Ща мале́ха потрём вам скулу́ снежком, и она отойдёть, это даже хорошо, что на наледи лежали, фингала́ не буить! – Огурцов глянул на солдата и отпустил руку Сорокина.

Солдат крепче ухватил под другую руку, и Сорокин устоял. Фельдфебель бегом добежал до ограды платформы, зачерпнул двумя ладонями снег, вернулся и стал неистово тереть под глазом Сорокина.

– Чёрт! – вздрогнул тот. – Хоро́ш! – через несколько секунд произнёс он и спросил: – А где полковник?

– А полковника чехи с собой увели, да вона тама, за станцией пальба была, можа, и положили полковника…

– Не ходили искать? Может, ранен, не убит…

– Не ходили, ваше благородие, чехи, пока их, то есть наш, эшелон отходил, держали нас под пулеметами, а вона и следующий на подходе… Тика́ть нада!

Сорокин обтёр рукавом мокрую щёку.

– Обыщите вокруг станции, если расстреляли, не стали бы далеко уводить!

Фельдфебель сморщился, но подмахнул руку к папахе, позвал двух солдат, и они побежали кругом станционной постройки.

«Обманет, близко кругом обежит и доложит, что никого нет!»

Сорокин ещё раз протёр щеку, он стал её тереть сильно, и она начала гореть под грубым сукном шинели. Он увидел, что, как только что сказал Огурцов, по нечётному пути идёт эшелон и на паровозе рядом с кабиной на коротком флагштоке болтается красный флаг. «Этого ещё не хватало! Так быстро!» Он крикнул фельдфебеля, тот мигом выскочил из-за станционной постройки, как будто стоял там и только этого и ждал.

– Тикать надоть отседа, ваше благородие, из одной передряги сухими вышли, так, – он махнул рукой в сторону подходившего эшелона, – в другую попадём! Вона, на ихнем паровозе – флаг-то красный!

– А где ваше оружие?

– Эй. – Фельдфебель махнул солдатам, те расступились и открыли за собой несколько десятков составленных в козлы трёхлинеек. – Их оставили, а патроны все позабирали… – А с продовольствием?..

– Два мешка нашей же муки скинули да два короба с аглицкой тушёнкой, али ишо с чем, покеда не разобралися…

Сорокин не стал оглядываться: «Гляди не гляди, а больше, чем скинули, не будет!» Он стоял и думал.

– Тута, ваше благородие, и думать неча, до трахту, сказывали, с полверсты…

– Стройте людей! – приказал Сорокин и перекрестился.

«Что же, полковника так и бросим?»

Он глянул на приближающийся на паровозе красный флаг. – Айда, братцы! В какую сторону тракт? Кто знает?

– Так мы уж и разведку произвели, тама он! – протараторил Огурцов и махнул рукой.

Огурцов выдернул из плетня похожую на клюку кривую жердь и со словами: «Это вашему благородию навроде как третья нога будет» – сунул её в руки Михаилу Капитоновичу.

Через полчаса Сорокин с полуротой в растерянности стоял на обочине тракта. Фельдфебель опомнился первый, сначала он пошёл в одну сторону вдоль медленно движущегося обоза, потом вернулся и пошёл в другую, всё время что-то спрашивая у людей, которые сидели на санях.

– Ну вот, я всё и спознал, – сказал он, когда вернулся к поручику. – А вы, ваше благородие, Михал Капитоныч, снежком ещё скулу приложите, глядишь, синячища-та и вправду не буить. – Он нагнулся и прихватил пригоршню снега. – А то на трахте, я глянул, много барышень, хотя так все укутаны, что и не разглядишь. Одначе я разглядел.

Сорокин посмотрел на него:

– А что узнал? Как тебя по батюшке кличут?

– Михалычем, ваше благородие, Дмитрий я, Михайлов сын! А спознал-то… много спознал. Главное спознал – не ждали нас тута!

– Это понятно, что не ждали, – сказал Сорокин.

Фельдфебель глядел на него и лыбился. Сорокин больше чем за месяц пути впервые всмотрелся в него. Перед ним стоял ладный, крепко сбитый коротышка, с не сходящей с широкого круглого лица улыбкой и хитрыми глазками; смышлёный крестьянский сын. Весь путь он один командовал солдатами бывшего своего полуразбитого полка, снявшегося с Западного фронта ещё в сентябре семнадцатого и доразбитого где-то под Самарой и по непонятным причинам оказавшегося в отряде подполковника Каппеля. По непонятным, потому что когда Сорокин принимал полуроту, то выяснилось, что и сам фельдфебель, и почти все его солдаты были со Псковщины. Почему они оказались так далеко от своей родины, хотя в германскую воевали совсем недалеко, и зачем подались на восток, так и осталось невыясненным. Не до этого было.

«Да!.. – почему-то только сейчас об этом подумал Сорокин. – Не до этого было!»

Мимо них медленно двигался санный обоз, такой длинный, что казалось, он вытянулся до самого Владивостока.

Поручик Сорокин вместе с полковником Адельбергом приняли эшелон в четыре вагона в Ачинске, сразу же после мощного взрыва на станции, когда один из вагонов литерного с золотой казной – последний – сошел с рельс и Верховный приказал его отцепить, чтобы он не замедлял движения всего поезда, и прицепить к свободному паровозу с тремя теплушками. В них и находилась полурота фельдфебеля Огурцова.

«А надо бы выяснить!» – подумал Сорокин, крепче опёрся на «третью ногу», та острым концом пробила наст, Сорокин содрогнулся от боли в ноге и упал.

– Ну вот, ваше благородие, вы снова-ть в себя и пришли!

Сорокин открыл глаза. Он увидел над собой синее небо и по бокам чёрные и зёленые кроны деревьев, и ему показалось, что по небу между кронами проложена дорога. Синяя дорога неба с белыми облаками стояла на месте и не двигалась, а кроны деревьев по бокам медленно проползали.

– Как, однако ж, вас угораздило ногой-т свихнуться, прямо так и рухнули, чуть не под полозья, да спасибо добрым людям, что позволили…

Сорокин потряс головой и с трудом поднялся на локте. Рядом с санями полушёл-полубежал Огурцов.

«Ангел-хранитель он мой, что ли?» – вспомнив только что увиденное небо с облаками и разглядывая Огурцова, подумал Сорокин.

– …Штой-то на вас сегодня как падучая напала, ваше благородие, да спасибо добрым людям, – фельдфебель говорил, чуть запыхавшись, – што позволили на сани-то пристроить.

«И правда – падучая?»

Сани были с настилом без бортов, такие, на каких зимой перевозят стогами сено, поэтому они были плоские и широкие. Он попытался сесть, но нога сильно заболела в лодыжке, он сморщился и тихо застонал.

– Што с фами? Фам болно? – услышал он из-за спины.

– Вона и барышня за вас болеить, – на ходу лыбился фельдфебель. – Это всё она, она упросила вас взять на сани-то.

Сорокин не успевал соображать, кроме ноги у него ещё болела голова и саднила левая скула.

– Это его чехи заломали, когда их благородие за сабелькута схватился! Эт када нашего полковника заарестовали да к стенке повели.

– А как это – саломали?

Женский голос, который только что из-за спины услышал Сорокин, был с сильным иностранным акцентом, и он, преодолевая боль, попытался обернуться. В санях, заваленных в середине поклажей: котомками и мешками, – кроме него, из тех, кого он видел, сидело ещё пятеро закутанных как коконы людей. Сразу было непонятно, кто женщина, а кто мужчина и кто из них говорил с сильным акцентом.

– Как это – саломали? Мне интересно всё про русски язык.

Сорокину захотелось тряхнуть головой и избавиться как от наваждения, но тут в разговор снова влез фельдфебель.

– А вы, барышня, с откедава будете? – Он сказал за спину Сорокину, на ходу сделал шаг в сторону и отломил от ближнего куста ветку. – А заломали – это вот так! – сказал он и переломил ветку пополам.

– А, тепер понятно! «Саломал» значит ломал наполовину.

– Нет, барышня! Не ломал наполовину, а вот так. – И фельдфебель ещё раз согнул ветку, та хрустнула, но только надломилась. – Вот так и их благородие, он только надломился, а сам остался целёхонький!

Сорокин слушал разговор и не понимал, с кем и где ему можно вставить слово, и вдруг, неожиданно для себя, произнес низким голосом:

– А помолчи-ка ты, братец! – и подумал: «Тоже мне, ангел-хранитель!»

Огурцов после этих слов как-то ещё больше осклабился, захихикал, перешёл с полубега на шаг и немного отстал.

«Обидел, – подумал Сорокин, – ладно, потом извинюсь!» Он попробовал сесть удобнее, перетерпел боль в ноге и наконец-то смог повернуться. Рядом с ним, согнутыми коленями вперёд, сидела женщина, одетая в мужскую крытую шубу с поднятым воротником и поверх шапки замотанная белым пуховым платком. Она смотрела на Сорокина и, когда он повернулся к ней, поднесла палец к закрывавшему нижнюю половину лица платку и стянула платок под подбородок.

День был на середине, где-то ближе к трём часам пополудни, Сорокин вспомнил, что давно уже не сверялся с часами и вовсе про них забыл. Как это часто бывало в этой местности, в Предбайкалье, в это время дня морозы отпускали и заметно теплело. По его подсчетам, станция, на которой чехи забрали их эшелон, находилась в нескольких десятках вёрст не доезжая Иркутска.

Женщина смотрела на Сорокина и улыбалась.

– Вам ещё болно?

– Ещё да!

– Вас ранили? Как сказал этот солдат – саломали?

– Заломали, но не ранили, только я сильно ударился, ушибся, – сказал Сорокин и показал рукой на голову и ногу.

– Я вижю, у вас глаз… – она поискала нужное слово, – синий!

– Синяк. А что, видно?

– Немножько! Синьяк! Я с этот vocabulary… – Словарь! – подсказал ей Сорокин.

– Да, правилно, словар… совершенно незнакома… – А вы американка? Нет… англичанка!

– Да, я англичанка…

– Как же вы сюда попали? – Сорокин забыл про боль. – Это длинный история… – А как вас зовут?

– Меня зовут…

Сорокин видел, что женщина готова засмеяться, но сдерживается.

– Элеонора Боули. А вы?

«Мадам Энн», – подумал про себя Сорокин.

– А я поручик Сорокин, в смысле, извините, Михаил, можно просто Миша.

– Так, значит, вы поручик Мишя Сорокин, это птица есть…

Сорокин оживился:

– Да, есть такая птица, белая с черным, white and black bird… magpie…

– Yes, magpie! Do you speak English?

– Yes. I do!

– It’s good! Может быть, Мишя, перейдём на английски язык, я уже половина года не с кем говорить на английски, я боюсь, что я его теряю!

– С удовольствием, – ответил ей Сорокин по-английски. – У вас хорошее произношение…

– Спасибо… – Михаил хотел сказать «мадам Энн», но по-английски это не звучало, – мисс…

– Мисс Боули! – сказала она. – Вы джентльмен, Мишя, это всегда приятно, особенно в таком месте!

От неожиданной похвалы у Сорокина зарделись щёки и заныла разбитая скула.

– Что с вами случилось? На вас напали чехи? – спросила англичанка.

– Да, мисс Энн! Напали и отняли наш эшелон…

– Они такие противные, эти чехи, я тоже ехала в поезде…

– А как вы оказались на этих санях? Как вы вообще оказались здесь? – перебил её удивлённый Сорокин.

На лице Элеоноры Боули мелькнула странная улыбка, она придвинулась ближе и сказала:

– Меня считают какой-то шпионкой, потому что я всё время что-то записываю. Я их понимаю, они… – и она кивнула в сторону соседей по саням, – простые люди, едут со своими соплеменниками, и им непонятно, что тут делает иностранка, которая плохо говорит на их языке, – она придвинулась ещё ближе, обернулась и поправила мешок, на который опиралась спиной. – Я пыталась объяснить, что я журналист, корреспондент английской газеты…

Сорокин внимательно слушал её. – …«Таймс», лондонская «Таймс»… Сорокин кивнул.

– Русский язык я начала учить ещё в Лондоне, а потом в Петербурге, но вы ведь понимаете, что чужой язык можно учить всю жизнь, вот я и продолжаю, а они… – Она снова кивнула на соседей, которые смотрели на неё и Сорокина.

– Понятно, – сказал Сорокин, – я им всё объясню!

– Буду вам очень признательна!

– А всё-таки как вы оказались здесь?

Элеонора Боули немного помолчала. – Прямо из Петербургской ЧК… Сорокин удивлённо посмотрел на неё.

– Когда в Лондоне узнали про убийство Распутина, редакция газеты направила меня в Санкт-Петербург. Там я застала Февральскую революцию и отречение вашего царя… – Она говорила с паузами. – Мне предложили вернуться, но мне стало интересно, все телеграфные агентства работали, и я продолжала слать корреспонденции о том, что происходило в России. Потом было Июльское восстание, потом Корнилов…

Элеонора Боули перечисляла события, и он согласно кивал. Из уважения к такой известной на весь мир газете, в которой, оказывается, работала эта молодая женщина, Сорокин стал мысленно звать её не «мадам», не «мисс», а «леди Энн».

– …потом Ленин и октябрь, а потом меня забрали в ЧК… только наш посол, если бы он не вмешался… – Она замолчала.

Некоторое время молчал и Сорокин.

– А потом?

– Потом я переехала в Казань и даже была аккредитована при начальнике вашего Генерального штаба генерале Андогском…

– А почему после октября вы не уехали куда-нибудь в Финляндию или хотя бы в Ригу?

– Да как же можно было уехать? – Она всплеснула руками. – Я журналист, а это такое редкое событие, такая большая революция… и в Риге, и в Финляндии, кстати, было неспокойно… Мне надо было всё видеть!

– А ваша редакция… там должны были понимать, что оставаться в России так опасно для вас.

Элеонора улыбнулась:

– Конечно, они понимали, но, наверное, я хороший журналист, только мне плохо давалось описание военных действий, поэтому ваш генерал мне очень помогал.

– Андогский, – тихо промолвил Сорокин, он внимательно посмотрел на Элеонору и сказал: – Он где-то здесь!

– Я знаю, – так же тихо промолвила мисс Боули. – Из Казани мы вместе с ним переехали в Омск, и я была аккредитована при вашем Верховном… но журналисту нельзя только ехать в поезде и смотреть в окно.

– И что случилось дальше?

– На маленькой станции я сошла; рядом стоял другой поезд без локомотива, и там были люди, они болели, голодали, им было холодно, и никто не мог им помочь, и я стала с ними разговаривать… – И ваш поезд ушёл!

Элеонора кивнула.

– А чем вы питаетесь, что едите? – спросил Сорокин вдруг и почему-то по-русски.

Элеонора опустила голову.

– Вам помогают эти?.. – Сорокин кивнул в сторону соседей.

Она опустила голову ещё ниже.

– Огурцов! Фельдфебель! – крикнул Сорокин фельдфебелю, который уже пристроился на идущих сзади санях.

Тот скинул ноги и подбежал.

– Надо взять её на довольствие, понял?

– Как есть понял, ваше благородие, как не понять! Так я уже и сам подумал, и даже меру для неё приготовил! Так оне и сейчас небось голодные? – Всё это Огурцов говорил со смешком, громко, почти кричал.

Сорокин увидел, что англичанка смотрит на фельдфебеля со страхом, он понял, что ей неудобно перед соседями, которые подкармливали её…

– Сколько вы с ними едете? Сколько дней?

– Одну неделю, – не поднимая глаз, ответила Элеонора.

– Вот что, Михалыч! – Сорокин снова обратился к фельдфебелю и увидел, как у того от такого уважительного обращения улыбка стала необъятной. – Что у нас в казне? Есть что-то?

– Есть, ваше благородие, чехи до неё не добралися!

– Присядь пока. – И поручик показал на настил. – Уважаемый! – крикнул он вознице.

«Уважаемый» обернулся, это был широколицый мужик с седой рыжей бородой.

– Сколько я вам должен за прокорм этой дамы?

– Дак, барин, сколь не жалко!

Сорокин глянул на Огурцова:

– Столкуйся с ним!

Огурцов соскочил с саней и проорал:

– Столкуюсь, как есть столкуюсь, ваше благородие!

Сорокин взял верхний мешок с поклажи, он был мягкий, и подложил его под локоть. Он глянул на Элеонору и удивился её взгляду: леди Энн смотрела так, что у Сорокина поползли по спине мурашки.

– Что случилось? Что с вами? – Он увидел, что по её щекам катятся слезы. – Да что вы так волнуетесь? Обычное дело – в таком положении помочь.

Элеонора вынула из рукава белый батистовый платочек и приложила его к щекам.

– Вы милый, Мишя, вы – джентльмен.

– Что вы, мисс… леди Энн! – ответил Сорокин и понял, что он вот уже полчаса разговаривает с этой женщиной, но даже не разглядел её, но тут же и понял, что это было сложно. Закутанная в громадную, с чужого плеча мужскую крытую шубу, она была как в коконе, над которым была голова, обвязанная поверх каракулевой шапки платком, а снизу из-под шубы торчали носки шнурованных ботинок. Она сидела поджав колени и опершись на большой мешок, который на ухабах, когда сани переваливались с боку на бок, сползал, и Элеонора постоянно его поддёргивала. На него смотрели тёмно-карие глаза, как у его прабабушки-татарки, и на щёку выбивалась прядка чёрных волос. Элеонора её заправляла, но она снова выбивалась. Она была не похожа на англичанок, которых представлял себе Сорокин и которых видел в детстве, когда у него одна за другой были две гувернантки: блондинка мисс Дороти и медно-рыжая миссис Элизабет.

– А откуда вы так хорошо знаете английский язык и с таким хорошим произношением? – спросила Элеонора, она заметила, что Сорокин разглядывает её.

Поручик смутился – это было неприлично, так разглядывать молодую женщину.

– У меня в детстве были гувернантки, англичанка и шотландка.

– Теперь понятно! А где вы родились?

– В Омске.

– А кто ваши родители?

– Папа был хлеботорговец, гласный городской думы… – Он принадлежал к какой-нибудь партии?

– Да, он был известным в Сибири конституционным демократом…

– Кадет!

– Да, по-нашему это будет – кадет!

– Вы так рассматриваете меня, я не похожа на англичанку?

Сорокин смутился ещё больше:

– Нет, но!.. Извините!

– Я знаю, я не похожа на англичанку. – Она улыбалась, на её щеках уже высохли слёзы. – Вы такой… сколько вам лет?

– Двадцать, через две недели будет двадцать.

– 28 февраля? В пятницу!

– Да!

– Как ваша мама успела… чтобы не 29 февраля, вы же родились в високосный год… 1900-й!..

– Да!

– А вас всё же удивляет, что я не похожа на англичанку! – Элеонора смотрела на Сорокина, и её глаза смеялись. – Мой дедушка женился на индианке.

– Он служил в колониях?

– Да, только он не решился привезти её на острова, и моя мама родилась в Индии, а вышла замуж за английского лейтенанта Боули.

– Это ваш папа?

– Да!

– И вы родились?..

– В Лондоне.

Завязывался разговор, Сорокину было интересно, он уже видел, что леди Энн по-своему очень красива, говорить с ней было легко, поручик даже не заметил, что английский язык, на котором он не говорил уже несколько лет, как ушёл на германскую, даётся ему свободно, так, что он произносил слова не задумываясь.

Вдруг подскочил Огурцов.

– Ваше благородие, вон, – он показал рукой в конец обоза, – верхие скочуть, може, тормознём их, авось патронами разживёмся…

Сорокин был раздражён тем, что Огурцов прервал его беседу с леди Энн, но быстро понял, что тот говорит дело.

– Та́к попросишь или что-то предложишь взамен?

– Сперва та́к попрошу, а коли заартачатся, так и предложить можно.

– Что же ты им предложишь?

– Дак у нас панорама имеется антиллерийская, можа, им сгодится, да бинокля немецкая, ещо с фронта за собой таскаю.

– И не жалко?

– А как в бой иттить, так с чем… ими, что ль, отмахуваться, а патроны-т пригодятся… куда как!

Верховые быстро приближались по обочине, лошади шли резво и забрасывали сани беженцев снежками из-под копыт. Сорокин разглядел, что на первой лошади был офицер, а на второй некто, одетый в офицерскую папаху и гражданское чёрное пальто, подпоясанное ремнём.

– Ну, давай, только смотри, чтоб не смяли! – крикнул он фельдфебелю, но было поздно, Огурцов уже бежал навстречу верховым и размахивал руками. Верховые кричали «В сторону!», а Огурцов им «Стойтя! Стой, говорю!». Передний крикнул «С дороги!», натянул вожжи, когда Огурцов уже был почти под копытами; лошадь упёрлась передними ногами и стала приседать на задних, всадник замахнулся плёткой, но Огурцов схватился за уздечку и спрятался под головой лошади.

– Ваше благородие, – дурным голосом закричал он, – господин офицер, с вами хочет говорить поручик Сорокин, мы токма вон со станции от красных ушли…

– Какой еще поручик, с какой станции? – Всадник с погонами штабс-ротмистра опустил плеть. – Где твой поручик?

Сорокин распрямился и спустил одну ногу с саней. – Извините, господин штабс-ротмистр, не могу встать… – Что с вами? – Капитан подъехал к саням.

Сорокин представился:

– Поручик Сорокин! Чехи забрали литерный эшелон Верховного и расстреляли нашего командира… – Как это? Кто командир?

– Полковник Адельберг.

– Александр Петрович? А что с ним?

– Арестован или расстрелян… мы оказали им сопротивление…

– А с вами что?

– В заварушку мы попали, ваше благородие… – вставил Огурцов. Капитан бросил на него недовольный взгляд, но это фельдфебеля не смутило, – как только их благородие в себя-т пришли, как его чехи-т заломали, так сразу за ихним эшелоном стал надвигаться красный, мы со станции и утекли…

Штабс-ротмистр повернулся к своему спутнику:

– Ошиблись, как и мы!..

– Да, Алексей Алексеевич! – сказал спутник и ухмыльнулся. – Не разобрали, что флаг на кабине паровоза был не красный, а красный с белым.

– Это, поручик, за чешскими эшелонами идет эшелон с польской дивизией, так что вы напрасно драпали, – с усмешкой сказал штабс-ротмистр и уже было взмахнул плёткой, но Огурцов заступил ему дорогу и просительно глянул на Сорокина.

– Господин штабс-ротмистр, – спохватился Сорокин, – чехи оставили наши винтовки, но забрали все патроны… – Это понятно, а в чём ваше дело, поручик?

– Нам бы патронов, хотя бы по пачке на человека.

Штабс-ротмистр сдвинул плёткой папаху с затылка на лоб.

– У нас собой нет, но… – Он поправил папаху, достал блокнот и написал записку. – Вот вам… за нами идут две роты, ве́рхом, отдадите командиру, это воткинский командир капитан-лейтенант Арцишевский Антон Генрихович, они помогут, чем смогут, а нас не задерживайте, с Богом!

Он махнул плеткой, Огурцов только-только успел выскочить из-под копыт, и оба всадника поскакали дальше.

– Как вы хорошо с ним разговаривали! – глядя им вслед, промолвила Элеонора.

Михаил Капитонович непонимающе посмотрел на неё.

– Я говорю, что вы с ним хорошо разговаривали… – Она повернулась к Михаилу Капитоновичу.

– Хорошо? Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что вы говорили и по-деловому, и очень вежливо, и, как бы это сказать… на равных, по-русски, подворянски…

Сорокин пожал плечами:

– Я офицер, он офицер… А как это, по-дворянски? Я не дворянин! А может быть, и он не дворянин.

Элеонора помолчала, поддёрнула мешок за спиной и сказала:

– У вас, у русских, замечательные манеры, я заметила это, как только приехала в Россию, вы умеете быть на равных, независимо от чина и положения. Где вы учились?

– Классическая гимназия, потом юнкерское училище…

– Это воспитание у вас от…

– Наверное, от мамы, она дворянка, хотя, когда вышла замуж за купца, перестала быть…

– А ваша мама…

– Из старинного ханского татарского рода, моя прабабушка – бабушку я не помню, она умерла молодой – из рода хана Кучума.

– Это чувствуется!

Сорокин ухмыльнулся:

– По-моему, Энн, извините, леди Энн… Элеонора примиряюще махнула рукой.

– …вы все придумываете!

– Ну, так уж и всё?

Они замолчали.

Сорокин оглянулся по сторонам и по левую руку на обочине вдруг увидел заваленные снегом, положенные штабелем друг на друга замёрзшие человеческие тела; из штабеля торчала восковая голая рука с растопыренными скрюченными пальцами. К телам был прислонён связанный верёвками берёзовый крест. Он увидел, что Элеонора собирается посмотреть туда же, испугался и, желая её отвлечь, позвал:

– Леди Энн!..

Она глянула на него и укоризненно сказала:

– Зовите меня просто по имени… – Да, да, извините…

– Что вы хотели сказать?

– А… я уже забыл! – соврал Сорокин.

– Какая у вас память, как вы, русские, говорите… – В её глазах проскочила кокетливая искра, и она сказала по-русски:

– Дэвичья… правилно?

Сорокин рассмеялся.

– Правилно! – передразнил он.

Солнце садилось позади тракта и своим ярким кругом уже достигло вершин дальних сопок, обоз тянулся на восток, Элеонора Боули и Сорокин сидели лицом на запад.

– Как красиво! Какой чистый воздух! Видите?

Сорокин сощурился и прикрылся от резкого света; он видел только, как в косых, почти параллельных земле контрастных лучах чернеет тайга.

– Уважаемый! – крикнул он.

– Слухаю, барин, – откликнулся хозяин саней.

– Как думаешь, где ночевать будем?

– А хто ж его знает, где обоз встанет, там и ночевать будем… – Как так?

– А так, ваше благородие, коли села какого достигнем, тама и ночевать будем, а коли в тайге, так костёр разведём, и вся ночёвка.

– Под открытым небом? – удивился Сорокин и сразу понял, как был нелеп его вопрос.

– А ишо как? Гостиницев али постоялых дворов в тайге нету!

Сорокин заёрзал.

– Мишя, вы не волнуйтесь, мы так едем уже не первый день…

Он посмотрел на Элеонору.

– Это даже лучше, если в тайге, – в деревне в домах много всяких насекомых, а тут чисто.

– Холодно! – выговорил Сорокин.

– У костра не холодно, когда все вместе… – тихо произнесла Элеонора.

Сорокин понял, что от него сейчас ничего не зависит, и в сердцах крикнул:

– Огурцов!

Фельдфебель спрыгнул с саней и подбежал к поручику:

– Слушаюсь, ваше благородие!

Сорокин глянул на него и безнадежно махнул рукой.

Огурцов по инерции сделал несколько шагов, потом остановился, прислушался, просиял лицом и, показывая рукой в конец обоза, выкрикнул:

– А? Скочуть! Поди те, кого мы поджидаем!

Сорокин прислушался, ничего не услышал, но почувствовал, что из-под садящегося солнца доносится глухой стук копыт.

– Давай, Огурцов, будь настороже́! Не пропустить бы!

– Не пропустим, Михайла Капитоныч, ваше благородие, – хихикнул фельдфебель. – Костьми поперёк лягу.

Фельдфебель повернулся и остался стоять на обочине тракта.

– Какой он интересный, этот ваш солдат, и фамилия у него добрая. Такая – овощ!

– Овощ? – удивился Сорокин и расхохотался.

– Вот, – удовлетворённо сказала Элеонора, – теперь вы весёлый. Вы же весёлый человек? Не надо быть хмурым, я понимаю вашу заботу и принимаю её, но поверьте, всё будет хорошо…

Сорокин посмотрел ей в глаза – леди Энн улыбалась.

«Какая она все-таки!..» – подумал Михаил Капитонович.

Вопрос с воткинцами решился быстро. Огурцов остановил командира, Сорокин передал ему записку штабс-ротмистра, тот написал на ней несколько слов и отдал Огурцову.

– В арьергарде идут две пушки, на них всё наше хозяйство, им управляет прапорщик Вяземский, всё получите у него. Но, поручик, не обессудьте, сколько даст, столько даст, сами поштучно считаем… Впереди верстах в пяти село, мы идём туда, доедете, найдите штаб и присоединяйтесь к нам с вашим войском.

Сорокин поблагодарил.

– Ну вот, – промолвила у него за спиной Элеонора, – теперь вы будете ночевать в деревне, в доме. И если вернётесь на эти сани, я буду вас бояться.

Сорокин услышал её слова и, не зная, что ответить, сидел и молчал.

«А ведь она правду говорит, – подумал он, – если я присоединюсь к воткинскому отряду, то я с ним и останусь и на эти сани уже не вернусь…» Он повернулся.

– У вас ещё болит нога? – спросила его Элеонора.

– Болит! – смущённо ответил Михаил Капитонович и сразу всё понял. – Я сам боюсь насекомых и не буду ночевать в доме!

– А как же вы будете командовать вашими солдатами?

– А так и буду, буду защищать обоз в арьергарде, с тылу! – Ему не хотелось показывать своего смущения, и он заорал: – Огурцов!

– Ваш замечательный Огурцов раздаёт патроны, – тихо и мягко произнесла Элеонора.

Сорокин всмотрелся в сумерки, разглядел вереницу солдат, очередью шедших за санями, на которых сидел фельдфебель, и увидел, как солдаты один за другим отходят от саней и что-то рассовывают по карманам шинелей.

– А вы, вам не нужны патроны? – спросила Элеонора. – Вам не понадобится?

«И правда?» – подумал Сорокин и ощупал кобуру на боку, она была пустая.

– Мне придётся раздобыть оружие там, – в растерянности ответил он и куда-то махнул рукой. – У меня чехи отняли оружие.

– Это не страшно, – ответила Элеонора и полезла рукой под шубу. – Вот, возьмите!

На фоне чёрной шубы, в которую была одета Элеонора, он ничего не разглядел, только почувствовал, что она ищет его руку, он потянулся, и она вложила ему в пальцы что-то тяжёлое.

– Я не хотела, чтобы меня застали врасплох эти партизаны, это же не настоящая армия, а бандиты, и командиры у них бандиты, вряд ли они имеют понятие о чести и о том, как надо обращаться с женщинами, и ещё возьмите вот это, сейчас вам это будет кстати…

Сорокин переложил поданный ею револьвер в другую руку, и она вложила ему в раскрытую ладонь ещё один тяжелый предмет. Стемнело, и уже ничего не было видно, Михаил Капитонович почувствовал, что предмет имеет округлую форму и тёплый.

– Это виски, настоящее виски. Я вожу с собой эту флягу на случай, если понадобится обработать кому-нибудь рану. Но вы можете немного выпить, и я с вами, только чтобы наши соседи не видели…

Сорокин был так удивлён, что сидел и ничего не мог сказать.

– Я слишком долго путешествую вот так, без комфорта, и должна быть ко всему готова. А ещё я хочу попасть к себе на родину и описать всё, что я тут видела. Это моя задача, и я хочу, чтобы вы мне в этом помогли, дорогой мой поручик Мишя.

После этого они долго ехали и молчали, уже совсем стемнело, и вдруг Элеонора спросила:

– Если ваша мама потомок татар… вы похожи не на неё?

– Вы имеете в виду, что я блондин?

– Да!

– Я похож на папу, хотя мама не такая брюнетка, как вы, у нас в неё мой младший брат… – А где они сейчас?

– Не знаю, меня отправили из Омска на несколько дней раньше, они тоже уже собирались, но смогли ли уехать?

– То есть вы о них ничего не знаете?

– Ничего.

– Надо надеяться. Надо надеяться на лучшее…

Через час обоз встал. Возница соскочил, взял лошадь под уздцы и отвёл сани ближе к обочине.

– Им, – пробурчал он, – всё одно, што ночь, што день, а скочуть туды-сюды… так от греха! И вона – полянка, тама костерок и разложим, а?

Сорокин вглядывался в обочину дороги и край тайги, но не увидел никакой полянки, только под сплошной стеной зарослей границей белел тракт. Он хотел было позвать фельдфебеля, но тот уже стоял рядом.

– Што, уважаемый! – Огурцов обратился к вознице. – Есть котелок, али ищо кака посудина, подставляй, это тебе крупа для барышни да консерва, разумеешь?

– А давай! – услышал Сорокин голос возницы.

«Как они в такой кромешной тьме что-то видят?» – подумал он и моментально ослеп от вспыхнувшего света зажигалки в руках у Элеоноры. Он прикрылся ладонью.

– Не привыкли, – тихо сказала она.

– А вы, ваше благородие, к нашему котлу, у нас тама довольствия… – И Сорокин почувствовал, что Огурцов дотронулся до рукава его шинели.

– Не надо, я сам, вроде нога уже получше. – Он чувствовал себя неудобно, во-первых, не такой уж он инвалид, чтобы опираться на руку фельдфебеля, а во-вторых, ему очень не хотелось уходить от Элеоноры. Он протянул ей флягу:

– Пока возьмите, пусть будет у вас, а то неудобно, если солдаты почувствуют запах.

– Хорошо, Мишя, вы ведь вернётесь?

Сорокин встал сначала на одну ногу, потом на другую, подвёрнутая нога ещё болела, но терпимо, и он мог идти.

– Обязательно, леди Энн.

Ждать ужина не было времени, и Сорокин вместе с Огурцовым направился в штаб. Они шли по ходу обоза и через час дошли до села, до предела забитого людьми и санями. В селе было светло от горевших костров, вокруг которых вперемежку сидели офицеры, солдаты, женщины, дети и гражданские мужчины. В избах в каждом окне горел свет керосиновых ламп или отсвечивал огонь от горящих печек. Сорокин спросил про штаб, и ему махнули рукой вдоль бесконечной улицы. Они шли, огибая бивуаки, и Огурцов всю дорогу охал и ахал по поводу того, что завтра здоровыми здесь проснутся не все. На одном из домов, который выходил окнами на улицу, без забора, похожем на сельскую школу, они увидели белый флаг с красным крестом. На узком крыльце, навалившись бедром на перила, стоял мужчина в белом халате, поверх которого была накинута бекеша, и курил.

– Што, господин дохтар, много нынче раненых, али тольки хворые? – крикнул ему Огурцов и Сорокин увидел, что Огурцов забирает вправо, пытаясь пройти по дуге, как можно дальше от крыльца, насколько позволяла ширина улицы.

– А ты зайди, солдатик, и сам всё узнаешь. – Голос курившего был на удивление высокий. – А лучше не заходи, дольше проживёшь.

Огурцов хихикнул и шмыгнул носом.

– И на том благодарны, мы уж лучче на свежем воздухе попрохлаждаимся!

– Давай, давай, прохлаждайся! – услышал Сорокин.

Штабс-ротмистр Рейнгардт, капитан-лейтенант Арцишевский и плотный и высокий мужчина, который, несмотря на жару в натопленной избе, не снял ни гражданского пальто, ни военной папахи, встретили Сорокина по-деловому.

– В арьергарде у нас идёт полк…

– То, что от него осталось… Алексей Алексеевич, – вставил мужчина.

– Я так и понял, – кивнул Сорокин.

– А ваше войско, сколько вас?.. – спросил мужчина.

Сорокин услышал его вопрос и посмотрел на Рейнгардта.

– Не смущайтесь, это журналист, корреспондент из ставки Верховного Ива́нов, Всеволод Никанорович, но в военном деле он разбирается не хуже нас.

– Полурота…

– Вы находитесь примерно на середине между нами и полком, и вы, я так полагаю, никаким транспортом, кроме саней, не располагаете?

– Нет, господин капитан, и те не наши…

– Нам надо держать связь с полком, я вам дам более-менее свежего коня. Увидите вестового, покажите ему вот это. – И штабс-ротмистр Рейнгардт протянул Сорокину сложенный вчетверо лист бумаги. – Это приказ относительно вас. Оставляйте вестового вместо себя, пусть отдыхает, силы надо беречь, а сведения от него… в общем, скачите к нам… Ну и так же в обратную сторону. Поняли, поручик?

– Понял, господин штабс-ротмистр!

В это время поднял голову от бумаг Арцишевский.

– Кто у вас был командир?

– Полковник Адельберг, Александр Петрович, господин капитан-лейтенант.

– И что с ним случилось?

Сорокин рассказал о том, что произошло на станции. Арцишевский с сожалением покачал головой.

– При случае сможете узнать ваши вагоны, ваш эшелон?

– Если я не узнаю, мой фельдфебель узнает, он в этом эшелоне почти от самой Самары…

– Ну что же… – Арцишевский посмотрел на Ива́нова:

– Всеволод Никанорович, у вас к поручику были вопросы!

Мужчина кивнул и посмотрел на Сорокина:

– Вы мне кого-то напоминаете, не вы сами, я вижу вас впервые, а…

– Может быть, вы были знакомы с моим отцом, Капитоном Александровичем Сорокиным, гласным Омс…

– …Омской городской думы, известным кадетом… – Да! Вы были знакомы?

Ива́нов встал из-за стола и, качая головой, будто он о чём-то сожалеет, подошёл к Сорокину:

– Крепитесь, молодой человек, они все погибли, точных обстоятельств я не знаю, но по нашим сводкам…

Сорокин на секунду утратил слух и не заметил, как побелели его сжавшиеся кулаки.

Ива́нов, не договорив, повернулся к Арцишевскому:

– Антон Генрихович, у нас есть чем помянуть хороших людей?

Рейнгардт взял Сорокина за плечо и легонько подтолкнул к широкой лавке около стены.

– Сядьте, поручик, для вас это плохая весть, но её придется пережить.

Михаил Капитонович повёл плечом, освободился, но сел, ноги его держали плохо.

– Кто все? Какие все? – спросил он и поднял голову к Ива́нову.

В этот момент и без того большой Ива́нов показался ему огромным, загородившим собою всю комнату.

Ива́нов стронулся с места, присел рядом с Сорокиным и снял папаху, по его высокому лбу катился пот. Он достал из брюк громадный платок и промокнул им лоснящуюся кожу.

– Снаряд… один… шальной… и именно в их сани. Нашли… нет, не стану… – Он отвернулся от Сорокина. – Какой в этом сейчас прок, даже если это было и не совсем так… ваш брат прожил ещё несколько часов.

Подошёл Рейнгардт, в одной руке у него был стакан с мутноватым самогоном, в другой ломоть хлеба с куском консервированной говядины.

– Выпейте и давайте к делу, у нас у каждого кто-то погиб, кто-то пропал.

Сорокин внутренне встряхнулся.

– Извините, господа.

– Мы понимаем, всё так неожиданно, – промолвил Ива́нов, в его большой ладони стакана не было видно.

– А что же вы, закусить, Всеволод Никанорович? – спросил Рейнгардт.

– Да бог с ней, с закуской. Сейчас выпью и завалюсь спать, всё едино отсюда никакой корреспонденции уже не пошлёшь, да и некуда, – сказал он и махнул рукой.

* * *

На обратном пути Огурцов вёл под уздцы лоснящегося в свете костров гнедого коня. Через каждые три шага на четвёртый он оглядывался на него.

– А не спросили, ваше благородие, зовут-то как нашего Рисинанта?..

Сорокин шёл и слышал, только как под сапогами скрипит снег.

– А? Ваше благородие?

– Что? – Сорокин не расслышал вопроса, но почувствовал вдруг рядом со своим ухом горячее дыхание. – Что? Ты что-то спросил?

– Я про то, как его зовут? Он же тоже тварь божья, должон имя иметь?

– А! Ты извини, Михалыч, я…

– Штой-то вы как-то переменилися, ваше благородие, можа, чего недоброго в штабе понаслушалися, можа, нам ужо и отступать некуды?

– Может, и некуда, – тихо ответил Сорокин.

– Вы, ваше благородие, чую… что-то… да тольки говорить не хотите! – так же тихо промолвил фельдфебель.

– У меня погибли родители и младший брат, – сказал Сорокин и был готов заткнуть уши, чтобы не услышать причитаний фельдфебеля, которые должны были неминуемо начаться, но Огурцов только крякнул.

Через несколько шагов удивлённый Сорокин даже обернулся.

– А што тута скажешь, Михайла Капитоныч? – Огурцов закинул узду на локоть и заворачивал цигарку. – Тута ничё не скажешь, а тольки она – война, паскуда!

Если бы не Огурцов, Сорокин прошёл бы полуроту и не заметил. На тракте царил беспорядок. Обозные останавливались, как шли: кто поворотил коня к правой обочине и поставил сани поперёк; кто съехал на левую, и сани опять стояли поперёк; везде горели костры, и вокруг них суетились люди; а кто-то уже сидя спал, прижавшись спиной к точно так же сидящему соседу; кто-то на санях, а кто и на снегу; только женщины не спали и укачивали своих детей, плотно прижав их к себе. Огурцов обходил эти группы людей, сани и костры и в голос матерился.

– От же ж, мат-ть вашу, а ежели срочно в штаб придётся, так прям по головам, што ли? А ежели с донесением?

В один момент, когда поперёк тракта стояло подряд трое саней, он не выдержал и накинулся на хозяев:

– Эй вы, сукины дети, глаза бы у вас повысыхали, баррикаду тут завели, студенты, што ль, на Марсовом поле? А как я с донесением через вас? Ну-ка, оттащить их вон туды, на ту обочину. Што вылупилися? Как сзади надавят али спереди подопрут? Кучу-малу… Ну я вас…

Он скинул узду на руку Сорокину, подошёл к ближнему мужику, подвязывавшему под морду лошади торбу, дёрнул его за рукав, тот молча отмахнулся, тогда Огурцов со всего маха врезал мужику по уху. Мужик упал. Огурцов отбросил торбу в сторону, взял поводья и с усилием потащил лошадь и сани к левой обочине. Никто из сидевших у костров и сам мужик не сказали ни слова. Мужик стал подниматься, и ещё двое других ухватились за упряжь своих лошадей.

– То-то, ишо увижу, гранату брошу прям в костёр, быстро дорогу освободитя!..

От костра подошла баба с младенцем на руках, замотанным в лоскутное одеяло, и промолвила Огурцову:

– Вы, дяинька, не серчайте… – Она не успела закончить, Огурцов махнул на неё рукой, взял у Сорокина узду и сказал:

– На вот тебе, молодайка. – Он что-то достал из кармана шинели и сунул ей в руку. – Энто мальцу, да смотри не поморозь дитя-то. – Огурцов резко потянул узду вниз и хлопнул коня по нагнувшейся морде. – Для него припас!

Дальше он таким же манером заставил сдвинуть ещё с десяток саней на левую обочину. Сорокин смотрел, как Огурцов управляется с людьми, это его немного отвлекло.

– Михалыч, господин фельдфебель, далеко ли собрался? – окликнули Огурцова от одного из костров. – Подходи, покеда не простыло!

Огурцов погрозил кричавшему кулаком и направился туда.

– Селиванов, ты у нас лошадиный дохтар, сыми с него… – фельдфебель шлёпнул ладонью по конской спине, – торбы с кормом и раздобудь ведро, да воды нагрей, чтоб завсегда под рукой была, каженный момент ехать может понадобиться! Поня́л?

От костра встал долговязый солдат, поправил ремень и взял коня под уздцы.

– А вы, ваше благородие, – он обратился к Сорокину, – подсаживайтесь к нам, сне́дать будем, изголодались, пока шли. Сорокин подошёл к Огурцову и шепотом попросил его:

– Ты, Дмитрий Михалыч, если можно… – но он не успел закончить.

– А то как же-ш, щас, мигом… – Огурцов толкнул коленом одного из сидящих на корточках солдат, поднял стоявший рядом с ним котелок и приказал: – Снегом протри и положь господину поручику, чего у нас там?

– Кулеш, – с ленцой ответил солдат.

– Вот кулеш их благородию и положь, уразумел?

Солдат так же с ленцой поднялся, зачерпнул котелком снег, поставил его рядом с костром и, когда снег на внутренних стенках котелка зашипел, ловко обтёр его, вытряхнул и подал другому солдату, который сидел ближе к котлу.

– Ложка-т имеется, ваше благородие?

Сорокин пожал плечами, когда он ехал в эшелоне, у него всё было.

Огурцов ушёл в темноту и вернулся с ложкой.

– Пользуйтесь! И вот! – сказал он, полез в карман и вынул оттуда кусок колотого сахара. – Для барышни угощение!

Сорокин взял парящий котелок, зажал в кулаке сахар и стал оглядываться. От расположенных поблизости костров исходил яркий свет, но между ними была слепящая темнота. Он помнил, что сани, на которых пристроился Огурцов, шли за его санями, он повернул на восток и через несколько десятков шагов среди других увидел костёр на небольшой поляне, вдававшейся в тайгу. Он пошёл к нему. Вокруг костра ещё сидели. Элеонора увидела его и помахала рукой, она сидела боком, и в контрастном свете яркого огня светилась её левая щека. Он удивился: как она успела так вовремя повернуться и разглядеть его?

– Вы вернулись, Мишя, а мы уже поужинали. – Она улыбалась.

– Я ещё принёс…

– Это будет слишком много, так на ночь наедаться нельзя…

– Чтобы завтра меньше хотелось… – удивился Сорокин.

Он подошёл и стал устраиваться у огня, Элеонора внимательно смотрела на него.

– Чем больше ешь на ночь, – пояснила она, – тем больше хочется утром, это я поняла здесь, в дороге. А вы почему такой?.. – И она замолчала, не договорив.

На обратном пути из штаба у Сорокина в голове было три мысли: об убитых родителях и брате, о том, скажет ли он об этом Элеоноре, и о том, знает ли она корреспондента Ива́нова. Второй вопрос показался ему почему-то трудным. Он понимал, что если правда, что его родных нет в живых, то этого уже не исправишь, а если это всё же ошибка, то он своим рассказом будто похоронит их, и он думал, что, может, будет лучше об этом промолчать. Но он посмотрел на Элеонору, и всё получилось само собой.

– Мне сказали, что здесь в обозе несколько недель назад от случайного снаряда погибли мои родители…

Элеонора отодвинула протянутый ей котелок и вдруг спросила:

– Это вам сообщил журналист Ива́нов? Он проезжал мимо нас…

Сорокин был поражён, оказывается, второй и третий вопросы отпали сами собой.

– С Ива́новым, у него легкая фамилия и трудное имя, я знакома с Омска, мы обменивались информацией, и он мне помогал что-то понять, какие-то ваши русские сложности, а про гибель семьи известного сибирского кадета Сорокина я слышала… поражала нелепость случая… – И вы не сказали?

– Не обижайтесь, Мишя, во-первых: имя Сорокин – это как в Англии Браун, а во-вторых, как я могла вам сказать, если я сама ничего не видела, а теперь вы всё сами знаете от своих…

Сорокин сидел и глядел в черноту полупустого, остывающего в его руках котелка.

«А она права, леди Энн, она права», – повторял он, его поразили ум и прозорливость этой маленькой женщины.

«Постой, а почему маленькой?» Он удивился, он же до сих пор не видел её, кроме как сидя на санях: она сидела и сейчас на мешке с поклажей, но, глядя на её маленькие руки, он понял, что впечатление, которое у него сложилось, скорее всего, верное.

– Я понимаю, вам сейчас сложно, и никакие слова утешения не помогут, я чувствую, – она помахала открытой ладонью перед носом, – что в штабе вы уже помянули ваших родных… я хочу, чтобы вы сейчас выпили со мной за надежду. – Она секунду помолчала. – На войне так много нелепостей и случайностей, что они оставляют возможность надеяться.

Сорокин поднял глаза от котелка – вокруг костра уже опустело, хозяева саней укладывались спать, они сняли часть поклажи, подтащили сани ближе к огню и – Сорокин даже не заметил этого – подбросили в него дров, и костёр горел ярко и жарко. Всё это происходило как бы помимо него и Элеоноры, и стало понятно, что до них никому нет никакого дела.

– Ну что, Мишя… – услышал Михаил Капитонович и почувствовал, что Элеонора что-то уткнула в его локоть, – у меня даже стакан есть.

Сорокин вздрогнул:

– Да, леди Энн, конечно… я очень вам благодарен…

– Только вы не подумайте, что я… – Элеонора смотрела на него прямо, – мне на самое дно, я совсем не умею пить, а вам надо, и надо ложиться спать.

Сорокин взял стакан и открутил крышку тяжелой фляжки.

– Хватит, достаточно, мне самую капельку, я не хочу, чтобы кто-то подумал…

Сорокин плеснул на дно и подал Элеоноре, подумал, воткнул ложку в котелок и тоже протянул ей.

– Спасибо, я сыта, я только смочу губы, и вам останется побольше.

Михаил Капитонович почувствовал запах виски и сразу ощутил голод.

– Вам сначала надо поесть, Мишя.

И тут Михаил Капитонович вспомнил, чертыхнулся и полез в карман.

– Вот! Это просил вам передать ваш любимый Огурцов.

– Что это? – спросила Элеонора и взяла из рук Сорокина кусок сахара. – Какой он милый… – она поднесла стакан к губам, – я только смочу губы.

Виски действительно только смочило её губы, она их облизнула и подала стакан Сорокину. Михаил Капитонович взял, долил, чокнулся с фляжкой и с благодарностью посмотрел на Элеонору.

– Пейте, пейте! И смотрите, к нам кто-то идёт!

Сорокин выпил, заел ложкой кулеша и оглянулся, к ним приближался Огурцов.

– Покушали, ваше благородие? – спросил Огурцов и повёл носом. В холодном стоячем воздухе чувствительно пахло спиртным. Сорокин вопросительно глянул на Элеонору, и та незаметно кивнула. Михаил Капитонович поднял стакан к свету, налил и протянул Огурцову.

– Премного благодарен…

«…барин!» – про себя договорил за Огурцова Сорокин.

Огурцов одним духом выпил и утёрся кулаком.

– Присаживайся, Дмитрий Михайлович, – предложил Сорокин.

Огурцов подошёл к саням, ухватил какой-то мешок, бросил его на снег и сел напротив.

– Гнедого обустроил? – спросил Сорокин.

– Как есть, ваше благородие! Есть у меня в роте один… он в энтом деле разбирается… так и накормил, и напоил, и даже гриву расчесал, потому, мыслю, Гнедой наш в ласке и сытости! – Сказав это, Огурцов взял пригоршню снега и обтёр ею лицо. – И как вы, ваше благородие, так угадали? Я також назвал его Гнедком…

Элеонора и Сорокин увидели поднимающийся от лица фельдфебеля пар.

– Однако ж вам, надо полагать, и почивать пора: и вам, и барышне, тока к огню поближе садитесь, до утра его тепла хватит, – сказал Огурцов, поднялся и добавил: – А я подежурю, а если што, вас кликну!

Сорокин было намеревался поинтересоваться, как Огурцов оказался так далеко от своей Псковщины, но тот уже повернулся и пошёл к своему костру.

Сорокин кивнул ему вслед и начал укладывать мешки.

– Вы их положите так, чтобы мы могли на них сесть спинами друг к другу, и будем спать, – тихо сказала Элеонора.

– А вам удобно будет спать сидя? – спросил Михаил Капитонович.

Элеонора улыбнулась.

«Какая у неё чудесная улыбка!» – невольно подумал Сорокин.

– Мишя, я так сплю уже которую неделю, положу один мешок под себя, другой поставлю к…

– саням, – по-русски подсказал ей Михаил Капитонович.

– …или к дереву… – Она не успела договорить, как над её головой что-то коротко свистнуло и ударило в ствол ближнего дерева. Сорокин не сразу понял, что это было, но инстинктивно бросился на Элеонору, повалил её и ногой стал закидывать костёр снегом.

– Что вы делаете, Мишя, – с трудом выговорила придавленная его телом Элеонора.

– Тихо, Энн, прошу вас, – прошептал Сорокин, не переставая грести ногою снег к костру, – по нас стреляли…

– Так бывает каждую ночь. – Она освободила из-под его локтя лицо и стала его отталкивать.

– …разве вы не поняли? – договорил Сорокин.

– Не гасите костёр, мы замёрзнем, – умоляющим голосом попросила она, – так бывает часто, почти каждую ночь!.. Вы слышали выстрел?

«Нет!» – ответил ей про себя Сорокин.

– Нет! – повторил он вслух.

– Вот видите, значит, стреляли откуда-то очень далеко, это шальная пуля.

Сорокин встал на колени, Элеонора села и закрыла рот ладошкой. Сорокин увидел, как от смеха вздрагивает её тело.

– Вы такой быстрый, Мишя, к пулям я привыкла, а… – она беззвучно смеялась, – а к такой быстроте – нет!

Михаил Капитонович стоял на коленях и не знал, что делать. Соседи по саням обустраивались на ночлег, как будто ничего не произошло.

– Укладывайте мешки… – Элеонора промокала варежкой слёзы.

– Я только хотел…

– Ничего, ничего, Мишя, будем считать, что теперь я вас знаю уже совсем хорошо!

Смущённый Сорокин встал, отряхнул колени и стал подтаскивать один к другому мешки; Элеонора тоже встала, он взглянул на неё и понял, что не ошибся: в большой, с чужого плеча, шубе она выглядела очень миниатюрно. Михаил Капитонович оглянулся по сторонам и увидел, что из вдавленного следа, где совсем недавно перетаптывался Огурцов, торчит угол какой-то бумажки, он поднял её, поднёс к огню и разобрал слабо-синий типографский шрифт: «Господа белые… вы зря драпаете, вокруг вас та же Россия…» Сорокин скатал шарик и бросил его в огонь, шарик полежал, окутался дымком, начал расправляться и ярко вспыхнул.

«Дурак! – подумал в этот момент Сорокин. – Надо было на раскурку пустить, как Огурцов!»

– Ваше благородие!.. – Сорокин почувствовал на лице жаркое дыхание и услышал сиплый шепот. – Ваше благородие, проснитесь!

Он открыл глаза. Было темно, только лоб Огурцова глянцево отсвечивал в свете костра.

– Что случилось, тише ты, не тряси, разбудишь… – Сорокин чувствовал своей спиной спину Элеоноры. – Что такое? – Нарочный прибежал, надоть в штаб, вот донесение, – просипел Огурцов и хлопнул себя по шинели на груди, – просыпайтеся!

Сорокин сидел и старался не шевелиться: если он сейчас встанет, Элеонора упадёт. Пока он мгновение думал, почувствовал, как Элеонора зашевелилась.

– Мишя, – услышал он, – вы вставайте, а мешок прислоните к саням, вставайте, не бойтесь, я не упаду.

«Вот черт, разбудил!»

– Хорошо! Дай руку! – прошептал он Огурцову.

В темноте он увидел силуэт Гнедого и отсвет костра в его круглых глазах. Ногу ломило то ли от вывиха, то ли оттого, что отсидел.

– Я, ваше благородие, сяду первый и вас подхвачу…

– Вдвоём, что ли, поедем?.. – удивился Михаил Капитонович.

– А собьетесь ненароком… у меня хоть винтарь имеется, а у вас?

Сорокин потрогал кобуру и вспомнил, что барабан револьвера, который дала ему Элеонора, был полупустой.

– Ладно! И давай сюда донесение.

Огурцов сел в седло и вниз протянул вчетверо свёрнутый лист плотной бумаги, освободил левое стремя и подал Сорокину руку.

Гнедой шёл шагом то по рыхлой обочине, то между санями, обходя гаснущие костры. Сорокину было неудобно сидеть, он ёрзал без седла, а грудью упирался в висевший поперёк спины фельдфебеля карабин. «Черт побери, надо было оставить его в обозе и ехать одному. На обратном пути пусть идёт пешком, недалеко!» – думал он и почти не слышал разглагольствований Огурцова. Тот что-то говорил о том, что Иркутск надо брать с боем, что в городе «всего полно», и патронов, и «жратвы», и можно раздобыть теплой «одёжи». Тракт изгибался влево и, судя по свету тлеющих костров, делал зигзаг, а дальше выпрямлялся. Сорокин присиделся, только неудобно висели ноги без стремян, без упора. Он нащупал донесение за отворотом шинели и подумал, что надо бы прочитать, но было темно. На изгибе тракта саней почти не было, это место Михаил Капитонович заметил, ещё когда они пешком шли в штаб, а потом обратно. Огурцов оглянулся в пол-лица.

– Темень-то какая, а, ваше благородие?..

Сорокин хотел из вежливости в ответ что-то промычать, но вдруг слева услышал скрип снега, и кто-то сзади ухватил его за рукав и потащил вниз. Он схватился за Огурцова, и они упали вместе. Тот, кто стащил его с коня, навалился сверху и стал давить в лицо локтем в овчине, а кто-то навалился на больную ногу и пытался прихватить другую.

– Огурцов! – заорал Сорокин. – Огурцов!

– Ничего! – услышал он. – Сильно больно не буить, потерпите, ваше благородие, ща стреножим…

Сорокин спружинился и разом ногами и руками оттолкнул всё и оказался свободным. Он вскочил, прыгнул в сторону Гнедого, ухватился за стремя и сколько было сил заорал, без слов, в голос. Испугавшийся Гнедой взялся с места и, не разбирая дороги, погнал вперёд. Сзади прозвучал выстрел. Сорокин ухватился за переднюю луку и гриву коня. Гнедой скакал напрямую через подлесок, голые ветки шумно хлестали по шинели, Сорокин уткнулся лицом в конский бок и дёргал руками седло, потом попал в конский шаг и бежал по рыхлому снегу. Внезапно Гнедой встал, Сорокин запрыгнул в седло и со всей силы ударил коня поводьями по глазам. Гнедой снова пошёл.

«Надо вернуться! Надо вернуться и схватить Огурцова!» – тукало в голове, но инстинктивно Сорокин правил Гнедого к кострам. Лошадь выбралась из подлеска, Сорокин натянул поводья, и Гнедой встал у ближнего костра. «Надо вернуться!..» Сорокин соскочил и почувствовал боль в ноге. Он сел. Рядом с костром, у которого остановился Гнедой, зашевелились люди, к Сорокину подошёл молодой парень, присел на корточки и, ничего не спрашивая, стал смотреть на него.

– Дай руку, – сказал ему Сорокин, парень протянул руку, Сорокин опёрся, встал и сунул ногу в стремя.

– А хто стре́лил? – спросил парень.

– А хто его знает! – в тон ему зло ответил Сорокин, он понял, что даже если возвратится, то на том месте всё одно никого не застанет, а из тайги может быть убит. Он взобрался в седло.

До деревни добрался за полчаса.

«Быстро! – подумал он. – Когда шли пешком, казалось, что долго и далеко!» Неожиданно к нему пришла мысль, он подъехал к избе с флагом с красным крестом, окна были освещены, а на крыльце курил тот же человек в накинутой поверх белого халата бекеше. Человек смотрел на него и ничего не говорил. Сорокин подъехал к освещённому окну вплотную, вытащил из-за отворота шинели отданную ему Огурцовым бумагу, наклонился и развернул её – лист был чист с обеих сторон. Сорокин не хотел верить своим глазам, крутил бумагу и так и так, даже посмотрел на просвет.

– Посветить? – снова удивительно высоким голосом спросил мужчина и загасил окурок о перила.

Сорокин всё понял, выматерился и повернул Гнедого в обратную сторону.

Он уже выехал на самый край деревни и прошептал:

– А хорош бы я был, если бы с чистым листом явился в штаб. Вот, мол, вам, отцы-командиры, донесение!

Зигзаг тракта, где на него напали, он проехал, теснясь к кострам и вовсю понукая Гнедого. Когда проезжал мимо своего костра, увидел, что Элеонора не спит и смотрит на него. На месте, где стояла полурота, были только догоравшие кострища и вытоптанный к обочине снег.

«Все ушли, с-суки! Ай да Огурцов, ай да молодец!» Спрашивать соседей-обозников, куда, мол, подевались солдаты, не было смысла, никто ничего не скажет, и он поехал к Элеоноре. «Значит, не было никакого нарочного, значит, всё это Огурцов подстроил сам и людей за собой увел, но я-то ему был зачем?»

– Видите, как вас судьба уберегла!.. – задумчиво промолвила Элеонора, когда Сорокин рассказал ей о том, что с ним приключилось.

«Меня одного, зачем?» – продолжал думать он.

– …Наверное, она уготовила вам долгую жизнь!..

«…полную приключений!..»

– Если бы с вами что-то случилось, то, если правда, что с вашими родителями произошло что-то нехорошее, от вашей семьи ничего бы не осталось, а так вы… Вы молчите?.. – Элеонора провела рукой по его плечу. – Вам надо поспать, прижмитесь ко мне, но сперва бросьте в огонь дров.

Сорокин дотянулся до поленьев и тихо положил их на догорающие угли, в темноту зигзагами полетели искры и в вышине погасли, и на чёрном небе проступили звёзды.

– Вы сказали, что если бы со мною что-то случилось?.. Вы имели в виду, что если бы меня убили?

– Да, Мишя, если бы вы погибли, тогда от вашей семьи никого бы не осталось… – Элеонора поёжилась и плотнее прижалась к спине Сорокина. – Вот, выпейте и спите, – сказала она и подсунула ему фляжку, – а я теперь буду вас сторожить, только не шевелите дрова, пусть тихо горят, тогда хватит до утра.

Под утро – от подступавшего холода Сорокин просыпался и сразу снова засыпал – костёр оставил от себя только серое пепелище. Когда в последний раз уже в ранних сумерках он на секунду открыл глаза, то увидел, что «этот костёр уже не может греть», и с этой мыслью снова заснул и, как ему показалось, сразу проснулся, потому что почувствовал спиной горячее тепло. Осторожно, чтобы не потревожить Элеонору, он подставил локоть и, поддерживая её, отодвинулся. Тепло сразу пропало. Он пересел и заглянул ей в лицо: она сидела с широко раскрытыми глазами и смотрела в одну точку, кожа на её лице была тёмная и мокрая от пота.

– Энн! – тихо позвал Сорокин и легко потряс её. – Энн, как вы?..

Элеонора повела головой и стала облизывать сухие губы.

– Элеонора, что с вами? – Сорокин смотрел и не знал, что делать: если он отпустит её, она завалится на снег, её надо было пересадить так, чтобы она на что-то опиралась, но для этого он сам должен встать, а значит, отпустить её, и тогда она всё-таки упадёт. Он дотянулся до ближайшего мешка, подтащил его и подсунул, привстал и быстро схватил ещё какие-то мешки. Теперь Элеонора сидела уверенно. Сорокин вскочил, схватил полено, осторожно положил его на ещё теплый пепел и попытался раздуть, пепел вспыхивал мелкими искрами, но они сразу гасли.

«Ч-чёрт! Надо бы какую-нибудь разжигу!» Он вспомнил слово, которое слышал от солдат. Он огляделся, увидел на обочине обронённые накануне зелёные хвойные ветки рубленого лапника и сразу вспомнил о фальшивом донесении, которое получил от Огурцова. Огонь быстро разгорелся, поленья шипели кипящим соком, соседи уже встали, они пристраивали таган с котлом, полным снега.

– Што делать будем, ваше благородие? – бросая у костра срубленные жердины, спросил хозяин саней. – Дамочка-то ваша хворая наскрозь, а обоз-то вот-вот тронется… Ка бы не тиф у ей!

Сорокин не знал, что делать. Он повесил свой вчерашний котелок на таган и стал бросать на его стенки снег, снег шипел, пари́л, плавился и сливался на дно.

«Хоть немного растоплю, хоть полкружки, и дам ей попить!»

Элеонору переложили на сани, она стонала. Её пришлось связать, потому что она пыталась раскрыться, у неё был жар, тот самый, который почувствовал Сорокин; она порывалась расстегнуть ворот шубы и освободить горло. Все видели, как она тяжело дышит, какое красное у неё лицо и блуждающие, безумные глаза. Она что-то бормотала по-английски, но Сорокин не мог понять что.

– Вот-вот уж и обоз тронется, – суетясь вокруг саней, причитал хозяин. – Что зенки-то распялила?!! – Вдруг он заорал на свою жену, которая, явно сторонясь заболевшей Элеоноры, стояла и прижимала к себе двух малолетних дочерей. – Наваливай поклажу и давай харч!

Над обозом вились дымы костров, обозники торопились кончить ночлег, что-то съесть и были готовы тронуться, как только пойдут передние сани. За суетой вокруг Элеоноры Сорокин, только когда на него упала тень, увидел вставшего над ним и костром всадника.

– Вы Сорокин? – крикнул запыхавшийся бледный, с яркими от мороза щеками, одетый в гражданское пальто и юнкерскую фуражку юноша.

– Да, а вы кто?

– Вам срочно в штаб! – не в меру громко крикнул юноша, сунул ему пакет, откинул за спину конец башлыка, намотанного поверх фуражки, и стал заворачивать лошадь.

– А что? Кто? – успел спросить Сорокин, но всадник уже нахлёстывал тощую, голодную лошадь в обратную сторону.

«Чёрт! Как не вовремя!» – Он посмотрел на Элеонору.

Рядом уже стоял хозяин саней.

«Ведь не довезут, бросят по дороге!..» – со злобой подумал он.

– Вы не беспокойтесь, ваше благородие, сколько жива будет, повезём, вы тольки ворочайтесь, а то женка моя от страху сомлела! А там, глядишь, и конягу свово подкормите, и дамочке снадобьев каких добудете!

Сорокин бросил в костёр ветку, которой мешал снег в котелке, и пошёл к Гнедому. Уже влезши на него, он увидел, что на покрывавшем сани тряпье рядом с Элеонорой лежит фляжка.

«Надо спирту набрать или самогону», – подумал он, подъехал и взял её.

* * *

Слева с юга они услышали шум мотора.

– Сейчас проедет, напылит, надо накрыть уху и продукты, – сказал Михаил Капитонович и достал из авоськи сложенную газету. Гога собрал остатки продуктов, положил их рядом с ведром, Михаил Капитонович накрыл всё газетой и придавил углы камешками. Через несколько минут мимо них в посёлок проехал американский «студебекер» и поволок за собою высокий шлейф густой тонкой пыли.

– Сейчас бы перебраться на тот берег, а то потом эту пыль из одежды не вытрясешь!

– Видно, уже поздно. – Гога поднялся на ноги. – А ничего страшного, Михаил Капитонович, ветер как раз от нас.

Ветер действительно относил пыль на ту сторону дороги.

Гога убрал газету, сел и взялся за ложку.

– А что было дальше? – спросил он, бросил в огонь последний пучок люпинов, махнул рукой, отгоняя дым и комаров, взял фляжку, булькнул оставшейся в ней водкой и попросил у Михаила Капитоновича стакан.

– Дальше?! – задумчиво промолвил Михаил Капитонович. – Дальше меня попросили опознать шестерых убитых ночью… это уже в штабе, когда я туда добрался.

Гога вопросительно посмотрел на него.

– Огурцовские напали на штаб, но нарвались на охранение, и шестеро из них были убиты.

– Они что, к красным, что ли, присоединились?..

– Да! Только это выяснилось уже позже, намного позже. Сначала думали, что просто за жратвой пожаловали, ну и нарвались, а…

– Вы их узнали? А Огурцов?

– Огурцова между ними не было, но этих я узнал, всё же больше месяца с ними в одном эшелоне ехал… – А леди Энн? Элеонора?

– Леди Энн я не нашёл.

– Как?

– Да вот так! Я вернулся в обоз, я думал, что он продвинулся вперед, и только позже узнал, что за штабом с боковой дороги вклинились ещё беженцы и сани моих попутчиков и Элеоноры вместо того, чтобы продвинуться вперед, застряли, а я не доехал.

– И как?

Михаил Капитонович не ответил, взял пачку, вытряхнул на газету рассыпанный табак, вынул папиросу и закурил.

– Давайте-ка мы… заканчивать здесь… сейчас народ пойдёт на работу в огороды, а мы вроде как прохлаждаемся… Тут этого не любят…

Гога стал озираться, вроде как надо было собирать вещи, а вещей почти не было, и было нечего собирать, кроме двух пустых бутылок из-под водки и ведра с остатками ухи.

– Вылить?

– Да зачем же, донесём, там на дне много рыбы!

Они поднялись, Гога взялся за ведро, Михаил Капитонович завернул остатки еды и в отдельный кусок газеты свежую рыбу и всё положил в сетку.

– Вы не торопитесь?

– Куда? – ещё озираясь вокруг себя, спросил Гога.

– Куда-нибудь не торопитесь? Вы ведь приехали сюда, а здесь тупик, дальше некуда ехать: или оставаться, или возвращаться – откуда вы приехали. Дальше пути нет!

В этот момент послышался шум того же «студебекера», только со стороны посёлка.

– Что-то он быстро в обратную сторону… Накройте ведро.

Гога прикрыл ведро полой пиджака и повернулся спиной к дороге.

– Ничего, ветер не переменился…

После того как проехал «студебекер», Гога двинулся в сторону дороги, но после слов Михаила Капитоновича о том, что «дальше пути нет», остановился и стал на него смотреть округлившимися глазами.

– Что вы на меня так смотрите? – спросил Сорокин. – Вы же зачем-то сюда приехали?

– Да-а! – задумчиво протянул Гога.

– Что, забыли зачем? Или уже спите на ходу? Или на вас водка так подействовала? – Михаил Капитонович взошёл на насыпь кювета, бросил и растоптал развалившуюся папиросу и тоже остановился.

Гога тряхнул головой.

– Вы, Михаил Капитонович, так рассказывали… Я был будто и не здесь, а там, в тайге, под Иркутском, а здесь… – Он оглянулся на унылый в сером свете утра пейзаж с придорожными люпинами и свинцовой речкой. – Я действительно будто проснулся и… – Гога шагнул в сторону Сорокина, – я когда отбывал, то вычеркнул все воспоминания о Харбине́, о тех годах, а тут мы вспомнили…

– Ну, если так, значит, водка!

Синий пион

Светлана Николаевна услышала, что едет машина, приготовила квитанции, сбросила на одну сторону счёты и пошла на задний двор.

Водитель и сопровождающий быстро перекинули ящики, мешки и кули, расписались, где надо, и она расписалась, где надо, и пошла закрывать. Она вернулась, стала заворачивать четверть головки сыра и задумалась, потом встряхнулась, потом улыбнулась и повела плечами. На прилавке уже стояли две «паллитры» спирту, буханка серого хлеба, куль с картошкой и кулёк с луком. Она повернулась к полкам, взяла две пачки папирос, две банки икры и горбуши – крабов он не переваривал – и упёрлась взглядом в кулёк с луком. «Ох и дух от него! – подумала она и тут же хмыкнула с улыбкой: – Ну и пусть, не помирать же от цинги! А дух я мятой перебью!» Она заглянула в сумочку, где лежала вчерашняя выручка, и положила туда аккуратно согнутые пополам квитанции.

Сегодня был законный для всех выходной день. Она знала, что сегодня её лавка понадобится только нерадивому, потому что все радивые на огородах: вот-вот середина лета и самый короткий летний месяц – июль. Здесь это так, потому что в начале первого летнего месяца, июня, ещё заморозки, а в конце последнего, августа, уже заморозки, поэтому июль – самый короткий, потому что его надо провести на огородах. Она достала из-под прилавка большой навесной замок-«собачку» и решила: «Пусть сегодня кому понадобится разобьются об этот замок, а завтра я как-нибудь отбрешусь!»

Она вышла из лавки, в которую пришла полчаса назад, и не оглядываясь пошла на южную оконечность посёлка. Она шла быстрым шагом, на дороге уже села пыль после «студебекера», она торопилась, у её Михаила Капитоновича сегодня были именины. Слева от дороги за неровными заборами стояли вросшие в землю под самые окна деревянные избы. Когда она только-только приехала сюда, эти избы её удивили, но её муж объяснил, что, когда дома строят на вечной мерзлоте, они за несколько лет опускаются, как он сказал – «садятся» в землю. Серые избы, серый день, незаметно сменивший чуть более серую ночь. Она перестала пытаться определить черту, когда кончается магаданская белая ночь и наступает день: когда появляется солнце, тогда и день. На глаза под ногами попадались чёрные, фиолетовые и серые камушки гравийной дороги, и справа от дороги до берега речки густели зелёно-сиреневые люпины. На том берегу речки росли низенькие лиственницы, сейчас наполовину зелёные, наполовину жёлтые, всегда готовые к осени, к тому, чтобы осыпаться. А зимой они серые, как выброшенные на улицу после новогодних праздников облетевшие ёлки, с остатками мишуры и ваты.

Она быстро шла с опущенной головой, готовая к тому, что из-за какого-нибудь забора, несмотря на раннее утро, её каждую секунду могут окликнуть: мол, «что, Светка, сегодня твоя лавка не работает?». Ей очень не хотелось останавливаться и что-то говорить и не хотелось, чтобы кто-то видел, куда она идёт. Она не боялась, в Эльгене кто хотел – знал, к кому она идёт на южную окраину поселка, но ей не хотелось останавливаться и зря стоять с никчемными разговорами. Она замужем, а ходит к Михаилу Капитоновичу. А ведь иногда она спрашивала сама себя: а как же муж? И отвечала – муж? А что – муж? А где – муж? Был муж, да весь вышел! Всё шуршал газетами и в тетрадку записывал… никогда этим не интересовалась. Просто человек! Её муж был просто человек! Служил. Учился грамоте, хотел выбиться в люди, и выбился, получил лейтенанта и из вертухая стал опером. Человек как человек. Как все, как люди! А много ли она знала людей? Тех, которые по ту сторону забора, и тех, которые по эту. По эту – вертухаи. Их те, которые по ту сторону забора, звали «вертухаи», и они сами себя звали «вертухаи», со снисходительными улыбочками, наверное, понимали, что гордиться особо нечем, просто работа, просто служба, просто – хлеб.

А другие? Что по ту сторону забора: чёрные, страшные, всегда голодные, с воспалёнными глазами и трясущимися то ли от страха, то ли ещё отчего руками, она их боялась. И были они зэками: одни – ворами и убийцами, а другие и вовсе – враги народа. Ей было страшно! А особенно ей становилось страшно, когда её муж, уже будучи лейтенантом, начинал водить дружбу с кем-нибудь из врагов народа и приводил домой: мол, они грамотные! Тогда они долго сидели с ярко горящей лампой и листали и читали книжки из библиотеки и газеты. Тогда она этих чёрных кормила и боялась поднять на них глаза и смотреть, как они ели, как не люди.

Она старалась об этом не думать.

Особенно ей стало страшно, когда она поняла, что её почти год назад исчезнувший муж не просто исчез, а убежал и где-то спрятался, хотя как это было возможно? Ей было страшно, хотя ничего страшного не произошло, когда ворота лагеря открылись. Собственно, когда они открылись, на зоне уже почти никого не осталось – зэчек выпускали партиями и сразу увозили в Магадан, в город, и оттуда уже почти никто не возвращался. Те же, которые вернулись, сказали, что все уехали на материк. Постепенно она привыкла жить так, чтобы об этом не думать, но, когда мысли приходили, она холодела спиной и пальцами рук, и это было очень неприятно. А её Михаил Капитонович был как раз из тех, из страшных, голодных и трясущихся. Но как он был на них не похож, когда она его увидела, и как удивилась, когда узнала, что он…

Она шагнула вправо и наклонилась нарвать цветов, всё-таки она шла на именины и отдёрнула руку, когда вспомнила, что Михаил Капитонович не любил люпины, он называл их «беспородные цветы бедности». Нитяная авоська с кульками больно резала пальцы, она бросила сорванные люпины и снова шагнула на дорогу.

Слева проплывал предпоследний забор, потом был последний, а за ним пустырь, и вон уже видна изба, голая, без всякого забора, та, в которую она шла.

Её никто не окликнул.

Когда-то ей очень хотелось ребёночка, маленького, с ручками и ножками, такого – пищалку и ревунчика, как у всех, кто её окружал, но врачиха из сидевших сказала ей, что, пока она живет с её лейтенантом, у неё детей не будет, а сама она здоровая. В первые годы замужества она ждала, а потом эти мысли о ребенке у неё стали уходить, она научилась их гнать и только вздрагивала. Она вздрогнула и сейчас и даже запнулась, и ручки тяжёлой авоськи ещё больнее впились в начавшие неметь пальцы. Она остановилась, вытерла локтем испарину на лбу, дунула в чёлку и подумала: «Ну, ещё немного!»

Её Михаил Капитонович был не похож на «контингент», так говорил её муж. Не в смысле он говорил о Сорокине, он его не знал, а в смысле о «контингенте», об этих – голодных, страшных и трясущихся врагах народа. Светлана Николаевна с 1945 года, как только вышла замуж, оказалась очень близко от контингента, всего-то через колючую проволоку. У неё не было друзей, только муж и его сослуживцы, с ними ей было легко, они чаще всего были такие же, как она, деревенские. Они привычно говорили и привычно шутили и обсуждали одно и то же: урожай, войну, Сталина, Берию и своих начальников. После интерната, куда она попала, когда ей было восемь лет, и откуда вышла сразу замуж, она ничего другого и не слышала.

А когда Михаил Капитонович в первый раз зашёл в её лавку, она даже охнула, правда, никто этого не заметил. Он тогда постоял, осмотрел прилавки и полки и купил пачку папирос и что-то ещё. Она смотрела на него не отрывая глаз и механически подавала то, что он просил, она даже сдачу положила на блюдце, не видя сколько. И он глянул на неё, так – то ли жалостливо, то ли укоризненно. Только потом объяснил.

Светлана Николаевна дошла до крыльца и сразу вспомнила свою Михайловку. Но вспомнила её странно, как бы наоборот: вот если бы сейчас она тронула калитку любого михайловского дома, в смысле забора, тут же раздался бы лай собак. В Михайловке собаки никогда не лаяли, если кто-то просто шёл мимо по улице, но заливались, стоило тронуть калитку. Однако они были не злые, в её деревне каждый знал друг друга в лицо и по имени, и от михайловских жителей не отличались и их собаки. Они переставали брехать, как только различали, кто вошёл, тогда они повизгивали, виляли хвостами и лизали руки.

Здесь не было забора, не было собак и не было лая – здесь был свист, стон и храп, который она услышала, когда ещё не дошла до крыльца и пяти шагов.

Она взошла на крыльцо, поставила авоську и под окном сорвала несколько люпинов. «Ну и что, что он их не любит? Всё цветы! А где других взять? Я же не Анна Васильевна, чтобы синие пионы!»

Светлана Николаевна распрямилась, слегка встряхнула цветы и отмахнула ими комаров, открыла дверь и шагнула в сени. В сенях было темно, она шагнула вперёд, и что-то упало перед её ногами. Она посмотрела – это был черенок без лопаты, видимо, им хотели изнутри подпереть дверь, но поставили как-то неуверенно. Он упал громко – дерево на дерево, – свист, стон и храп на мгновение оборвались, но сразу и возобновились.

«Выпили мужчины!»

Светлану Николаевну это ничуть не смутило, она прислонила черенок к стене, открыла отделявшую сени от комнаты плотную тяжёлую дверь, обитую ватой и защитным брезентом – сени были холодные, – и вошла.

На грубо сколоченном обеденном столе под окном лежали газетные свёртки с проступившими мокрыми пятнами, с остатками еды; на белёной печке с железными концентрическими кругами стояло закопчённое ведро. Светлана Николаевна дотронулось до него – ведро было тёплое: «Недавно, что ли, пришли?»

Она догадывалась, с кем был Михаил Капитонович. Когда вчера вечером он вышел из лавки, мужчина, тот, который зашёл вслед за ним, прежде чем купить бутылку водки, а он ещё сомневался, что купить – водку или спирт, спросил: «Это не Сорокин?» Светлана Николаевна ответила утвердительно. «Михаил Капитонович? Из Харбина́?» «Харбина́» он сказал с ударением на последний слог, она снова ответила утвердительно и увидела, что мужчина повеселел и быстрыми глазами стал осматривать прилавок и полки. «А он купил водку или спирт?» – спросил он. Светлана Николаевна ответила, что водку, и он попросил бутылку водки. Потом он, оглядываясь на окошко около двери, быстро-быстро отсчитал деньги без сдачи, извинился, попрощался и вышел. Она видела, как он спешным шагом, спотыкаясь на игравших мостках-тротуарах, пошёл за Михаилом Капитоновичем. Она поняла, что этот мужчина был из освободившихся зэков, это было видно по его скованным манерам, и что он оттуда же, откуда её Михаил Капитонович.

Наконец-то она разогнула пальцы, когда сдвинула газетные свёртки в сторону и поставила на стол авоську. Всё! Она пришла. Только некуда было поставить цветы, пускай люпины и беспородные цветы бедности, а всё же цветы. Она подумала, что надо было бы прихватить из лавки какую-нибудь банку, но увидела на подоконнике пыльный, всегда пустой глечик из обожжённой глины, взяла тряпку, обтёрла его и налила воды.

«А что? Симпатично!»

Она определила глечик сначала на середину стола, но потом переставила снова на подоконник, там глечик с люпинами оказался на месте, только надо было протереть оконные стёкла и смахнуть с подоконника дохлых мух.

Стало красиво.

«Анне Васильевне, наверное, тоже бы понравилось! – Она стояла и любовалась. – И маме! Ладно, надо чистить картошку. Они ведь когда-нибудь проснутся! Лучше пусть от запаха жареной картошки с лучком!»

Три года назад в Енисейске, где до Магадана служил её муж, она познакомилась с Анной Васильевной. Нет, не познакомилась. Ей хотелось думать, что познакомилась, но на самом деле она её только несколько раз видела в поселковой лавке, где обслуживались местные и ссыльные, и слышала её разговоры с местными в клубе, когда бригада маляров белила свежеоштукатуренные стены. Анна Васильевна тоже белила, а когда Светлана Николаевна пришла туда и принесла продукты, она увидела, как Анна Васильевна по свежей побелке рисовала на стене что-то красивое. То, что делала Анна Васильевна, напомнило ей, как её отец, крепкий и красивый в белой рубахе распояской и с белыми от побелки руками, красил в их доме, в Михайловке, обмазанную свежей глиной печь. И она присела на стул и стала смотреть.

Когда Светлана Николаевна вошла, Анна Васильевна была одна, был обеденный перерыв, и штукатуры из местных ушли на обед. Через несколько минут вошла малярша-ссыльная, но Светлане Николаевне очень не хотелось уходить, и она стала искать предлог остаться, задержаться хотя бы на несколько минут. Когда малярша вошла и глянула на неё, Светлана Николаевна дрогнула уйти, но Анна Васильевна обернулась и сказала:

– Посидите, отдохните, вы же целыми днями на ногах.

Светлана Николаевна помнила, как на неё пахнуло, как будто бы откуда-то издалека, – у мамы была такая мягкая речь и такой взгляд. И она осталась.

Большая комната клуба, зала, была побелена наполовину: на стене напротив окон ещё не было побелки, и из-под штукатурки проступала обрешётка. От этого комната-зала была мрачная, но малярша взяла большую кисть и начала белить. Светлана Николаевна сидела ещё минут двадцать, малярша белила широко, мокрая побелка недолго оставалась серой и в натопленной зале быстро высыхала и белела, и комната на глазах светлела. Всё как было в её родном доме. А Анна Васильевна левой рукой держала жестяную банку с синей краской и рисовала кистью на побелённой стене узкий и длинный узор.

Она стояла на табурете и вела тонкую горизонтальную линию, она загибала эту линию под прямым углом вниз и сразу поворачивала её в ту же сторону, потом поднимала, загибала внутрь, опускала, ещё раз поворачивала уже в обратную сторону, поднимала и вела дальше. Светлана Николаевна помнила уроки рисования и черчения в интернате, но там ученики рисовали прямые линии по линейке, или по обрезу книги, или по краю парты, а Анна Васильевна только передвигала табурет, макала кисть в краску и на глаз вела орнамент по всей длине стены. И было ровно и красиво. Потом она, видимо, устала, подошла к своей напарнице и несколькими округлыми мазками, той же синей краской по ещё непросохшей побелке, нарисовала шарик, как начавший распускаться лепестками бутон, отошла, наклонила голову и стала смотреть. Малярша тоже наклонила голову. Обе смотрели. Светлана Николаевна встала и подошла к ним.

– Хорошо, Анна Васильевна, даже очень, – сказала малярша и глянула на стенку с орнаментом. – И поребрик – хорошо!

– Греческий орнамент? Его хорошо бы по охре, коричневым, но где возьмешь охру, разве тут можно найти?

– Да, Анна Васильевна, и перекрашивать придётся, не уложимся…

– Ничего, – сказала Анна Васильевна, – пусть будет как китайский ко́бальт…

– Пион, – сказала малярша и концом кисти указала на синий полураспустившийся шарик, только что нарисованный Анной Васильевной. – А вам нравится? – обратилась она к Светлане Николаевне.

– Очень! – выдохнула та.

Всё это Светлана Николаевна вспомнила, глядя на букет люпинов в коричневом глиняном глечике на фоне только что протёртого окна.

– Очень, – вслух повторила она, встряхнула и бросила на стол тряпку.

В той комнате-зале она побыла ещё недолго, пришли рабочие, и стало неудобно просто так стоять или сидеть и ничего не делать среди работающей бригады. Тогда она оставила кульки с продуктами, как попросил её заведующий продуктовой лавкой, а его, в свою очередь, бригадир маляров из вольняшек.

Она ещё раз глянула на глечик с люпинами и стала прибираться в кухне.

Постепенно она привыкла к зэкам и ссыльным. Они оказались очень мирными людьми, и было непонятно, почему они враги народа. Она даже попробовала поговорить об этом с мужем, но он только сердито посмотрел на неё и сказал, что это её не касается.

Картошка была хорошая, чистая. Она поставила у печки табурет, на него таз под очистки, а перед этим развернула свёртки Михаила Капитоновича, которые он оставил на столе, сняла с полки тарелку и переложила в неё то, что ещё можно было считать едой. Он очень дорожил любой едой и очень волновался, когда она проводила у него, как он говорил, ревизию. Негодные остатки она снова завернула в газету и сунула в печь.

В избе было пасмурно, и она рядом на печи пристроила керосиновую лампу. Вдруг Михаил Капитонович стал кашлять и захлёбываться. Она распрямилась, отложила нож и картофелину и уже была готова встать и зайти за занавеску, но он замолчал и стал скрипеть пружинами кровати.

«Повернулся, слава богу!» – с облегчением подумала она.

Потом она ещё несколько раз видела Анну Васильевну, та заходила в лавку за покупками и всегда ей улыбалась. Светлане Николаевне хотелось подойти к ней и расспросить её, хотя бы о здоровье, но она знала, что это бесполезно, потому что – какое там здоровье. Она знала, что все женщины-ссыльные и зэчки были больные: её знакомая медсестра в медпункте рассказывала о каких-то страшных болезнях, особенно женских. А Анна Васильевна всегда ей улыбалась, как мама. И так она и не поговорила, а через полтора месяца они уехали на Магадан. Но она успела услышать странные, страшные вещи. Оказалось, что Анна Васильевна – эта… как её… не жена, нет… любовница Колчака. Светлана Николаевна тогда не поняла, как эта женщина, такая добрая и такая светлая, как орнамент, как пион, который она нарисовала на белой стене… могла быть, не важно, как это называется, – любовницей или женой этого кровавого врага советской власти – Колчака. Самого Колчака.

Она снова взялась за картошку. Картошка действительно была хороша: чистая, крупная, ровная, и нож у Михаила Капитоновича был всегда острый. Светлана Николаевна чистила, и на душе у неё было светло. Она почистила первую, встала, взяла кастрюлю, налила в неё воду и булькнула туда картофелину. Она чистила и думала, что надо убраться в доме, но сначала она почистит картошку, а потом дометёт и домоет – она не была тут уже целую неделю.

Всё время с начала календарного лета Михаил Капитонович был на огородах. В Эльгене практически не было мужчин, одни бывшие зэчки, и он помогал им копать землю, сажать картошку, капусту и другие овощи. Эльген был выбран руководством Колымлага потому, что здесь был немного более мягкий, чем на всём Магадане, климат и лето чуть длиннее, поэтому тут была устроена женская зона и построен посёлок для ссыльных женщин, и говорили, что эти овощи шли на подкормку других зон. Михаил Капитонович говорил, что это ерунда, он не помнил в баланде ничего свежего: была мороженая сладкая картошка и исквашенная донельзя, осклизлая капуста и что-то ещё, совсем не с огорода. В Эльгене были свежие овощи, но, видать, это и были те овощи, которые здесь и выращивали. Да и как один Эльген мог обеспечить всё магаданское пространство.

Вторая очищенная картофелина булькнула в кастрюлю.

Анна Васильевна – жена Колчака! Как же такое могло быть? Но медсестра в Енисейске, тоже Света, ссыльная из детей врагов народа, утверждала, что это именно так. Светлана Николаевна слушала её, не верила, но не спорила, куда ей, деревенской девчонке из далёкой алтайской Михайловки. А ссыльная Света была из Маньчжурии. В 45-м году её семью арестовали и отправили в СССР. Свете тогда было пятнадцать лет, и она хорошо всё помнила, а главное, она помнила своих родителей, её отец был старый царский генерал из Оренбурга, и он служил вместе с Колчаком.

Светлана Николаевна отложила нож – от согнутого сидения затекла спина, – она встала, перелила из ведра остатки ухи и вышла.

От избы Михаила Капитоновича речка была недалеко: двадцать метров до дороги и ещё пять от дороги до берега. Светлана Николаевна знала, где Михаил Капитонович ставит мордушу, там был удобный пологий галечный подход к воде, это метрах в пятидесяти вниз по течению, и она пошла туда.

На речной гальке чернело кострище, он всегда разводил огонь в этом месте; и на середине течения расходились водяные нити от самого большого кольца мордуши. Она посмотрела по сторонам, подоткнула юбку, сняла чулки и вошла в воду. Кольцо мордуши мелко вздрагивало, а иногда сильно дёргалось, значит, в мордуше была рыба, и надо её вытащить, пока живая. Но Светлана Николаевна решила сначала отмыть ведро. Вода была ледяная, она вышла на гальку и стала оттирать ею ведро, сначала внутри, а потом копоть снаружи. Когда в выходной день, один раз в неделю, она приходила к Михаилу Капитоновичу, она много раз ходила на речку, чтобы набрать полную бочку воды и нагреть её для помывки. Михаил Капитонович всегда предлагал ей свою помощь, но она отказывалась, стесняясь поселковых, которые сразу бы поняли, что Михаил Капитонович таскает воду для помывки, а он смеялся: мол, а неужели думаешь, не подумают.

Но она была упрямая.

Она оттёрла ведро, сполоснула его и снова зашла в воду. Нащупала ногой камень, прижимавший кольцо мордуши, сдвинула его и только успела схватить кольцо, которое течение уже норовило унести, и оттащила мордушу к берегу. Рыбы было много, почти целое ведро. Она вытащила всю мордушу на берег, стряхнула, сложила кольцом в кольцо и положила в стороне под низкий обрывчик там, где была граница галечного спуска. Прятать было не от кого, потому что не крали. Как только речка вскрылась, Михаил Капитонович ловил много и раздавал рыбу. Денег почти не брал, брал продукты и ненужные железки, из которых делал что-то нужное из того, что в Эльген не завозили. Да и кто, кроме него, мог бы с этими кольцами в чулке из сетки управиться.

Сейчас она принесёт ведро с рыбой, закончит чистить картошку, потом почистит улов, и всё будет лежать в воде и ждать, а она принесёт ещё воды и продолжит уборку, а когда закончит, можно будет готовить еду. Так она думала, натягивая чулки и оправляя юбку. И вдруг её мысль застопорилась: а сегодня с помывкой ничего не получится – их же двое. Обычно, когда они с Михаилом Капитоновичем были одни, она помогала ему вымыться. Баня в посёлке была, осталась ещё со времен зоны, но топилась она один раз в неделю, и там мылись только женщины, и было мало воды, её надо было таскать с той же речки. А Михаил Капитонович приспособился дома, и всё стало проще, когда они принесли из её дома большую бочку и корыто. Иногда ей приходила мысль о том, что они моются в бане вдвоём, но от этой мысли она заливалась горячей краской. Она помнила, как в детстве её мыла мама. Их деревня стояла на такой же, как эта, речке с перекатами – Слюдянке. Тогда мама, помыв её, закутывала и приносила к соседям, а сама возвращалась, и к маме шёл папа. И когда она пыталась представить себе, как мама и папа мылись вдвоём, она снова заливалась горячей волной. Но ведь мама и папа были муж и жена. Всё время, когда она сама жила с мужем, они были обеспечены мытьём, всегда была баня, и были мужские и женские дни, и в голову не приходили никакие мысли.

Она взяла ведро и пошла к дому.

Она дочистила картошку, много, потом почистила всю рыбу, которую принесла с речки и накрыла. Мужчины ещё не проснулись. Всё то, что она сейчас делала, напоминало ей её дом и её детство. Мама всегда была дома, а папа – не всегда. Мама была занята домашним хозяйством: скот, огород. Они друг дружке помогали с соседкой – тёткой Марией, а тёткин муж, дядя Гоша, был братом её отца – Николая. Оба – Дмитриевичи. Оба женились почти в одно время, Светлана Николаевна этого, конечно, не помнила, но с разницей в год или два, и жён взяли из одной деревни – Алексеевки, что в десяти километрах от Михайловки. Светлана играла с их детьми, двоюродной сестрой Верой и младшими братиками Лёнечкой и Ванечкой. Когда мама приносила её к ним завернутую в простыню и одеяло, Ванечка и Лёнечка всё норовили стянуть их с неё и тащили за углы, а Вера их отгоняла. Она была старше Светы. А когда Свете исполнилось восемь, мама и папа пропали. Тётка Мария плакала и прижимала её к себе. Потом пропал – так все говорили – дядя Мирон и чуть позже дедушка Дмитрий – Дмитрий Игнатьевич. И всё потому, что дядя Мирон отбил невесту у какого-то начальника из района. Потом Светлана Николаевна только помнила, что их долго с тёткой Марией, Верой, Лёнечкой и Ванечкой куда-то везли на телегах, потом они по мрачной реке плыли на широкой барже, а тётка Мария держала их за руки и от себя не отпускала. И очень хотелось есть. В этом смысле она понимала Михаила Капитоновича, когда он следил, чтобы она не выбрасывала то, что ещё годилось в еду.

В Енисейске медсестра Света рассказала ей не много: то, что знали её родители, и то, о чём говорили там, где она жила, в Харбине́. Но и этого Светлане Николаевне хватило надолго, чтобы об этом думать. Образ Анны Васильевны и её судьба захватили её. Только она мучилась оттого, что эта светлая женщина любила такое чудовище, как Колчак. Но постепенно в её мыслях Колчак превратился просто в мужчину, а вокруг шла жестокая и кровавая Гражданская война, где красные дрались за свою свободу с белыми и во главе белых был Колчак. Со временем Анна Васильевна и Колчак обособились в отдельную историю, и Светлана Николаевна ощутила, что она тоже хочет так любить. Мужа она побоялась расспрашивать об Анне Васильевне, хотя наверняка он что-то знал.

Эта история вдруг снова всплыла в её сознании, когда она познакомилась с Михаилом Капитоновичем. Она спросила его, он подтвердил, что это так и было, но рассказал только о том, что, когда в иркутской тюрьме Колчак прощался с Анной Васильевной перед расстрелом, они поцеловались, и Колчак сказал: «За всё надо платить». Ещё Михаил Капитонович сказал, что «наверное, во всей восточной белой армии и обозе Анна Васильевна Тимирева и Александр Васильевич Колчак были самой счастливой парой! Но за всё приходится платить». Светлана Николаевна очень этому возмутилась: как это так? Платить надо, когда в магазине или в лавке что-то покупаешь: еду, одежду или книжку – за это надо платить. А за что здесь платить? Нельзя воровать – это ясно, и этому не надо даже учить, но за что ещё надо платить? За любовь?

Она была не согласна.

Она вышла из оцепенения, взяла тряпку, но её взгляд упал на люпины – «беспородные цветы бедности», – она отшвырнула тряпку и зло подумала: «А где взять белые розы или синие пионы?» Про белые розы, которые Колчак дарил Анне Васильевне, ей рассказала медсестра Света, а синие пионы она видела сама на стенке клуба в Енисейске. В Благовещенске, когда закончилась война, совсем незадолго до того, как выйти замуж, они с Верой были на торжественном вечере в Доме офицеров, они сидели в предпоследнем ряду, но обе видели, как на сцене кто-то кому-то торжественно вручил букет, который был сверху совсем белый, а снизу темно-зелёный. Что это были за цветы, она не знала, но Вера вздохнула и сказала, что это букет белых роз.

«Верочка! – подумала Светлана Николаевна про свою двоюродную сестру. – Где она сейчас? В каком-то Урюпинске!

Давно не было писем».

Они вместе плыли на широкой барже по реке, и тётка Мария всех детей: и Веру, и Лёнечку, и Ванечку, и её, Свету, – держала рядом с собой, потому что у баржи не было бортов. Потом их высадили на большую поляну посреди леса, и тётка Мария сказала, что теперь они будут жить тут. Но жить было негде. Они носили землю и выбрасывали её на опушке, так у них появилась землянка, а потом тётка Мария, Ванечка и Лёнечка умерли от голода, а Веру и её учительница иногда кормила кашей и хлебом. Потом появился Верин папа дядя Гоша и увёз их в интернат на Кулика́н на речке Зее, а сам ушёл в армию. Потом они с Верой учились в Благовещенске в техникуме и обе вышли замуж. Вот там один раз она и видела белые розы. Но это сказала Вера, а где она сама видела белые розы? Вокруг Михайловки и на берегу их речки Слюдянки они собирали только полевые цветы и рыжие саранки.

Светлана Николаевна смахнула воспоминания, услышала храп, увидела очищенные рыбу и картошку и вспомнила, что вчера в лавке Михаил Капитонович сказал, что почти не осталось соли. «Как я забыла?» – подумала Светлана Николаевна и поняла, что ей необходимо в лавку. Она быстро подмела пол, потому что мужчины могли в любой момент проснуться, и вышла из дома.

В навесном замке-«собачке», которым была замкнута лавка, она увидела свёрнутую трубочкой бумажку. «Записка? – удивилась она. – От кого?» Она пожала плечами и развернула.

«Как только сможешь, зайди ко мне.

Ю.К.».

Она прочитала, снова пожала плечами, вошла в лавку, быстро насыпала полкило соли и вышла. «Что-то случилось?»

Записка её удивила, потому что с Юлией Константиновной, бывшей начальницей оперчасти зоны и начальницей её мужа, она почти не общалась. Она ждала, что та будет её спрашивать, куда делся муж, а через неделю после того, как он пропал, сама пришла к ней с этим вопросом. Но Юлия Константиновна пожала круглыми полными плечами и сказала, что, мол, не переживай, найдётся, в Советском Союзе никто пропасть не может. Потом в жизни Светланы Николаевны появился Михаил Капитонович, и она старалась Юлии Константиновне не попадаться на глаза, и та её не искала, и вдруг записка.

Юлия Константиновна жила в доме офицерского состава, но, когда зону распустили, она переехала в самую ближнюю к речке освободившуюся избу, чтобы самой таскать воду было недалеко.

Светлана Николаевна вошла, когда Юлия Константиновна закладывала в печку дрова.

– А, явилась, – сказала та, с трудом распрямляя затёкшие ноги. – Садись, плохие новости.

Светлана Николаевна не глядя взялась за спинку стула и села. У неё в голове пронеслась мысль о том, что, может быть, наконец-то пришла какая-то весть о её родителях. Она спрашивала о них у мужа, но тот говорил, что ничего узнать не может. Светлана Николаевна ему не верила и часто обижалась – это была вторая причина для их нечастых размолвок. Была и первая, но она об этом молчала, – это отсутствие ребёнка.

Юлия Константиновна прошла рядом с ней и тяжело уселась за стол.

– Твой муж Семён Николаевич Семягин погиб смертью храбрых. Я сегодня об этом получила телефонограмму. А тебе надо в Магадан, в управление.

Светлана Николаевна не поняла, о ком говорила Юлия Константиновна, и смотрела, как та устраивается на стуле и сметает рукою со стола несуществующие крошки.

– А ты связалась с этим… – Юлия Константиновна сказала это, никуда не глядя.

– Как?.. – Светлана Николаевна помотала головой. – Он же пропал!

– Пропал! – хмыкнула Юлия Константиновна. – Я говорила тебе, что у нас в Советском Союзе никто не может пропасть. Ты помнишь, о чём он говорил перед тем, как «пропасть»?

– Помню! – ответила Светлана Николаевна. Она с трудом понимала, о чём идёт речь, и отвечала со страхом: – Он говорил, что, когда лагерь откроют, контингент его «порвёт»… Так и говорил.

– Готовился! – Юлия Константиновна снова хмыкнула. – А ты, дурёха, не поняла! Меня же не «порвали»! Всё было секретно… Он погиб в перестрелке с бандитами, золотоискателями… где-то на севере, за Сусуманом, в тайге…

– А почему ничего не сказал?.. Сказал бы хоть, что в командировку…

– В командировку? На сколько? Они же не на старых разработках роют, их ещё надо найти! Потому и не сказал, что понимал, куда идёт, не хотел, чтобы ты, глупая, волновалась! А ты? Ладно, завтра или послезавтра на несколько дней сюда приедут инженеры, один уже приехал, смотреть, где тут можно поставить драгу, да и можно ли, она всё ж большая, а у нас золота немного, и вернутся в Магадан. Ты поедешь с ними и явишься в управление, там тебе назначат пенсию.

– А?..

– А больше я ничего не знаю.

Светлана Николаевна, как и все на большом Магадане, знала, что, когда открыли лагеря, многие бывшие зэки из уголовных занялись нелегальной добычей золота и часть бывшей охраны лагерей была переформирована в специальные отряды по их поимке.

Светлана Николаевна сидела с открытым ртом. «За всё приходится платить!» – вдруг всплыло у неё в голове.

– И что теперь? – Она ещё до конца не поняла того, что только что услышала.

– Как – что? Получишь пенсию и живи, что же ещё? Только подумай с кем и как! – Юлия Константиновна плотно сидела на стуле со сложенными на груди полными руками.

«За всё приходится платить!» – снова пронеслось в голове у Светланы Николаевны.

– А что с моими родителями? – вдруг спросила она.

– Семён тебе ничего не говорил?

– Нет! – У неё наконец получилось что-то осмысленное.

– Наверное, расскажут в управлении, только я знаю, что твоя мать отбывала в Караганде, а отец где-то на Урале…

– А за что? – Светлана Николаевна начала чувствовать свои руки.

– 58-я часть 10, а подробности расспросишь там… – И Юлия Константиновна куда-то показала головой, видимо в сторону управления.

«За всё приходится платить!» – в третий раз промелькнуло в голове у Светланы Николаевны.

Она встала.

– Что, пойдёшь праздновать именины своего? – спросила Юлия Константиновна, и, как показалось Светлане Николаевне, её тон смягчился.

– Я только помогаю…

– Ладно, помогай! В общем, живи, что уж там… – Юлия Константиновна качнулась. – Всё, больше у меня для тебя ничего нет. Только как инженеры приедут, зайди ко мне в поселковый совет, я выпишу тебе бумагу и дам паспорт… В управление просто так не пустят.

Светлана Николаевна вышла. Теперь фраза «за всё приходится платить» билась в её голове, как пойманная в мордушу рыба, и она обнаружила, что забыла у Юлии Константиновны соль.

Уже от последнего забора она увидела, что в окне горит свет – когда она уходила, лампу она задула.

«Проснулись», – подумала она.

Когда она зашла в сени, распахнулась обитая брезентом дверь, и в проёме показался Михаил Капитонович.

– А вот и Светлана Николаевна, – сказал он и шагнул в сторону, пропуская её в комнату. – Знакомьтесь, это Игорь Заболотный, Игорь Валентинович, он тоже…

– Из Харбина́, я знаю, – сказала Светлана Николаевна и протянула ладошку вставшему ей навстречу мужчине. «Харбина́» она, так же как Михаил Капитонович, произнесла с ударением на последний слог. У неё даже получилось улыбнуться.

– Игорь, – представился Игорь. – Спасибо вам, Светлана Николаевна…

– А ещё его зовут Гога, – засунув руки в карманы заправленных в шерстяные носки брюк, сказал Михаил Капитонович.

– А вы через неделю уедете? – спросила Гогу Светлана Николаевна.

Михаил Капитонович сначала удивлённо посмотрел на Светлану Николаевну, потом на Гогу.

– Я пока не знаю, если геологи определят, что драгу можно ставить, то останусь, а если нет – значит, уеду с ними.

– Они должны завтра приехать?

– Завтра или послезавтра…

Михаил Капитонович стоял и смотрел то на Гогу, то на Светлану Николаевну.

– Ну, тогда я поеду с вами или с ними. – Светлана Николаевна видела удивление Михаила Капитоновича.

– Как скажете, Светлана Николаевна, – ответил Гога.

– Ладно, – вымолвил Михаил Капитонович, – будем считать, что это я тут человек новый…

– Мой муж нашёлся, – сказала Светлана Николаевна и, не зная, куда себя деть, начала протирать бутылки со спиртом.

Михаил Капитонович, не отрывая взгляда от Светланы Николаевны, сел.

– Он в Магадане?

– Если привезли! – За полчаса, которые ей понадобились, чтобы с заходом в лавку за солью вернуться от Юлии Константиновны, она успела немного успокоиться и подумать.

– Как привезли? А что с ним?

Гога стоял и с удивлённым лицом слушал их диалог.

– Его уголовники убили, и мне надо в управление, там, сказали, мне выпишут пенсию…

Ни Михаил Капитонович, ни Гога не проронили ни слова, пока Светлана Николаевна, отставив бутылки, молча резала на сковородку чищеную картошку.

– Я ничего не знала, – наконец промолвила она, – я только знала, что он очень опасался, что, когда лагерь откроют, с ним что-то может произойти, случиться.

Услышав это, мужчины пошевелились.

– Он сам это говорил… – Светлана Николаевна говорила всё это, не очень понимая зачем. – А оказывается…

– А откуда это стало известно? – спросил Михаил Капитонович. – И когда?

– Только что – от поселковой. – От Юлии…

Светлана Николаевна кивнула и стала перемешивать картошку.

«За всё приходится платить!» – снова подумала она.

– За всё приходится платить! – задумчиво промолвил Михаил Капитонович, и Светлана Николаевна вздрогнула.

Он посмотрел на Гогу, зачерпнул железной кружкой из кадки свежей воды, по половинке разлил её в три стакана, открыл бутылку спирта и спросил Светлану Николаевну:

– Ты выпьешь?

Штин

В бесснежной и безлесной, ровной как стол маньчжурской долине стояли составы с войсками.

– Серёжа, уберите ноги, надо проветрить! Угорим!

– А кой чёрт проветривать? Что так подыхать, что в этой вонище и угаре задохнуться!!!

– Серёжа, снимите ноги, уже невозможно дышать!

– Черт с вами, открывайте, только мне мои ноги девать некуда.

Штабс-капитан Штин пробрался между лежащими и сидящими к двери вагона и нажал плечом, дверь отъехала на несколько сантиметров, и в щель тут же просунулся штык.

Михаил Капитонович Сорокин сидел рядом с дверью и заглянул в щель: на насыпи стоял китайский солдат и со зверским лицом тыкал штыком.

– Закрой, закрой, ламе́за, – кричал солдат, он делал стойку наступающего в атаке и снова тыкал штыком в проём двери.

– Офицера зови! – заорал на него Штин. – Капитана зови!

Китайский солдат стоял на крутой покатой насыпи, пол вагона был ему выше головы, поэтому острие штыка доходило только до щиколотки Штина.

– Дышать нечем! Черт косоглазый, капитана зови, не понимаешь?

– Моя не понимай, мала-мала понимай! – кричал солдат, он перехватил винтовку в левую руку, а правой потянулся к камню на насыпи.

– Закройте, Штин! – сказал Михаил Капитонович и потянулся к двери, в этот момент китайский солдат умудрился достать до его запястья остриём штыка.

– У, дьявол! – сквозь стиснутые зубы прорычал Михаил Капитонович, слизнул рану, упёрся плечом, и тяжелая дверь теплушки отъехала. Он спрыгнул и со всей силы ударил китайского солдата в зубы, тот уронил винтовку, скатился вниз и стал визжать.

– Быстро, Миша, быстро назад! – Штин сидел на корточках и протягивал Сорокину руку. – Давайте хватайтесь, уже бегут!

Михаил Капитонович ухватился, взобрался в вагон и выглянул: солдат, которого он только что ударил, уже стоял на ногах и целился в него, справа и слева по крутой насыпи криво бежали другие солдаты, и среди них неловко махал пистолетом на тонком шнуре офицер.

– Толкайте, господа, – зарычал Штин, пытаясь сдвинуть заевшую дверь. Длинный, сухой как жердь бывший казанский студент-медик Серёжа Серебрянников тоже упёрся в диагональную перекладину, и дверь поехала; в это время больно ударило по ушам, это выстрелил китайский солдат. Пуля пробила дверь и плоскую дощатую крышу вагона, дверь ударилась о косяк, закрылась, и в вагоне стало темно и тихо. Дверь держали три пары рук.

– Михаил Капитонович, вы как? – сквозь зубы прорычал изо всех сил напрягшийся Серёжа. – Никого не зацепило?

Ему не ответили, все двадцать человек, обитатели вагона, замерли в ожидании того, что будет дальше. Было слышно, что снаружи собрались китайские солдаты, они кричали и долбили прикладами в дверь, но не пытались её открыть. В вагоне ждали, что будут стрелять. Но вдруг снаружи всё смолкло, и в дверь раздались три негромких стука, так, как стучат гости, что они пришли и чтобы их впустили.

– Кто там? – в наступившей тишине раздельно и очень вежливо спросил Серёжа, и Штин, изо всех сил упиравшийся рядом с ним, не удержался и прыснул. Снаружи грохнул револьверный выстрел, видимо, вверх, потому что новых дыр в стенках теплушки и в крыше не появилось, и никто из обитателей не упал раненый или убитый. И сразу снова раздались такие же три стука.

– Откройте, мы стреляй не будем, – сказал снаружи китайский голос почти без акцента.

Штин переглянулся с Серёжей и Михаилом Капитоновичем. Михаил Капитонович поджал губы и развёл руками.

– Спрячьтесь, туда, к стене… – прошептал ему Штин.

– Нет смысла, нас тут всего двадцать человек, – ответил ему Сорокин. – Захотят – найдут. Открывайте!

– Извините, а стрелять не будете? – крикнул Серёжа.

– Не, стреляй не будем! – ответил снаружи тот же голос.

Три пары рук толкнули дверь.

На крутой насыпи, с трудом удерживая равновесие, в окружении солдат, опустив лицо, стоял майор и засовывал в кобуру револьвер. Он поднял лицо и протянул руку Штину. Штин помог майору взобраться в вагон, тот потопал ногами и ударил перчатками по пыльным лакированным крагам.

– Нарушай дисциплина не нада! – сказал майор. – Через два часа поедем. Вы едете на станция Пограничная, там мы вас сдадим вашему генералу. Дверь, – он оглянулся и махнул перчатками на открытый проём, – можно открывай немного на остановках: моя понимай – свежий воздух, хорошо дыши! – сказал он и стал искать глазами.

Сорокин протолкался к майору и встал перед ним.

– Вы? – спросил Сорокина майор.

– Я, господин майор! – ответил Сорокин.

– Больше так не делай, он, – майор кивнул в сторону китайских солдат, – простой солдата, вчера лаобайси́н, совсем мала понимай военный дисциплина. – Майор обернулся и что-то стал кричать солдату, который всё ещё размазывал по лицу кровь. Солдат вытянулся и стоял, часто моргая глазами. – Я объяснил ему, что винтовка надо стреля́й, а штык коли! Попадай надо!

Майор спрыгнул на насыпь и показал, что дверь надо закрыть, только можно оставить небольшую щёлку. В вагоне передохнули.

– Вот так, господа, нам сошел с рук бунт. – Это сказал подполковник в застёгнутом под самый подбородок потёртом френче, его левая рука была подвязана.

Серёжа обернулся к нему:

– Алексей Валентинович, может быть, попросим у них бинт и перевяжем вас? Так и до гангрены недалеко!

– Попробуйте! – ответил подполковник и безнадёжно махнул здоровой рукой.

Серёжа высунулся в щель и закричал китайскому майору, но тот только отмахнулся.

– Черти косоглазые! Ничего у них нет! Давайте разбинтуем, я посмотрю…

– Давайте, голубчик! Да Харбина осталось несколько сот верст, жалко будет не доехать! – ответил подполковник и стал расстёгивать френч.

Серёжа обратился к коренастому прапорщику:

– Гоша, подбросьте дров и вскипятите воду!

Прапорщик пошёл в угол и вернулся с полным ковшом и несколькими поленьями. В центре вагона-теплушки стояла буржуйка, а на ней медный чайник.

– Надо, чтобы закипело, нет йода, хоть кипячёной водой промою, и бинты бы прокипятить. А дайте-ка мне ваш лоб, Алексей Валентинович.

– Серёжа, голубчик, позвольте я присяду, ноги еле держат.

– Конечно, Алексей Валентинович!

Штин и Сорокин переглянулись. Бледный, со вспотевшим лицом подполковник, кряхтя, сел на дощатый пол и опёрся спиной о стенку вагона.

– У вас жар, господин подполковник, ложитесь… Раздвиньтесь, господа, дайте место, – скороговоркой проговорил Серёжа находившимся рядом с подполковником и стал разматывать побуревший от засохшей крови бинт.

Сорокин почесал в затылке и присел. Это была его вина. Две недели назад, когда эшелоны с каппелевцами пересекли границу, китайское пограничное командование распорядилось, чтобы все сдали оружие: огнестрельное и холодное. Командующий русскими войсками генерал Вержбицкий пытался протестовать, но китайцы были непреклонны, они не хотели, чтобы двадцать тысяч белых русских были с оружием. Когда переговоры кончились, всех поэшелонно выводили на плац и разоружали. Подполковник стоял рядом с Сорокиным, и, когда Сорокин бросил свою винтовку, та, донельзя изношенная, самопроизвольно выстрелила. Пуля, непонятно как оказавшаяся в патроннике, срикошетила от вагонного колеса и попала подполковнику в локоть. Китайцы принесли бинт и немного йода и сказали, что у них больше ничего нет.

Серёжа размотал бинт, прополоскал его, отжал и положил подполковнику на грудь. Рана была мокрая, сизая и раздувшаяся от локтевого сустава до самой кисти; пуля была внутри.

– Дайте штык! Вытерпите, Алексей Валентинович?

– Не вышла? – спросил подполковник, щурясь и поглядывая на Серёжу.

– Нет, надо резать, а то…

– Понимаю, – вздохнул Алексей Валентинович.

Серёжа взял штык – единственное, что взамен оружия по японскому штыку на вагон дали китайцы – чтобы можно было вскрывать консервы, – и стал раскалять его в буржуйке.

– Господа, – обратился он без адреса, – чайник потом помоем, закипит, бросьте туда бинт, чтобы минут пять прокипел.

Сорокин взял бинт с груди подполковника, ещё раз прополоскал его, отжал и бросил в чайник. Прапорщик Георгий Вяземский отвернулся, его мутило.

– Вдыхайте глубоко носом, Гоша, – сказал ему Михаил Капитонович и обратился к Штину: – Держите ноги…

– И возьмите ремень, – Серёжа обратился опять без адреса, – сложите вдвое или втрое и вложите ему в зубы и освободите мне дорогу.

Офицеры третьей роты второго полка воткинской дивизии, вернее, того, что от неё осталось, разошлись так, что от буржуйки до стены, где лежал подполковник Румянцев, образовался проход. Михаил Капитонович убедился, что вода в чайнике начала кипеть, и быстро прошёл к своей лежанке, из сидора он достал обшитую кожей стеклянную фляжку и винтовочный патрон.

– Серёжа, здесь немного спирта, а тут порох, может пригодиться… берёг до случая.

– Вовремя, я думал, йода хватит до Харбина, а ведь сколько простаиваем… Господа, нет ли ножика перочинного поострее, этим штыком можно только прижечь…

– Есть, – сказал прапорщик Вяземский и вынул из кармана маленький складной швейцарский офицерский ножичек.

– Намочите его сначала в кипятке, а потом полейте… что там у вас, Михаил Капитонович! Глядишь, проскочим…

Сорокин взял у Вяземского нож, подхватил лезвием бинт и, стиснув зубы, отжал кипяток; Серёжа перехватил у Сорокина обмытый ножичек и подставил лезвие под несколько капель спирта из фляжки и быстро сделал разрез вдоль локтя. Румянцев не успел охнуть, из раны брызнула кровь и гной, и Серёжа полез туда пальцами. Через секунду пуля глухо ударилась об пол, в это время прапорщик Вяземский поднёс Серёже раскалённый штык, и тот вложил его в рану. Румянцев рыкнул в зажатый между зубами ремень и потерял сознание.

– Вот и вся анестезия, господа, – сказал Серёжа и обтёр пот. – Полевая хирургия, господа… – Он обратился к Сорокину: – У вас руки были в кипятке, сожмите рану, вот так, и подержите, пока бинт будет сохнуть…

Через пять минут растянутый над буржуйкой метр бинта высох, и Серёжа перебинтовал рану.

К Сорокину и Серёже подсел Штин.

– А крови совсем мало! – обратился он к Серёже. – Почему раньше не резали?

– Надеялся, что выйдет с гноем, но пуля легла поперёк мышцы, а потом, я же не знал, что у нас тут целая операционная, – сказал Серёжа, осматривая подполковника. – Когда очнётся, влейте ему глоток, чего у вас там, остальное оставьте, может быть, ещё придется перевязывать. Крови почти немного, но вся на мундире.

– Это ничего, жена отмоет, – также осматривая Румянцева, сказал Михаил Капитонович.

– А он что, из Харбина?

– Да, из заамурцев, охранял вот эту дорогу ещё при царе… – А были и такие?

– Да, целый Отдельный корпус пограничной стражи… – И что, у него там жена?

– Да, как он рассказывал, и две дочери…

– Если судить по его возрасту, наверное, уже на выданье?

– Этого не знаю, будете в Харбине, познакомитесь, вы же его спаситель!

– Тьфу, тьфу, тьфу! Хорошо бы так!

Штин поправил под головой Румянцева свёрнутую шинель, и они встали над ним.

– Ну что, господа, надо бы помыть чайник, а то Георгию совсем будет плохо, брезгливый молодой человек.

– Я ничего, я уже привык, – отозвался прапорщик Вяземский. В это время эшелон тронулся, прапорщик взял чайник, поболтал его, пошире приоткрыл дверь и выплеснул воду.

– А почему всё же вы сразу не резали? – снова обратился к Серёже Штин.

Серёжа ухватился за потолочный брус, потому что вагон стало качать, эшелон набирал скорость.

– Несколько причин, господа. – Он был смущён. – Во-первых, с моим ростом мне было трудно решиться, потому что делать это на коленках сложно, всё же нужен стол или хотя бы что-нибудь подобное, во-вторых… а почему вы… – он обратился к Сорокину, – не сказали, что у вас что-то есть, в смысле…

– Спирт? – Сорокин видел, что Серёже не хочется отвечать на вопрос Штина. – После одного события я не расстаюсь со спиртом, хотя бы в мизерном количестве, а потом, я видел, что у вас есть йод, и или вам дали бы ещё, или… ну, тогда уж пригодился бы мой спирт.

Штин рядом ухватился за поперечный брус стенки вагона. Серёжа мельком глянул на него и увидел, что Штин молчит и ждёт: ясно, что он хочет услышать ответ до конца. Серёжа обречённо вздохнул.

– Я ведь, господа, недоучившийся студент, я закончил только два курса, когда всё это началось; мы резали только покойников в анатомическом театре, а к живым нас и близко не подпускали, и я…

– И вы боялись ответственности… – перебил его Сорокин, он сочувствовал Серёже.

– И не только, я… боюсь крови! Я уже давно понял, что моё врачевание – это порошки и микстуры, поэтому от самой мысли, что я буду вскрывать чьё-то живое тело, мне становится плохо… секунду, господа, я пощупаю, как у него температура.

Серёжа присел на корточки над Румянцевым, и даже в таком положении он был удивительно долговязым – для того, чтобы пощупать лоб подполковника, ему понадобилось сложиться втрое. Штин будто в первый раз увидел это, оттопырил губы и стал понимающе кивать. Сорокин сочувственно смотрел на Серебрянникова.

– Высокая, но не выше того, что была, – сказал Серёжа и мелко перекрестился под подбородком.

– Вы верующий? – спросил Штин.

Серебрянников распрямился и, как фонарщик на полицейского, уставился сверху вниз на Штина.

– Господин штабс-капитан…

– Успокойтесь, Серёжа, успокойтесь! Вы, наверное, думаете, чего это я к вам привязался? – как полицейский, увидевший, что на фонаре – фонарщик, снизу вверх ответил Штин, вытащил из кармана кисет, стал крутить самокрутку, и ситуация разрядилась. – Нам ещё предстоит повоевать, – стал объяснять он. – От нашей роты осталось… – он осмотрелся: семнадцать человек стояли и сидели на полу теплушки, – даже считать не хочу! Вы, – обратился он к Серёже, – прибились к нам уже перед самой границей, вот я и подумал: а кто будет вытаскивать нам осколки и пули и перевязывать раны?

Серёжа ничего не ответил, сел на пол и сразу лёг, повернулся на бок лицом к Румянцеву и оказался почти вдвое длиннее, чем подполковник.

– Не уверен, господа, что я вам пригожусь.

Штин посмотрел на Сорокина. Михаил Капитонович снова развёл руками и поёжился, потому что дуло из всех щелей, в вагоне стало холодно.

Ночью состав остановился рядом с каким-то большим городом. Китайцы сняли больных и раненых. Сорокин помог сдать Румянцева, Серёжа выпрыгнул из вагона и ухватился за ручки санитарных носилок. Сорокин принял от китайцев два мешка с углем и увидел солдата, которому он днём дал по морде. Китаец крепко держал свою винтовку и смотрел на Сорокина.

«Этот зарежет, как свинью, и как звать не спросит!» – подумал Михаил Капитонович и, не дожидаясь, когда вернётся Серёжа, улёгся.

Утром, когда состав летел на всех парах, обнаружилось, что Серёжи в вагоне нет. Каким-то образом также выяснилось, что ночная остановка была около большого города с вполне симпатичным для русского уха названием Цицика́р и что до Харбина осталось не больше ста километров.

– Думаю, что Харбин проедет мимо нас, – сказал Штин.

– Почему? – Рядом с Сорокиным сидел прапорщик Вяземский.

– Потому, Гоша, что незачем им, чтобы двадцать тысяч безработных – только и умеющих, что воевать, здоровых мужчин – собрались в одном месте.

Штин оказался прав, и составы с каппелевцами простояли на запасных путях в нескольких километрах от Харбина неделю. Китайцы охраняли эшелоны, в город отпускали десятками, но когда из первой, второй и третьей десятки возвратилась едва ли половина, да еще и в стельку пьяная, перестали это делать, а в начале января 1921 года все эшелоны с белыми, находившиеся в Маньчжурии, под давлением китайских властей пересекли границу Приморья и выгрузились снова в России, на станции Гродеково.

2 февраля из штаба генерала Глебова пришёл приказ о пополнении и переформировании, и Штин был назначен вместо убывшего Румянцева командиром роты. От самого Румянцева ещё в дороге была получена записка, подписанная им, его супругой и дочерьми. В ней Алексей Валентинович обращался к Штину и Серёже Серебрянникову со словами благодарности; в конце было приглашение, в том числе и «крестному Сорокину М. К.»: «Если будет возможность, прошу посетить нас в Харбине по адресу улица Садовая, 12, угол Пекинской», и приписка о том, что он сейчас лежит в госпитале, в той же палате, в которой лежал в феврале 1905 года.

– Это после Мукдена, что ли? – ухмыльнулся Штин. – А Серёжа Серебрянников, странно! Румянцев думает, что он с нами! Что бы это значило?

Все промолчали, только Михаил Капитонович почувствовал, что ему перед Румянцевым всё ещё ужасно стыдно: «Я же опытный человек, как так неосторожно я тогда не разрядил и бросил эту дурацкую винтовку? А Серёжа? Может быть, его китайцы прихватили?»

22 мая, уже из Гродекова, Штин с группой охотников вышел на поиск в тайгу ловить красных партизан, которые вели разведку и взрывали железнодорожное полотно, и вернулся через три дня. Сорокин лежал в лихорадке, и Штин уходил без него.

Люди входили в казарму, добирались до своих мест и, не раздеваясь, в шинелях и сапогах, только на ходу сбросив заплечные мешки и оружие, падали на свои лежаки и засыпали.

Сорокин подошёл к Штину:

– Ну как? Я вижу – все живы! Никто не ранен?

– Нет, не ранен, – ответил Штин, – высплюсь, расскажу вам интересную историю.

Выспаться, однако, ему не удалось, через два часа его вызвали в штаб, он ушёл, пошатываясь и держась за косяки, и вернулся только через неделю.

31 мая, по прошествии недели, Штин вошёл эффектно, у него были заняты руки, и он толкнул дверь плечом. На его согнутом локте висела большая плетёная корзина, а к груди была прижата тяжёлая фанерная коробка, в ней позвякивало.

– Кто-нибудь помогите же, черти вас раздери!!!

Два человека подхватили корзину и коробку, а третий самого Штина.

– Всё понятно, Михаил Капитонович! Господин штабскапитан прибыл из Владивостока! – сказал прапорщик Вяземский, вынимая из коробки бутылки. – А иначе откуда виски?

– Мы победили! – сказал Штин, дошёл до стола, рухнул на табурет, положил голову на локти, поводил глазами и заснул.

Утром проспавшийся и опохмелившийся Штин рассказал, что, оказывается, это были его слова: «Наши затевали переворот!»

– Я прибыл вовремя, за день до переворота, о котором, естественно, никто не догадывался. Двадцать шестого мая мы вошли в город. Сопротивления нам почти не оказали, только их ЧК долго пуляло, даже пришлось попрыгать по крышам… один засел и отстреливался. Откуда только у него было столько патронов? Потом они зачем-то вывели на Светланскую наших пленных, человек триста и всего-то с десятком охранников, те мигом сдались, так что во Владивостоке снова наше, снова временное правительство, Приамурское, во главе с… – Меркуловым… – вставил Вяземский.

– Да, Спиридоном Дионисьевичем! Вот такие дела, господа! А у нас какие новости?

– Вы вовремя вернулись, господин штабс-капитан, – сказал Сорокин, он был рад Штину, – нашу роту и вторую вливают в группу генерала Молчанова, сегодня снимаемся и переезжаем в Никольск-Уссурийский…

Штин секунду помолчал и сказал:

– Ну что ж, господа, к Молчанову – это хорошо, только я уже капитан, Михаил Капитонович. Сам генерал Вержбицкий подписал… а потом был приём у английского консула, откуда, собственно, всё это… – Штин указал рукой на коробку с виски и корзину с продуктами и оглядел себя. – Только вот переодеться было – да и есть – не во что… И как-то надо погоны соорудить, без дырочек… – И он одёрнул свой донельзя потёртый, потрёпанный френч.

Вечером 31 мая две роты погрузились в вагоны, и ближе к ночи состав двинулся в Никольск-Уссурийский.

– Господин капитан, – Сорокин вспомнил, что Штин недоговорил накануне своего тайного и срочного отъезда во Владивосток, – вы недорассказали, что вы в последнем рейде встретили… в тайге что-то…

– Необычное! Да! – Штин из горлышка допил остатки виски. – Гоша, голубчик, – обратился он к прапорщику Вяземскому, – у нас осталось ещё что-нибудь от гостинцев мистера английского консула?

Вяземский достал из-под полки четыре бутылки.

– Дайте, но только одну, а то завтра будет нечем отпраздновать прибытие. А в тайге? – Он обратился к Сорокину. – В тайге мы услышали стрельбу, недалеко, короткую, выстрела два или три, и не очень торопясь туда выдвинулись. Вышли к зимовью и обнаружили две свежие могилы, одна братская: в ней был какой-то китаец, контрабандист или партизан, с ужасными следами пыток, даже вспоминать не хочу; а в братской два японских солдата и офицер. Так вот этот офицер был ещё жив! Представляете? Мы его вытащили из могилы, а он – живой!

– И куда вы его, в тайге?

– Железная дорога была недалеко, и, на наше счастье, проезжала японская дрезина, мы его и отдали! Вот! И вся история!

– Да! – Сорокин кивнул. – Я думал, что-то ещё…

– Ну, конечно, наверняка вам об этом уже рассказали… Ужасно! Всё ужасно, господа, особенно этот китаец… А я слышал, у вас тут с семёновцами были неприятности?

– Да, непонятно, как на атамана не могут найти управу?

– Найдут, господа, я думаю, найдут.

* * *

Ночью Сорокин долго лежал и не мог заснуть. Состав шёл медленно, с частыми и долгими остановками. Михаил Капитонович ворочался на вылежанном задохшемся матраце полки плацкартного вагона. Под полкой напротив, занятой храпевшим Штином, звенели бутылки. Сорокин сел, взял одну, открыл и нащупал в сидоре фляжку. Переливать в темноте было неудобно, и он пристроился около окна, но и там было темно, и бутылка и фляжка только угадывались. Однако он всё же изловчился, пролил всего чуть-чуть, слизнул с руки и отпил из бутылки: «Может, засну!» Но не спалось.

«Что же за черт, климат здесь такой, уже лето, а туманы и дожди…» Он вспомнил, что похоже было на германском фронте, когда они стояли на краю Мазурских болот. Он посмотрел в окно и не поверил глазам – за окном ве́рхом ехали казаки. Темнота и густой туман размывали их очертания, и они, находясь в пяти саженях, казалось, шли вплотную к вагону. Туман накрыл все звуки, и казаки, похожие в своих папахах на кентавров, ехали бесшумно. Неожиданно их начало закрывать что-то тёмное. Сорокин придвинулся вплотную к стеклу и увидел платформу. На платформе, бесшумно двигавшейся по параллельному пути, стояли пушки, две, рядом с ними шевелились люди. Платформа двигалась вперёд, она проехала, и за ней окно закрыло что-то большое, чёрное, издававшее звуки, оно шумело и пыхтело – это был паровоз. Паровоз тоже прошёл, за ним показался первый вагон, низкий, с башенными орудиями на крыше. Из вагона начал стрелять пулемет – он дал длинную очередь.

«По кентаврам или куда?.. – с раздражением подумал Михаил Капитонович. – Чёрт знает что происходит! На что патроны тратят? Надо по казакам! Семёновцы завели с нами свару, народ не хочет идти к нам воевать за себя же!..» Эти мысли о том, что у белой армии есть враг, кроме Красной армии, приходили ему в голову и раньше – с того момента, когда он прибыл в Читу и где впервые столкнулся с семёновцами.

«Чита!»

Михаил Капитонович отвёл взгляд от окна и стал смотреть в стенку напротив, поверх спящего Штина. Он положил фляжку на колени. Он подумал, что эта фляжка, как всегда, когда в голову приходили трудные вопросы, поможет ему успокоиться, и стал думать о леди Энн. Он искал её в обозе тогда, как только вернулся из штаба. На Гнедом он проскакал его чуть ли не весь и всматривался в лица. Он искал Элеонору среди умерших, на обочинах тракта, куда их складывали, потому что мёртвые были тяжелее живых и их было трудно тащить измождённым, голодным лошадям. Он несколько дней простоял на льду Байкала и пропустил мимо себя сотни и тысячи людей. Потом он нагнал штаб полка, и в Мысовой, на том берегу, осматривал санитарные поезда, увозившие больных и раненых в Читу. Он искал хозяина саней, на которых её оставил, но он даже не знал его имени, не спросил, – кто же мог предположить, что это может понадобиться. Конечно, она могла умереть, умирали сотни людей, кто замёрз, кто оголодал, кого подкосил тиф или додавил осколок, засевший где-то близко к сердцу. Он не боялся, что она умрёт, – он боялся, что она могла умереть на снегу в тайге, если её ссадили с саней. Наступил момент, когда он уже не мечтал её увидеть, он хотел знать только одно: что она не осталась там, по ту сторону озера живая, больная и обречённая на смерть. За полгода, пока он был в Чите, он обошёл всё, что мог: и избы, и гарнизоны, и госпиталя, даже видел на перроне корреспондента Ива́нова, который уезжал в Харбин, но не смог к нему протолкаться, чтобы что-то спросить или сказать.

Бронепоезд за окном встал. Стоял и их эшелон. Сорокин сидел в темноте. Вдруг бронепоезд лязгнул железами. Михаила Капитоновича это отвлекло, и он стал смотреть в тёмное окно, как тот медленно двигается, и почему-то подумал, что хорошо бы сейчас оказаться не в этом вагоне, который пуля из трёхлинейки прошьёт насквозь, не в окопе и даже не верхом на коне, а в «бро́не» «поезде», он так и придумал это слово раздельно: «бро́не» «поезде». Слово «бро́не» показалось ему очень хорошим, надёжным, он так чувствовал, и это ему понравилось, что он в «бро́не». Он думал об этом раньше – это уже сколько – это уже без малого шесть лет он на войне; и тут он понял, почему слово «бро́не», которое он отделил от слова «поезд», так ему нравилось – он хотел жить. Сорокин открыл фляжку и выпил много.

Утром он проснулся, как ему показалось, от старческого бормотания. Он уже ворочался, понимал, что почти проснулся, но не хотел открывать глаза и продолжал разговаривать с каким-то стариком, которого он не знал: он знал, что он его не знает, но каким-то образом его знал этот старик и говорил. Потом он услышал бормотание старика снаружи, не во сне и проснулся окончательно. Штин вполголоса распекал Вяземского.

Вяземский сидел рядом с Штином, с опущенной головой и зажатыми между колен ладонями. Он молчал, но в воздухе так и витало, мол: «Виноват, господин капитан!» С верхней полки на них свесился новичок в их роте – инженер-капитан Гвоздецкий, который оказался весельчаком.

– Как же это можно, уважаемый Гоша, так неосмотрительно оставить бутылки, и без присмотра? Непозволительно так… – отчитывал Штин. – Где нас ещё будут ждать господа консула, с подарками, а иногда хочется выпить, а иногда это… – Полезно! – вставился сверху Гвоздецкий.

Штин замолчал и снизу вверх уставился на Гвоздецкого.

– Виноват, господин капитан. – Гвоздецкий увидел, что он вставился не вовремя.

– Вот, посмотрите, одна бутылка уже почти пуста… – После секундной паузы Штин снова взялся за Вяземского.

– Это я! – утренним голосом прохрипел Михаил Капитонович, он понял, что стариком в его сне было бормотание Штина.

– Что – я? Доброе утро, Михаил Капитонович! Это вы? Что вы?

– Это я ночью брал виски, я перелил во фляжку, вот. – Сорокин пошарил рукою за спиной и показал полную фляжку. Штин и Вяземский с облегчением вздохнули. Вяземский выпрямился и с благодарностью улыбнулся Сорокину.

– Доброе утро, Михаил Капитонович!

– Доброе, господа, доброе…

– Хотя доказано, что утро добрым не бывает! – снова сверху вставился Гвоздецкий.

Вяземский прыснул в кулак и улизнул. Сорокин смотрел на Штина. Штин с открытым ртом снизу вверх смотрел на Гвоздецкого, потом повернулся к окну, с выражением досады и безнадёжности ударил себя по коленям и шумно со свистом, как паровоз, выдохнул.

– В конце вагона… там, принесли бак воды, можно умыться, – сказал Гвоздецкий Сорокину и пружинисто спрыгнул с полки.

Когда Сорокин с умытым и свежим лицом вернулся, Штин молча слушал Гвоздецкого.

– …всё расхищено, растрачено и уничтожено. Государственная касса окончательно пуста. От средств и припасов на казённых и таможенных складах ничего не осталось. Железная дорога влачит жалкое существование, – Гвоздецкий показал на окно, – сами видите… Морское судоходство, от которого Владивосток имел основной доход, сократилось на семьдесят процентов, и печальные остатки его требуют фундаментального ремонта при отсутствии на то каких-либо средств, – я инженер и знаю это не по слухам. Казённые предприятия дают огромные, ничем не оправданные убытки; государственные учреждения дезорганизованы, значительная часть населения – развращена демагогией власти… безработица растёт не по дням, а по часам. Возрастающая бедность для массы населения неизбежна и неотвратима…

– Это вы о чём, господа? – спросил Сорокин, он уже сидел напротив.

– Одинцов! – громко позвал Штин, и из-за перегородки выскочил маленький худенький мальчишка в солдатской форме, не по размеру большой на его тощенькой фигуре. – Господину поручику принеси, что там – хлеб, каша, колбаса, чем нас сегодня кормят господа интенданты?

Одинцов щёлкнул, а точнее, бякнул каблуками сапог, видимо, и они были ему велики, и убежал.

– Освежитесь, Михаил Капитонович? – спросил Штин и достал бутылку виски.

Сорокин вопросительно кивнул в сторону убежавшего солдата.

– Вы, Миша, видимо, допоздна не спали, а утром всё проспали. У нас пополнение, а у меня даже денщик, вот так!

Сорокин понимающе кивнул.

– Так что? – снова спросил Штин.

– Я бы сначала чего-нибудь съел…

– Ха, господин поручик, – хохотнул Гвоздецкий, – съесть, а потом выпить – это не освежиться, а просто выпить и закусить!

Сорокин улыбнулся и кивнул – Гвоздецкий с его задорным характером был ему симпатичен. Он был представлен вчера, перед самой посадкой в поезд, и, когда расселись и поезд тронулся, оказалось, что киевлянин Николай Николаевич Гвоздецкий – весельчак и большой знаток анекдотов, в особенности еврейских.

Сорокин ел и тоже слушал Гвоздецкого, тот рассказывал о том, что происходило в течение последних шести месяцев во Владивостоке. Он говорил быстро: то серьёзно, то пересыпая свой рассказ шутками и анекдотами: из местной жизни, а иногда из своей прежней – киевской. Штин спросил его, каким образом он из Киева оказался здесь на Дальнем Востоке. Гвоздецкий рассказал, что из Крыма он не поплыл с остатками войск Врангеля в Турцию, а окольными путями вернулся на родину, в Киев.

– А там творилось что-то невообразимое… – с грустной улыбкой произнёс он, и в этот момент поезд остановился.

Все посмотрели в окно. Туман не только не рассеялся, а, казалось, стал гуще. За окном на траве стояла фигура в пехотной шинели с винтовкой у ноги и какой-то тряпкой на штыке.

– По-моему, мы приехали, – сказал Штин и ушёл.

Через несколько минут он вернулся, Гвоздецкий в это время рассказывал о том, как в Киеве и в Одессе ЧК расстреливала, как он сказал, русских, начиная с тех, кто ещё не кончил гимназию, и включая всех, кто носил шляпу, ходил с портфелем или был похож на офицера.

– Тогда, господа, я не выдержал, добрался до Одессы, потом в Бессарабию, оттуда через Дунай и из румынской Констанцы…

– Извините, Николай Николаевич, – перебил его Штин, – вы сейчас доскажете, меня вызывают в штаб к Молчанову, оказывается, господа, мы остановились в пригороде Никольска-Уссурийского. Думаю, через час-полтора я буду.

Через полтора часа Штин действительно возвратился и сказал, что их полк передислоцируется в Спасск.

– Завтра мы должны быть на месте!

* * *

– Мишель! Вы ли это? – спросил вошедший Штин, заслонив собою проход.

Сорокин обернулся и встал.

– Какими судьбами? – Штин развёл руки для объятий и шагнул к Сорокину.

– Узнал, что вы заняли этот форт, и пришёл проведать.

Как вы?

Они обнялись.

– Одинцов! – крикнул Штин себе за спину. – У нас есть чем угостить гостя?

Прошмыгнувший у него под рукой щуплый Одинцов вытянулся и доложил:

– Я уже предлагал их благородию, но они отказались!

Штин отодвинулся от Сорокина и посмотрел на него.

– Михаил Капитонович, а вы хоть знаете, от чего вы отказались? Одинцов, ты сказал их благородию, от чего они отказались?

– Не беспокойтесь, господин капитан, я не отказался, я попросил подождать вас, и вот, я тоже с гостинцем, – сказал Сорокин и показал рукою на бутылку яванского рома, которая, одинокая и неоткупоренная, стояла на столе.

– А откуда это, если не секрет? – Штин взял бутылку и стал разглядывать этикетку.

– Не секрет! Гвоздецкий на несколько дней ездил во Владивосток и привёз, и, по-моему, много.

Штин насупился и поставил бутылку на стол.

– Нет уж! Обойдёмся без его подарков. Понятно, конечно, дарёному коню в зубы не смотрят, но иногда надо смотреть в глаза тому, кто дарит. Одинцов! – снова крикнул он.

– Тута я, ваше благородие!

– Тута! Сколько раз я говорил тебе, что тута может быть только Марфута! Или уже другую нашёл? А?

Одинцов потупился.

– Представляете, Миша, мы замерзаем на Волочаевской сопке, а он нашёл-таки себе… А, Одинцов?

«Одинцов – Огурцов!» – вдруг пришло в голову Сорокину, и тут он заметил, что Штин хромает.

– Что с ногой, ранение? – спросил он Штина.

– «Малыш уж отморозил пальчик!» – в ответ процитировал Штин.

– А мат ему грозит в окно! – сказал сидевший рядом с Вяземским поручик Суламанидзе. Когда Сорокин вошёл в каземат форта № 5, он застал там скучающих поручика Вяземского и поручика Суламанидзе, с которым до этого не был знаком.

– Не мат, а мать, князь! – сказал в его сторону Штин.

– Я знаю, что не мат, а мат, но нэ получается, и какой я княз, если как рядовой в атаку бэгаю?

– Да, вы правы, перед пулей что жид, что эллин, – ей, госпоже, всё едино. Одинцов? – снова крикнул Штин. – Готово? Как учил?

– Так точно, ваше благородие, как учили – в этой – в грязи, то бишь в глине…

– Я тебе дам «в грязи»… – Штин замахнулся на денщика, но тот увильнул. – В глине, глиняная твоя душа, в глине!

Неси, чтобы одна нога тут, а другая…

– Тама!.. – огрызнулся Одинцов и выскочил из каземата.

– Шельма, ведь говорил-говорил, а он всё кривится, всё, говорит, одно: что грязь, что глина. Неуч царя небесного!

– Олух, гаспадин капитан! Русские говорят – «олух царя небесного»!

Штин махнул рукой и пошёл в дальний, тёмный угол каземата и вернулся оттуда с четвертью.

– Вот, Мишель! Медовуха чистейшая!..

– А кстати, тоже Одинцов нашёл, как и Марфуту… Штин покосился на ухмыляющегося Вяземского.

– Что и говорить, пронырлив, стервец, там – Марфута, тут – самогон-медовуха. Между прочим, лучше любой водки и коньяка…

– А может, не пронырлив, а просто среди своих? Мы для них «ваше благородие» «барин», а он свой? – Сказавший это Вяземский, который, как показалось Сорокину, нисколько не изменился за прошедшие с их последней встречи полтора года – только похудел, посмотрел на своего соседа, поручика Суламанидзе.

– Ладно, господа, философствовать. Да где же он? – Штин развернулся к настежь открытому входу в каземат.

В этот момент, перегораживая свет, в проходе показался Одинцов, он нёс большой железный лист, на котором на двух толстых обгорелых прутьях орешника были нанизаны по три больших шара пепельного цвета.

– Ну, наконец-то, только не ставь на стол, а обей прямо здесь на листе. На полу! – сказал ему Штин. – Смотрите, господа!

– А вас кто научил? – с нарочито серьёзной миной спросил Вяземский.

Суламанидзе хохотнул.

Штин снова покосился на Вяземского и Суламанидзе.

– Вот – что пользы от Гвоздецкого! Это он меня научил: птица, запечённая в глине… – Штин стал вертеть головой, что-то выискивая. – Пока я ходил, хоть бы посудой какой-никакой обзавелись!

Вяземский встал и пошёл в тот же дальний, тёмный угол каземата и вернулся с большим деревянным подносом и кружками.

– …Он… – говорил Штин, глядя на Одинцова. – Ты только аккуратно, мясо глиной не испачкай… Он добрался до Суэца и, пока ждал парохода до Бомбея, научился у арабов печь в глине голубей… а это фазаны.

– Специев боле не осталось, ваше благородие, – пожаловался Одинцов. Он ударил по первому шару штыком, глина раскололась, и на пруте осталась чистая тушка уже без перьев и кожи; она парила, лоснилась и пахла так, что Сорокин стал сглатывать пресную голодную слюну. Вяземский и Суламанидзе, с подносом, подсели на корточки к Одинцову и перекладывали очищенных фазанов.

– Абъедение, господа! Я такого ещё не кушал, клянусь! Вчэра бил первый раз! До сих пор слюнки текут.

Они очистили фазанов со второго прута, и на подносе как раз уместились шесть тушек.

– А! Господа! Даже этот ядовитый запах японского бетона перебивает! – воскликнул Штин.

Это была правда: когда Сорокин зашёл в каземат, то сразу почувствовал сырой запах бетона.

– И главное, господа, когда готовишь, ни одна сволочь об этом не знает, не унюхает, потому что не пахнет, оно в глине как в герметическом сосуде!

– Это правда! – Суламанидзе уже хозяйничал за столом. – Когда мой дед, Давид Суламанидзе, жарил шашлык, то по всэй долине такой запах бил, слюни рэкой текли, три соседние дэрэвни захлэбнулись! Люди даже в горы переселились, а сосэд съездил в Тифлис и купил бинокль!

– Жаль только, что бульон остаётся в глине. Даже не знаю, как его перелить. – Штин впился взглядом в мясо и в предвкушении потирал руки. – Одинцов, возьми хотя бы вот ножку и давай кружку, заслужил!

Одинцов вытащил из кармана мутный гранёный стакан и поставил на стол.

– А мясо? – спросил Штин и стал отрезать. – Георгий, налейте…

Вяземский открыл четверть и налил Одинцову полный стакан.

– Пока мяса не съешь, пить даже не думай! – Штин держал на лезвии ножа парящий кусок и смотрел на Одинцова, но тот стоял с такой миной, как будто бы только что наступил ногой во что-то…

– Ваше благородие, не могу я в этой… – пробурчал он.

– Господин капитан, – вступился за него Вяземский, – не мучайте его, ведь не впрок пойдёт, жалко, особенно самогон… у него наверняка банка тушёнки имеется, да и перловка ему привычнее.

– И нам болшэ дастанэтся! – Суламанидзе осмотрел стол и хлопнул в ладоши. – Ицоцхлэ, Одинцов, ицоцхлэ! – И он махнул ему рукой.

– Ладно уж, иди, – смилостивился Штин.

Одинцов с благодарностью глянул на Вяземского, потом на Суламанидзе: двумя пальцами, чтобы не расплескать, и подставляя под дно ладонь, взял налитый до краёв стакан и, балансируя телом, вышел из каземата.

Вяземский разлил по кружкам. Сорокин увидел, что Суламанидзе подбоченился и с кружкой в руке начал подниматься, но тут на него посмотрел Штин, Суламанидзе смутился, пожал плечами и сел.

– Ну что, господа, с богом? Вы, князь, ещё успеете сказать, ваш тост никуда не уйдёт, а то, пока вы будете говорить, всё простынет, и враг успеет начать наступление! За встречу!

Печённые в глине фазаны оказались вкусными и ароматными. Самогон тоже удивил Сорокина, это была крепкая жидкость, чистейшая и со вкусом мёда. Тихо вошёл Одинцов и на белом лоскутке положил на стол мелко нарезанные дикий лук и чеснок и несколько неочищенных чесночных головок.

– Он у вас прямо… – Сорокин хотел что-то сказать в похвалу денщику, но Штин поднял вверх указательный палец и резко ударил кулаком по чесночной головке.

– Берите, господа, чистите, теперь чеснок не застрянет под ногтями.

Было вкусно. Сорокин уже давно не ел так вкусно.

– Господин капитан спас Одинцова от Гвоздецкого, – неожиданно произнёс Вяземский. – Теперь наш Одинцов не может надышаться на их благородие.

– А как он оказался у Гвоздецкого?

Штин, Вяземский и Суламанидзе переглянулись, но продолжали есть. Сорокин увидел это и замялся, он не понял, может быть, об этом нельзя было спрашивать.

– Мишель, вы тогда от нас уже перешли на бронепоезд и этого, естественно, не знаете: после боя у Казакевичева Гвоздецкий сам переколол штыком всех раненых коммунистов, которые остались на поле боя. Потом, когда мы заняли Хабаровск, он попросился в контрразведку.

Сорокин ел, слушал Штина и видел, как кивают Вяземский и Суламанидзе.

– Мы уже отступали, сейчас не вспомню, по-моему, это было под Бикино́м. Мы успели отойти, а Одинцов попался. В плену у красных он был сутки, потому что нам стало обидно, он, почитай, на нас троих один денщик, и через сутки мы его отбили. А он оказался уже в красноармейской форме, новенькой и тёплой, и тут, как назло, к нам пожаловал господин Гвоздецкий и попросил Одинцова поговорить: мол, он там был, может, чего видел. Я не стал возражать. Мы отходим… на следующий день Одинцова нет… ещё день – нет. Мы наваляли красным, и на сутки было затишье, я пошёл искать Гвоздецкого, то есть Одинцова. Нашёл, а он его пытает! Представляете? Привязал спиной к лавке, надел на голову холщовый мешок и из кружки льёт воду в рот и в нос. А рядом ещё полная кружка и бак с водой. Тот лежит, захлёбывается, не видит же, когда вздохнуть, а когда выдохнуть… А тот льёт почти не переставая. Я не выдержал…

– А за что он его? – Сорокин слушал, он был потрясён.

– Спросите его! – Штин потянулся к четверти.

– Мстит за Крым, – вместо Штина ответил Вяземский.

– За Крым, Одинцову?

– Всем красным! Не может им простить киевскую Чека и кровавую баню, которую нашим пленным устроили в Крыму Землячка и Бела Кун.

– При чём же здесь Одинцов, я не понимаю? – От удивления Сорокин перестал есть.

– Это он так ненавидит красных, Михаил Капитонович! – ответил Штин и обратился к Суламанидзе: – Вот теперь, князь, давайте ваш тост!

Суламанидзе встал, поправил ремень, поднял кружку и произнёс:

– За чэсть, господа, за нашу афицерскую чэсть!

Он выпил и сел. Штин и Вяземский удивлённо посмотрели друг на друга, а потом на Суламанидзе:

– И это всё? Эк вы коротко, прям как не кавказец!

– А что тут гаварить, тут и так всё ясно!

– И что вы сказали Гвоздецкому? – Услышанное не укладывалось у Сорокина в голове. Прошёл всего час, как он был в контрразведке у Гвоздецкого, которого, как и Штина, тоже не видел почти полтора года. Тот обрадовался, одарил ромом, был весел, шутил, хотя новости, которые он поведал, были грустные: красные подтянули много сил и готовят наступление.

– Я только сказал ему, потом, что Одинцова допрашивали в красной контрразведке, только накормили, одели в новое и налили чаю. Да и что он мог знать? – И Штин грохнул по столу кулаками. – Что он мог увидеть или услышать, чего мы не знали? Что у них осталось целыми три пулемёта и две пушки? Мы и так это знали! Нельзя так, господа, – не доверяешь, выведи и расстреляй, благо у них для этого есть целый комендантский взвод…

В это время все услышали отдалённый звук пушечного выстрела. Через минуту раздался ещё один. Тут же вздрогнул под ногами пол, и чуть не опрокинулась на столе бутылка с ромом. Первый взрыв ударил перед фортом, и через секунду за фортом ударил второй.

– Взяли в вилку! Сейчас будет третий! Давайте-ка на воздух, господа! Георгий, – Штин обратился к Вяземскому, – заткните самогон и поставьте его в уголок, авось он нас дождётся!

Все вышли.

– А который час?

Из сумерек севернее и северо-восточнее Спасска доносилась ружейная стрельба.

– Пять тридцать пополудни, господин капитан… – ответил Вяземский.

– А темно-то уже как… – Штин спускался по земляным ступенькам в ближний окоп. – Георгий и вы, князь, оставайтесь здесь, засекайте артиллерию и присматривайте за фортом три!

Сорокин шёл вместе с Штином, тот затягивал ремень и поправлял портупеи.

– А что же он, выстрелил два раза и замолк, а где третий?

– Думаю, пристреливают ориентиры, – откликнулся Сорокин.

– Ну, пусть пристреливают! У вас какие планы, Михаил Капитонович?

– Пойду к себе!

– Я так мыслю, что они пойдут на форт номер один и форт номер два. Вы где стоите?

– В версте от форта семь на юг, на траверзе у Воскресенки…

– Я бы отвёл ваш бронепоезд ещё на версту, так чтобы только достреливать до фортов один, два и три. Снарядов много?

– Есть запас, на два-три дня хватит… – Видите форт номер два?

Сорокин посмотрел в северном направлении, но уже только угадывались постройки самого Спасска и рядом через железную дорогу – станции Евгеньевка.

– Сейчас его почти не видно, он прямо от нас – туда. – Штин показал рукой. – На направлении форта два есть церковь, помните? Хороший ориентир. От вас форты один, два, и три примерно на одной дистанции, практически по дуге, по часовой стрелке, вот вам схема, и с богом. Стойте, ваша фляга при вас?

– Нет! – ответил Сорокин.

– Ну, тогда прихватите этот ваш ром, который вы принесли! Всё, идите, долгие проводы – горькие слёзы, – стал торопить Штин. – Нет, стойте! Если нам понадобится огонь, мы что-нибудь подожжём, и бейте прямо туда, где горит!

Через сорок минут Сорокин докладывал начальнику бронепоезда.

– Всё соответствует вот этой схеме, господин полковник, – в завершение сказал он и рядом с картой полковника положил схему Штина.

– Только я не стал бы глубоко оттягиваться в тыл, а в остальном я согласен с вашим капитаном, – подвёл итог полковник. – Пойдёте наверх, на броню, Михаил Капитонович?

– Да, господин полковник, сейчас уже ничего не видно, но по вспышкам, может быть, удастся что-то засечь.

– Тогда возьмите схему вашего капитана! Хорошая схема.

После доклада Сорокин около часа просидел на броневой башне, замёрз и перешёл на платформу. Короткие вспышки были видны на севере там, где находились 1-й и 2-й форты. Ещё стреляли за 3-м фортом, на востоке, от Славянки и Дубовско́й. Однако для такого количества войск, которое с обеих сторон было подтянуто к Спасску, ночь была спокойная.

«Разведка», – подумал Сорокин. Он вспомнил, что когда-то мечтал оказаться за бронёй, внутри брони, внутри бронированного чего-то. Но в конце июня 1921 года, переведясь из роты Штина на бронепоезд «Волжанин», быстро понял, как это неудобно и некомфортно: летом – невмоготу жарко, а зимой холодно. Несмотря на то что в броневагонах были печки, тепло было только рядом и можно было угореть. На платформе было вольготней, и, когда позволяла боевая обстановка, можно было развести костёр, если на деревянный пол платформы подложить железный лист. «Только не сейчас!» – подумал Сорокин, и, как бы в подтверждение этому, севернее Спасска раздался мощный артиллерийский залп. Сорокин посмотрел на часы – было 5 часов 30 минут утра. «И шумно!» – додумал он, вспомнив о грохоте, когда бронепоезд осыпали снаружи пули и осколки снарядов.

Залп был сильный. Сорокин не видел вспышек, но через мгновение увидел, хотя ещё не рассветало, как воздух в темноте над Спасском замутился, и услышал звуки взрывов, которые долетели оттуда. «Пошло, – подумал он. – Начали артподготовку».

В течение дня 8 ноября бронепоезд, в котором находился Сорокин, маневрировал. Он то ближе подходил к Спасску, почти вплотную, то отходил на юг и вёл стрельбу из всех орудий по красным, наступавшим на форты № 1, 2 и 3. Сорокин стрелял со своей платформы и не забывал поглядывать в сторону форта № 5, однако там было тихо. В середине дня стало тихо на всех направлениях, но это длилось недолго, и северная окраина Славянки на юго-востоке от Спасска взорвалась канонадой: в трёх местах восточнее фортов 2 и 3 красные подвезли полевую артиллерию и гаубицы и пять часов до самого вечера стреляли по форту № 3. Для корректировки ответной стрельбы по красным батареям полковник отправил на 3-й форт одного из двух бывших на бронепоезде сигнальщиков. В 22.56 бронепоезд подошёл к военному городку на южной окраине Спасска, на минимальную дистанцию стрельбы по батареям красных. В 23 часа канонада смолкла, и через несколько минут со стороны форта № 3 послышалась ружейная и пулеметная стрельба.

– Они закончили артобстрел и пошли в наступление, сигнальщик там больше не нужен, – сказал полковник.

Сорокин приказал стоявшему рядом с ним с фонарём второму сигнальщику, матросу Сибирской флотилии, просемафорить на 3-й форт, чтобы направленный туда сигнальщик возвращался обратно.

В командирской рубке полковник развернул карту.

– Судя по всему, красные решили устроить ночной штурм и, видимо, попытаются взять первый, второй и третий форты, – сказал он. – Мы им сейчас ничем помочь не сможем. Какие мысли? – Он оглядел приглашенных на совещание офицеров. – Михаил Капитонович, вы тут всё исходили пешком, что вы думаете, если вдруг они сломят сопротивление фортов?

Сорокин смотрел на карту.

– Для этого, я думаю, они ночью могут двинуть конницу вот здесь, чтобы с юга обойти третий, пятый и седьмой форты и выйти на железную дорогу, чтобы отрезать нам отход на юг. – Он показал предполагаемую линию наступления красной конницы и посмотрел на полковника. – Нам надо не дать себя окружить и, если конница пойдёт, остановить её. Надо встать южнее – на станции Прохоры́, кроме того, вот здесь, восточнее железной дороги в пятидесяти саженях от полотна, есть протяжённая балка, по профилю почти как траншея, и, если на ночь высадить туда десант и выставить передовое охранение, мы их остановим…

Присутствующие смотрели на карту.

– А я бы, господин полковник, – продолжал Сорокин, – с сигнальщиком вышел на пятый форт, красные если пойдут, то как раз мимо, мы бы их засекли и подали сигнал на открытие огня…

– Да, – полковник посмотрел на часы, – тот сигнальщик должен скоро вернуться… Согласен! Есть другие предложения, господа офицеры? – Он оглядел присутствующих. – Нет? Тогда совещание окончено.

Сорокин оделся, натолкал в карманы револьверных патронов и вышел на платформу, там рядом с орудийной прислугой сидел второй сигнальщик.

– Как зовут? – обратился он к нему.

– Матрёнин! Старшина первой статьи монитора «Маньчжур» Сибирской речной флотилии Матрёнин, господин поручик!

– А по имени?

– Матвей! – ответил сигнальщик.

– Пойдёшь со мной, возьми фонарь, и… стрелять умеешь?

– Как не уметь, ваше благородие? Когда уж на берег сошли!.. – ответил Матрёнин и поднял с пола фонарь. – Пойдём далече?

– Далече! – ответил Сорокин.

– А можно покурить на дорожку, ваше благородие?

– Покури, – ответил Михаил Капитонович, снял с плеч сидор, присел, вытащил фляжку и подаренную Гвоздецким бутылку и перелил ром. – Кружка имеется? – спросил он Матрёнина.

– На что? – спросил Матрёнин.

– Налить… для бодрости.

– Дак это мы и ложкой схлебнём, – весело ответил моряк, и Сорокин, несмотря на темноту, увидел, что тот вытащил из-за голенища большую деревянную ложку. – Сюда, что ли, плесните, ваше благородие!

В темноте дорога до 5-го форта заняла намного больше времени. Когда Сорокин днём возвращался с форта на бронепоезд, он почти не обратил внимания на ручей и мокрую низину, которая пролегала между фортом и железной дорогой. Сейчас низина показалась ему широкой и в некоторых местах глубокой, так что несколько раз вода залилась в сапоги. «Вот сюда бы их конница пошла, здесь бы её и накрыть. Но, скорее всего, пойдут южнее, не может быть, чтобы у них не было проводников из местных, из партизан!» – подумал Сорокин.

* * *

Полтора года назад, 31 мая 1921 года, рота капитана Штина была посажена в эшелон и из Гродекова переведена сначала в Уссурийск-Никольский, а через неделю на разъезд Дроздов в трёх верстах севернее Спасска. Пока готовились к наступлению, Сорокин и Штин исходили эти места. Они охотились на коз и фазанов, особенно восточнее Спасска, ближе к тайге, и наблюдали, как японцы вокруг города Спасска и железнодорожной станции Евгеньевка построили семь фортов: когда красные выдавили японские войска из Забайкалья, те решили укрепиться в Приморье. В районе станции Свиягино, севернее Спасска, проходила договорная граница с красными, и Спасск с сопками вокруг него, зажатый между озером Ханка на западе и уссурийской тайгой на востоке, был очень удобным местом для создания укрепрайона. Здесь белые, поддержанные японскими войсками, решили создать ударный кулак для наступления на север. Михаил Капитонович, преследуемый мечтой оказаться в «бро́не», напомнил командованию о том, что он артиллерист, и перевёлся на бронепоезд.

30 ноября 1921 года войска генерала Молчанова, сосредоточив в районе станций Шмаковка и Уссури авангард в 2500 штыков и сабель, поддержанные бронепоездом «Волжанин», перешли в наступление на станцию Иман, а уже 11 декабря они вплотную подошли к бикинским позициям красных. С бронепоезда Сорокин много раз видел обглоданные и полурастащенные зверьём человеческие останки: трупы лежали вплотную к железнодорожному полотну. Потом выяснилось, что это была работа «жёлтого вагона» атамана Колмыкова – схваченные его контрразведкой красные: партизаны, лазутчики и те, кого подозревали в сношениях с ними. Вагон контрразведки называли «жёлтым», потому что он был выкрашен в цвет лампас уссурийского казачьего войска. На это было страшно смотреть.

12 декабря был взят Бикин. 15 декабря белые выбили красных из Дормидонтовки. 17-го белая конница с юга обошла хребет Хехцир. Воткинский и Ижевский пехотные полки, поддержанные Уральским казачьим при двух орудиях, в районе станицы Казакевичева смяли заслон из 150 хабаровских коммунистов и заняли Невельску́ю. 19 декабря из Казакевичева белые повернули на северо-запад и от Уссури пошли на Амур в сторону станции Волочаевка. 21 декабря началось наступление на Хабаровск, и 22-го он был взят. 27 декабря Поволжская бригада генерала Сахарова, в состав которой входила рота капитана Штина, заняла станцию Волочаевка и 28-го начала наступление на запад, на станцию Ин, однако во встречном бою красные их остановили.

Фронт замер, и весь январь наступившего 1922 года и красные и белые готовились наступать.

31 января на станцию Ин прибыла красная Читинская стрелковая бригада. С её прибытием конная группа, действовавшая на амурском направлении, была расформирована: 4-й кавалерийский полк был передан Сводной бригаде, а из Читинской бригады и красного Троицкосавского кавалерийского полка была создана Забайкальская группа. В войсках Восточного фронта красной Народно-революционной армии перед контрнаступлением была собрана сила в 6300 штыков, 1300 сабель, 300 пулемётов, 30 орудий, 3 бронепоезда и 2 танка; и она превосходила белых почти в 2 раза: в саблях превосходство было незначительным, в пулемётах – почти пятикратное, а в орудиях – в 2,5 раза.

Генерал Молчанов, получив от разведки сведения о серьёзном укреплении красных, решил не упускать стратегической инициативы, потому что диспозиция белых была выгоднее. Станцию Волочаевка оплели четырьмя рядами колючей проволоки, крутобокую господствующую сопку Июнь-Корань, которая с севера нависала над станцией, на 30-градусном морозе облили водой и превратили в ледяную гору – неприступную крепость с траншеями, пулемётными гнёздами и артиллерией. Поддержанная бронепоездами, эта позиция была способна перемолоть красное наступление и истощить его; помощь японской армии гарантировала успех до самой Читы и Байкала. А там!!! О волочаевских укреплениях писали даже американские газеты: «Большевики на восток не пройдут. На подступах к Амуру создан дальневосточный Верден».

1 января 1922 года у белых было около 4550 штыков и сабель, 63 пулемёта, 12 орудий и 3 бронепоезда, а в ближайшем и глубоком тылу – около 3460 штыков и сабель, 22 пулемёта и 3 орудия.

5 февраля, утром, полк красной Читинской бригады начал наступление и выбил белых со станции Ольго́хта. На рассвете 7 февраля белые: 700 штыков, 85 сабель при 8 пулемётах и 4 орудиях перешли в контратаку. Добровольческий полк и бронепоезд «Волжанин» продвинулись вдоль железной дороги вперёд, одновременно Молчанов выдвинул Камский и Егерский полки.

10 февраля в 11 часов 30 минут стали наступать части красной Сводной бригады. Танк красного Амурского полка прорвал два ряда проволочных заграждений, но был подбит огнём бронепоезда.

12 февраля в 8 часов утра в наступление пошла вся красная Сводная бригада. Красноармейцы рвали проволочные заграждения прикладами винтовок, сапёрными лопатками, ручными гранатами, подминали их под себя; роты приблизились к окопам капитана Штина и после непродолжительного боя ворвались. Однако их движение вперёд было задержано фланговым огнём белых бронепоездов, вставших на дороге вровень с боевыми порядками пехоты. Попав под огонь, красные принуждены были оставить захваченные окопы. Наступление других красных частей также было остановлено. Главной помехой для них были бронепоезда белых. Они стреляли и не давали пехоте подняться для броска вперёд.

Тогда красные выдвинули орудия и в упор обстреляли передовой бронепоезд, который курсировал под сопкой Июнь-Корань. На нём был Сорокин. Огонь артиллерии отвлёк внимание, в это время сапёры красных быстро восстановили путь для своего бронепоезда № 8, и тот на всех парах двинулся вперёд. Под ураганным встречным огнём он вынудил к отступлению головной бронепоезд белых и, ворвавшись в расположение, открыл фланговый огонь по окопам на склонах сопки Июнь-Корань. Пехота красной Сводной бригады поднялась и пошла на штурм. Обходная колонна красного 6-го стрелкового полка и Троицкосавский кавалерийский полк тут же перешли в наступление. Выйдя восточнее Волочаевки на железную дорогу, красные подожгли мост в шести километрах восточнее станции, и это вынудило бронепоезда белых оставить позиции и попятиться на восток. Пехота красной Сводной бригады усилила натиск и ворвалась в волочаевские укрепления.

Молчанов стал отходить: 14 февраля он сдал Хабаровск; 28 февраля – Бикин. 18 марта белые ушли со станции Муравьёво-Амурская, остановились, и наступило хрупкое затишье.

Граница между белыми и красными вернулась туда же, где она была полтора года назад. Обе стороны снова начали накапливать силы, а 7 октября 1922 года красные решились.

Земля под ногами стала суше, приближался шум боя на 3-м форте, и Сорокин уже знал, что до форта № 5 осталось немного. Они с Матрёниным вышли на пригорок и присели. – Посигналь на коробку! – попросил Сорокин Матрёнина.

Тот повернулся и коротко постучал механизмом внутри фонаря.

– Горит свеча-то? – спросил Михаил Капитонович.

– Горит, куда ей деваться!

Несколько минут они сидели в темноте.

– Ну что?

– Пока тихо, видать, ещё не дошёл… – Ладно, давай вперёд!

– А скока ишо, ваше благородие?

– Саженей двести.

– Тада пойдём, придём, я ещё постучу!

Через пятнадцать минут они подошли к тыловой траншее, Сорокин обменялся паролем с часовыми и спросил, где командир роты капитан Штин.

– Штык-та? – переспросил часовой и махнул рукой в сторону каземата.

Штина он нашёл в передовой траншее у северного склона земляной насыпи каземата.

– Да, – сказал Штин, когда Сорокин спрыгнул на дно окопа рядом с ним. – Пока у нас тихо, а вот на третьем… Слышите? Я послал туда князя со взводом… Если что, он пришлёт вестового.

– А Вяземский?

– На юго-востоке с охранением, напротив Дубовско́й.

– На случай, если конница?..

– Да!

В этот момент в траншею соскочили сразу двое: сигнальщик Матрёнин и вестовой от князя.

– Ваше благородие! – Матрёнин оказался проворнее. – С коробки просигналили, что всё, как вы…

– Как мы планировали, – договорил за него Сорокин. – Хорошо, наблюдай дальше.

Вестовой от Суламанидзе доложил, что красные заняли 3-й форт, но «наши, когда я уходил к вам, готовили контратаку».

– Помощи не просили?

– Никак нет, господин капитан, только сказали, что, если будут отходить, чтобы вы помогли с фланга!

– Хорошо, возвращайтесь.

Сорокин и Штин присели на дно окопа и закурили.

– А вестовой, обратили внимание? Мальчишка совсем, из гимназистов, что ли? По фамилии, не угадаете… Романов!

Тихо! – оборвал себя Штин. – Слышите? Пошли!

3-й форт находился от 5-го в полутора верстах, и было хорошо слышно, как там снова началась сильная пальба.

– Вот и сиди здесь! Чувствую себя как князь Игорь за ноги на двух берёзах… Сейчас бы навалиться туда, и третий снова был бы наш, а тут стереги правый фланг, как бы их кавалерию не пропустить! А что ваш бронепоезд?

Сорокин объяснил Штину план, и в этот момент на них свалился Вяземский. Он только кивнул Сорокину и доложил, что передовые посты сообщили о движении в районе Дубовско́й.

– Возьмите взвод, пулемёт, соберите все гранаты, как только мы услышим от вас стрельбу, выдвинемся к вам. С Богом, Гоша! Михаил Капитонович, – Штин обратился к Сорокину, – не осталось ли у вас что-нибудь в вашей волшебной фляжечке?

Сорокин покопался в сидоре и вытащил фляжку.

– Ничего, если из горлышка? В окопах не до манер!

Сорокин кивнул.

Штин выпил несколько глотков, сморщился и сиплым голосом произнёс:

– Забыл… ведь это же Гвоздецкого напиток?

Сорокин тихо рассмеялся и опять кивнул.

– Ладно, Бог простит, в конце концов, не он же этот ром делал.

В этот момент они одновременно услышали сдержанный гул и с той стороны, куда уполз Вяземский, дал очередь пулемёт.

– Пойду, – сказал Штин. – Теперь третьему форту мы вряд ли чем поможем. А вы бегите к вашему сигнальщику.

Сорокин и Штин выскочили из окопа. Михаил Капитонович взобрался на каземат, дал команду сигнальщику и, насколько позволяла темнота, быстро побежал к окопам Вяземского, откуда гремели винтовочные выстрелы и пулемётная стрельба. Он не заметил под ногами окопа и упал в него. Окоп был пуст, а стрельба велась спереди. Он вылез из окопа и побежал к тому месту, откуда стрелял пулемет. Когда он подбежал, Вяземский перестал стрелять.

– Они спешились и, наверное, уже ползут сюда, – тихо, не глядя на Сорокина, произнёс Вяземский. – У вас гранаты есть?

– Нет, – ответил Сорокин.

– Вот, – Вяземский положил на бруствер четыре гранаты, – японской системы… умеете?

Сорокин кивнул.

– А где капитан?

– Вот он я! – И внезапно появившийся из темноты Штин тронул Сорокина за плечо. – Гоша, снимайтесь отсюда, они вас точно засекли и сейчас закидают гранатами. Впереди левее в пятидесяти саженях есть старый окоп, давайте с поручиком туда, и, как только услышите взрывы здесь, бейте с упреждением назад на длину броска… – А вы?

– А я домотаю колючку поперёк низины и с расчётом встану у них на фланге.

Сорокин вылез из окопа и за Вяземским и его заряжающим пополз в темноту. Они не успели отползти далеко и ещё не достигли старого окопа, о котором говорил Штин, как вдруг у себя за спиной услышали грохот взрывов, а спереди, совсем близко, во весь рост встали несколько фигур и, стреляя на ходу в сторону взрывов, побежали туда.

– Вовремя! – процедил Вяземский и окатил их длинной очередью.

Сорокин, Вяземский и заряжающий оказались на ровном месте, спрятаться было негде. Пулемётная очередь их выдала, и в то место, где они залегли, сразу были брошены несколько гранат. Когда прогремели взрывы, Сорокин поднял голову и понял, что заряжающий убит. Вяземский заправлял ленту, и тут на них стали набегать фигуры. Сорокин и Вяземский бросили по гранате и поднялись. Ближайшего Сорокин застрелил из винтовки, следующего сбил ударом приклада, как веслом, и почувствовал, что справа от него что-то происходит. Он прыгнул туда на несколько шагов и увидел, что на земле с кем-то борется Вяземский. Сорокин подбежал и выстрелил тому, кто боролся с Вяземским, в упор между лопатками. В это время застучал пулемёт справа, оттуда, где должен был находиться Штин, и несколько очередей прозвучали от каземата. Вяземский поднялся, они больше никого не увидели и вернулись к пулемёту. Рядом сидел заряжающий и обеими руками держался за голову.

– Жив? – спросил его Вяземский.

Они ухватились за раму пулемёта и покатили его к окопу, о котором говорил Штин. В это время вовсю загрохотал пулемёт капитана.

– Михаил Капитонович, что мы тут делаем, один хрен ни зги не видно, пока мы не начали стрелять. Можете вернуться в передовой окоп и направить сюда всех, кто есть?

– Конечно! – ответил Сорокин и побежал к окопам форта.

Он направил к Вяземскому взвод и снова услышал стрельбу Штина. «Только бы найти его, только бы не сбиться!» Но сбиться оказалось невозможно: Штин стрелял длинными очередями, и были видны вспышки его пулемёта. Сорокин побежал. Через несколько минут он спрыгнул в хорошо оборудованный окоп полного профиля. «Молодцы, косоглазые!» – подумал он о построивших Спасский укрепрайон японцах.

Когда он добрался до Штина, тот перестал стрелять. Секундой позже перестали стрелять Вяземский и пулемёты каземата.

– Тихо, – констатировал Штин и тут же, призывающе, поднял палец вверх. – Тихо!

Сорокин прислушался. От Дубовско́й доносился шум.

– Взяли коней в повода́ и решили пройти мимо нас на максимальной дистанции. Всё, больше мы тут не нужны, – сказал Штин. – Вы, Миша, пока мы тут будем собираться, бегите на форт и просигнальте своим.

Через несколько минут Сорокин уже был на земляном настиле каземата.

– Так я всё слышал, – увидев его, доложил Матрёнин, – и уже просигналил.

Как только он это сказал, от железной дороги, оттуда, где должен был стоять бронепоезд, раздались несколько пушечных выстрелов, среди них Сорокин услышал свою пушку. «Мы тоже молодцы!» – невольно подумал он про себя и про своих.

Через несколько минут на каземат поднялись Штин и Вяземский.

– Ну что, господа, с задачей справа мы справились, теперь надо ждать, что слева! Какие потери, Гоша?

– Один контуженный, мой заряжающий, больше вроде нет!

– Хорошо, господа, давайте спустимся в каземат, надо чего-нибудь перекусить, если только Одинцов там не умер от скуки. Я ведь, – Штин обратился к Сорокину, – в бой его больше не беру, пусть нам служит, а мы повоюем! Так? А, Георгий!

В каземате на столе светили четыре маленьких свечных огарка и на деревянном подносе была разложена еда. Одинцов спал в углу на расстеленной шинели.

– А? Шельмец! Одинцов! – закричал Штин.

Одинцов как пружина в один момент оказался на ногах.

– Победили? – С горящими глазами он бросился к капитану.

– Давай, что у тебя там! – гаркнул на него Штин, и Одинцов из темноты угла вынес четверть.

Сорокин снова увидел, что Штин хромает заметнее, чем вчера. Штин перехватил его взгляд.

– Ну что, господа, победа не победа, а всё – живы! Вот только дождаться князя!

Когда все выпили и закусили: «А это напрасно, господа, впереди ещё бой, – прокомментировал Штин. – Но больно жрать хочется!» – он обратился к Сорокину:

– Видите ли, Михаил Капитонович, на Волочаевской сопке, или как её там – Июнь-Корань – почему не Август? Мы поливали её водой на тридцатиградусном морозе. Я не заметил, что у меня намок валенок, и пошёл отогреваться у печки, а он, нагретый, насквозь пропитался, а я проморгал. А тут – стрельба, ну я и выскочил! И понятное дело, отморозил, правда только мизинец. Вон, – Штин кивнул на Одинцова, – на все руки мастер! Он мне его и отчекрыжил, так потом даже доктора удивлялись. Потому и хромаю!

Не успел он договорить, как в бункер ввалился тот самый вестовой с 3-го форта Романов, поддерживаемый двумя солдатами, один из них держал в руках его палку.

– Ваше благородие, господин капитан! Вот, насилу доволокли!

Все оглянулись к вошедшим, и у всех по коже пробежал мороз: у вестового была оторвана левая ступня, но на ноге ещё сидело голенище, прибинтованное снизу и прихваченное поперёк икры брючным ремнем.

– Господи, как вас угораздило? – Штин вскочил с табурета и подхватил вестового.

– Слушайте… – сухими губами прошептал вестовой. – Наши отходят на военный городок, просили поддержать. – И вестовой обмяк и уронил голову.

– Одинцов, быстро его в угол на шинель, посмотри, что у него! Есть бинты?

Все подскочили и подхватили обвисшее тело вестового.

– Так. – Штин стоял с зажатой под мышкой папахой и чесал в затылке. – Здесь мы, кажется, отвоевались. На сборы три минуты. Замки забить, панорамы снять. Гоша, стройте людей, и выдвигаемся. Михаил Капитонович, вы как?

– Я с вами, – ответил Сорокин, места для сомнений не было.

Штин посмотрел на него с благодарностью.

– Ответственность за оставление форта беру на себя. Вяземский, командуйте отходом!

Через несколько минут вся рота с приданными ей артиллерийской и пулемётной командами собралась на западном склоне насыпи каземата.

– Михаил Капитонович, пусть ваш сигнальщик просемафорит на бронепоезд о нашем продвижении, а то ещё шарахнут!

Он шёл впереди, Сорокин – рядом, Вяземский с двумя пулемётами прикрывал правый фланг. Они двигались точно на север, в надежде перехватить отходящий гарнизон 3-го форта и встать у него в арьергарде. Остановить продвижение красных они даже не думали, потому что на ровном заболоченном месте в квадрате Спасск – форт № 3 – форт № 5 – Спасск (военный городок) зацепиться было не за что.

Штин споткнулся и выругался.

– Вы что-нибудь видите? – спросил он.

– Только ногами и по памяти, – ответил Сорокин.

Было темно, и сильно дул низовой северный ветер. Плотные облака с разрывами несло на восток, и между ними коротко, но ослепляюще ярко высвечивала луна: глаза слепли, когда луна появлялась, и снова слепли, когда она исчезала. – Можно ориентироваться только по звуку. – Сорокин тоже оступился, он попал ногой в яму и ухватился за рукав Штина.

– Осторожно, Михаил Капитонович, не хватает нам ещё ноги покалечить! Мы же слышим, что бой идёт на севере и справа, на востоке?..

– Да, в принципе этого достаточно!

Вдруг впереди, близко, они увидели две короткие вспышки.

– Охранение! – сказал Штин. – Днём выставил. Чёрт, просил же спички беречь! Видимо, они встретились с их первыми… идёмте туда!

«А как же беречь? – подумалось Сорокину. – Заказал две вспышки, значит – две спички!» Он хмыкнул.

Действительно, они прошли шагов двадцать, и им навстречу встал человек.

– Оржельский? – спросил Штин.

– Я, господин капитан!

– Можно не опасаться, – шёпотом сказал Штин, – я его по голосу хорошо знаю, вместо пароля.

В эту минуту с правого фланга дал длинную очередь пулемёт.

– Вяземский! – сказал Штин. – Что, Оржельский, докладывайте?

Прапорщик Оржельский доложил, что его охранение встретило передовой отряд с 3-го форта, что их около 30 человек: все раненые и контуженные.

– Сколько до военного городка? – спросил Штин.

– Около версты, мы ходили туда ещё в сумерках, – ответил прапорщик.

– Давай с ними туда, только в казармы не входите, расположитесь ближе к железной дороге, понятно?

– Так точно, господин капитан!

– Ну вот что, Миша! – Штин сел спиною на восток, поднял воротник шинели и закурил в кулак. – Давайте вашу фляжку и слушайте меня!

– Господин капитан! – неожиданно из темноты послышался особенный голос Оржельского.

– А?! Голос каков?! – не торопясь откликнуться, сказал Штин. – Мариинка! В полном составе! Ла Скала! Что вам, Оржельский?

– Тута вас разыскивает поручик Су…

– Гаспадин, капитан! – Это был голос Суламанидзе.

Штин и Сорокин радостно глянули друг на друга.

– Помогите ему! – Штин улыбался, в темноте Сорокин этого не видел, но он знал, что Штин сейчас широко улыбается.

Сорокин пошёл на голос.

– Забирайте меня! И Вязэмского, он бэз сознания.

Четыре человека из команды Оржельского растянули шинель, перекатили на неё Вяземского и скорым шагом, болтая его свисшими ногами, пошли в сторону железной дороги.

– Что с ним? – спросил Штин.

– Нэ знаю, – ответил Суламанидзе. – Я когда подполз, он увидэл меня и… всё! А сердце бьётся и дышит! А сам… чёрт его знает!

– Ладно, господа, Бог не выдаст – свинья не съест! Князь, вы туда?

– Да, буду прикрывать, у меня четыре пулэмёта…

– То есть вы?.. – Штин махнул рукой на восток в сторону 3-го форта.

– Да, туда!

– Хорошо! Тогда так, князь: засекайте время, через час мы будем на южной окраине военного городка, я с северной стороны дам несколько длинных очередей, они их засекут и начнут стрелять туда. Миша, а вы дадите сигнал на бронепоезд, чтобы подходил! Вы же, князь, как только я дам длинную очередь, снимайтесь и выходите на железную дорогу южнее городка! Ге и ге?

Суламанидзе услышал это, зажал левой рукой рот, и Сорокин увидел, как у него поднялась правая рука так, как это делают, когда хотят по-дружески хлопнуть собеседника по плечу, но он только, давясь смехом, хрюкнул, комично козырнул, произнёс что-то вроде «Карги, батоно!..» и исчез в темноте.

– Что вы ему сказали?

– Я его спросил: он понял? Больше ничего!

Они оба помолчали и, уже ни о чём не говоря, пошли к военному городку на южной окраине Спасска.

Бронепоезд с защитниками 3, 5 и 7-го фортов и другими прибившимися к ним белыми удалялся от Спасска, стреляя из всех орудий на север, северо-восток и юг. Он набирал скорость, чтобы красные, которые за несколько минут до этого сломили сопротивление высаженного в балке десанта, не разобрали рельс и не поймали его в ловушку.

Штин, как только влез в броневагон, выпил из фляжки Сорокина, лёг на пол и заснул. Вяземскому врач дал понюхать нашатырю, тот вздрогнул и открыл глаза. Суламанидзе вместе с денщиком Одинцовым, перемалывая железными, обросшими чёрной щетиной челюстями, догрызал печёных фазанов и пил из четверти.

Сорокин ушёл в угол и открыл свой заплечный мешок. Он стал приводить в порядок вещи, ему попалась пожелтевшая листовка, напечатанная на дешёвой, рыхлой бумаге: это была присяга Верховного правителя Приамурья генерала Дитерихса от 21 июля 1922 года. Сорокин вздохнул, расправил её на колене и стал читать: «Обещаюсь и клянусь всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием и Животворящим Крестом Господним в том, что принимаемое мною по воле и избранию Приамурского Земского Собора возглавление на правах Верховной власти Приамурского Государственного Образования со званием Правителя – приемлю и сим возлагаю на себя на время смуты и нестроения народного с единою мыслию о благе и пользе всего населения Приамурского Края и сохранения его как достояния Российской Державы. Отнюдь не преследуя никаких личных выгод, я обязуюсь свято выполнять пожелание Земского Собора, им высказанное, и приложить по совести всю силу разумения моего и самую жизнь мою на высокое и ответственное служение Родине нашей – России, блюдя законы ея и следуя её историческим исконным заветам, возвещённым Земским Собором, памятуя, что я во всем том, что учиню по долгу Правителя, должен буду дать ответ перед Русским Царём и Русскою Землёю. Во удостоверение сей моей клятвы я перед алтарем Божиим и в присутствии Земского Собора целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь».

Михаил Капитонович дочитал, на душе у него было тускло: несколько месяцев назад, когда эта листовка попала к нему в руки, он впервые за много лет, несмотря на неудачи последнего времени, почувствовал радость, но не оттого, что он жив и сыт, а оттого, что появилась надежда, что он всё-таки когда-нибудь дойдёт до родного Омска, что вот-вот начнёт двигаться в его направлении. Когда Молчанов взял Хабаровск и собрал штаб, было решено, что дальше движение будет только на Москву. Михаилу Капитоновичу не очень хотелось в Москву, он уже в ней был два раза, в первый раз, когда в семнадцатом году ехал на Западный фронт воевать с германцем, и второй, в декабре того же семнадцатого, когда еле проскочил через неё обратно в Омск. Теперь стало ясно, что Омска не будет. Он покрутил листовку, думая, что с ней делать: бросить или сложить, и в этот момент его внимание привлекло движение. Он поднял глаза и увидел, что в вагоне что-то ищет человек: он наклоняется к спящим, поворачивает их за плечи и заглядывает в лица. Кроме Сорокина в вагоне спали все, несмотря на грохот осколков и пуль, попадавших с внешней стороны в стенку вагона и стрельбу собственных пушек и пулемётов. Он спросил:

– Кого вы ищете?

– Капитана Штина, – разгибаясь, ответил человек.

– Что у вас к нему?

– Вот, – сказал человек и показал конверт.

– Давайте, я его заместитель, – соврал Сорокин и протянул руку.

– Надо расписаться, – неожиданно сказал человек. Он говорил тихим голосом, но Сорокин на удивление хорошо его слышал.

– А вы откуда?

– Я из контрразведки, от капитана Гвоздецкого!

– Откуда? – Сорокин не поверил своим ушам.

Человек повторил.

– Давайте я распишусь. Где?

– Вот здесь, – ответил человек и протянул раскрытую большую амбарную книгу и послюнявил химический карандаш.

Сорокин расписался.

– Только приказ – господину капитану Штину отдать в собственные руки, – сказал человек.

– Будет исполнено, господин…

– Иванов моя фамилия – делопроизводитель отдела контрразведки Поволжской группы Иванов.

Через три недели грязные, голодные и оборванные Сорокин, Штин, Суламанидзе и висевший у него и Одинцова на плечах прапорщик Вяземский стояли у калитки собственного дома подполковника Румянцева на улице Садовой, 12, угол Пекинской.

Фуцзядянь

Михаил Капитонович водил глазами. Вплотную перед ним у самого носа плавала оклеенная бумагой с большими круглыми сальными пятнами стена: в этих сальных пятнах бумага казалась прозрачной, казалось, что придави её посильнее пальцем – и проявится то, на что она наклеена. Но Михаил Капитонович знал, что бумага не наклеена. Он знал, что она натянута и под ней шершавая и серая глиняная стена или кирпичная: и если бумагу придавить пальцем, то проявятся – если глиняная – чёрные точки, как будто бы её с той стороны засидели мухи, или же коричневый кирпич: тёмно-коричневый, почти чёрный – как запёкшаяся кровь. Заснуть или забыться он уже не мог, потому что действие опиума кончилось. Сейчас придёт старик.

– Фставай, бай э! – услышал Михаил Капитонович.

– Пошёл вон, старый чёрт!

– Фставай, та ма́ди! Или исё цяньги плати, моя другой труппка неси! – Коричневая тень старика накрыла тень от головы Михаила Капитоновича и сальные пятна.

«Исё труппка, – подумал Михаил Капитонович. – Исё труппка, шанго́, еси! Однака дзеньги – сё!»

– Дзеньги – нету! Всё! – Он поводил глазами, чтобы снова найти тень, старик ему мешал.

– Фставай! Дурака еси! Полицза ходи́!

«Полиция – сафсем не шанго!..» Сорокин не успел додумать эту мысль, как почувствовал дуновение воздуха в затхлом помещении и снова услышал старика:

– Моя твоя говоли, полицза!

После этого раздался громкий топот каблуков по деревянному полу, кто-то подошёл со спины и грубыми пальцами ухватился плечо.

– Этот?

– Да! – услышал Сорокин, и голос показался ему знакомым.

Сегодня Михаил Капитонович очень хорошо выкурил вторую трубку, а неделю назад первую. Первая ему не понравилась, сильно разболелась голова, как будто раскололась, и он несколько дней отпивался хано́й. А сегодня было хорошо. После нескольких затяжек, как его научили, он стал чистый, лёгкий и сытый и увидел всех, кого любил: на открытой зелёной поляне, на берегу большой, уходящей вдаль без края воды. Он не мог никого узнать и от этого мучился, но мучился тоже легко, потому что знал, что все, кто рядом с ним, любят его. Он знал, что рядом мама и брат, а отец вот-вот придёт; где-то тут же была леди Энн, она в шутку ссорилась с Штином, их он тоже не узнавал, но он знал, что это они. Они появлялись и исчезали, они все были весёлые, лёгкие, чистые и сытые, и он вместе с ними смеялся, то приближаясь, то отдаляясь…

– Забирайте! – Он снова услышал голос, тот, что показался ему знакомым, и услышал, как этот голос стал громко топать из помещения. – Только его! Остальные пусть сдохнут в этом гадючнике к чёртовой матери! Позор! И налейте ему… потом разберёмся!

Грубые пальцы потянули, френч под ними затрещал, подняли и крутанули так, что Сорокин оказался сидящим на низком кане с задранными до подбородка коленями. К его лицу вплотную приблизилось тёмное лицо, не разобрать, где лицо, а где борода, и от лица дохнуло перегаром: смесью водки и чеснока.

– На-ка, братец! – сказало лицо и поднесло вплотную к его губам глиняную чашку, из которой пахло чистым спиртным. – Благодари Бога за господина капитана, что они к тебе – так! Пей!

Но пить не хотелось, и он отворотился, тогда лицо ещё приблизилось, а пальцы ухватили за волосы на затылке, потащили вниз, запрокидывая голову, и стали в сомкнутые губы лить спиртное.

– Пей, с-сука, не то через задницу волью! Спрынцовка есть? – обращаясь куда-то в сторону, сказало лицо.

Михаил Капитонович безвольно повёл головой, освобождаясь от пальцев, взял чашку и, ничего не чувствуя, выпил. Как только он сделал последний глоток, много пальцев схватились за всю его одежду и подняли.

Михаил Капитонович очнулся и обнаружил себя плотно сидящим на стуле с привязанными за спинку стула руками и ногами, привязанными к ножкам стула.

– Пришли в себя, Миша? – Это сказал человек, которого он не мог разобрать, но голос которого был ему знаком. Человек сидел напротив, за большим канцелярским столом, у него за спиной ярко сияло засвеченное солнцем окно, и человек на его фоне казался чёрным и был неразличим. – Я вас отучу от этого проклятого зелья, я вам не Штин! Дайте ему ещё!

Справа и слева от Михаила Капитоновича стояли близко две фигуры: слева худая, справа широкая и, насколько Михаил Капитонович успел разглядеть, бородатая. Широкая фигура, что была справа, шагнула к нему и раскрытой ладонью ударила его по щеке. Михаил Капитонович знал, что от такого удара ладонью плашмя его кожа на щеке должна была лопнуть или сгореть, но он ничего не почувствовал, только мотнулась голова с тянущей в шее болью.

– Да нет! – крикнул человек за столом из-под сияющего солнца. – Дайте ему водки, полный стакан, и на прорубь!

К Михаилу Капитоновичу шагнула худая фигура слева и протиснула между губами горлышко бутылки.

– Пейте, Михаил Капитонович, пожалейте себя.

После нескольких вынужденных глотков Михаил Капитонович почувствовал в желудке тепло…

Его обожгло. Обожгло так, что он закричал и вздохнул, но что-то каменное вдавилось ему в горло, и он выкатил глаза. Вокруг была серая стеклянная муть, и только вверху был светлый круг. Его потащило наверх, и он вздохнул. Наверху был воздух, и он был лёгкий.

– Хватит, не то задо́хнется!

Михаила Капитоновича положили на лёд, и его мокрое исподнее сразу примёрзло. Его стали с треском отдирать, отодрали и его бросили в сено на телеге; сверху накинули с головой громадный тулуп, под которым он сразу почувствовал, что задыхается; тогда он рукой, несвязанной – он удивился, – отогнул полу тулупа и глянул на небо. В этот момент его голову подняли, нахлобучили на неё шапку и поднесли к губам горлышко бутылки, из которой пахло чистым спиртным.

– Пейтя, ваша благородия, пейтя, хорош уже… и сами помучалися, и нас намучили – третий раз вас кунать… на улице такой морози́ще!.. Издохните!.. Прости господи!..

Михаил Капитонович смотрел на говорящего – это снова было лицо наполовину в бороде и с перегаром.

– Ща мы вам и закуски спроворим, – сказало лицо, и Михаил Капитонович почувствовал, что в его губы тыкают солёным огурцом. Он сначала пощупал огурец губами и надкусил, по щеке к шее потекла струйка, он почувствовал голод, перехватил огурец рукой и стал грызть. Он перестал видеть что-то вокруг, хотя и до этого почти ничего не видел, выпростал из-под тулупа обе руки, не чувствуя холода и обледенелости белья, и жрал огурец.

– Оголодали! – тихо сказало лицо с бородой, Михаил Капитонович не видел его, но знал, что это сказала борода, как он его запомнил. – А хлебушка не хотите, ваше благородие?

– Только немножко, чтобы заворота кишок не было, – сказало другое лицо.

Михаилу Капитоновичу показалось, что он уже слышал и этот голос, он силился вспомнить где и когда, но не смог, и его отвлёк ломаный кусок хлеба, который оказался в руке и от которого так сильно пахло, что он перестал о чём-то думать.

Телегу трясло, и, пока он справлялся с хлебом, к которому добавилась ещё и колбаса и ещё один огурец, она остановилась. Он проглотил последний кусок, плохо поддававшийся, и он его возвращал, жевал и снова глотал, и в этот момент перед ним снова появилась борода.

– Эка вас!.. – сказала борода, подхватила Михаила Капитоновича, прямо с дохой подняла с телеги и вставила в большие валенки. Михаил Капитонович пошевелил пальцами босых ног – валенки внутри были колючие.

В той же комнате, где его совсем недавно били, за тем же столом сидел капитан Гвоздецкий Николай Николаевич.

– Ну что, Миша, не замучили вас? – спросил он и задумчиво уставился на Сорокина. – Есть хотите? Хотя нет! Яшка! – обратился он за спину Михаила Капитоновича. – Переодень его, сейчас его белье растает, и тут будет лужа! А я пока схожу доложу!

Гвоздецкий вышел, Михаил Капитонович стоял, он стоял около того стула, на котором недавно сидел привязанный. На сиденье стула плюхнулась сложенная белая пара белья, сверху упала рубаха, а на неё солдатские шаровары со свисающими помочами. Всё было свежее и не его.

– Переодевайтеся! – это сказала борода по имени Яшка.

Сорокин остался в комнате один. Он стянул с себя всё, что на нём было, надел бельё, рубаху и шаровары, поправил на плечах помочи и даже хлёстко щёлкнул ими, только вот не было сапог, и он стоял на полу босой, но пол был деревянный и тёплый. Он огляделся, кругом всё было хорошо, чисто и сухо, он сам был чист и сух, и он вспомнил последнюю трубку, которую выкурил. Он вспомнил то ощущение чистоты и лёгкости, которое испытывал, когда видел своих дорогих людей.

Он остался доволен тем, что сейчас видел вокруг и ощущал на себе; сыто отрыгнул огурцом, колбасой и хлебом, подумал, что неплохо было бы сейчас съесть что-то ещё, и сел.

– Ну вот, Миша! – сказал вошедший Гвоздецкий и, не глядя на Сорокина, начал раскладывать на столе бумаги. – Теперь с вами, наверное, уже можно разговаривать.

Через густую листву придорожных кустов Сорокин смотрел на песчаную дорогу, которая направо и налево расходилась перед его глазами. Он разглядывал свежие следы копыт, оставленных конным отрядом, судя по всему недавно прошедшим. Следы были с острыми краями и полны дождевой водой, и сам дорожный песок был напитан водой лившего всю ночь дождя.

Вчера он пристроился на ночлег недалеко от этой дороги. После многих суток ходьбы по тайге он решил отдохнуть, чтобы сегодня была свежая голова. Вчера, ещё в вечерних сумерках, он нарезал лапника, веток, навязал пучками прошлогоднюю траву и построил сухой добротный шалаш. Предыдущие ночи он почти не спал: когда сильно уставал, находил какую-нибудь яму, накладывал в неё лапник, лапником укрывался и спал столько, сколько выдерживали такую постель его бока. Ямы были сырые или с талой от недавно сошедшего снега водой, но это было хорошо, потому что, не тратя много времени на сон, за относительно короткий промежуток времени он прошёл большое расстояние – во Владивосток и обратно, там встретился с нужным человеком и уже почти вернулся к границе. Вчера перед сном он доел галеты и вяленое мясо и допил спирт. Спирта оставалось много: чтобы заснуть, ему хватило бы и пары глотков, но он выпил всё с мыслью, что, мол, «если схватят, пусть пристрелят в бессознательном состоянии, пока сплю». Мысль была шальная и неумная: если бы схватили, то или разбудили бы, или дождались, пока проснётся. Но – выпил и выпил! Теперь надо было решать, как перейти мокрую песчаную дорогу, чтобы не оставить на ней следов. Китайская граница была от этой дороги в трёх верстах впереди, но надо было пересечь дорогу, а в десяти верстах слева и в полутора справа были советские пограничные заставы. Единственный способ не оставить следов – это надо было найти такой участок, где лужи стояли бы поперёк дороги – несколько подряд, тогда можно было бы прыгнуть сначала в одну, потом в другую и так до противоположной обочины; но, сколько он видел и вправо и влево, на дорожном песке были только наезженные тележные колеи, они были заполнены водой, и песок между ними был изрыт копытами, и в них тоже была вода, а откосы дороги были ровные, как выглаженные.

Михаил Капитонович смотрел на следы конских копыт, их было много. Значит, пока он спал, мимо него прошёл большой отряд, не меньше тридцати всадников. Ему не было дела до того, что это был за отряд; он всматривался в следы, надеясь найти такую их конфигурацию, чтобы перейти на противоположную обочину. Но все следы были внутри колеи, и выходило так, что это сложно. Он не мог допустить ошибки – в этой пустынной местности, где все населённые пункты остались за спиной на востоке, а ему надо было в глухую тайгу на запад к китайской границе, он не мог наследить на этой, мат-ть её в дышло, дороге.

Перед тем как переходить границу, они с Гвоздецким наблюдали за местностью почти неделю. Советские пограничники несли службу изрядно. Сама граница проходила по дикой тайге и значилась только на карте, а в тылу всё было настроено, как хорошие часы. От приграничных агентов было известно, что основная работа у пограничников происходит как раз на таких дорогах, где-то они их даже расширили и вновь насыпали песком, чтобы нельзя было преодолеть одним или двумя прыжками.

Гвоздецкий советовался с местным стариком китайцем, который сказал, что начавшийся дождь будет лить долго. Пока он лил, Сорокин прошёл тайгу от границы и пересёк такую же дорогу, а скорее всего, эту же, только южнее. Теперь надо было сделать то же самое, только в обратную сторону, но спасительного дождя уже не было.

Он стоял, задумчиво смотрел на мокрый, предательский песок и мучился, что не может через пятнадцать минут оказаться далеко на той стороне и закурить, а очень хотелось. Он смотрел на дорогу, и в его сознании всплыли слова, которые он даже не мог вспомнить, откуда они всплыли: «Вот уже кончается дорога…»

«Ага, – «кончается»! – с ухмылкой подумал он. – Как же?! Вот же она, не кончается!.. Даже вовсе!»

Жёлто-серый песок лежал перед ним мягким подъёмом от травы до колеи и был шире его шага и прыжка, а кроме того, он сам стоял ниже гребня дороги, и ему пришлось бы прыгать снизу вверх. «Кончается!..» – снова подумал он, посмотрел направо и похолодел: он услышал приглушённые шаги и сразу увидел, что из тумана, накрывшего кроны деревьев и низко нависшего над дорогой, выезжают конные фигуры. Он не заметил, что, думая о том, как преодолеть дорогу, он почти вышел из зарослей. Он быстро присел, стал пятиться, за что-то зацепился, упал на спину, перевернулся и затих, только надвинул на самые глаза лохматую бурую шапку.

Дорога перед ним была метрах в трёх. По ней медленным шагом, на уставших лошадях, ехали казаки: «Кентавры!» Это слово вспыхнуло у него в голове, как воспоминание о когда-то, уже давно, виденном. Казаки ехали медленно, один за другим. Через коня второго казака было переброшено человеческое тело головой в ту сторону, где был Сорокин. Оно висело в белой рубахе, со связанными руками, безвольно болтавшимися в такт конскому шагу. Казаки были разнообразно одеты, кто в гимнастёрках, кто в простых крестьянских косоворотках, кожухах и овчинных безрукавках, но по посадке, по сёдлам, бородам и папахам, Сорокин понял, что он не ошибся – это были казаки. «Уссурийские!» – ещё понял он, потому что на нескольких были шаровары с жёлтыми лампасами. Отряд «кентавров», человек тридцать – здесь Сорокин снова не ошибся, – тянулся мимо него минут десять. Казаки, кроме нескольких первых, спали в сёдлах, некоторые из них, судя по тому, как они пошатывались, крепко выпили.

После того как они прошли, Сорокин лежал в траве ещё минут двадцать.

Дорога была свободна, и слева только-только слышалось удаляющееся шлёпанье по мокрому песку конских копыт. Пока казаки ехали мимо него, он понял, что они возвращаются с ближней заставы. И ему было понятно, что они там делали. Свидетельством было тело, скорее всего красного пограничного командира, переброшенное через коня, и запах дыма, приплывший сюда на конских хвостах. Ещё бы узнать, который час.

От того места, где он сейчас находился, до границы осталось несколько вёрст, и он может пройти их до наступления темноты. Это и была задача, надо только убедиться, что нет никаких догоняющих отряд отставших казаков, но для этого надо было или сидеть и ждать неизвестно сколько, или идти им навстречу. Сорокин повернул направо и пошёл по тайге вдоль дороги.

Неделю назад он был во Владивостоке. Он пришёл 30 апреля утром, заходил с востока через тесно застроенные слободками пригороды, и сразу попал на самый конец Светланской. По расчётам ему надо было попасть в город 1 мая, в самый разгар народных гуляний, как объяснил Гвоздецкий, но он пришёл на сутки раньше, это было опасно, но он рискнул, потому что очень не хотелось ночевать в тайге, когда город был уже вот он. Переночевал в шанхае, через стенку от опиекурильни, но даже не потянуло. Утром он вышел на Светланскую недалеко от железнодорожного вокзала и порта и сразу оказался в толпе людей, которые стояли на тротуарах и шумели вместе с кричащими с флагами и флажками – все красные – и портретами вождей другими людьми, идущими демонстрацией. Он смотрел на колышущуюся демонстрацию и не понимал, чему эти десятки тысяч людей радуются. Повизгивали гармошки, дудели трубы многочисленных оркестриков, трещали переборами гитары. Между колоннами трудящихся, шедших с интервалами, отплясывали пьяненькие рабочие и летали с распростёртыми руками и цветными платочками в них гордые работницы завода такого-то и фабрики такой-то. Всем было весело, лица и глаза горели воодушевлением и счастьем. Сорокин смотрел на них и тоже улыбался, но не понимал: чему они… и чему он… Так много народу, кроме войны, он видел в родном Омске на Пасху на крестных ходах, в майские народные гулянья в городском саду и на берегах Иртыша; были флажки, но не красные, а разно цветные, и не было демонстраций. И пьяненьких было поменьше.

Он смотрел на демонстрацию и понимал – это он воевал с ними. Получалось так!

Когда демонстрация рассеялась, уже к обеду, он пошёл в портовый район и встретился с человеком Гвоздецкого. Встреча была в дымной пивной, Сорокин отказался от водки, но кружку пива выпил с удовольствием, пиво было вполне приличное. Человек, после того как под столом сунул ему плотно завёрнутый в клеёнку и перевязанный бечёвкой пакет, заказал водки и стал её пить. По разговору, он был из бывших, и, когда выпил полбутылки, склонился над столом и стал кричащим шёпотом жаловаться на советскую власть. Сорокин сказался, что ему надо в туалет, и ушёл.

Михаил Капитонович шёл вдоль песчаной дороги, и всё явственней становился запах горелого. Дорога была пустая, и, пройдя версту или около того, он понял, что она и будет пустая. Уже никого не боясь и не боясь оставить следов, он пошёл по ней.

Он ошибся – застава от того места, где он ночевал, оказалась близко. Туман поднялся, воздух стал прозрачнее, пробивались лучи солнца и, отраженные в лужах, резали глаза. Он прошёл ещё немного и увидел выломанные, опалённые деревянные ворота: одна створка косо висела на верхней петле, другая валялась. Это была застава. Когда он туда зашёл, стал накрапывать дождик. Застава была большая, на её территории была казарма, конюшня и ещё несколько деревянных построек, между ними в середине был большой песчаный плац. На плацу лежали мёртвые солдаты. Он подошёл к ближнему, это был молодой солдат, лет двадцати, он лежал на спине с располосованным животом. Казак, который его убил, дал шпоры коню, тот взялся в галоп, казак поднял коня на дыбы, склонился с седла и горизонтальным скользящим ударом подрезал солдата, а потом встал в стременах и уже падающего его ударил шашкой наотмашь сверху поперёк плеча – старый казачий приём. Таких, которых казаки, взорвав ворота и ворвавшись на плац, застали врасплох, лежало несколько, рядом с ними лежали их трёхлинейки.

Дым поднимался от самой дальней постройки, и Сорокин пошёл туда. Это оказалась кухня, её никто не поджигал, но, видимо, в неё бросили гранату, та попала в печь, взорвалась, и кухня загорелась. В кухне среди тлеющих головешек лежали две мёртвые женщины и один солдат. Сорокин вышел из кухни и направился в длинный сарай, который был конюшней. Лошади как ни в чём не бывало стояли в денниках и жевали сено, казаки их не тронули. «Как же, тронут казаки лошадей!» – подумал Михаил Капитонович. Он заглянул за конюшню и обнаружил человек около двадцати расстрелянных, все были босые и в нижнем белье. Дальше по периметру плаца была канцелярия, она была сильно разрушена, наверное, её закидали гранатами, её правое от крыльца крыло подломилось и лежало косо накрытое крышей. Сорокин встал на крыльцо, выбитая дверь валялась в маленьких сенях, и была открыта дверь налево, он не стал заходить, скорее всего, там была квартира, где жила семья начальника заставы: подходя, Сорокин увидел на окне занавески и на подоконнике горшки с цветами. Михаил Капитонович только заглянул в левую комнату и отшатнулся: в комнате лежали женские и детские тела. «Да, – подумал он, – здесь казаки порезвились!» Он сбежал с крыльца, дальше осматривать было нечего, и вдруг ему на ум пришла мысль: «Зачем я сюда пришёл, потратил время? Мне надо совсем не сюда!.. И скорее всего, с границы могут возвращаться наряды! Если схватят, представляешь, что с тобой будет? Кто будет разбираться, с казаками ты или нет?» Он нащупал в кармане маленький браунинг, который в любом случае оказался бы бесполезным, и вспомнил: «Погляди, как мрачно всё кругом…» Строчка, пришедшая на память, была из какого-то давно услышанного и забытого стихотворения, но дальше он не помнил. Он только подумал: как правильно – «мрачно» или «страшно»? «Погляди, как страшно всё кругом…» То, что он видел, больше подтверждало оправданность слова «страшно», и тогда он вспомнил ещё: «Лёгкой жизни я просил у Бога…» «Или «ты, – подумал он, – просил у Бога»?» В это время дождь стал накрапывать сильнее, из тайги потянуло свежестью, и небо потемнело. Он посмотрел на небо и подумал, что всё-таки: «Как мрачно всё кругом…»

Он пошёл к воротам, прошёл их, и вдруг до его слуха донёсся знакомый звук, которого он уже давно не слышал. Он заглянул за висевшую створку ворот и увидел маленького котёнка двух или трёх недель от роду, мокрого, как будто облизанного, с большими, стоящими торчком ушами. Котёнок смотрел на него круглыми глазами и дрожал. Он присел и погладил его. Котёнок нырнул головой под его ладонь и попытался зацепиться за неё лапкой. На шее у котёнка была повязана красная ленточка. «Наверное, у командира заставы были дочки», – подумал Сорокин и вспомнил детские тела, лежавшие в жилом помещении канцелярии заставы. Михаил Капитонович поднял котёнка, прижал его к груди и побежал на кухню, там он ногой разметал тлевшие головешки и нашёл молочную лужу, вытекшую из пробитого на уцелевшем краю печки котелка. Он поставил котёнка на ноги рядом с этой лужей, ткнул его мордой в молоко и ушёл.

Лёгкой жизни я просил у Бога:

«Погляди, как мрачно всё кругом».

Бог ответил: «Погоди немного,

Ты ещё попросишь о другом».

Пока он шёл к воротам, в его сознании сложились эти строчки, и он вспомнил, где их услышал: это было на снегу у костра под Красноярском, когда в девятнадцатом красные разбили армию генерала Сахарова.

Михаил Капитонович придавил пальцем бумагу, изнутри на сальном пятне проявились мелкие точки, как будто бы бумага оттуда была засижена мухами. «Вот, – подумал он, – всё-таки эта стена глиняная, а не кирпичная! А сейчас придёт старик!»

– Фставай, бай э! – Шаги старика в матерчатых тапочках были неслышные, а голос проскрипел прямо в ухо. – Или исё цяньги плати, моя другой труппка неси! Та ма́ди!

Михаил Капитонович решил не отвечать и сел на ка́не. Кан был низкий и холодный, никто, даже китайцы, летом не топят. Старик стоял над ним, и Михаил Капитонович его толкнул. Старик раскрыл беззубый слюнявый рот, и Михаил Капитонович встал и ударил его.

Он вышел из опиекурильни под громкие визги всех китайцев, которые там были: и старика подавальщика, и его старухи жены, и старухи дочери, и старика внука. Какие же они были все старые и крикливые – прямо одинаково, и воняло от них так, что Михаила Капитоновича стошнило здесь же на пороге. Когда он сплюнул последнюю тягучую слюну, вытер пальцем губы и пальцы вытер об штаны, китайцы замолчали.

«Вот вам, черти косоглазые!» – не оглядываясь, подумал он и пошёл по узкому проходу между кирпичными стенами. Это были внутренние заборы запутанного лабиринта, по которому он вышел на 15-ю улицу Фуцзядя́ня. Светило солнце, почему-то оно садилось за Сунгари, то есть на севере, а не на западе, но Михаила Капитоновича это не смутило, он этого даже не заметил. Был уже конец августа, и вечера стали короткими, но он не заметил и этого.

На улице было много китайцев, одни китайцы: они шли по тротуарам, они на мостовой погоняли запряжённых в тележки ослов, они сами тянули тележки, их расталкивали бегущие рикши… Куда-то все эти китайцы так спешили. Михаил Капитонович никуда не спешил – у него кончились все деньги, которые он получил от Гвоздецкого. И он вспомнил стихотворение целиком, когда в опиумном мороке его носило с прижатым к груди мокрым котёнком:

Лёгкой жизни я просил у Бога:

«Погляди, как мрачно всё кругом».

Бог ответил: «Погоди немного,

Ты ещё попросишь о другом».

Вот уже кончается дорога;

С каждым годом тоньше жизни нить:

«Лёгкой жизни ты просил у Бога,

Лёгкой смерти надо бы просить!»

«Лёгкой смерти! Ну что же, пусть будет так – если смерти!»

Не видя дороги, он шёл по тротуару и толкнул старую китаянку, сидевшую на стульчике; старуха боком упала со стульчика и стала шевелиться, пытаясь встать. Он попытался ей помочь, но кто-то толкнул его, и он тоже упал.

– Как вам не стыдно, вы же русский человек, а совсем потеряли человеческий облик! – услышал он. Это была правда, за прошедшее лето Михаил Капитонович сильно поизносился, и от костюма, который он купил на полученные от Гвоздецкого деньги, остались лишь лохмотья.

«Откуда он знает, что я русский? И не всё ли ему равно?» – подумал Михаил Капитонович и почувствовал, что его тянут под локоть. Он опёрся на руку человека, который его толкнул, а сейчас помогал, и поднялся.

– Давайте поднимем её, а то, понимаете ли, неудобно, – всё же мы у них, а не они у нас. – Сказавший это человек был очень высок, молод и, что было не часто для русских в Фуцзядяне, отлично одет. Михаил Капитонович смотрел на него – это был Серёжа Серебрянников.

– Вы меня знаете? – спросил Серебрянников, видя, как Сорокин внимательно на него смотрит и не отводит глаз. – А, постойте! – Серебрянников толкнул Михаила Капитоновича в плечо и тут же ухватил его за рукав, потому что Михаил Капитонович стал падать. – Думаю, если вас отмыть, то вполне сойдете за поручика Михаила Капитоновича Сорокина… Нет?

Михаил Капитонович глупо улыбнулся и кивнул.

– Ну, тогда идёмте со мной, помните адрес: улица Садовая, 12, угол Пекинской?

Улица Садовая, 12, угол Пекинской

Серёжа Серебрянников отмахивал длинными ногами и не оглядывался. Сорокину было трудно за ним поспевать, он задыхался. Он хотел задать вопрос, куда тот делся из эшелона, но не получалось сформулировать, и тогда он неожиданно спросил:

– А чем вы занимаетесь?

Серебрянников на ходу оглянулся:

– Лечу взрослых людей от сифилиса и гонореи и изгоняю лобковую вошь!

– А меня вылечите? – спросил Сорокин.

– А у вас что? – Серебрянников шёл так быстро, что Сорокин гнался за ним вприпрыжку.

– Не знаю, но скорее – последнее.

– Это просто, – ответил Серёжа, – бритва и керосин!

«Зарежет и сожжёт!» – поёжился Сорокин.

Серебрянников неожиданно остановился, и Сорокин уткнулся в его спину ниже лопаток.

– Тогда вот что! – Серебрянников повернулся и упёрся взглядом в Сорокина. – На Садовую мы сейчас не пойдём… «Как хорошо!» – с облегчением подумал Сорокин.

– …А пойдём ко мне в кабинет, у меня там приличный душ, оскоблим вас, а потом… вам надо переодеться! Тогда можно и на Садовую!

Душ действительно оказался приличный: чистый и горячий. Когда Сорокин открыл оба крана – он не разобрал обозначений: красная и синяя точки, – на него хлынула ледяная вода, которая в момент сменилась кипятком. Сорокин ойкнул и отскочил. Серебрянников из кабинета прокричал, что открывать надо понемногу и сначала холодную воду.

– Спасибо! – пробурчал Сорокин, стал осматривать краны и обнаружил предательские цветные точки. – А что какая? – прокричал он, хотя укрученный душ уже не шумел.

– Это немецкая система с газовым нагревателем, красная – горячий! И… побреетесь сами? Или позвать санитарку?

Сорокин обомлел.

– Какую санитарку? – спросил он, от упоминания «санитарки», не «санитара», а именно «санитарки», у него свело зубы и онемел язык.

– Обыкновенную! Санитарка – звать Тамарка! Глафира!!! – закричал Серебрянников.

– Не надо! Не надо никаких санитарок, я тут голый совсем!!! – проорал Сорокин.

Занавеска отодвинулась, и сверху из-под потолка на него смотрел Серебрянников.

– А что, вас скоблить… когда вы оденетесь? – Он задвинул занавеску. – Ладно, сначала вымойтесь, только не вытирайтесь! Поняли? А то как же вас намылить?

– А сколько ей лет? – Сорокин попробовал рукой струю, его ещё била дрожь.

– А какое вам до этого дело? Вы же на процедуре! Глафира!!!

– Што, Сергей Платонович?

– Дайте этому молодому человеку бритвенный прибор, он попробует сам, он стесняется!

– Ну и пусть его! – услышал Сорокин.

Женский голос прозвучал так близко, как будто бы санитарка по имени Глафира, а никакая не Тамарка стояла уже через занавеску. Занавеска сдвинулась, Сорокин в ужасе шарахнулся, чуть не поскользнувшись на мокром кафельном полу, на него смотрела толстая, приземистая немолодая баба в белом колпаке, который сидел у неё на бровях и ушах, и в ярко-белом халате, натянутом на оплывшее тело, как резиновый.

– Тута и скоблить-та неча, да и стесняются оне, как дитя малое.

Санитарка Глафира сунула Сорокину свёрнутое вафельное полотенце. Сорокин, не отрывая левой руки, которой прикрывался, протянул правую, свёрток был большой, Сорокин не удержал его, вернее, удержал за угол, свёрток размотался, и всё, что в нём было, упало на мокрый кафель.

– Оне ищё и безрукай! – пробормотала Глафира, махнула рукой и утиной развалочкой повернулась к выходу.

Сорокин двинул назад занавеску и поднял с пола большой кусок, судя по цвету и запаху, дегтярного мыла, бритву и раскисший пакетик с тальком. «Ничего, управлюсь и без Глафиры», – подумал он и после этого с наслаждением подставил под горячие струи сначала лицо, а потом плечи.

Из душа Сорокин вышел насухо обтёртый и одетый в исподнее.

– Я, как мог, сделал, Сергей Платонович! – крикнул он. – Осталось только голову!

– Ну, с головой Глафира справится, – ответил Серебрянников и вошёл в перевязочную. – Садитесь на кушетку… Глафира! Несите машинку!

В перевязочную снова вошла Глафира и за несколько минут обкорнала голову Сорокина ручной машинкой для стрижки.

– Ну вот! – сказал Серебрянников и протянул Сорокину тёмный флакон. – Так и быть, поскольку нам на Пекинскую – разорение с вами, – вот приличная мазь, вместо керосина. У меня, знаете ли, супруга беременная и не переносит резких запахов! Вы… мы сейчас с Глафирой выйдем, раз вы такой стеснительный… а вы намажьте этой мазью сами знаете где, а потом мы устроим на вас примерку. Идём, – сказал он Глафире и слегка ткнул её в бок. Глафира, не оборачиваясь, отмахнулась от Серебрянникова, тот оглянулся на удивлённо глядящего на это Сорокина и хитрюще ему подмигнул.

Пересекали Большой проспект, когда уже начинало смеркаться. Неожиданно хлынул ливень, и они встали под маркизом. За несколько секунд под маркизом ювелирной витрины огромного двухэтажного Чурина собралось человек пять. Прохожие запрыгивали из-под струй и теснили Сорокина и Серебрянникова к большому витринному стеклу. Сорокин глянул снизу вверх на длинного Серебрянникова и позавидовал ему. Тот поверх голов любовался золотыми сверкающими струями дождя, попавшими в косой луч солнца. Михаил Капитонович вспомнил свою прабабушку, жившую очень долго и всегда выгонявшую его и младшего брата на зелёную траву их двора между домом и конюшней, когда шёл вот такой слепой, или грибной, дождь.

Элеонора Боули несколько минут назад вышла из редакции. Она должна была встретиться с женой английского консула в Харбине, у неё оставалось немного времени, и она зашла в Чуринский магазин выбрать подарок для матери. Несколько дней назад Элеонора проходила мимо витрины ювелирного отдела и увидела среди выставленных изделий золотую брошь. Та подходила к уже купленному бархатному платью, и сегодня она решила эту брошь купить.

Она искала брошь, на витрине их на синем бархате было много, в этот момент пошёл дождь и на улице под маркизом стали собираться люди, они загородили собою свет. «Good damn!» – с чувством выразилась Элеонора. На улице сверкали косые струи дождя, но их загораживали низкий маркиз и фигуры, среди которых была одна очень высокая. Элеонора шагнула в сторону, чтобы фигура не мешала, – такими красивыми были золотые струи в лучах заходящего солнца. Вдруг обладатель фигуры обернулся и вперился в неё взглядом. Это был молодой человек в пенсне и с очень вьющейся пышной копной волос. Его взгляд был выразительный, и ухмылка была выразительной. Элеонора не отвела глаз, пальцем натянула вуалетку и подумала: «Нахал!» Она отвернулась, всё равно брошь она не нашла и решила посмотреть что-то на прилавках.

Ливень кончился внезапно. Сорокину даже показалось, что он видел, как в воздухе летела последняя капля и, одинокая, вздула пузырь на мокром тротуаре. Те, кто стоял перед ним, вытягивали вперёд руки, щупали воздух и, щурясь, заглядывали наверх. Серебрянников толкнул Михаила Капитоновича локтем, Михаил Капитонович на него глянул, Серебрянников показал головой внутрь магазина и скроил восхищённую мину. Сорокин обернулся, посмотрел, увидел спину женщины, отходившей от витринного стекла в тёмную глубину ювелирного отдела. Он вопросительно глянул на Серебрянникова, но тот уже выставил из-под маркиза руку и всем телом шагнул вперёд.

– Что там? – спросил его в спину Сорокин.

Серебрянников оглянулся и махнул рукой.

– Уже ничего, но очень хороша, по-моему, брюнеточка, и где-то я её уже видел!

Сорокин поджал губы. Он подумал, что Серебрянников большой сластолюбец: Глафиру поддел, судя по её мине, не в первый раз, и это при беременной жене, и в витрине магазина через стекло что-то углядел – брюнетку! Сорокин не увидел ничего, только спину.

Серебрянников рвал вперёд, но из-за луж ему пришлось умерить свой циркульный шаг, и остаток пути они с Сорокиным разговаривали. Серебрянников ответил на вопрос и рассказал, что убежал «от вас» из эшелона, потому что был уверен, что Штин «его съест».

– Не люблю немцев, да ещё военных.

Сорокин внутренне поморщился, когда услышал «от вас», но ничего не сказал и удивился тому, что Штин произвёл на Серебрянникова такое впечатление. Штин был, как все говорили, «добрый малый и нормальный пьющий русский человек», и никто не вспоминал о том, что он немец. Однако этого Сорокин говорить не стал.

– А вы что же? После вашего октябрьского визита в прошлом году? – в свою очередь задал вопрос Серебрянников.

Михаил Капитонович уже думал об этом, но всё же замялся.

Серебрянников замедлил шаг и обернулся.

– Ну, так что же?

Сорокин уже ответил на этот вопрос, мысленно, когда мылся, – он всё равно прозвучал бы. Их всех: его, Штина, Вяземского, Одинцова и Суламанидзе – раненых, грязных и голодных, приняли в доме подполковника Румянцева как родных, и вся семья без разбора принимала в этом участие. Тогда, особенно в первые минуты, Михаил Капитонович старался не попадаться хозяину дома на глаза, как только увидел, что тот поджимает левую руку, но Румянцев подошёл к нему и шепнул на ухо: «Не смущайтесь, голубчик, война – не мать родна! Со всяким могло такое случиться! Какое у нас тогда было оружие?!» Они нашли адрес рано утром, когда Румянцевы ещё спали, у калитки столкнулись с поваром, и через несколько минут он вышел вместе с Алексеем Валентиновичем. Румянцев всплеснул руками, и тогда Михаил Капитонович увидел, что левую он поджимает. Румянцев вернулся в дом, разбудил младшую дочь – хорошенькая, ещё подумал Михаил Капитонович – и отправил её ловить извозчика. Их позвали в дом, но они отказались, потому что были вшивые. Тогда Алексей Валентинович завёл всех в деревянную кухню в саду и сам разжёг печку, на которой, судя по развешанным на стенах медным тазам, какие Сорокин видел в хозяйстве своей матери, летом варили варенье. Там они согрелись и напились чаю с белыми бутербродами и варёной колбасой, пахнувшей так, что каждый из них готов был сойти с ума. Поручик Суламанидзе что-то по-грузински ворчал себе под нос и поддерживал под локоть Вяземского, помогая тому донести бутерброд до рта. Он допил последний глоток чая, куда попросил насыпать восемь ложек сахара. Штин его спросил, почему не десять, – тот ответил: «Будет слишком взвэшэнный раствор!» Поставив стакан, Суламанидзе оглянулся и, отрыгнув, произнёс: «Аграблю синагогу и построю калбасный завод!» Одинцов, водивший диким взглядом – от стакана с чаем к бутерброду с колбасой и обратно, поднял голову и спросил: «А почему синагогу?» Насытившийся Суламанидзе откинулся на деревянную стенку кухни и сказал:

– Там для фарша уже всё готово! Прастафиля!

Штин поперхнулся.

После бутербродов в летней кухне Румянцев велел ломовику-извозчику, приведённому младшей дочерью, отвезти пришельцев в ближайшую баню и после помывки вернуть обратно. Сорокин, Штин и Одинцов не вернулись. Вяземский и Суламанидзе тоже не хотели возвращаться, но Штин приказал Суламанидзе доставить Вяземского к Румянцеву и попытаться определить контуженного прапорщика в больницу. Через неделю скитаний по Харбину в поисках работы Сорокин и Штин потеряли друг друга, а ещё через неделю случайно встретились, уже снова грязные и голодные. Одинцов раздобыл немного денег, и они нашли дешёвую харчевню. Выпили, закусили и объяснились: причина их нежелания возвращаться к добрейшему подполковнику Румянцеву оказалась простой – обе его дочери были необыкновенно хороши и обе на выданье, но Румянцев обронил, что вот, мол, придёт его будущий зять Серёжа Серебрянников и сможет помочь. Никто от него помощи не захотел, а захотели одного: заработать и благопристойно отблагодарить подполковника за приют, не деньгами, конечно, разве бы тот взял, а какой то посильной помощью, но для этого надо было хотя бы прилично выглядеть. И опять же дочери, из которых свободной оказалась только одна. Вот Штин и пристроил туда совсем ещё юных Вяземского и Суламанидзе.

Серебрянников не дождался ответа Сорокина, отвернулся и снова зашагал через лужи.

Пока подходили к Садовой, всё это прокрутилось в голове Михаила Капитоновича, он, конечно, мог ответить на вопрос Серебрянникова, но…

За несколько десятков шагов до дома Румянцева Сорокин разглядел, что в саду у подполковника произошли перемены – в молодом городе сады были молодые и поэтому прозрачные, – на месте летней кухни, где их поили чаем и кормили бутербродами, стоял свежий кирпичный домик, судя по окнам, с двумя маленькими комнатками или одной большой и пристроенной летней верандой. «Расстроился подполковник, конечно! В семье-то будет пополнение!» – подумал Михаил Капитонович и посмотрел в спину Серебрянникова.

Элеонора зашла в номер и в гостиной поставила на стол подарки жены британского консула для передачи в Лондоне: коробки и коробочки, завёрнутые в золотую и серебряную бумагу и завязанные шелковыми лентами с бантиками. Через пятнадцать – двадцать минут сюда придёт представитель транспортной компании, всё заберёт, отвезёт на вокзал и сдаст в багаж. Элеонора подумала, что зря она поторопилась рассчитать горничную, надо было сделать это сегодня, кто-то же должен был помочь ей собрать вещи. Она стянула перчатки, сняла шляпку и зашла в гардеробную. Вещей на плечиках висело много, стояло много коробок с обувью и головными уборами. Она вздохнула и пошла в спальню. Здесь она стала открывать ящики комода и будуара и поняла, что с горничной она допустила основательный промах: пока она заканчивала рабочий день, ходила по магазинам и делала прощальные визиты, горничная всё это уже бы собрала.

Зазвонил телефон. «Ну вот! – вздохнула Элеонора. – Это уже из транспортной компании! А я ничего не успела».

– Hello! – сказала она в трубку.

– Мадам! – ответили ей. – К вам пришла ваша горничная, пустить?

– Да, конечно! – обрадовалась Элеонора и пошла открывать дверь.

До поезда оставалось ещё три часа.

Горничная стояла у двери.

– Мисс Элеонора, извините мою назойливость, но я подумала…

Элеонора не стала ничего говорить и широко распахнула дверь.

Горничная ей попалась очень толковая. Девушка шестнадцати лет, из семьи построечников, дочь дорожного мастера, последний ребёнок в семье. Её взросление и окончание гимназии совпали с беженским нашествием, как говорил её отец. Это создало для молодежи небывалые за короткую историю города проблемы с будущим устройством в жизни. Семья горничной была традиционная и ни о каком другом будущем для дочери, кроме удачного замужества, не думала, но толпы ничего не умеющих делать бывших военных, совсем ещё молодых офицеров сильно перемешали городское общество: у девушек разбежались глаза, а у их родителей заболели головы. Катя Григорьева с детства увлекалась чтением, очень трезво подходила к учебе и, когда ей стукнуло шестнадцать, заявила, что о замужестве она не думает, хочет быть самостоятельной, учиться дальше и в особенности изучать иностранные языки, для начала английский. Для родителей это была неожиданность, они долго переживали и шептались у себя в спальне, но, любя свою «младшенькую», согласились. А то, что происходило вокруг, основательно укрепило их в Катиной правоте.

На Элеонору Катя произвела хорошее впечатление – она была расторопная и вдумчивая. Это впечатление усилилось тем, что, в отличие от других русских, Катя никогда не начинала предложение со слова «нет». Она была вежлива, тактична, не просила о выходных, готова была работать столько, сколько надо, и попыталась даже отказаться от оплаты. Взамен попросила, если это возможно, давать ей уроки английского, в особенности произношение; грамматику она знала прилично, и словарный запас у неё был. Элеонора воспротивилась: мол, как это так, горничная и без оплаты, но в конце концов они договорились, и у Элеоноры появилась не только горничная, а одновременно секретарь и почти подруга. Уроки английского языка заключались в том, что они говорили только по-английски. Прежняя горничная никуда не годилась, она была малограмотная, и несколько раз Элеонора заставала её за любованием хозяйскими украшениями.

Элеонора улыбнулась и ушла в кабинет.

Ещё утром она открыла все ящички конторки, чтобы не забыть вытащить и собрать дневники. Эти она вела с конца шестнадцатого года, когда редакция «Таймс» отправила её в Россию: английские толстые тетради уже были перевязаны лентой, и на обложке самой верхней было написано «1916». В связке их было четыре одинаковых, значит, с 16-го по 19-й год. Были ещё несколько, разных, купленных уже в России и здесь. Она отнесла Кате перевязанные тетради и попросила упаковать в кофр, который возьмёт в купе. Она взяла оставшиеся и стала их листать. Элеонора с детства вела дневники. Её любимой книгой была «Алиса в Стране чудес», а любимым персонажем Чеширский кот, а точнее, его улыбка. У неё всегда получалось так, что когда она начинала о чём-то мечтать и мечта вот-вот должна была исполниться, то в последний момент что-то случалось непредвиденное, и от мечты оставалась только улыбка, как улыбка Чеширского кота.

Церемониальное графство Че́шир. Оттуда её дедушка уехал в Индию.

Она полистала тетрадь с записями последних месяцев в России после выздоровления от тифа и вынула заложенную между страницами фотографию. На ней она была в Чите, и перед посадкой в поезд снялась с журналистом Всеволодом Ива́новым. «Какой он большой!» – подумала Элеонора, глядя на громадного рядом с ней, такой маленькой, русского мужчину, и вдруг вспомнила, как час назад на неё через витрину смотрел высокий молодой человек. «Нахал!» – снова подумала она.

В кабинет постучала Катя и подала записку.

– Только что принесли от метрдотеля, – сказала она и осталась стоять.

Элеонора развернула, записка была от Ива́нова. «Лёгок на помине!» – подумала она. Ива́нов писал, что приедет провожать её на вокзал.

– Катьюша! – Элеонора научилась правильно произносить трудное имя своей горничной. – Вы уложите моих вещей ровно половину – половину летней одежды и половину зимней. Остальное я хочу оставить здесь, чтобы не возить с собою весь гардероб, и с гостиницей я рассчитаюсь. Незачем платить за номер на год вперёд.

Катя кивнула.

– Те тетради, которые я вам сейчас дала, положите не в кофр, а в чемодан, в багаж. А вот эти, – она протянула ей три тетрадки, – в кофр.

«Да! Их я буду читать в поезде, когда буду снова ехать по тем местам».

У Элеоноры появилась мечта стать писателем, а позже журналистом, как только ей прочитали – а потом она сама – «Алису». Она стала свидетелем русской революции на всем её временно́м и географическом протяжении. Она хотела написать об этом книгу и советовалась с Ива́новым, и тот с воодушевлением одобрил её желание. Сегодня она встретится с этим русским журналистом, может быть, даже обсудит с ним план книги, попросит адреса русских эмигрантов в Риге, Берлине, Амстердаме, Париже и в Лондоне, потом сядет в поезд до Москвы и будет там через десять дней. Из Москвы она поедет в Ленинград, там сядет на пароход и сойдёт в Риге, потом Киль, потом Антверпен, может быть, заедет в Париж. Она запланировала, что дорога займёт месяц, и после этого одиннадцать месяцев она будет сидеть на втором этаже в своей спальне и писать, и на сей раз она ухватит не улыбку, а самого кота прямо за уши. И за хвост. В редакции газеты знали о её планах, одобряли и предложили годовой отпуск. В редакцию она будет ходить редко, только для того, чтобы поднимать из архива свои статьи, и через год вернётся сюда. В Китае тоже назревали события.

Ей улыбнётся удача, сама, собственной персоной.

В доме 12 на Садовой было весело.

Как спутник вокруг планеты, а та, в свою очередь, вокруг звезды, Наташа Румянцева вращалась вокруг Гоши Вяземского, а тот вокруг Михаила Капитоновича Сорокина.

Переполох, вызванный его появлением, быстро улёгся: добрейшая по характеру и по фигуре хозяйка дома всех заняла делом. Из прислуги в доме держали только китайца повара, из владений которого сейчас слышался рубящий стук ножа; Гоша был отправлен в холодную за окороками, колбасами, рыбой и соленьями; Сергей Серебрянников растворился вовсе и появился уже с бутылками с домашними настойками и наливками, водкой и пузатой флягой в тростниковом плетении. Его жена, беременная круглая Надя, переваливалась из кухни в гостиную и обратно, а Наташа порхала по всему дому: она помогала матери раскладывать столовые приборы, потом бежала в кухню и несла оттуда блюда, потом принесла отцу невиданный штопор с рычагом, потом стала поправлять салфетки на стульях. От неё пахло удивительными, чуть слышными духами, чем-то травяным и цветочным. Сорокин понимал, что это запахи, собранные на утреннем свежем лугу, но не мог разобрать, из чего они состояли.

Наконец сели за стол.

От того, что Михаил Капитонович видел перед собой, он немного плыл и ни на что не мог решиться, помог сидевший рядом Гоша, он положил ему в тарелку тонкие красные и желтые ломтики. Михаил Капитонович принюхался – это была рыба домашнего посола.

– Ну что, дорогие мои! – произнёс Алексей Валентинович. – Я предлагаю поднять первый тост за дражайшего моего боевого товарища Михаила Капитоновича Сорокина, а в его лице за последнего воина, который вернулся с последней, мы будем на это надеяться, а я настаивать, войны! – И тихо добавил: – Ура!

Застолье было долгим и не шумным: Румянцевы берегли беременную Надежду и своего гостя Сорокина, о котором они могли только догадываться, в каком он состоянии находится. Когда Алексей Валентинович предложил Михаилу Капитоновичу настоянной на рябине водки, Серёжа Серебрянников сказал, что этого не стоит, а лучше гостю попробовать китайского вина из дикого винограда, потому что в нём много натурального сахара и, скорее всего, ему это сейчас будет полезно. Он так и подчеркнул – «сейчас».

Когда на столе остались портвейн, коньяк и фрукты, к Михаилу Капитоновичу подсел Алексей Валентинович:

– Что вы такой грустный, голубчик? Отвыкли от людей?

Понимаю! А сколько вам лет, простите за любопытство?

– Двадцать три…

– Значит, вы начали воевать в шестнадцать? Я слышал, что вы кончили училище в шестнадцатом году, это правда?

Сорокин кивнул. Выпитый им стакан вина начал валить его ко сну, но он мужественно боролся, будучи ещё и до предела сытым.

– Я тоже начал военную карьеру в ваши годы. Сначала на линии Амура, а потом здесь… Мы псковские помещики, но мой дед приехал сюда с генерал-губернатором Николаем Николаевичем графом Муравьёвым-Амурским, и поместье отошло в управление его брату, моему двоюродному деду, да так за ним, за этой нашей ветвью Румянцевых, и осталось. – На круглом лице подполковника блуждала пунцовая хмельная улыбка, и Сорокин почувствовал, что Румянцев готов надолго разговориться; его же голова тяжелела, и пуще всего тяжелели веки. – Вот так мы здесь и обосновались, с моей дражайшей супругой. Скитались по разным линиям: и на южной, а после японской кампании и на западной, и на восточной; а в этом доме родились обе мои жемчужинки китайские: и Надюша, и Натальюшка! А? Какие красавицы!!! Вы, голубчик, не горюйте, у вас ещё всё-ё-ё впереди, вот вспомните моё слово!

За спиной у Румянцева встал Георгий Вяземский, показал на часы и приложил к губам палец. Михаил Капитонович коротко глянул на него и незаметно для хозяина дома кивнул.

– Что там Жорж заговоры строит у меня за спиной. – Алексей Валентинович обернулся и погрозил пальцем. – Побудьте ещё, господа! Надюша с Серёжей ночуют в своих апартаментах, мы их не побеспокоим, а нам, старикам, с вами интереснее беседовать, чем между собой. Правильно я говорю, Мария Сергеевна?

– Правильно, Алексей Валентинович, только у Жоржа завтра дела… Наташа! – обратилась Мария Сергеевна к младшей дочери. – Собери нашим юношам что-то с собой, и вот, бутылочку наливки – в корзину… пусть, если захотят ещё поговорят, по-свойски…

Коляска шла тихо, полукровка по булыжникам цокала громко, кучер не мчался, как и обещал. Так его попросил Георгий, он забрал Сорокина с собой.

– И какие планы на будущее? – спросил Вяземский. – Кстати, я в суете не понял про Штина, а вы, по-моему, не спросили про Суламанидзе, вам интересно?..

Сорокин держался одной рукой за бортик коляски, а с другой не знал, что делать. Он был так сыт, что ему казалось, что он наелся на много дней вперёд, его организм уже отвык от такого количества еды, свободную руку он хотел приладить на животе, но она показалась ему такой тяжелой, что он не знал, куда её девать.

– Со Штином я расстался ещё весной, он завербовался в охрану каких-то угольных копей, не запоминаю я китайских названий…

– Мулиньские, наверное!

– Похоже, как-то так звучит! А про Суламанидзе… хотел, но все были так заняты, где он?

– Князь твёрдо решил открыть колбасный завод, помните бутерброды у Алексея Валентиновича?

Сорокин кивнул.

– Так вот, он сейчас работает на городской бойне, мы не часто, но видимся…

«Ага, значит, еврейская синагога, скорее всего, цела и ей ничего не угрожает, – улыбнулся про себя Михаил Капитонович. – И будет евреям счастье!»

– А вы как же? – спросил он Георгия.

– Я предлагаю вам поработать со мной, – неожиданно сказал Вяземский. – Работа тяжелая, перевалка леса с барж на склад, но некогда скучать, полезно для здоровья, и даже иногда есть свободное время. Вы слышали, в городе открылся юридический факультет?

– Нет!

– Я хочу поступить, нужно только немного подучиться, вспомнить хотя бы гимназический курс, спасибо Наташе, она мне помогает; и подкопить денег.

Они проехали по переезду через железную дорогу и выехали на длинную Диагональную улицу. Извозчик, грузный мужчина, судя по виду, старше своих пассажиров лет на двадцать, повернулся и обратился к Георгию:

– Извините, господа, что вмешиваюсь в ваш разговор, не позволите ли мне ехать всё же немного быстрее? Мне в двенадцать часов надо забрать пассажирку из гостиницы «Модерн» на вокзал, меня уже подрядили.

Георгий и Михаил Капитонович посмотрели на извозчика. Когда Георгий нанимал его, они не обратили внимания, это был обыкновенный извозчик, ничем особо не примечательный. Сейчас на них смотрел чисто выбритый мужчина лет за сорок, в офицерской фуражке без кокарды и в меховой безрукавке, из-под которой был виден ворот гимнастерки.

– Так что, господа? Не позволите ли?

Вяземский и Сорокин одновременно кивнули и замолчали до конца дороги.

До поезда оставался час. Зашла Катя.

– Присаживайтесь, Катьюша! – сказала Элеонора и повернулась к ней. – Я хочу вас попросить!

– О чём, мисс Элеонора?

– У меня много вещей. Я планирую через год сюда вернуться, и мне не хочется всё брать с собой, особенно зимнее, тяжёлое… Вы не могли бы… завтра… я оставлю вам необходимую сумму денег… эти мои тёплые вещи… найти им где-нибудь пристанище до моего возвращения?..

– Да, мисс Элеонора, я уже подумала, когда вы сказали, что не хотите брать с собой всё. Я найду место, только они… наверное… выйдут из моды… к вашему возвращению.

Элеонора рассмеялась:

– Ну, моя милая Катьюша! Разве вы видела на мне что-то модное? Это вы, совсем молодая и такая красивая, одеваетесь модно, а мне это малоинтересно. Мне главное, чтобы тепло и удобно! В общем, договорились! И ещё! Когда я вернусь, я хочу вас видеть! Вы согласны? И оставляю вам несколько хороших книг и словарей, пользуйтесь, как своими, я их вам подпишу.

Пока носильщики выносили багаж, Катя научила Элеонору «посидеть на дорожку». У коляски извозчик подал руку и помог подняться. Она механически воспользовалась услугой и поняла необычность поведения возницы, только когда коляска уже тронулась. Она посмотрела ему в спину, он в это время взмахнул кнутом, но не стал бить, а лошадь пошла, и тяжёлая, гружённая чемоданами коляска стала плавно покачиваться на вымощенной булыжником Китайской. Элеонора удивилась. До вокзала было ехать не больше десяти минут, если будет свободным переезд через железнодорожные пути; она смотрела на тёмный город, и ей показалось, что это те десять минут, которые за многие месяцы жизни в Харбине она может себе позволить в спокойном созерцании, но «нет! – упрямо подумала она. – Созерцать ещё рано!».

На вокзале носильщики быстро разобрали и унесли багаж, извозчик снова подал руку, помогая сойти с коляски, и она посмотрела на него. В этот момент из дверей вокзала вышел Ива́нов и устремился к ней. Подойдя, он сначала поклонился ей, а потом протянул руку извозчику:

– Здравствуйте, уважаемый Константин Петрович! Рад вас видеть! Как ваше драгоценное здоровье?

– Здравствуйте, уважаемый Всеволод Никанорович, – поклонившись, ответил извозчик. – Благодарю за заботу, а я вижу, что у вас хлопоты даже в столь позднее время!

– Да! Вот провожаю коллегу! – сказал Ива́нов и снова протянул извозчику руку. – Честь имею и – поклоны вашей дражайшей супруге.

Журналист Ива́нов и возница по имени Константин Петрович снова поклонились друг другу, и Всеволод Никанорович подхватил Элеонору под локоть.

– У нас есть ещё сорок минут, простите за смелость, но я заказал столик в буфете, можно спокойно побеседовать.

Элеонора была поражена и одновременно заворожена этой сценой, как будто бы она присутствовала при встрече и прощании двух английских лордов, и она встряхнулась только тогда, когда по мостовой зацокали копыта. Коляска уже отвернула, Элеонора снова посмотрела в спину вознице и вспомнила, как тот подавал ей руку, как смотрел спокойными глазами; он был гладко выбрит и опрятно одет, только на его офицерской фуражке не было кокарды.

– Я вижу, вы удивлены, дорогая моя коллега! Это мой дражайший боевой товарищ, генерал Нечаев Константин Петрович, собственной персоной. Разве вы ещё не привыкли, что у нас генералы правят извоз, а полковники работают на дорожных работах и рубят лес? Это как раз то, о чём вы хотите писать в итоге! Не говоря уже о поручиках!

«Поручик Мишя Сорокин! Птичья фамилия! Где-то он сейчас? Живой ли? А тот длинный у витрины – просто нахал!»

Делопроизводитель Иванов

Михаил Капитонович постучал по нижнему клину, чтобы удостовериться, что с этой стороны штабель укреплён надёжно. Потом он обошёл уложенные друг на друга шестисаженные хлысты и потрогал упёртые по диагонали снизу вверх подпорки. Всё стояло крепко. Гоша будет доволен.

На перевалке леса с барж на пристанской лесосклад концессии Скидельского Михаил Капитонович Сорокин работал уже два месяца. Неделю назад здесь произошёл несчастный случай: десятский был с сильного похмелья и не уследил за крепежом штабелей, в результате один штабель, состоявший из тридцати или около того бревён, сорвался и насмерть придавил двоих рабочих: русского и китайца. Полиция появилась назавтра в сопровождении десятка родственников погибшего китайского рабочего, но никто ничего не смог вразумительно объяснить, потому что китайские полицейские не знали русского языка, кроме «твоя-моя», а на складе никто не говорил по-китайски. Георгий спрятал десятского на баржи, подучил Сорокина и поручил ему проверять крепёж штабелей.

«Гоша будет доволен, – глядя на штабель, подумал Сорокин и услышал за спиной шаги. – Вот я ему сейчас и покажу!» Он обернулся и обомлел – к нему приближался делопроизводитель отдела контрразведки, помощник Гвоздецкого Иванов.

– Ба, Михаил Капитонович, какая встреча, вот совсем даже не ожидал!

Худой и высокий Иванов, одетый в чёрное, развевающееся полами на ветру пальто и широкополую, тоже чёрную шляпу, был похож на растрёпанное зимнее дерево на замёрзшем, заснеженном болоте. Сорокин вздрогнул.

– Не вздрагивайте, коллега, я не от Гвоздецкого! Вы от него сбежали, и я – как вы! Рад вас видеть. Нам надо поговорить, коллега! – Иванов говорил быстро-быстро и весь двигался.

«Почему коллега, какой я ему к чёрту коллега!» – только успел подумать Михаил Капитонович, но уже был подхвачен Ивановым под локоть. Тот потащил его вдоль штабеля.

«Пнуть подпорку!» – промелькнуло в голове Сорокина.

– Вижу, вижу! Вы потрудились над этим штабелем, я за вами наблюдал, как вы его проверяли, не то что этот, как бишь его фамилия, десятского, который убил двоих, не помните фамилию десятского? – Белые, тонкие пальцы Иванова перехватили Сорокина за широкий рукав плаща. – Какая мерзкая погода, это отлично, что вы здесь, я даже не ожидал, от вашего Вяземского ничего нельзя добиться, где этот десятский. А? Не знаете? Прямо какой колючий ветер, ужасный климат, начало ноября – и ни снежинки, противно, не Россия, этот мерзкий Китай! Так не знаете, где найти этого десятского?

Сорокину показалось, что он попал в быстрый поток и его несёт, и тащит его Иванов, а он за ним не успевает и уже начинает задыхаться.

– Я от Гвоздецкого, знаете ли… так где же этот хренов десятский… – Иванов остановился, но за мгновение до этого возмущение подкатило к горлу Сорокина, и он резко, со всей силы дёрнул рукав.

– Ай, голубчик, руку оторвёте!..

Сорокин хотел ответить грубо, но…

– Ну что вы, голубчик, я же только хочу вас спросить про десятского… где мне его найти, он же убил двоих своей нерачительностью. Наш-то хрен с ним, знаете ли, за него вступиться некому, а за китайца китайцы с вас, в смысле с вашей конторы, сдерут… как лыко с осины… Ха! Как к слову пришлось! А у вас тут что? Ха-ха! Сосна или кедр? Ну, не важно! Чёрт побери! Что вы встали? Где десятский? Или думаете, вашему Вяземскому это сойдет с рук, и он сможет его спрятать… Эти косоглазые всё одно его разыщут…

Сорокин уже хотел его ударить, но посмотрел в глаза Иванова и обомлел.

– И имейте в виду! – Перед ним стоял уже другой Иванов. – Передайте Вяземскому, этот погибший китаец для китайской полиции, кою я сейчас представляю, – Михаил Капитонович поразился перемене, которая за мгновение произошла в Иванове, – ровно ничего не значит, он для них тьфу, ноль без палочки! Но если ваш учётчик будет упорствовать относительно десятского, они, китайцы, повысят цену и будут обдирать уже не Вяземского, а самого Скидельского – это их фаца́й, и они от него не отступятся, да и я с ними! Надо же на что-то жить, знаете ли!

Иванов стоял прямой, держал под мышкой портфель, и полы его пальто перестало трепать метущим понизу ветром.

– Ладно, я знаю, ваша офицерская косточка – она такая. Вы можете мне ничего не говорить, а то подумаете ещё, что я предлагаю вам продать боевого товарища. В результате пострадают все. Я сам переговорю с Вяземским. Его надо убедить, чтобы он не вздумал отослать десятского на Затон, там его действительно будет трудно найти. Посидит месяц, и отпустят его… Но это хорошо, что я вас встретил!

Сорокин снова почувствовал, что его увлекает непреодолимая сила, но уже другая.

– Да! Вот видите, какие бывают встречи! На ловца и зверь… В анкете у Гвоздецкого вы написали, что владеете английским языком! В какой степени? Да отвечайте же вы, стоите как истукан! – возопил Иванов. – Холодно! Я вас про дело спрашиваю! Владеете?

Сорокин кивнул.

– Вот и хорошо! Тут есть место где-нибудь, чтобы не так дуло? Идёмте в контору, она всё равно пустая.

Иванов слегка подтолкнул Сорокина вперёд и сам устремился между штабелями к конторе.

В конторе, которая действительно оказалась пустой, Иванов по-хозяйски уселся за стол Вяземского, резким движением сдвинул в сторону чужие бумаги и вынул из портфеля помятый листок.

– Посмотрите вот это, прочитайте, если сможете! Тут по-английски!

Сорокин взял листок и стал смотреть. Посмотрев его до конца, он положил листок на стол.

– Ну, что там? – спросил Иванов.

– Список женских вещей.

– Каких вещей?

Сорокин снова взял листок и стал читать вслух:

– «Пальто с меховым воротником, пальто с мехом внутри, синий джемпер один…» – он посмотрел на Иванова, – ещё два…

– Что-то есть… какие-нибудь документы, бумаги? Упоминаются?

– Нет! – зло ответил Сорокин. – Только одежда, зимняя… – Возмущение снова охватило Сорокина, и он спросил: – А я могу полюбопытствовать…

– Можете, – Иванов откинулся на спинку стула и повесил локоть, – тут нет секрета, тем более что вы с вашим английским ещё можете пригодиться, и без того уже помогли. – Не отрывая взгляда от Сорокина, Иванов взял листок и положил его сверху на портфель. – Это было найдено в одежде убитой девушки, мы её уже установили, это горничная английской журналистки, жила в гостинице «Модерн» и два месяца назад уехала. Девушку звали Екатерина Семёновна Григорьева…

Сорокин услышал про английскую журналистку, и у него внутри всё оборвалось… – А журналистка?

– А при чём тут журналистка? Журналистка уже небось дома гоняет чаи с молоком… или без…

Сорокин смотрел на Иванова: неужели он говорит о леди Энн, Элеоноре Боули, неужели о ней? Она жива? Она не умерла от тифа? Она добралась до Харбина? Она жила здесь?.. Значит!..

«Чёрт, чёрт, чёрт!»

Иванов постучал пальцем по столу:

– Вы о чём думаете? Вы меня не слушаете! Сорокин вздрогнул: – Слушаю, я просто… – Что – просто?

– Возможно, что я знал журналистку… леди… – Сорокин запнулся. – Если это Элеонора Боули!

– Элеонора Боули! – кивнул Иванов. – Знали? Как интересно… – Если это она… – Это она!

Сорокин заёрзал на стуле, у него подкатило к горлу.

– Мы с ней познакомились в… под Иркутском, в двадцатом году, она… среди беженцев…

– Каких беженцев, она же английская подданная, при чём тут беженцы… Сорокин замолчал.

– Я задал вопрос!

Сорокин вдруг ощутил, что всё, о чём сейчас идёт разговор, похоже на умопомешательство.

– Я оказался с ней на одних санях, в обозе… мы ехали вместе несколько часов, со мной была полурота охраны… в эшелоне… – Он замолчал. «Про арест Адельберга и предательство Огурцова говорить или не говорить… всё запутается».

Иванов тоже молчал и вдруг забарабанил пальцами по столу.

– А этот листок! Это её почерк, англичанки?

Сорокин оторопел, он не знал, что ответить.

– Я не знаю её почерка, мы просто разговаривали, и было темно, потом меня вызвали в штаб к… – Его осенило. – Она была знакома с журналистом, вашим однофамильцем – Ива́новым!

Иванов презрительно ухмыльнулся:

– Какой он к черту однофамилец: он Ива́нов, а я Ивано́в!

– А если Элеонора Боули жила в гостинице, там, наверное, может быть её почерк?.. – Он не очень точно понимал, что говорит.

– А вы сообразительный, Михаил Капитонович, само собой, мы уже посмотрели – это почерк этой несчастной Екатерины Григорьевой! С вами можно разговаривать! – Иванов встал и быстрыми движениями стал собираться. – Вот что: если можете – сегодня, если нет – завтра приходите ко мне в тюрьму, знаете городскую тюрьму?

Сорокин не понял.

– Я не в том смысле, что в тюрьму, а в том смысле, что я там работаю по следственной части, там и поговорим. Не испугаетесь? А? В тюрьму-то?

Михаил Капитонович почувствовал, что его снова захватил поток, но уже не тащит, а несёт куда-то по спирали: второе обретение Элеоноры… и Иванов, который полчаса назад окликнул его у штабеля: суетливый, с блуждающей улыбкой и длинными подрагивающими пальцами.

– Приходите, вы мне понравились, ей-богу, ещё тогда у Гвоздецкого, да и ваш английский… может пригодиться, жаль, что вы не знаете китайского. – Иванов подхватил портфель. Сорокин вспомнил этот портфель, с ним Иванов крался по их броневагону и искал, чтобы арестовать Штина… Полы его пальто снова разлетелись, и он опять стал похож на сучковатое чёрное дерево.

– Итак, молодой человек, не прощаюсь! Значит, англичаночка была знакома с журналистом Ива́новым!

Дверь конторы хлопнула, и Сорокин, ошеломлённый всем тем, что только что произошло, не успел даже кивнуть. Он остался один. Он закурил.

Леди Энн жива! Элеонора выжила! Она выжила, и при чём тут какая-то Григорьева? Они почти целый год ходили по одному городу и ни разу не встретились, хотя бы случайно…

«А как мы могли встретиться? – Михаил Капитонович тёр виски. – Она жила на Пристани, в «Модерне», а я… в этом китайском клоповнике, Фуцзядяне, разве мы могли встретиться?»

– Конечно не могли, – прошептал он и услышал шаги. Дверь открылась, в контору зашёл Георгий Вяземский.

Они пили чай, и Сорокин рассказал ему всё, что произошло.

– Да, – сказал Георгий. – Невероятно!

Михаил Капитонович от множества событий чувствовал себя опустошённым.

– А по поводу десятского, наверное, он прав! А я хотел его перевести даже не на Затон, а в Ковш, там бы его ни за что не нашли, но… Иванов его фамилия? Следователя?..

Сорокин кивнул.

– Ты пойдёшь к нему? Сорокин снова кивнул.

– Завтра или сегодня?

Сорокин не знал, что сказать, он об этом ещё не подумал.

– Тогда давай так: иди сегодня, я с десятским поговорю, хотя жалко его, у него семеро по лавкам, а с другой стороны – завтра снизу приходят последние две баржи из Цзя́мусы, и навигация заканчивается, и до весны бы всё равно всех уволили, поэтому…

– Я сейчас пойду к Иванову, – решительно сказал Сорокин.

– Правильно, поговори, может, поблажка какая выйдет…

По тёмному городу Сорокин дошёл до тюрьмы. Тюрьма странным образом располагалась в деловом центре Харбина, а не на окраине, как думалось, что на окраине ей всё же было бы более подходящее место. Дул сильный холодный ветер, и Михаил Капитонович, уже немного собравшийся с мыслями, вспомнил сожаление Иванова, что нет снега. Ему представилось, что со снегом было бы не так холодно и неуютно. Весь путь он думал о леди Энн: «Только почему я звал её Энн? Это же Анна, а она Элеонора!» Но он уже привык её так звать, и ничего не хотелось менять.

На входной рогатке перед окованными железом воротами стоял китайский полицейский солдат с винтовкой. Он жался в поднятый воротник серой шинели и перетаптывался с ноги на ногу. Сорокин подошёл к нему и сказал: «Иванов!»

– Иванофу? – переспросил солдат, сдвинул рогатку и махнул рукой в сторону большого здания внутри тюремной ограды. Сорокин миновал рогатку и подумал, что он этого солдата уже видел, но потом в голову пришла мысль, что все китайцы на одно лицо, – и забыл.

Кабинет Иванова находился прямо за входной дверью здания тюрьмы, с табличкой «СЛЕДОВАТЕЛЬ ИВАНОВ» и какими-то иероглифами. Сорокин постучался.

В кабинете было холодно, Иванов сидел в накинутом на плечи пальто. Он, не глядя на Сорокина, махнул рукой на стул и, не поднимая головы от пачки бумаг, спросил:

– Как вы, с опием-то закончили? Это, знаете ли, большая отрава, прямой путь в могилу!

Сорокин снова увидел Иванова другим, не таким, каким тот с ним прощался. Этот Иванов опять был спокоен и вдумчив.

– Я вам это говорю не просто так, сам баловался! Только мы в Петрограде баловались кокаином, революционный этакий порошочек. Немногие из моей тогдашней компании дожили до сегодняшнего дня. – Иванов посмотрел на Сорокина. – Вот что, Михаил Капитонович, можно я вас буду звать просто Миша? Для простоты общения, да я и старше вас на двадцать лет!

Михаил Капитонович кивнул.

– Вот и отлично! Про десятского забудьте, я у китайцев его отбоярил, перебьются, косоглазые, безвинно нашего брата русского сажать. Хотя, конечно, он виноват. Давайте ещё раз посмотрим список. Вот вам бумага и перо, сделайте точный перевод. Да только точный, как только вы и я под ним подпишемся, он сразу станет судебным доказательством, а если не точный – он превратится в лжесвидетельство. Понятно?

Сорокин кивнул.

– Тогда приступайте.

С переводом Михаил Капитонович справился быстро.

– Вот! – сказал он и передал лист Иванову.

Тот взял его и стал читать:

– «Пальто шерстяное, тёмно-синее, с меховым воротником, соболь», это нам ничего не даёт, мех отпорют и продадут отдельно, где его искать, а пальто перекрасят; «пальто из тонкой шерсти, тёмно-зелёное на меховом подбое», это лучше, этот мех не отпорют, будут так продавать; «джемпер домашней вязки, синий, с косами», а это совсем хорошо! Хотя постараются тоже перекрасить! А что такое «с косами», не знаете?

– Нет, тут написано «с косами», я так и перевёл!

– Правильно, так и надо, спросим, есть у кого! «Жакет клубный «Фиалка» светло-серый», это тоже хорошо, это значит двубортный с металлическими пуговицами и фиалкой на нагрудном кармане. Так… юбки они и есть юбки, ещё два джемпера: жёлтый и меланж – это интересно, дальше снова юбки… – Иванов оторвался от текста. – Думаю, хозяйка не захотела забирать с собою весь гардероб и отдала эти вещи горничной! Зачем? Попросила продать или подарила?

– Если подарила… или продать… то горничной не нужно было бы составлять список, – сказал Михаил Капитонович.

– Хорошая догадка, поздравляю, хотя с гостиницей англичанка… рассчиталась!

– А может быть, она снова вернётся? – осторожно спросил Михаил Капитонович.

– Может быть, может быть, – задумчиво ответил Иванов и подколол к пачке бумаг сделанный Сорокиным перевод. – Подписались?

Сорокин указал пальцем.

– Хорошо! Надо бы допросить журналиста Ива́нова… А вы с ним каким образом знакомы?

Сорокин рассказал об обстоятельствах знакомства с журналистом. Иванов во время рассказа и ещё какое-то время молча сидел и смотрел на Сорокина, потом скинул с плеч на спинку стула пальто и произнёс:

– А я как посмотрю, одёжка-то на вас с чужого плеча!

Сорокин почувствовал себя неловко.

– Наверное, ненадолго хватило денег, что вам дал Гвоздецкий?

Михаил Капитонович об этом не думал, а сейчас осознал, что вид у него, скорее всего, жалкий, и впервые за много лет почувствовал себя школяром, которого, хотя и мягко, отчитывает учитель. Такого он не испытывал давно, и совсем по-другому – чувство жалости к себе возникало в нём в присутствии опытных боевых командиров, которые делали всё, чтобы погибло как можно меньше других людей, а ты ещё такой неумелый и зелёный. Там оно, это чувство, превращалось в злость, в желание преодолеть себя, победить страх и неумелость, и вдруг оно снова возникло… почему? И он вспомнил, как всегда тщательно за внешностью в его семье следила мама… А Элеонора? Если бы она его увидела в Фуцзядяне? Он тряхнул головой.

– Ничего, ничего! Я, как видите, тоже от Гвоздецкого ушёл, можно сказать, сбежал, только не из-за денег, их было достаточно…

– А отчего? – Сорокин почувствовал облегчение оттого, что Иванов переменил тему.

– Бесполезно это всё! Люди гибнут за какие-то клочки бумаги, на которых написан, под видом страшно секретных сведений, в общем-то жалкий лепет! Поэтому и ушёл. Я же профессиональный сыщик, а потом уже делопроизводитель отдела контрразведки. А Гвоздецкий, он не контрразведчик, а инженер, вот и получается, что каждый должен заниматься своим делом. А вы что умеете?

Сорокин снова сжался от возникшего ощущения собственной малости и жалости к себе и опустил голову.

– Что-то вы, голубчик, размямлились, не может же быть, чтобы вы ничего не умели? Вы же боевой офицер, да ещё английским языком владеете.

Сорокин на эти слова только развёл руками и посмотрел на Иванова.

– Нуте-с, ладно! – Иванов накинул пальто на плечи. – Что это я вам тут воспитательную беседу учинил, давайте-ка мы лучше с вами сходим, – он вскинул глаза на Михаила Капитоновича, – поужинаем!

Сорокин пожал плечами и виновато смотрел на Иванова.

– Понимаю, у вас нет денег, а у вас их и быть не должно, завтра же только приходят последние баржи с лесом, правильно? А рассчитают вас ещё только через неделю, так?

Михаил Капитонович кивнул.

– Ну и не беда, тут недалеко китайская харчевня, я, знаете ли, распробовал их кухню, знаете ли, пельмени их полюбил и капусту! Под рюмку водки очень даже – лакомство. Идёмте!

Через десять минут они сидели за довольно чистым столом без скатерти в довольно чистом китайском «фаньдя́не».

– Цзя́оцзы, хэнь до! Байца́й, мяньтя́ор, хэ дянь-дянь байцзю́!

Иванов достал папиросы и спички и положил их на стол.

– Знаете, сколько будет стоить по нашим русским деньгам то, что я им сейчас заказал? Ха-ха! Копеек сорок! А то и того меньше, так что не переживайте!

Сорокин сидел удивлённый, но не столько дешевизной еды, которую он ещё не видел и даже не понял, что заказал Иванов, сколько тем, что тот заказывал по-китайски.

Через несколько минут им принесли большое блюдо с пельменями, большое блюдо с кислой, остро пахнущей капустой, белые паровые булочки и графин водки.

– Никак не выучу по-ихнему, как будет «тарелка» и «вилка», нож знаю – «да́оцзы».

Ещё через минуту им принесли вилки и ножи. Водку Иванов разливал сам.

– Давайте выпьем для аппетиту!

На удивление они очень быстро съели эту гору еды, еда была вкусная, лёгкая, и капуста очень хорошо ложилась на пельмени, а на них замечательно ложилась понемногу наливаемая Ивановым водка.

– И всё это надо будет запить их зелёным чаем! – сказал Иванов. – Хотя китайцы делают наоборот – сначала пьют чай! Но на то они и китайцы! Только вот с чесноком перебарщивают, и к их маслу надо привыкнуть, потому чай мы будем пить в конце!

Принесённый официантом чай вначале показался Сорокину простой кипячёной и чуть подкрашенной чем-то жёлтым водой, но после нескольких глотков он почувствовал, что еда в его полном желудке стала понемногу…

– Уляжется! Вот эту пиалушку допьёте, а потом ещё одну, и хоть снова заказывай столько же, сколько уже съели. Вы мне понравились! Я вас спросил, что вы умеете делать? Я смотрел, как вы учились у Гвоздецкого, и понял, что вы быстро учитесь, значит – быстро соображаете. А это – важно! Я хочу предложить вам поработать со мной, пока по этому делу, этой убитой девушки, тем более что вы знаете и англичанку и журналиста…

Сорокин снова, как утром на лесоскладе, почувствовал, что его увлекает поток и Иванов его тащит.

– Не смущайтесь, голубчик, это у нас такой приёмчик – не дать противнику очухаться, хотя вы никакой не противник, а совсем даже наоборот. Один чёрт, завтра вас уволят или послезавтра, и снова вы будет горе мыкать, а в китайской полиции платят хоть и немного, но вполне достаточно, чтобы оглядеться, а потом уже что-то выбирать, вы, наверное, хотели бы учиться? У вас же только гимназия и полгода военного училища?

Сорокин кивнул, он отдался потоку, в его желудке всё очень уютно улеглось и расположилось.

– Тогда, если вы согласны, послезавтра пойдем к Ива́нову. – Иванов поморщился. – Вот почему, скажите мне на милость, я Ивано́в, а он Ива́нов, а? Не знаете? И я тоже! А перед этим вы посмотрите вещи покойницы, может, свежим взглядом что-то и увидите, это, знаете ли, очень важно, когда свежим взглядом. И надо отдать труп её родителям, а то они уже замучили меня просьбами: похоронить да похоронить. Вот так, голубчик! Вам есть где переночевать?

Сорокин кивнул.

– Ну, тогда послезавтра жду вас у себя, прямо утром, договорились? И вот вам аванс, купите на барахолке хотя бы приличное пальто. Отказов не принимаю!

* * *

Сорокин шёл на лесосклад, они с Вяземским ночевали в конторе.

«Пальто – это хорошо! «Отказов не принимаю!» Куда же нам отказываться!» – думал он и пытался завернуться в прорезиненный плащ, который, совсем не по сезону, дал ему Серебрянников. Плащ не грел, только, очень длинный, путался между ногами. Ветер со стороны близко протекавшей Сунгари пронизывал насквозь.

«Это хорошо, если будет работа, хотя бы буду никому не в тягость, только что я скажу Георгию, он ведь меня приютил…» Мысли приходили в голову в стиле делопроизводителя Иванова: одна, другая, третья, с разных сторон, но постепенно их вытеснила мысль об Элеоноре. Михаил Капитонович снова думал: «Неужели она жива, и даже мы оказались с ней в одном городе! Какие у неё планы, вернется ли она сюда? Почему она уехала? Никто же этого не знает. А может, Ива́нов знает её адрес, и ей можно будет написать? А зачем? А вдруг она всё забыла? А если напишу, надо ли будет сообщать, что Екатерина Григорьева убита? А может быть, с Ивановым удастся раскрыть, кто её убил, он же для этого меня нанимает?» Михаилу Капитоновичу не понравилось слово «нанимает», но он только мотнул головой, плотнее завернулся в плащ и увидел, что в окне конторы горит свет. Это его удивило, потому что обычно Вяземский ложился рано.

Он толкнул дверь и встал как вкопанный: за столом с глиняной корчагой, в которой наверняка было вино, сидели Георгий Вяземский и Давид Суламанидзе. Суламанидзе встал, широко развёл руки и громко сказал:

– Как ты, Миша, угадал! Мы ещё не всё выпили! А, батоно Гэоргий? Я же говорил, что толко хорошие люди бивают так лэгки на помине!

Князь. Давид Суламанидзе

Весь следующий день Сорокин с рабочими, которые все были вызваны с главного склада, цеплял крюком толстые кедровые бревна и налаживал последние штабели. Под конец работы он уже не чувствовал рук и подумал, что сегодня ужин не про него, что вряд ли он сможет оторвать от стола даже пустую ложку.

Отвлекаясь только на непомерную тяжесть очередного бревна или громадность комля, он думал о разговоре с Ивановым. Одновременно он думал об Элеоноре. Он был с ней на одних санях всего лишь несколько часов, это и было всё время их знакомства уже много лет назад, и сейчас, вспоминая эти часы, а на самом деле мгновения, он не понимал, как у него в мозгу успел или сумел сотвориться целый мир – он и леди Энн. Этот мир был живой, он думал о ней всё время с момента знакомства и до сегодняшнего дня, он никогда её не забывал, и она стала его неосязаемым образом, его мёртвой живой и превратилась почти что в ангела. И вдруг она по-настоящему ожила. Рядом. Здесь. В этом городе. Его голова была в чаду, он цеплял, катил, тащил, укладывал, работал механически, разговаривал с воображаемым ангелом по имени Элеонора, думал: «А сейчас она, наверное, – вот такая»; и в какой-то момент не уследил, и бревно, сорвавшись, покатилось. Все успели отскочить, десятский, другой, заорал на него матом, сорвал суконные верхонки и даже запустил в него. Тогда Михаил Капитонович сказал себе «Стоп!» и дальше попытался сосредоточиться только на работе.

Наконец всё было кончено, он пронумеровал штабели и пошёл в контору. Вяземский встретил его мрачно, о сорвавшемся бревне ему уже сообщили, и он был расстроен.

– Георгий, но ведь всё закончилось хорошо, и никто не пострадал, – с виноватым видом произнёс Михаил Капитонович.

– Ты извини, – ответил Вяземский. – Я всегда расстраиваюсь, когда происходят такие случаи: вроде не война, а знаешь, сколько народу уже побилось и покалечилось на этом лесоскладе… – Он не успел закончить, открылась дверь, и в контору вошёл Суламанидзе.

– Сюрприз! Што, друзья, не ждали? – Суламанидзе щурился, улыбался и пускал глазами молнии. – А? Я так и думал! Думали, Суламанидзе вчэра пришёл и пропал на целый год, думали, Суламанидзе – случайный гость? Нэ-э-т! Это вчэра Суламанидзе бил случайный гость, а сегодня он законный гость – сегодня Давид Суламанидзе празднует свой двадцать пэрвый день рождения! – Сказав это, он поставил на стол тяжёлый саквояж. – Што ви сидите как вкопанные, сегодня Давид Суламанидзе покажет, чэму он научился. И ничего нэ хочу знать про ваши планы на вэчер! Убирайте ваши дурацкие бумажки! Вчера била разминка, а сегодня будэт настоящий пир!

Вяземский и Сорокин от неожиданности – вчера они ни о чём не договаривались – посмотрели друг на друга, но ничего не оставалось, и они стали складывать бумаги и убирать их со стола. А планы были: Вяземский собирался на свидание к Наташе Румянцевой, а Сорокин – выспаться перед завтрашней встречей с Ивановым, а может быть, даже и с Ива́новым.

Суламанидзе вытащил из саквояжа вино, хлеб, влажный круглый сыр, свежие овощи, пучки зелени и большой бумажный пакет в масляных пятнах.

– Вот! – торжественно сказал он. – Это то, чему я научился! Увэрэн, вам понравится.

Он развернул бумагу, и все увидели много мяса: сразу даже непонятно было, что это, и только запах указывал, что это были разнообразные копчёности.

– Это, – Суламанидзе вытер об штаны руки, – капчёный окорок. Это, – он взял большой кусок округлой формы, – буженина. А это, – и он поднял длинную, висячую гирлянду, – мои колбаски! Сам готовил: вимачивал синюгу, рубил фарш, сам набивал и сам коптил! Пробуйте!

Он достал из саквояжа нож и стал нареза́ть колбаски.

– Окорок и буженину попробуем после, они обычные, главное – колбаски! – Суламанидзе наре́зал кружочками колбасу, и стало пахнуть ещё сильнее и вкуснее. – Я нашёл ольху, Гоги, помнишь, я тебя о ней спрашивал? Сам настругал и сам сделал коптильню!

Суламанидзе наломал кусками белый хлеб, нарезал сыр и попросил у Георгия стаканы.

– Надо много жевать во рту мяса, хлеба и овощи, зэлэни, сдэлать во рту такую кашу, и тогда запить это вином, много вина! Но сначала надо вибрат тамаду! – Суламанидзе замолчал и стал по очереди смотреть на Вяземского и на Сорокина. Те оба молчали, смотрели на гостя, на накрытый стол, на свои полные стаканы и снова друг на друга и молчали.

– Ладно! – шумно выдохнув, сказал за них Давид. – Я вам помогу! Можете вибрат тамадой меня! Если согласны, я начну! Сначала випьем за Бога! Дай Бог нам всем мир, здоровье и удачу!

Они выпили.

– Вторым тостом мы випьем за мою родину!

Давид рассказал про свою родину. Оказалось, что его родина имеет очень длинную историю. Он перечислил все княжества, из которых состояла Грузия, назвал имена самых знаменитых грузинских царей, цариц и поэтов. В третьем тосте, почти без перерыва, он рассказал про свою большую семью и перечислил ближайших родственников. Закончил так:

– Сейчас не война и нам всэм некуда торопиться, поэтому я не стал нарушать правила ведения грузинского стола, правила имеретинского застолья, они очень дэмократичные, они призывают тамаду пожалеть гостя и не говорить много, чтобы вы не умэрли и мне било би с кем випить! – Он оглядел своих товарищей, их скулы заострились, глаза сверкали, и по очереди чокнулся с каждым: – Выпьем, друзья, и закусим! Толко главное – колбаски!

Пока Суламанидзе говорил следующие тосты, Сорокин поглядывал на Вяземского, тот ел, немного пил и щупал в карман жилета часы. Михаил Капитонович поймал взгляд своего товарища и, когда Суламанидзе долго и с наслаждением пил из стакана, понимающе кивнул Георгию.

– Давид, – сказал Сорокин, – этот тост я хочу вместе с Георгием поднять за твоё искусство. – Сорокин поднял на вилке кусочек действительно прекрасной колбасы и понюхал её. – Но, Давид, давай отпустим Гошу, он опаздывает на свидание с Натальей Алексеевной!

Суламанидзе поперхнулся, уставился круглыми глазами с выступившей слезой на Вяземского и произнёс:

– Вот это друг! Ему надо на свидание, а он промолчал! Настоящий друг! Бэги! Нельзя опаздывать, опоздать, в два места: к любимой женщине и на собственные похороны!

Вяземский с благодарностью посмотрел на Сорокина, обнял Суламанидзе и ушёл.

Суламанидзе восхищённо смотрел ему вслед, размахивал пустым стаканом и причмокивал губами.

– Я признаю только две прэданности в жизни – к любимой женщине и к родине!

Сорокину показалось, что Суламанидзе и слово «Женщина», и слово «Родина» сказал с большой буквы. Он тоже был в восхищении: от обоих своих друзей, он забыл про усталость, про Иванова и завтрашний разговор; он так давно не был в такой радости от общения с любимыми людьми, что это чувство захватило его всего. Но после слов Суламанидзе настроение спало и появилась грустная мысль: «А я кому предан? Я ни разу не вспомнил о родине и ничего не сделал, чтобы найти свою женщину». Мысль о том, что Элеонора жила здесь, а он перестал её искать ещё в Чите, мучила его весь день и не покидала до того момента, пока в контору не вошёл Давид.

– Михо́! Ты не представляешь, какой ты сказал тост!

Сорокин вдруг почувствовал шлепок по плечу и вздрогнул. Он задумался, ему показалось, что с момента ухода Вяземского прошла уйма времени, он мотнул головой.

– Ты сказал, что я, князь Суламанидзе, Давид, сын Нугзара и внук Давида, своими руками сделал это искусство! Что я что-то умею делать! Ты сам не понимаешь, что ты сказал! Ты не знаешь, чего мне это стоило! Как долго я к этому шёл! – Он взял две оставшиеся на столе колбаски, разорвал их и поднял в кулаках. – Ты не представляешь, с чего я начинал! Я что-то умею делать! – победно повторил он, вскочил и, держа поднятые колбаски, стал делать руками и ногами немыслимые рывки и прыжки. – Тра-та-та, та-та-та! Та! – Он рычал и плясал. – Тра-та-та, та-та-та! Та!

Слова Суламанидзе перед тем, как он заплясал, опять задели Михаила Капитоновича – он смотрел на товарища и думал: «А я что умею делать? Что я умею делать? Меня ведь об этом вчера спрашивал Иванов!» И как вчера перед Ивановым, Сорокин почувствовал себя жалким – сейчас перед своим другом Давидом.

– Наверное, это виглядит странно, что я радуюсь, что что-то делаю своими руками, нас не для этого растили. Наш род бедный, и у нас не такие болшие стада баранов, но гордый, и, если бы мой отец и дэд узнали, что я научился не врага, а бика убивать одним ударом, не просто так, чтобы показать, какой я сильный, а чтобы жить… Если бы они узнали, что я сам мочу синю́гу, рублю фарш и наталкиваю его не для того, чтобы на поляне над рэкой, под высокой горой, на краю глубокого ущелья угостить дорогих друзей, а чтобы продать на Южном рынке, они бы перестали мэня уважать. И мне никогда бы не досталась шкура барса, которого в горах убил мой прадед. А это моя самая заветная мечта – стать ве́пхвис тхаоса́ни! Знаешь, кто такие – ве́пхвис тхаоса́ни?

Сорокин помотал головой.

– Это по-грузински – тот, кто имеет право носить шкуру барса, это рыцар, это слуга Его Величества… – Богатырь? Витязь?

– Вот! Ты правилно сказал – это витяз, я всегда мечтал охранять Его Величество и быть витязем, который имеет право носить шкуру барса. У нас, у грузинов, есть такой поэт – Шота Руставели, он написал большое стихотворение… – Поэму!

– Да, поэму, она называется «Вепхвис тхаосани»! Это о витязях, которые имеют право носить шкуру барса, это их отличие, их орден, их звезда! Барс! Как это красиво! А я мочу синюгу и рублю фарш, и слава Богу, что мои предки не дожили до этого врэмэни! Давай выпьем и ещё раз вспомним наших прэдков, наших родителей…

«Давид – барс! Нет, Давид – витязь в шкуре барса! А что, ему бы пошло!» – проскочило в голове Сорокина.

– А что за грусть на твоем челе, почему? Что за мысль гложэт тебя?

Сорокин взял стакан, выпил его до дна и рассказал Суламанидзе всё, что с ним произошло с того самого момента, когда они со Штином не вернулись к Румянцеву.

– И что, завтра у тэбя такой важный разговор с таким важным чэловеком? – Суламанидзе выслушал весь его длинный рассказ не перебивая. – А я пришёл, и ты, вместо того чтобы спать, сидишь со мной до половины ночи?

Сорокин улыбнулся.

– Михо́! Ты давай ложись, толко выпьем с тобой ещё по стаканчику?

Утром Сорокин проснулся оттого, что рядом бушевал храп. Он открыл глаза и сразу понял, что больше не заснёт. Вдоль стены стояли стулья, на них на спине с запрокинутой головой лежал Давид Суламанидзе, и басы его храпа вполне соответствовали его богатырскому росту и сложению. Ещё Сорокин понял, что, если он сейчас подложит под голову Давиду что-то мягкое, хотя бы свой пиджак, тот не проснётся.

Он глянул в окно, на улице было серо, за окном на ветру маялась высокая ржавая трава, и весь вид был серый, ржавый и очень мрачный. Он понял, что на улице холодно и промозгло, и посмотрел сначала на пиджак, а потом на прорезиненный плащ и поёжился. Он снял пиджак со спинки стула, свернул его и приподнял голову Суламанидзе. Тот пустил последнюю фистулу, смолк, открыл глаза, посмотрел на Сорокина, улыбнулся и подмигнул ему, потом вдруг погрозил пальцем и повернулся, как на строевом плацу, всем большим телом на бок лицом к стене. Сорокин на цыпочках подошёл к столу. В конторе было темно, темнее, чем на улице, Михаил Капитонович зажёг лампу и обнаружил под ней лист бумаги, на котором было что-то написано. Он прочитал:

«Дорогой Михо! Я вчера пришёл, как татарский гость. Испортил все ваши планы. Тебе сегодня встречаться с важным человеком, а сейчас ты наверняка чувствуешь себя неважно. Я варил грузинский суп – хаш, всью ночь, он в каструле, завернут в мою шинель на полу в углу. Его надо кушят с чесноком, но тебе нельзя, будет пахнуть, и випить тебе тоже нельзя. Но ты его кушяй, сколко можешь, он помогает для похмелья, накроши белый хлеб и соль! Он поможет. Я буду спать и ждать Гоги, сегодня я не работаю.

Твой Давид Суламанидзе».

Розыск. Первая ошибка следователя Иванова

Сорокин подошёл к полицейскому солдату около рогатки и сказал: «Иванов». «Иванофу?» – переспросил тот, махнул, как позавчера, рукой в сторону тюрьмы и открыл ворота.

Солдат снова показался Сорокину знакомым.

Иванов сидел в накинутом на плечи пальто.

– Проходите! – сказал он и внимательно посмотрел на Михаила Капитоновича. – Садитесь!

Он долго молчал, перебирал на столе бумаги, но Михаил Капитонович видел, что он их смотрит невнимательно. Наконец Иванов поднял голову и произнес:

– Вот что, Михаил Капитонович, в будущем я ничего не захочу понимать, в смысле объяснений, какие бы у вас ни были причины – с похмелья лучше оставайтесь дома! Вам понятно?

Сорокин чувствовал себя неловко, но он ничего и не собирался объяснять.

– Вижу, купили пальто! Это хорошо! – Иванов тяжело вздохнул. – Во рту сухо?

Сорокин кивнул.

– Выпейте чаю. Нам через полтора часа надо быть у вашего журналиста…

– Почему моего? – спросил Сорокин.

– Вы же с ним знакомы, не я! Он примет нас в своей редакции на Биржевой, здесь недалеко. Вы город немного изучили за это время?

– За какое, за эти два дня?

– Нет, нездоровый вы человек! Вы в Харбине́ сколько времени, год? Полтора?

– Полтора!

– Неужели же всё это время вы провели в этом китайском Фуцзядяне?

Сорокин молчал.

– Ладно. Имейте в виду, что, если вы хотите работать со мной, город вам надо будет изучить! В деталях! Мёртвых не боитесь? Вот, посмотрите! – сказал Иванов и кинул перед Сорокиным на стол фотографию.

Сорокин взял её и со страхом посмотрел, сначала на Иванова, потом на снимок, почему-то он испугался, что на фото может оказаться Элеонора, и тут же подумал, что этого не должно быть. На снимке было снятое крупным планом лицо девушки с растрёпанными волосами, чуть приоткрытыми глазами и разлепленными губами.

– Это Екатерина Григорьева. Судя по следам разложения, она пролежала там, где мы её нашли, несколько недель, она уже подопрела, и её погрызли крысы.

Сорокин видел много мёртвых, разных: разложившихся или почти разложившихся, разорванных снарядами, раздавленных повозками и пушечными колёсами, повешенных, расстрелянных, но эта фотография вызвала в нём позыв к тошноте. Иванов увидел его состояние, забрал фото и сказал:

– Во-первых, не надо было вчера пить, а во-вторых, вам надо сейчас осмотреть труп, потому что я обещал родителям, что через час они смогут её забрать. – Он посмотрел на часы. – Идёмте, она тут в морге. И всё хорошо запоминайте.

Они встали, Иванов оглядел Сорокина.

– Ничего пальтецо, по размеру. Идёмте!

Они вышли из кабинета, прошли по длинному коридору и спустились в подвал.

– Это нашатырь, на случай чего, – сказал Иванов и сунул в руку Сорокина маленький тёмный пузырёк.

По мертвецкой ходили двое в длинных кожаных фартуках. Сорокину показалось, что это два близнеца: лысые старики с горбатыми носами, одинакового роста и сложения.

– Работают тут с семнадцатого года и всех помнят. Между собою – злейшие друзья.

Сорокин не понял, что такое злейшие друзья.

Иванов распорядился:

– Давайте Григорьеву. Не одели ещё?

Старики из разных концов мертвецкой пошли к одному столу, на котором лежал голый женский труп.

– Несите сюда, – приказал им Иванов.

Старики остановились и посмотрели на него.

– Вам её обряжать, через час за ней придут.

– А есть во что? – спросили старики одновременно и злобно поглядели друг на друга.

– Ах да! Её одежда – вещественное доказательство, совсем забыл! Но её всё равно – сюда. И несите одежду.

Старики разошлись в противоположные углы большого полуподвального помещения с зарешеченными низкими окнами. Один покатил длинную каталку, другой открывал дверцы в большом, во всю стену, шкафу со шкафчиками и вынимал мешки с деревянными бирками. В помещении рядами стояли мраморные столы, на них лежали голые тела мёртвых, один старик подвёз каталку к тому, где лежала женщина, и встал.

Другой выбрал нужный мешок и принёс Иванову.

– Еёный! – сказал он.

– Мо́ня и Но́ня, – шепнул Иванов на ухо Сорокину. – Но они не братья и даже не родственники.

Сорокин с удивлением посмотрел на Иванова.

– Сахалинские каторжники, – тихо сказал Иванов.

Моня и Ноня перенесли голое тело со стола на каталку и подвезли к Иванову.

– Вот смотрите, – сказал Иванов и показал пальцем. – Смотрите на шею, вот сюда, остальное к нам не имеет отношения. Вот, видите тонкая полоса? Гляньте, она идёт от уха до уха, под кадыком! Видите? Поднимите ей голову, – попросил он стариков. – Вот! Здесь, сзади на шее, на позвонках, кожу как будто защемили, даже ранка, видите? Как порез!

Сорокин смотрел, он видел тёмную фиолетовую, почти чёрную тонкую полосу на шее и уже начал что-то понимать.

– Её задушили сзади, когда она сидела и ничего не подозревала, накинули петлю из проволоки, которой режут сыр, и через секунду она была мертва. Думаю, она не только ничего не поняла, но даже ничего не почувствовала, позвонки у неё свёрнуты. Видите? Положите её! – сказал он старикам. – Это надо уметь, затянуть на шее петлю и одновременно сзади ударить по голове так, чтобы сломать позвонки. Какой отсюда напрашивается вывод?

Сорокин подумал и ответил:

– Значит, она им была не нужна!

Иванов некоторое время смотрел на него, потом сказал:

– Теперь давайте посмотрим одежду!

Старик, про которого Сорокин не понял, это Моня или Ноня, вытряхнул из мешка на стол ворох одежды.

– Так, – сказал Иванов, – это нижнее бельё, нам неинтересно, это блузка и юбка, в карманах пусто; это жакет, в нём два кармана, посмотрите, что в них!

Сорокин взял жакет за ворот там, где была пришита вешалка, и полез сначала в один карман, потом в другой.

– Ничего!

– Правильно! – отозвался Иванов. – Все карманы уже прошерстили, и не только мы. – Сказав это, он посмотрел на стариков. Они оба глядели на Иванова немигающими глазами.

– Одевайте её в это. – Он показал старикам на ворох одежды. – Если за ней придут с другой одеждой – переоденьте. Её родители убиты горем, и окажите им любезность – бесплатно!

Моня и Ноня глянули друг на друга, кивнули и опустили головы.

– Идёмте! – сказал Иванов Сорокину, повернулся и пошёл к двери.

В кабинете он положил в портфель несколько бумаг.

– Когда будем разговаривать с журналистом, молчите, от вас несёт как от винной бочки.

– А поздороваться я с ним могу? – Михаил Капитонович, конечно, чувствовал себя виноватым, но, во-первых, у него вчера действительно были обстоятельства, а во-вторых, тон Иванова его задевал. Но Иванов на Сорокина даже не глянул.

– В этом деле есть ещё детали, обсудим, по дороге я вам кое-что расскажу! Сразу скажу про стариков, чтобы больше к этому не возвращаться. Они действительно любопытные! Годов своего рождения не помнят. Оба из воспитательных домов, видимо подкидыши, один из Петербурга, другой из Одессы.

– Моня!

– Нет – Ноня! Я их сам не различаю. Оба промышляли, каждый сам по себе, тем, что напаивали свои жертвы в кабаках, потом вели в закоулки, там убивали, обирали и раздевали. Оба – бессрочные каторжники, и оба освободились в феврале семнадцатого. В Россию не поехали, наверное, много оставили по себе памяти, приехали сюда, опять-таки независимо друг от друга, где-то случайно встретились, напоили друг друга и пошли друг друга убивать, по дороге вспомнили каждый своё и – сдружились. Вот и вся история!

– Прямо по Ломброзо́! – прокомментировал Сорокин.

Иванов замер.

– Чу́дно! Михаил Капитонович! К Ломбро́зо это не имеет никакого отношения, с натяжкой это можно отнести скорее к Фрейду, но… вы сами – почти как Ломбро́зо! Откуда?

– У меня на германской был заряжающий, вольноопределяющийся, студент юридического факультета. – Да вы – находка!

За несколько минут они дошли до доходного дома на Биржевой. Редакция журналиста Ива́нова находилась в третьем этаже. Дверь открыл пожилой мужчина в круглых очках и чёрных сатиновых нарукавниках. Иванов и Сорокин поздоровались и услышали из комнат: «Если это господа из полиции, покажите им, где раздеться, и ведите ко мне!»

Ива́нов вышел к ним в большую комнату, судя по всему, когда-то гостиную, где сейчас за несколькими столами работали люди.

– Проводите господ полицейских в мой кабинет! – сказал он встретившему их мужчине. – Подождите, господа, одну минуту!

Действительно, через одну минуту Всеволод Никанорович Ива́нов зашёл в кабинет и сел за стол.

– Чем могу?

Иванов протянул ему бумаги. Ива́нов, как старому знакомому, улыбнулся Сорокину, пробежал бумаги глазами и вернул.

– Всё правильно! – сказал он. – Я действительно знаком с Элеонорой Боули. Она уехала, но собиралась вернуться. Я проводил её на московский поезд 31 августа сего года. Думаю, об обстоятельствах моего с нею знакомства Михаил Капитонович вам рассказал. Да? Михаил Капитонович? Как я вижу, вы сейчас по сыскной части?

Сорокин был поражён словами журналиста о том, что Элеонора собирается вернуться, и только кивнул.

– Это не совсем так, – в свою очередь сказал Иванов. – Молодой человек ещё не нанят, мы об этом ещё не говорили, но согласился мне помочь.

– Ну, Михаил Капитонович, дай бог, дай бог, а то с работой сейчас в городе трудно… – Журналист обратился к следователю: – Можете на меня рассчитывать, господин следователь. Я видел её горничную, в смысле – горничных.

– Их было несколько? – спросил Иванов.

– Да, последнюю она наняла полгода назад, весной, до этого у неё была другая.

– Вы можете сказать кто?

– Помню, что её звали Дарьей, по-моему – Дарья Михайловна или Дора Михайловна. Она из казачек, но она чем-то не устроила Элеонору, и та её рассчитала.

– А фамилия?

– Мурикова, Дурикова, Чмурикова, как-то так… Надо где-то расписаться?

Иванов отрицательно покачал головой, спрятал бумаги в портфель и ответил:

– Пока нет, но не откажи́те, если будет нужда поговорить с вами ещё!

Иванов и Сорокин встали, Всеволод Никанорович протянул им руку и попросил:

– Господин следователь, я могу сказать несколько слов вашему помощнику наедине? Это не секрет, но всё же.

Иванов вышел.

– Она спрашивала о вас, ещё в Чите. Вам это интересно?

Сорокин кивнул.

– Не тушуйтесь, Михаил Капитонович, слышу, что от вас веет, как из винной бочки, однако что тут удивительного? Можете зайти ко мне?.. Или нет, лучше мы с вами увидимся за ужином, идёт?

Сорокин снова кивнул.

– Тогда в восемь вечера в гостинице «Модерн». И последнее, я от вашего следователя не имею секретов, а что ему сказать, вы придумаете сами, идёт?

Сорокин пожал протянутую руку. Он не «тушевался», но от новости, что Элеонора спрашивала о нём и, более того, что она вернётся, разволновался.

* * *

Дул сильный, холодный ветер. Из-за каждого угла он набрасывался на идущих, как деревенская собака. Сорокин по инерции вжимался в пальто и тут же спохватывался – пальто было тёплое, а воротник – высокий, и его не пронизывало. От Биржевой до тюрьмы было близко, по дороге Иванов молчал, но вдруг остановился и сказал, что, мол, война войной, а обед по расписанию, и они пошли в обратную сторону, на Участковую, снова в тот же ресторан.

– Цзя́оцзы, хэнь до! Байца́й, мяньтя́ор, хэ дянь-дянь байцзю́! – сказал он официанту и обратился к Михаилу Капитоновичу: – Я расскажу об обстоятельствах дела, о том, что нам известно. – Он налил водки и показал на бутылку. – Вам сейчас это полезно, только не переборщите, вам же ещё встречаться с журналистом.

Сорокин ждал, что Иванов начнёт рассказывать, но тот стал есть, выпивал, понемногу наливал Сорокину и ел. Когда всё было съедено, он отпил чай и откинулся на спинку стула.

– Эту Григорьеву нашли дети. Не удивляйтесь, дети – это такие же, как мы, люди, только без границ. Это мы с вами ходим по одним и тем же улицам и переходим их в одних и тех же местах, а дети играют повсюду. Вы когда-нибудь заходили за ваш лесосклад по берегу Сунгари выше по течению? Нет? А там начинается строительство, такое, самодеятельное: землянки, саманные домики, дощатые – людям надо где-то жить. Так вот на самом берегу есть свалка строительного мусора и просто мусора. Там они её и нашли. Я там был, всё осмотрел. Нашёл что-то похожее на колею, прямо рядом с тем местом, где она лежала. Подъехала пролётка, с неё её сбросили и сверху закидали хламом. Потом возница развернул лошадь и уехал… вот это разворот мы и нашли… – Иванов замолчал.

– Вы хотите сказать, что это сделали люди умные… – высказал предположение Михаил Капитонович.

– Почему вы так думаете? – Иванов с интересом смотрел на Михаила Капитоновича.

Сорокин думал не долго.

– Они знали, что делают. Ива́нов сказал, что Элеонора Боули уехала 31 августа и собирается вернуться. Скорее всего, она отдала свои вещи Григорьевой на хранение. Та, как честная девушка, составила список и забрала; извозчик был заказан, и приехал тот, который всё и сделал. Они проехали какое-то расстояние, на запятки заскочил другой человек, сообщник, и задушил её. Дальше они поехали туда, где её нашли и сбросили. Они планировали!

Сорокин посмотрел на следователя, тот согласно кивнул и хотел что-то сказать, но Сорокин его перебил:

– А разрешите спросить? Что вы дали читать Ива́нову?

– Вот это и дал! Примерно так я и изложил. Ничего другого не напрашивалось. А напрашивается вот что! Вы правы, они планировали! Можно предположить, что напавшие знали о том, что Григорьева что-то повезёт. Ценным это назвать нельзя, но сейчас, когда многим людям нечего надеть и негде заработать, это вам известно из собственного опыта, барахолка и барыги обретают особое значение… – А что такое, кто такие барыги?

– Скупщики краденого, особый народ, сами не воруют и не грабят, но без них и воров и грабителей было бы намного меньше.

– А можно посмотреть то место, где нашли Григорьеву?

– А что вы хотите там увидеть?

Сорокин замялся:

– Не знаю! Но всё же!

– И абсолютно правильно! Прошло много времени, но… для полноты картины… идите! Во сколько у вас назначена встреча с журналистом? – В восемь пополудни… – Где?

– В гостинице «Модерн»!

– Очень хорошо, всё на одном маршруте – перед «Модерном» найдите возможность заглянуть ко мне!

Сорокин кивнул.

– А вы помните Яшку?

– Яшку?

– Да, который вас «кунал»!

– Помню!

– Ну и хорошо! – загадочно кивнул Иванов. – Идите! Свалка по берегу от вашего склада в полуверсте или чуть меньше.

Они расстались у ворот тюрьмы, и Сорокин, чтобы даром не терять светлого времени, направился в сторону склада. Свалку он нашёл быстро, она удивила его тем, что, как только он подошёл, в воздух взлетело множество чаек. К югу от свалки он увидел подобие крыш из дерева, брезента и чего-то ещё, над ними курились дымки – это были землянки. Это было похоже на фронтовую полосу с блиндажами, только не было колючих заграждений.

«Что я тут найду? – подумал Михаил Капитонович. – У них хотя бы что-то было – эта несчастная девушка, след пролётки, а где мне… что мне искать?» – Он безнадёжно махнул рукой, но просто так взять и уйти уже было совестно.

Михаил Капитонович плотнее вжался в воротник, поглубже засунул руки в карманы и решил, что надо начинать вдоль берега. Он пошёл по песку, почти по самому урезу воды, и, когда дошёл до края свалки, повернул в обратную сторону. Змейкой, из конца в конец, он прошёл свалку, но не увидел ничего примечательного и мог уходить. Было ещё по-дневному светло, но в небе бежали такие плотные тучи и так низко летали чайки, что было ощущение вечера. Он вернулся к той точке, откуда начал, закурил и подумал, что надо повторить. Вначале в грудах мусора он почти ничего не различал – всё выглядело одинаково: рваное, битое, валяющееся как попало, хаос. Но сейчас ему показалось, что он что-то начал понимать. Он пошёл не вдоль берега, а от берега в глубь свалки и зигзагом возвращался обратно. Оказалось, что свалка состоит из разнообразных и отличающихся друг от друга предметов. Он увидел военную фуражку с оторванным козырьком, рядом валялся рукав зимнего пальто; то тут, то там трепетали на ветру зацепившиеся за острое хлопья ваты, похоже, они были выдраны из подкладки; разбитое деревянное ведро с оторванной верёвочной петлёй; лежали два будто кувалдой битых, расплющенных самовара. Он ещё подумал: «Медь зачем было выбрасывать? Можно и старьевщику продать!» У него обострилось зрение, он перестал замечать назойливых чаек, летавших прямо над головой. Он уже видел мусор раздельно. Он увидел странную книгу. Странным ему показалось то, что она была какая-то худая и что на ней было название не на русском языке. Он присел и прочитал: «Our Mutual Friend». «Наш общий друг», – он вспомнил, что книгу с таким названием ему читала гувернантка До́роти. Содержание тогда ему было непонятно и скучно, наверное, роман Чарльза Диккенса был не для его возраста, но упорная Дороти прочитала его вслух от корки до корки. Позже Михаил Капитонович понял, что, скорее всего, ей самой нравился этот роман. Черенком от детской лопатки он пошевелил книгу – она была пустая: страниц, то есть как таковой книги, внутри не было, была только обложка – лицевая сторона и задняя, скреплённые переплетом. Он взял её, в этот момент так низко пролетела чайка, что Михаилу Капитоновичу показалось, что она хотела вырвать обложку. Он вскочил и стал махать руками, птицы над ним разлетелись.

Михаил Капитонович раскрыл обложку, книга из неё была вырвана «с мясом». В левом верхнем углу форзаца он увидел написанную фиолетовыми чернилами от руки заглавную букву «D», а ниже на середине ближе к корешку сохранилось «ly». Выходило так, что, скорее всего, это было начало и конец какой-то надписи, и состояла она из четырёх или пяти строк, они-то и были выдраны вместе с книгой, и осталось только то, что он сейчас видел. Ещё под «ly» была дата: «Aug. 31. 1923». Михаил Капитонович почувствовал, как похолодела у него спина, и вдруг он услышал сзади шорох и обернулся. На него надвигался лохматый, заросший бородой мужчина, невообразимо одетый, с мятыми самоварами в руках. Он был от Сорокина уже в нескольких шагах.

– Ты чё, мил-человек? – спросил мужчина. – Никак новенькай?

Михаил Капитонович вскочил и побежал.

– Ты тута не очень! – услышал он вслед. – Ты…

Дальше Михаил Капитонович не слышал, он неловко бежал по мусорным кучам и остановился только тогда, когда почувствовал под ногами твёрдую землю и обернулся. «А вот и старьёвщик, – подумал он, с трудом переводя дыхание, и всё понял. – Да тут у них целый промысел! Напугал чёрт!»

В конторе он зажёг лампу и стал рассматривать обложку. Ничего нового он не обнаружил, только ему стало ясно, что это обложка от книги, которую кому-то в подарок подписала Элеонора Боули: буква «D» вначале, скорее всего, обозначала обращение «Dear», а в конце «ly» – «Bowly» и дата: «Aug. 31. 1923». Дата, Михаил Капитонович был в этом уверен, прямо указывала на то, что это Элеонора подписала и подарила книгу Екатерине Григорьевой.

«А дело было так, – лихорадочно думал Сорокин. – Григорьеву, скорее всего её труп, привезли на свалку, стали обыскивать, нашли книгу и выбросили, только вырвали середину… для чего? – Михаил Капитонович вздрогнул. – Да на самокрутки! Не читать же они будут по-английски!»

До встречи с журналистом оставался ещё час, и Сорокин заторопился в тюрьму. Мимо солдата у рогатки он пробежал не оглянувшись, солдат прицелился ему в спину, сделал «Чжээ-эн!» и зло погрозил кулаком.

В кабинете напротив Иванова на единственном свободном стуле сидел Яшка. Сорокин встал как вкопанный.

– Ну что, новоиспечённый сыщик, нашли что-нибудь? – Следователь окинул его взглядом и увидел в руках…

– Вот! – сказал Сорокин, шагнул к столу и положил обложку.

Иванов взял её, повертел и положил перед собой.

– И что вы хотите сказать?

– Как – что? – удивился Сорокин.

– Вот именно – что?

Сорокин был готов обидеться.

– Я хочу сказать, что книгу выдрали на самокрутки, а не упражняться в английском. В противном случае они бы забрали всю книгу. Значит, надо искать среди беженцев, скорее всего, солдат или казаков!

– Да, – задумчиво произнёс Иванов. – Это вы нашли там? – Он снова взял обложку. – Конечно, это выдрал не генерал Нечаев, Константин Петрович…

– А при чём тут генерал… кто это… Нечаев?

– Вы не знаете? Есть тут белая ворона, один «с мытой шеей»… генерал… занимается извозом и с пассажирками разговаривает по-французски. Интересная личность!

В голове у Сорокина вспыхнуло.

– В офицерской фуражке без кокарды? Бритый, в меховой безрукавке, а под ней гимнастёрка? Он подвозил нас с моим товарищем и сказал, что в двенадцать ночи у него пассажир на вокзал, из гостиницы «Модерн». Это как раз было тридцать первого августа… – А во сколько?

– Мы выехали с Садовой в десять, он довёз нас до склада, в смысле конторы, и получил расчёт. Он нас ещё очень удивил своими манерами и видом… Действительно генерал?

– Действительно, но при чём здесь эта обложка?

Сорокин понял свою оплошность, встал у Иванова за спиной и указал пальцем на сохранившиеся надписи.

– Это обращение «дорогой», можно «дорогая»… это часть подписи «ly» – «Боули», а это дата, когда Элеонора Боули подписала книгу Григорьевой, а потом уехала, – «31 августа 1923 года».

Иванов посмотрел на Сорокина. Тот стоял и ждал.

– Ну, допустим, это действительно книга, которую англичанка подарила своей горничной… нам-то здесь какая польза? А, Яков? Как ты думаешь? – обратился Иванов к Яшке.

Молчавший до этого Яков встал со стула, склонился над лежащей на столе открытой обложкой и вздохнул:

– Известно какая – никакой!

Михаил Капитонович задохнулся от возмущения.

Иванов медленно произнёс:

– Я вас понимаю! Вы нашли! Скорее всего, действительно, это имеет отношение к делу, но к делу-то этого никак не пришьёшь! Могли выдрать на раскурку и те, которые живут рядом со свалкой! Я правильно рассуждаю?

Яшка заговорил:

– А што, можа, и прав их благородие, я так кумекаю, – книженция этой девицы! На што ворам книжка, да ишо такая, тольки на раскурку да для отхожего места… А как же!..

Сорокин, услышав про «отхожее место», шагнул к Яшке, завыл и затряс кулаками над его головой:

– Какое отхожее место!?! Я т-тебя…

– Тиша, ваша благородия, тиша, охолонь… – Яшка с испуганным видом закрылся локтем.

– Успокойтесь, Михаил Капитонович! Что вы, в самом деле?

Сорокин в одну секунду понял, что и следователь и Яшка – оба правы. Ему в голову пришла только одна мысль – про раскурку, а Яшке с Ивановым ещё и другая.

– Чёрт!

– Вот именно что «чёрт!». – Глаза Иванова смеялись. – Так всегда бывает в начале любого расследования… Вы не волнуйтесь, просто сейчас пока слишком мало улик и нет подозреваемого… А обложка пусть будет, внесём в список, может, и пригодится! Вы вот послушайте, что мы с Яшкой придумали! И кстати, сколько вам ещё разрешено ночевать в конторе лесосклада, я это к тому, что есть здесь одна камера, как раз на такой случай!

На встречу с журналистом Михаил Капитонович шёл успокоенным – то, что придумали Иванов с Яшкой, действительно было интересно.

В холле гостиницы Сорокин спросил метрдотеля, и тот сказал, что журналист ждёт «в кабинетах».

– А вот и Михаил Капитонович, присаживайтесь! – Всеволод Никанорович занимал своим большим телом так много места, что кабинет показался Сорокину совсем крохотным.

– Ну-с, рассказывайте, как вы устроились в этой жизни?

* * *

Как расставались с журналистом, Михаил Капитонович не помнил. Ужин был обильный. Всеволод Никанорович, после того как выслушал короткую историю жизни в Харбине Михаила Капитоновича, также коротко изложил всё, что он знал об Элеоноре. Михаил Капитонович слушал его с затаённым дыханием, не смея перебивать вопросами. Однако рассказ журналиста был настолько исчерпывающим, что вопросов и не появилось. Всеволод Никанорович увидел, как обрадован Сорокин новостями, и для продолжения разговора поведал ему о своей идее написать поэму о еде и декламировал отрывки, при этом каждый из отрывков он сопровождал рюмкой водки, которая могла в могучее тело журналиста вливаться в неограниченных количествах.

………………………………………

Конечно, всему своё время,

Но правдою трудно нам жить.

Лишь сытыми можем мы зренье

На всё любопытно острить.

С стаканом раздавшись на креслах,

С кипучим довольством в груди,

С приятною тяжестью в чреслах

На мир ты теперь погляди…

А Михаил Капитонович своих сил не рассчитал.

* * *

Он стоял на тротуаре, вокруг громоздились слабо светившие окнами дома, которых он не узнавал. Он посмотрел направо, потом налево, потом повернулся кругом, пошатнулся и опёрся рукой о шершавую стену. Он не понимал, с какой стати у него в голове вертелось: «С стаканом раздавшись на креслах…» – мозг сам что-то декламировал, и тут Михаил Капитонович вспомнил грузную фигуру напротив – раздавшуюся в креслах. «Это этот… – Он забыл фамилию, она вылетела из головы. – Ну как его?» Он нашарил в кармане папиросы, спички и попытался закурить: «Иванов! – вспомнил он. – Нет, Ива́нов… У него ещё лёгкая фамилия и трудное имя… А кто это сказал: «лёгкая фамилия и трудное имя»?.. Кто-то это сказал… про Ива́нова…» Ветер задувал огонь, Михаил Капитонович поворачивался, его шатало, он схватывался за стену дома и снова пытался зажечь спичку.

– Што, барин! Куда тебе? – вдруг услышал он.

Михаил Капитонович спрятал спички, передвинул в угол рта незажжённую папиросу и попытался вглядеться, кто это его окликнул и его ли, для этого он опёрся спиной о стену дома.

– Куда? А в тюрьму! – почему-то сказал он, хотя ему надо было в контору, он мог в ней ночевать ещё две ночи.

– Прямо-таки в тюрьму? – Кучер, сидевший на козлах пролётки, помахивал хлыстом. – А можа, не в тюрьму, а ищо куда? Што ж сразу в тюрьму-то?

– А и в тюрьму! – упрямо выговорил Михаил Капитонович. – А почему не в тюрьму?

– А можа, ишо куда? Где женка-та ждёт? Не в тюрьме жа!

Михаил Капитонович снова нашарил спички. Он пытался понять, почему этот… как его… его не понимает…

– Ладно, барин, коли тебе в тюрьму, то давай топай! Мне туда покеда не по дороге!

Кучер махнул кнутом, пролётка тронулась, и Михаил Капитонович проследил за ней взглядом. Он увидел, что метров через тридцать она остановилась, в неё кто-то сел и дальше она исчезла в темноте.

Сорокин просыпался тяжело, потому что всё время с кем-то разговаривал. Разговор был трудным, он кому-то что-то доказывал, ему не верили, и он продолжал. Те кто-то, кому он доказывал, менялись, они были неуловимы, и вдруг он проснулся и сел. Разговор прекратился. Он потёр глаза и стал искать часы. «Кукушка» висела на стене справа. Время было без десяти двенадцать. «Ночи или дня?» – подумал Михаил Капитонович. В окне на улице было светлее, чем в конторе, и он понял: «Дня!..» Он снова лёг, укрылся пальто и попытался вспомнить, что было вчера вечером. Это было сложно, поскольку в памяти образовались провалы. Однако он вспомнил, что после свалки пошёл к следователю, там показывал обложку найденной книги, ещё там был Яшка… Яшка тёрся к нему и пытался извиниться за то, что «кунал»… Потом был журналист… Он вспомнил, как они ужинали, и почувствовал голод. И вдруг ему в голову пришло когда-то давно услышанное о том, что на ночь слишком много наедаться нельзя, что от этого утром хочется есть ещё больше. «Кто это сказал?.. – попытался вспомнить он. – А ещё «лёгкая фамилия и трудное имя»…»

Он рывком сбросил пальто и снова сел: «Это же леди Энн… Элеонора… тогда… на санях… Она сказала: «лёгкая фамилия и трудное имя»! Это она ведь про Ива́нова! И правда, фамилия Ива́нов – это легко; а имя Всеволод Никанорович, конечно, это трудно! Вот!» – И у него всплыл весь вчерашний вечер. Вдруг ему показалось, что он услышал крики чаек, он прислушался: «Чёрт, не может быть – это же далеко! Какие они противные!» Он вспомнил возникшее у него вчера неприятное ощущение, когда увидел разгуливающих и летающих на свалке чаек. Раньше эти птицы всегда представлялись ему парящими над белыми бурунами синих морских волн, как символ далёкого и романтического чего-то, какой-то непостижимой свободы, а оказалось… Он прислушался, но вокруг было тихо.

«Померещилось!»

Михаил Капитонович накинул пальто, сунул в сапоги босые ноги и выбежал «до ветра».

«Бр-р-р! Какая холодина!» – подумал он, когда вернулся.

Есть было нечего, и он вспомнил позавчерашние колбаски Давида Суламанидзе и тут же снова то, что вчера они ели с журналистом.

Лишь сытыми можем мы зренье

На всё любопытно острить.

С стаканом раздавшись на креслах…

– Сытыми!.. Ха-ха!.. Да ещё на креслах…

Он посмотрел на стол, на нём было пусто: накануне Вяземский собрал все бумаги и отвёз их в главную контору лесосклада. Он увидел чайник, побулькал им и стал пить из носика, потом раскочегарил керогаз. На тумбочке под «кукушкой» Михаил Капитонович разглядел жестяную баночку с чаем и завёрнутый в бумагу хлеб. Баночка была от Румянцевых. «Ну вот! Хоть так, хорошо!» – и тут же вспомнил, что ему надо в тюрьму.

«В тюрьму… – Что-то из вчерашнего вечера стало ещё всплывать в памяти. – В тюрьму… А кто-то меня туда вчера не захотел везти! А?» Кучера он, конечно, не помнил, только тень: его лица в темноте не было видно, но ему показалось, что у того был знакомый голос…

«Чушь! Откуда?.. Я в этом городе никого не знаю… – подумал Михаил Капитонович, заварил чай и отломил хлеб. – Как же она была права… на ночь действительно нельзя наедаться… Очень хочется есть!» И ему тут же представились пельмени – гора в большом блюде – и острая китайская капуста. В кармане пальто оставалось немного денег; где находилась китайская харчевня, он помнил.

Иванов встретил его хмуро, глянул на часы, выставил на стол начатую бутылку водки и налил полстакана.

– Прощаю последний раз! Рассказывайте, что вам вчера поведал журналист!

Пока Сорокин собирался с духом выпить, следователь положил перед ним телеграмму.

– Когда у вас прояснится в глазах – прочитайте!

Сорокин выпил.

– Давайте! Переводите!

Михаил Капитонович смахнул выступившую слезу и посмотрел на текст, наклеенный на телеграфный бланк узкими полосками:

«Секретаря и горничную Екатерину Григорьеву подтверждаю. Список переданных ей на хранение моих вещей подтверждаю. Элеонора Э. Боули».

– Ну вот, Михаил, теперь в деле начинают появляться доказательства. А вы, кстати, Святых Даров давно не приобщались?

Сорокин посмотрел на Иванова.

– Я спрашиваю, вы у причастия давно не были?

– Не помню.

– А денег у вас много осталось?

– Почти совсем не осталось.

– Вот и хорошо! Сегодня среда, на хлеб и воду у вас хватит до субботы?

Сорокин застыл.

– В субботу приходите в Иверскую, а сейчас пойдемте посмотрим, как устроился Яшка.

Розыск Яшка

Иванов и Сорокин пошли на привокзальную площадь.

Перед тем как выходить, Иванов снял с полки папку и дал прочитать Сорокину первую страницу.

«Справка-формуляр.

Кобылкин Яков Иванович, православный, 1898 года рождения, казак Забайкальского казачьего войска, уроженец станицы Вершино-Удинская, инвалид Великой войны, вдовый, имеет троих сыновей».

На площади они встали на дальнем углу в начале Косого переулка и ждали. Яшку увидели через час, он тоже увидел их и подал сигнал.

Яшка появился в тюрьме поздно ночью. Отдышавшись и напившись горячего чаю, он рассказал, что после регистрации в транспортном столе городского полицейского управления он ездил на биржу. На бирже его приняли не очень дружелюбно, но, поскольку он имел официальную бляху, «исправного» коня и «добрую» коляску, сказали, что он может начинать, а ещё сказали, что начинать лучше где-нибудь на окраине, но Яшка поехал прямо на площадь. – Как тебя встретили?

– На площади-то? А как? У них своя «биржа», одначе тут жа позвали в кабак!

Яшка полез в карман и стал заворачивать самокрутку.

– Не тяни, Яков Иваныч!

– А хоть тяни, хоть толкай!

– Ну так что же? А, кстати, в какой?

– Тебе его за всю жисть не сыскать, – после некоторого молчания, размахивая рукою дым, ответил Яшка. – За склада́ми у их, по леву руку от вокзала, почти што на путях, чисто шалман, тама тольки свои столуются… – И как же?

– А спытать хотели, хто я да што я!

– Ну, расскажи, Яков, расскажи, это ведь всё очень важно…

– Никак сам собираешься извозом заняться, а? Израиль Моисеич?

Сорокин обомлел. Яшка назвал Иванова Израилем Моисеевичем. С того момента, когда Иванов окликнул его у штабеля с бревнами, то даже и мысли не возникло спросить, как Иванова зовут, как будто бы у него и не было ни имени, ни отчества.

– Нет, Яшка, не собираюсь, я привык, что меня возят.

Рассказывай, не тяни.

– Для начала поднесли… отказываться не стал…

Довольный Иванов смотрел на Яшку и одновременно поглядывал на Сорокина.

– …А потома-ка гляжу, а за спиной трое стоять, хлипенькие такие, соплёй перешибёшь, но я вроде как не заметил.

Спрашивает, главный у их… – А из каковских главный-то?

– А он не сказывал, тольки сказывал, что Ванькой кличут… Должно – врал!

– Ну…

– По разговору я скумекал, что из Рассеи он, оттеда… не амурский, не наш, не забайкальский и не с Уссури… – Так, так, хорошо!

– Ну вот! А он и пытаит: мол, новенькай? Я отвечаю, што, мол, да! Он глянул на энтих, за спиной. Чую, ближе подступили, те-то. Я кулаки на стол, а он, мол, ты кулаки-т не жми, а глянь позади себя! Я так скумекал, что ежели чего, то потом с ними разберуся, потому оглядываться не стал. Ты, говорит, не тать какой, не вор-грабитель? А я чё ему сказать? Нет, говорю, не вор, не грабитель! «Честно на извозе зарабатывать хошь?» – он пытает и всё так хихикает. А я ему: «А как же?» Тады, сказывает он, такса у них имеется! Слово мудрёное, но я скумекал: по Пристани верста – копейка, в Новый город – алтын, а в энтот, китайский город Фу… как его…

– Фуцзядянь!

– Во! Так все пять алтын, и што, мол, как день-то кончится, так весь заработок в одну шапку, а потом поровну-та и делят. Сходные условия, мне по душе! А ишо, говорит, если ты чё удумал, седока грабить али ишо чего, так лучче сразу монатки сматывай, мол, нам с полицией дела иметь не с руки, а тем паче с китайской! Энта всё!

Иванов слушал очень внимательно.

– Ну и что ты думаешь?

– А чё тута думать, так, невооруженным глазком-то ничё и не видать!

– Хорошо, Яков! Выпьешь?

– Коли нальёте, так чё ж не выпить? – Яшка вытащил из кармана луковицу, вырезал из неё четверть, снял шелуху и отломил корку чёрного хлеба. – Ну, спаси Господь! Шоб все здоро́вы были!

Прощаясь, Иванов сказал:

– Ты, если услышишь имя Дарья Михайловна или Дора Михайловна, запомни, кто сказал! Понял?

Когда Яшка ушёл, Иванов разлил водку. – Это вам за правильное поведение…

Сорокин удивлённо посмотрел на следователя.

– Что не вмешивались, когда я разговаривал с Яковом, они «энтого» не любят! Но чтобы до субботы – ни-ни!

Сорокин вышел из тюрьмы. До конторы, где он сегодня мог переночевать последнюю ночь, идти было минут двадцать. Он уже передумал всё, что мог, в связи с кучера́ми и Яшкой и не мог придумать ничего, кроме того, о чём уже было говорено. Поэтому он думал о телеграмме от Элеоноры: «Элеонора Э. Боули»! Интересно, какое у неё второе имя – «Э», может быть, Энджи? Или Элизабет? Ему очень понравилось Энджи – «Ангел»! Она так и представлялась ему как ангел. Он вспомнил её в санях, одетую в большую чёрную, мужскую крытую шубу, в каракулевую шляпку, поверх которой был повязан ажурный пуховый платок, и вдруг он увидел её идущей по лондонской улице. Он увидел её в красивом пальто, почему-то голубом; в шляпе с тульей, обшитой широкой атласной лентой, он видел такие в иностранных газетах на обрывках, случайно попадавших к нему в руки. Она держала сумочку из крокодиловой кожи, и руки у неё были одеты в тонкие лайковые перчатки… Вдруг его отвлекло цоканье копыт, и он обернулся. Сзади медленно ехал извозчик.

– Што, барин, ай подвезу!

– Нет, любезный, мне уже недалеко! – ответил Михаил Капитонович.

Счастливый от своего виде́ния, от гревшей изнутри водки и доброты следователя Иванова: «Надо же, Израиль Моисеевич!» – подумал Михаил Капитонович, он лёгкий, как воздушный, дошёл до конторы, разделся и лёг спать.

Он проснулся от кашля. Он задыхался, пытался вздохнуть, но горло забивал дым. Он вспомнил, что когда пришёл, то даже не стал зажигать керосиновую лампу, а разделся в темноте и сразу же лёг.

Он вскочил, увидел на оконных стёклах красные сполохи и кулаками толкнулся в дверь, она не поддалась. «Чёрт, что такое, я же не запирал и не зажигал ничего! Что горит? Почему?» Темнота конторы полыхала, он схватил стул и выбил окно. Дышать стало легче, он сунул ноги в сапоги и вылез. На углу конторы рядом с дверью горела охапка сена, а дверь была подпёрта. Он выбил подпорку и стал раскидывать сено.

«Подожгли, с-суки!»

В чайнике ещё оставалась вода, и он залил огонь, сел на кровать и зажёг лампу.

«Что? Почему? Кто? Рабочие? Родственники убитого китайца?..» Ничего из того, что приходило в голову, в качестве ответа не годилось. Было ясно только то, что контору умышленно подожгли, только вот знали ли, что в ней кто-то был? Закутавшись в пальто, он просидел до утра.

Утром, заперев контору на замок – и это при выбитом окне, – он пошёл в тюрьму.

Иванов сидел за столом.

– Что вы такой взъерошенный и напуганный и пахнет от вас, как от погорельца?

Сорокин рассказал ему про то, что было ночью.

Иванов долго молчал, потом произнес:

– Пришла беда, открывай ворота! Идёмте в мертвецкую.

Ничего не понимающий Сорокин шёл за Ивановым, его удивил вид следователя: холодный, как кусок каррарского мрамора, и такой же белый: это Сорокин осознал только сейчас, глядя в спину шагавшего впереди Иванова.

– Вот! – сказал Иванов и отдёрнул простынь, накрывавшую большое тело.

Михаил Капитонович не поверил глазам – на столе лежал Яшка.

– Идите сюда оба, – позвал он Ноню и Моню. – Поднимите его.

Старики подхватили Яшку под голову и плечи, посадили и удерживали в такой позе.

– Посмотрите! – сказал Иванов и зашёл Яшке за спину.

Михаил Капитонович увидел на шее под самым Яшкиным затылком большой синяк, от которого вокруг шеи вела тонкая бордовая полоска, точно такая же, какая была у Екатерины Григорьевой.

– Положите!

Иванов развернулся и вышел из мертвецкой.

В кабинете он долго молчал. Не зная, что сказать, глядя на него, молчал и Сорокин.

– Вот! Вот такие, Михаил Капитонович, пироги! – Сказав это, Иванов снова надолго замолчал.

Сорокин сидел на том стуле, на котором вчера сидел Яшка. На него нашла оторопь и осознание того, что он просто раздавлен случившимся. Наверное, первый раз в жизни Михаил Капитонович почувствовал безысходность.

Иванов вытаскивал из ящиков стола бумаги, другие клал в стол, потом доставал папки и вкладывал в них бумаги и раскладывал папки в ящики и отделения стола, а Михаил Капитонович видел, что всё это Израиль Моисеевич – Сорокин впервые про себя назвал его по имени и отчеству – делает механически, не вдумываясь, а только для того, чтобы чем-то занять руки и отвлечь глаза.

Вдруг Иванов поднял очередную папку над головой и с силой грохнул ею об стол. Такой мат Сорокин слышал только от своего боевого товарища капитана Штина. Выговорившись, Иванов сник.

– И ведь знаете, что характерно, – медленно произнёс он. – Такое зверство в прежние годы Харбину́ было неведомо. Хотите, покажу вам кое-что из нашей классической криминальной истории?..

Сорокин смотрел на Иванова.

– Вот, полюбопытствуйте! – сказал Иванов и вынул из ящика тонкую папку. – Я тут кое-что подшивал. – Он раскрыл её и подал Михаилу Капитоновичу. На чистом листе бумаги была наклеена маленькая газетная заметка с надписью: «Заря», 12 августа 1920 г.».

«СЛАДКИЙ СОН

Приехавший в Харбин для приискания занятий Воробьёв, целый день бесплодно проходив по городу, вечером с устатка выпил и уснул в садике около вокзала.

Во время сна с него сняли брюки, ботинки, шляпу, часы, кольца и взяли деньги, всего на сумму 500 золотых рублей».

Сорокин прочитал, покачал головой и вернул папку.

– Были в основном всякие заезжие, так называемые гастролёры, но с ними как-то быстро справлялись, и они так же быстро уматывали: кто во Владивосток, кто ещё куда, особо не задерживались; а вот после того, как закончилась вся эта заварушка…

При слове «заварушка» Сорокин почувствовал себя задетым.

– Какая заварушка, что вы имеете в виду? Вы имеете в виду заварушку, в результате которой я и такие, как я, оказались здесь?

Иванов удивлённо посмотрел на Михаила Капитоновича:

– Уж не на свой ли счет вы приняли мои слова? Помилуйте! Я же всё понимаю! Однако обстановка в городе действительно сильно изменилась!

Иванов поднялся со стула и стал ходить между столом и стеной.

– Нельзя не понимать, что это всё результаты Гражданской войны, но и согласиться с этим я не могу. Не могу принять это как естественный ход событий. Я, знаете ли, сам революционер! Был! Да, не удивляйтесь! После революции девятьсот пятого года я был сослан в Приамурский край на поселение, шесть лет жил в Охотске. Мы готовили это землетрясение, но даже не предполагали, что после землетрясения приходит цунами. Знаете, что такое цунами?

Сорокин отрицательно помотал головой.

– Это страшная волна, которая неизменно приходит после землетрясения. Вот эта волна и накатила. Понятно, что Яшку убили кучера́. Они проследили его до тюрьмы и поняли, зачем он оказался в их среде. И расправились с ним. Видимо, и вы попали в их поле зрения.

Сорокин вспомнил, как позавчера ему предлагал услуги извозчик и он с ним так в точку пошутил про тюрьму.

– И вас подожгли, но не захотели до смерти, а только попугали! Понимаете? Клок-то сена, могли и побольше… и с окном бы решили… Сорокин кивнул.

– Понятно, что в гостинице у них есть наводчик! Может быть, и не в одной. Понятно, что кто-то навёл их и на Григорьеву, и на англичанку… – Иванов на секунду остановился. – Надо бы найти эту Дору или Дарью… прежнюю, уволенную горничную, Понимаете, о чём я? Надо дать телеграмму англичанке… Составите?..

Сорокин снова кивнул, и у него на душе посветлело – он будет писать Элеоноре.

– …И завтра отнести телеграмму в консульство. Понимаете, о чём я говорю?

На том вроде разговор и был кончен, но Михаил Капитонович чувствовал, что пока не кончен. А Иванов всё расхаживал между столом и стеной.

– Там, в Охотске, я, сударь мой, – он говорил так, как будто бы исповедовался, – принял православие. И мучаюсь – к своим не тянет, а другие, чуть было не сказал – чужие – не очень-то принимают. Вот так и живу-мыкаюсь! Что вы на меня так смотрите?

Сорокин пожал плечами.

– Вы, кстати, можете звать меня Илья Михайлович, так и крещен был – Ильей. Удивляюсь, как только Яшка моё настоящее имя умел выговорить, это при его-то просторечии и косноязычии. Всё говорил, что – библейское. – Иванов достал из ящика стола деньги. – И вот! Это моё мес ячное жалованье… Китайцы нашелестели… На похороны Якова в субботу не пойдем, я туда людей отправлю, пусть посмотрят и запомнят, кто там будет. Коляску я выкупил, а коня выговорил у начальника управления полиции отдать сыновьям Якова, а то им совсем жить не на что. В субботу Якова отпоём в Иверской, и сами отопьёмся. Не возражаете?

– А вы? Вы где ночуете? – вдруг спросил Сорокин.

– Есть одна дама сердца! И давайте-ка я позабочусь о вашем ночлеге, вовремя сгорела ваша контора. А про камеру я вам уже говорил, я попросил, чтобы она замыкалась изнутри, вот ключ.

В субботу они причастились и исповедались в Иверской церкви, оставили деньги на помин души почившего раба Божия Якова и на свечи, сели в полицейскую карету, и Иванов сказал:

– В «Сливу».

По дороге молчали. Сорокин не знал, что такое «Слива», и смотрел вперёд, Иванов смотрел куда-то в сторону. Из церкви они выехали на Офицерскую, потом свернули на Участковую, а когда повернули направо на Мостовую, Сорокин заволновался: по Мостовой за железнодорожными путями был китайский пригород Фуцзядянь. Михаил Капитонович стал вертеться и оглядываться.

– Не переживайте, Михаил Капитонович!.. Видите, не получается у меня с вами – просто Миша… Мы, сударь мой, там долго не засидимся, надо опросить людишек, которые были сегодня на похоронах у Якова, так что… Хотя вам волноваться не о чем, вы не сможете проспать на работу или опоздать, всё одно ночуете в тюрьме. Кстати, как вам? Я так и не спросил!

Определил в камеру и не поинтересовался!

В зале шумной и неопрятной китайской харчевки «Цветущая слива», куда они приехали, они неожиданно увидели вдребезги пьяного Гвоздецкого, тот глянул на них, но не узнал или сделал вид, что не узнал.

Когда сели за стол, Иванов с сожалением сказал:

– Не жилец Николай Николаевич! Разуверился! За́пил, а раньше в рот не брал, говорил, что его здоровье надобно Родине. Так и говорил «Родине» с большой буквы. А зря, в Киеве у него семья, мог бы и позаботиться.

Сорокин помнил эту харчевку, мимо которой ходил десятки раз. В Фуцзядяне это место считалось предпоследней ступенькой перед тем, как оказаться окончательно записанным в списки ночлежников. Он воспринял слова Иванова о Гвоздецком равнодушно и сам удивился этому, только подумал:

«Вот бы Штин увидел!»

* * *

Элеонора вышла из гостиницы. Она была взволнована, только что консьержка передала ей письмо от Антона Ивановича Деникина.

Уже прошло два месяца с того момента, как 31 августа в Харбине она села в поезд Пекин – Москва. При прощании получила от Всеволода Никаноровича Ива́нова – про себя она звала его на манер американских индейцев «Трудное Имя» – адреса вождей Белого движения и других известных русских, оказавшихся в эмиграции: великих князей Романовых, князя Юсупова, графа Шереметева, философа Булгакова, генералов Деникина и Врангеля, эсеров Керенского и Церетели. За две недели езды из Харбина до Москвы она написала им письма и на московском вокзале отдала на почту.

Сегодня в Париже, в последний день пребывания во Франции, куда она добралась всего три дня назад, она получила первый ответ. У неё подрагивали пальцы, она, не отводя глаз от конверта, пыталась его вскрыть, а надо было всего лишь снять перчатки, и у неё невольно вырвалось: «Чёрт!» Водитель таксомотора притормозил и поехал медленно, он и до этого ехал не быстро. В Париже Элеонора поселилась в девятом округе, недалеко от театра «Опера́», в маленьком пансионе на улице Бержер. Она закончила дела и сейчас ехала на вокзал Сен-Лазар: поезд до Кале отходил через час. Она посмотрела на шофёра и увидела, что тот повернулся вполоборота и из неудобного положения с переднего сиденья смотрит на неё. Она удивилась.

– Мадам говорит по-русски, мадам из России, мне не послышалось?

Элеонора всё поняла и улыбнулась.

– Мисс! – поправила она. – Я из России, но я англичанка! Мисс Элеонора Энджи Боули. А вы русский?

– Да! С вашего позволения – поручик Сорокин, мисс Боули!

Элеонора вздрогнула:

– Как вас зовут?

– Аркадий Сорокин, мисс Боули! Вам на поезд?

– Да… господин Сорокин… отправляется через час!

– Успеем, мисс Боули, не стоит беспокоиться! – сказал водитель и прибавил скорости.

Элеонора забыла про письмо и сидела ошеломлённая. В темноте она не видела лица шофера, но ей казалось, что за рулем сидит совсем молодой человек, свежий такой, и почему-то он представлялся ей румяным, как с мороза.

– А вы… у вас есть… остались родственники в России? – спросила она и боялась услышать ответ. – Вы не из Омска?

Шофер заулыбался, она это видела, хотя и на улице, и в салоне автомобиля было темно.

– Нет, мисс Боули, я из Таганрога. А в России остался мой старший брат. Мы расстались в двадцатом, в Крыму. Правда, он уже в могиле, и я его давно не видел.

В поезде Элеонора долго не могла успокоиться. Она сидела в просторном купе, две её соседки напротив дремали. Через стеклянную дверь из коридора лился желтоватый свет, и иногда проходили пассажиры и проводники.

Когда неожиданно она получила письмо от Антона Ивановича Деникина, в последний момент, когда покидала гостиницу, у неё возник план: пока она будет ехать в Кале, она его прочитает и постарается ответить, а в Кале отправить, чтобы получить ответ как можно быстрее, уже в Лондоне. Но после неожиданного разговора в такси у неё опустились руки. Она очень хорошо помнила того Сорокина, «поручика Мишю». Он исчез. Она долго болела, несколько месяцев. Каким-то чудом её в Чите нашел журналист Ива́нов и очень помог. Она спрашивала его о поручике, удивительно, что он его помнил, однако в суете постоянно перемещавшихся войск найти кого-то было сложно. Всю весну продолжались бои с красными, и только летом она смогла уехать в Маньчжурию. В Харбине тоже была неразбериха – прибыло столько беженцев и они так плотно стали обживать вокзал, запасные пути, прилегающие к железной дороге районы и пустыри, что даже пытаться про кого-то что-то узнать было бесполезно. Осенью, когда красные «продавили читинскую пробку», Элеонора узнала, что эшелоны с каппелевцами вот-вот прибудут в Харбин. Потом оказалось, что они проехали Маньчжурию насквозь и уже в Приморье влились в остатки белых войск, и надо было забывать про этого поручика – вероятность того, что человек, не выходивший из боёв, а ей это представлялось именно так, не будет убит, не умрёт от ран или от болезней, была крайне мала. А ещё некрологи, каждый день несколько десятков, а хуже этого – слухи. Когда в октябре 1922 года белых окончательно разгромили в Приморье и только небольшие группы смогли пробиться в Маньчжурию, она поняла, что эпизод её жизни, в котором присутствовал этот юный русский, стал прошлым.

Она открыла конверт, вынула письмо от Деникина и начала читать, но тут же отложила – позавчера в английском консульстве в Париже она получила телеграмму из консульства в Харбине о гибели Кати Григорьевой.

Розыск

В понедельник 19 ноября 1923 года Иванов и Сорокин передали в английское консульство вторую телеграмму для Элеоноры Боули следующего содержания:

«Просим подтвердить работу у Вас в качестве горничной Доры или Дарьи Чмуриковой, возможно Жмуриковой, которую Вы уволили перед тем, как нанять Екатерину Григорьеву. Полицейское управление Харбина будет Вам признательно, если Вы сообщите фамилию уволенной горничной и её место жительства в Харбине.

Заранее благодарен,

следователь уголовного сыска Иванов».

Михаилу Капитоновичу очень хотелось добавить своё имя, но он не знал, как себя обозначить и где, и поэтому после имени следователя добавил: «Перевёл М. Сорокин».

– Ну что? – подытожил Иванов. – Теперь остаётся только ждать?

Когда они вернулись из консульства, Сорокин стал читать донесения филёров, посланных Ивановым на похороны Яшки. Читал и ничего не понимал. Донесения были написаны коряво, с большим количеством ошибок и громадным количеством подробностей: кто и когда заходил в церковь, кто стоял у гроба при отпевании и во что был одет; кто присутствовал при предании тела земле; кто из всех упомянутых присутствовал на поминках и снова кто во что был одет и какие имеет или не имеет особые приметы. Если бы он не услышал этих людей накануне в субботу в харчевке «Слива», он не понял бы ничего.

Иванов смотрел на его занятие вроде бы безучастно и вдруг сказал:

– А ведь это я убил Якова!

Михаил Капитонович вздрогнул и уставился на следователя.

– Не впрямую, конечно, а косвенно!

Михаил Капитонович продолжал смотреть на Иванова и не знал, как реагировать на его слова.

– Понимаете, Миша! Я говорил вам, что раньше в этом городе такого не было, чтобы вот так грабили и убивали и тело бросали в десяти саженях от реки. Знаете, где бы её нашли, если бы бросили в реку?

Сорокин отрицательно помотал головой.

– В Советской России! За зиму подо льдом Сунгари её вполне могло унести туда. Или где-нибудь зацепилась бы за корягу, и к весне от неё просто бы ничего не осталось. А бросили на свалке, как – выбросили, не думая даже, что найдут. А я, видимо, расслабился. Кстати, Моня и Ноня сказали, что и девушка, и Яшка – одних рук дело и, скорее всего, проволока-удавка одна и та же и одинаково сломаны шейные позвонки. Даже вот смастерили мне такую или похожую. Гляньте! – И Иванов вытащил из стола длинную, как струна от гитары, проволоку, на концах которой были крепко привязаны толстые деревянные ручки.

– А они откуда знают? – спросил Сорокин.

Иванов ухмыльнулся:

– Они всё знают!

– А вы здесь при чём?

– А при том, Миша, что нельзя было, пока он находился среди извозчиков, встречаться с ним вот так, открыто, чтобы он приезжал в тюрьму. Если бы он кого-нибудь до тюрьмы довёз, высадил и уехал – тогда другое дело! А что делать извозчику в тюрьме, да ещё если его свободно впускает охрана и выпускает? Поэтому я говорю, что это практически я убил Яшку. Косвенно, конечно! Это – моя ошибка! Никогда себе не прощу… Есть такой целый свод правил и законов, называется – конспирация! Не слышали?

Сорокин не успел ответить, как дверь распахнулась, и в кабинет вошёл, хотя уместнее было бы сказать – влетел… Сорокин обомлел! Он сразу узнал китайского офицера, который влезал к ним в вагон, когда после разоружения в Маньчжурии он ударил солдата в рожу. И Сорокин не поверил своим глазам, за спиной этого офицера стоял тот самый солдат.

Иванов на глазах усох, скособочился, и у него разлетелись руки.

– Господин Ли Чуньминь! Сергей Леонидович! Какой сюрприз увидеть вас здесь!!! Я польщён и ужасно рад, позвольте мне представить вам моего добровольного помощника, весьма незаменимый субъект, знает английский язык, грамотный человек, офицер старой закалки и предан! Главное – предан!!! Но главное даже не в этом, он, прошу любить и жаловать, поручик Сорокин Михаил Капитонович, собственной персоной, очень хочет поступить на службу в нашу китайскую полицию, однако он сам вам об этом расскажет! Правда, Михаил Капитонович?!

Сорокин широкими от удивления глазами смотрел на Иванова, он снова увидел Иванова того, который несколько недель назад ухватил его за рукав около штабеля с брёвнами: вертлявого и суетливого – и вспомнил слово, которое в таких случаях, замещая эмоции зрительного зала на трагедии Шекспира или комедии Карла Гоцци, говаривал его отец – «Эка!».

– А?! Правда ведь, Михаил Капитонович?! – наклонился Иванов к Сорокину. – Вы ведь желаете служить в нашей китайской полиции? Ну, говорите же!!! – на высокой ноте, почти взвизгнул Иванов.

– Д-да, – запинаясь, вымолвил Михаил Капитонович. – Конечно! Израиль М-моисеевич.

Иванов в костюме, болтающемся на его вдруг утратившем объём и вес теле, хрустнул сложенными в замок пальцами, взвился и открыл руки навстречу китайскому офицеру, которого он назвал Ли Чуньминь и Сергей Леонидович.

– Вот! Вот так мы осуществляем набор кадров, что нам предписано параграфом сто девяносто седьмым уложения о полиции благословенного города Харбина́…

Сорокин посмотрел на китайского офицера, тот посмотрел на Сорокина, и они сдержанно поклонились друг другу.

– Помогаете по делу убиенной Григорьевой? Это хорошо! Надеюсь на быстрый успех! – сказал он на чистом русском языке, развернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и, подтолкнув солдата, вышел. Сорокин был уверен, что не только он узнал офицера, но и офицер узнал его. Он проводил его взглядом, пока не захлопнулась дверь, и повернулся к Иванову. Тот уже сидел за рабочим столом с дымящейся, зажатой в зубах папиросой и читал какую-то бумагу. Не чувствуя под собою ног, Сорокин опустился на стул.

– Вот так, Михаил Капитонович! – щурясь от папиросного дыма, произнёс Иванов. – Вы увидели спектакль под названием «Приход заморского гостя», надеюсь, вы впечатлены. Теперь вернёмся к делам!

Михаил Капитонович снова взял рапортички филёров, но уже ничего не мог разобрать в их каракулях.

– Я понимаю, я вас удивил, наверное, как тогда, при первой нашей встрече. Я вас тоже не ожидал, я шёл к Вяземскому, и мне даже показалось, что вы бы с удовольствием выбили подпорки из-под штабеля с брёвнами! А?

Сорокин смутился.

– Я чувствую тут себя, знаете ли, как в театре, где на сцене почему-то полно китайцев. Русский город, русские дома, из русского, кстати сказать, кирпича… А тут – китайцы! Даже уже начальники… Так не было! Точнее сказать, до девятнадцатого года тут всё было не так. Поэтому я взял эту роль и играю её, но только в некоторых мизансценах. Советую вам присмотреться к этому повнимательнее. Или я ошибаюсь? Может, вас смутило что-то другое?

Сорокин кивнул, он хотел что-то сказать, но все слова у него где-то застряли.

– Ну-ну, голубчик, давайте! Что же вы? Вдохните и выдохните!

Сорокин понимал, что выглядит глупо, но вот только что до него дошло, почему раньше ему казался знакомым этот солдат, который через день стоит у ворот тюрьмы. И он, по совету Иванова, вдохнул, выдохнул, тряхнул головой и рассказал Иванову о том давнем случае в вагоне.

– Вот как! А я-то думаю, почему этот охранник каждый раз, когда вы проходите мимо него, стреляет вам в спину!

Посмотрите в окно!

Сорокин подошёл к окну и увидел Ли Чуньминя, который в сопровождении старшего тюремного надзирателя и того самого солдата шёл к воротам тюрьмы. Вдруг солдат, он замыкал шествие, оглянулся и вскинул винтовку, увидел в окне Михаила Капитоновича, запнулся и стал на ходу мелко-мелко ему кланяться. Иванов стоял рядом и тоже наблюдал эту сцену, и они с Михаилом Капитоновичем расхохотались.

– Вот этого тоже раньше не бывало! – вытирая слёзы, сказал Иванов.

– Почему? – Михаил Капитонович, как и следователь, не мог успокоиться и вздрагивал от смеха.

– Потому что раньше у нас работали только наши…

Он закурил, какое-то время молчал, а Михаилу Капитоновичу не шли в голову рапортички.

Иванов сел за стол.

– Вижу, вам не читается! Филоните! Правильно я понимаю?

Сорокин согласно кивнул, но тут же отрицательно замотал головой: как только в кабинет вошли офицер и этот солдат, его как будто бы сорвало и потащило снова неимоверным потоком – из забытого прошлого объявился прекрасно говорящий по-русски китайский офицер, пожалевший его и не расстрелявший; как дух из воспоминаний материализовался солдат, стрелявший в него и хотевший убить; то ли в косматое дерево, то ли в чёрную птицу, как крикливая чайка, с машущими руками-крыльями, снова обернулся Иванов. Хотя нет, чайки всё-таки белые, и Иванов снова спокойный, вот же он, сидит за столом.

– Ладно! Я вам потом всё объясню, считайте, что вас приняли на службу в городскую полицию, позже я оформлю прошение. А теперь давайте поразмыслим вслух о том, чем мы располагаем на сегодняшний день!

Сорокин почувствовал, что всё его тело стало спокойным: тёплым и тяжелым, и он согласно кивнул.

– А на сегодняшний день мы располагаем вот чем, первое! Можно с уверенностью предположить, что к убийству и ограблению Григорьевой имеет отношение извоз. То есть в городе есть какие-то люди, которые имеют гужевой транспорт, и он ничем не отличается от того, что есть у других извозчиков, кроме этого они, скорее всего, располагают разрешением от городской полиции, может быть поддельным… – Бляха?

Иванова кивнул.

– Кстати, думаю, что у них пролётка…

– Больше места, чтобы мог заскочить третий?..

– Да! Кучер же не может это сделать, сидя на козлах впереди!

– А нет в городе чего-то вроде открытого кеба, когда кучер стоит на запятках и правит сзади?..

– И лупит пассажира вожжами по ушам… Это вы, Михаил, погорячились, где вы видели открытые кебы?

Михаил Капитонович смутился:

– Вы правы, Илья Михайлович, извините!

– Ничего, это нормально, главное, что вы разбудили свою фантазию, это важное качество для сыщика.

– У меня есть другой вопрос, если позволите! – Сорокин заёрзал на стуле, ему очень не хотелось второй раз попадать впросак, но этот вопрос уже давно не выходил из его головы.

– Задавайте, не стесняйтесь!

– Как они могли убить Григорьеву в самом центре города днём?

Иванов откинулся на спинку стула.

– Да, Михаил Капитонович! Это один из ключевых вопросов!

Сорокин очень внимательно смотрел на Иванова, даже подался вперёд. Иванов почесал в затылке и махнул руками так, как будто отряхивался.

– Есть только половина ответа – Григорьева пришла забирать вещи только через сутки, в первой половине дня 2 сентября!

Сорокин удивился.

– Как? Разве не на следующий день? Не 1 сентября?

– Нет! Именно через сутки. Когда Боули съезжала из номера, её оставшиеся вещи были перенесены в камеру хранения гостиницы…

– А кто заказывал извозчика, гостиничный портье?

– Хм! Михаил Капитонович, голубчик, к тому времени сменилось двое портье, тот, который дежурил 31 августа, и тот, который 1 сентября. А когда она, Григорьева, забирала вещи, был уже третий портье. Он сказал, что Григорьева приехала… а вот его показания!

Из показаний портье гостиницы «Модерн», принявшего дежурство в 10.00 2 сентября, следовало, что Екатерина Григорьева пришла забирать вещи отбывшей Элеоноры Боули в 11 часов 30 минут утра, и носильщик перенёс два чемодана и уложил их в пролётку, которая стояла далеко, в тридцати метрах от входа в гостиницу, поскольку был большой наплыв гостей и посетителей и все места у тротуара рядом с гостиницей были заняты. Носильщик не запомнил ни внешности извозчика, ни каких-либо особых примет что пролётки, что лошади, только помнил, что чемоданы он поставил ближе к кучеру, то есть под козлы.

«Вот откуда пролётка!» – подумал Михаил Капитонович. Иванов встал, понюхал папиросу и положил её в коробку.

– А пойдёмте-ка пообедаем, а то по тюрьме сейчас начнут разносить обед, если можно так это назвать, и отобьют у нас всё желание есть!

В харчевне, куда Иванов приводил Сорокина уже не один раз, следователя хорошо знали. Сейчас Михаил Капитонович обратил внимание на то, что ему кланялись не только подносчики, но и некоторые посетители, которые, вероятно, тоже были постоянными гостями этого заведения. Готовили здесь действительно вкусно, но самое удивительное было то, что в зале для гостей почти не пахло кухней, только иногда доносился запах жарившейся прямо в зале говядины или свинины на тяжёлых железных сковородах, которые приносили раскалённые вместе с сырым мясом и соусами. Кроме того, здесь было чисто, поэтому гостей всегда было много, однако Иванову неизменно доставался свободный стол. Как-то он обмолвился: «Меня тут давно знают!» Иванов заказывал на китайском языке, хотя Сорокин уже знал, что все подавальщики, то есть официанты, вполне понимают по-русски.

Сегодня Иванов провёл Михаила Капитоновича в отдельный кабинет и пригласил сесть за стол с большой круглой деревянной столешницей, в центре которой был круг меньшего размера.

– Сколько вы в Харбине? Полтора года? А такого небось не видали! Сейчас начнётся священнодействие, готовьтесь!

И правда, через несколько минут в кабинет стали заходить по одному официанты и ставить блюда, они ставили их на круг, который, оказалось, ещё и вращается.

– Заметьте! – сказал Иванов. – Все блюда приносят по одному, и они не повторяются, вы вращаете круг, выбираете себе то, что нравится, и понемногу накладываете в тарелку. Много не берите, а сразу ешьте и так – до последнего блюда. Когда мы насытимся, остатки нам завернут и предложат с собой. А теперь приступим, и я вам кое-что расскажу. Тем будет четыре! Кстати, лучше будет, если вы сразу начнёте учиться есть палочками. А водку я заказал самую что ни на есть китайскую, называется «Маота́й» – один из самых древних рецептов и крепкая очень, так что будем пить по-китайски, по глоточку.

Водка была крепкая и противная, но, пробуя еду, роняя её, подбирая и снова роняя, Михаил Капитонович постепенно приноровился и к палочкам, и к водке.

– Тема первая! – сказал Иванов. – Я поздравляю вас с приёмом на работу в полицию! Ваше здоровье! Тема вторая! – Иванов налил. – За здоровье нашего уважаемого начальника Ли Чуньминя. Личность крайне интересная: отпрыск очень богатой шаньдунской купеческой семьи. Его дядька, младший брат отца, держал факторию в Иркутске, и уважаемый Ли Чуньминь своё детство провёл и учился в России. Вы, наверное, обратили внимание на его практически безукоризненный русский язык. Иногда путает рода, но в китайском языке родов практически нет, по крайней мере, они незаметны; и спряжение глаголов, а в китайском языке и спряжений нет. Хотя глаголы есть! Когда мы тут после революции утратили власть, она естественным ходом событий перешла в руки китайцев. К чести их, должен заметить, они почти ничего не изменили, только ввели свое законодательство, почти как наше, и поставили своих начальников. Поэтому как были управления полиции в Новом городе, на Пристани и так далее, так всё и осталось. Человек он, Ли Чуньминь, приличный и хотя не юрист, но с пониманием и, главное, если вмешивается, то не мешает и не старается командовать. В Китае, если вы не знаете, нет как таковой, как у нас, или французов, или в Японии, или в Англии, родовой аристократии. В Китае любой человек может добраться до самых верхов, если он – первое: обучается грамоте и успешно сдает экзамены, или второе: удачный коммерсант и владеет большими деньгами. Отец и дядья Ли Чуньминя именно из этой категории, а теперь продвигают своего отпрыска во власть. У них это так принято! Что называется, рука руку моет! Тема третья!

Иванов говорил и ловко орудовал палочками, выдёргивая с небольших тарелочек кусочки то мяса, то овощей, то чего-то непонятного Сорокину абсолютно. Михаил Капитонович следовал его примеру, брал куски с тарелок вслед за ним и в той же последовательности.

– Да, так вот! Третья тема! Не пытайтесь определить то, что вы едите! Это совсем не важно, и последовательность тоже не важна, просто ешьте. Вкусно, правда?

Сорокин кивнул и вслед за Ивановым опрокинул крошечную рюмку.

– Тема четвёртая! Всё, что мы знаем об убийстве Екатерины Григорьевой, нисколько не приближает нас к раскрытию преступления. – Иванов выпил рюмку, положил в рот пригоршню солёных орешков и выдохнул: – У-уф!!! Сейчас нам принесут чай, с этим обычаем вы уже знакомы. Надо немного передохнуть!

Действительно, через минуту в кабинет вошёл подавальщик. Он держал в руке чайник, каких Михаил Капитонович в жизни не видал: чайник был обычный, медный, с красивой чеканкой на выпуклых боках и носиком такой длины, что Сорокин сидел поражённый. Он глянул на Иванова. Тот подмигнул: мол, цирк, да и только!

Официант встал в полутора метрах от стола, заложил свободную левую руку за спину и прицелился тонким, метровой длины носиком в чашку – сначала Иванова. От конца носика до чашки оставалось ещё почти полметра, официант по очереди улыбнулся обоим гостям и в течение двух секунд налил чай в обе чашки, не пролив на стол ни капли. Он снова улыбнулся, вышел, через секунду вернулся с другим чайником, обычным, и поставил его на стол. В кабинете все запахи заместил запах цветущего жасмина. Михаил Капитонович смотрел на это как на цирковое представление. Он был восхищён.

– Цирк! А как приятно! – резюмировал Иванов.

Михаил Капитонович выпил первую чашку чая, и Иванов тут же налил ему ещё.

– Вы удивитесь, но по цене всё, что мы съели, стоит столько, сколько эти чайники чая! Но вы не тревожьтесь, денег у нас хватит, потому что и это всё – не дорого.

Сорокин слушал и вдыхал аромат.

– Чай у китайцев имеет культовое значение, как женьшень. Есть такие сорта, лунцзи́ньский например, которые меряют на вес золота. Это – правда!

Сорокин пил маленькими глотками и ощущал, как в его желудке становится легко и уютно. Он даже начал осматривать стол, выбирая, что ещё съесть.

– Поэтому Китай во всем мире называют Чайна, Чина, Хина и так далее, кроме России. И во всем мире не знают, что эта страна у русских называется Китай. И китайцы не знают о том, что они – «китайцы»!

Михаил Капитонович удивлённо смотрел на Иванова.

– Да, да, голубчик! Сами себя они называют «хань», «ханьцзу», то есть по-национальности – ха́ньцы.

– А почему – Китай? Откуда?

– А вы слышали когда-нибудь о том, что в Москве есть такой Китай-город?

Сорокин кивнул, ему стало нравиться, Иванов рассказывал ему о том, о чём он не имел никакого представления.

– Так вот, московский Китай-город к Китаю не имеет отношения… Московский Китай-город произошёл от старославянского слова «кита́», что означает – стена. А Китай, это вы знаете, страна за стеной. Слышали про Великую Китайскую стену?

Удивлённый такой простой отгадке, Сорокин опять кивнул.

– Вот и вся задача! – подвёл итог Иванов. – А теперь к нашему делу! Вы ешьте, а я продолжу!

Сорокин уже забыл, что всего полчаса или час назад он не умел есть палочками. В кабинет вошёл официант с новой бутылкой «Маотая». Михаил Капитонович попросил её и стал рассматривать: бутылка была белая, фарфоровая, красивая, с красной ленточкой на горлышке и вся расписанная иероглифами. Официант разлил водку и удалился.

– Картина преступления – ясна! – Иванов закурил. – Но нам это ничего не даёт и не даст, по крайней мере, до тех пор, пока не появится обвиняемый. Сама по себе картина – ничего не проясняет! Смотрите: англичанка отдала свои вещи Григорьевой на хранение. Думаю, что они обсуждали этот вопрос вдвоём, и, скорее всего, в это время в номере никого не было, хотя могут быть варианты. То, что разговор был таков, косвенно подтверждается тем, что два чемодана вещей ждали Григорьеву в камере хранения гостиницы и их оттуда не украли. Григорьеву убили не раньше и не позже того, как она соединилась с чемоданами, то есть забрала и их вынесли из гостиницы. Дальше она села к извозчику, а после была убита. Вещи были украдены. Другой картины я не вижу. Согласны? Это события в своей очерёдности – первое, второе и третье! А нам нужны те, кто участвовал в этих событиях! А вот их-то у нас нет! Дальше понятно, это – кучера́: они убили Григорьеву, выследили и подожгли вас, расщёлкали и убили Яшку… Царствие ему небесное! – Иванов перекрестился, глядя на него, перекрестился и Сорокин. – Тайная организация, попросту – банда, даже понятно, что они рядя́тся в этом кабаке, куда позвали Яшку! Но! Нам туда не войти! И среди них мы без наводки никого не определим. Мы не сможем найти и наводчика из гостиницы… Ну и так далее!

Иванов затянулся и долго молчал. Михаил Капитонович тоже молчал и думал о том, что его мысли и предположения сходятся с тем, что сейчас говорит следователь. Однако способа, как бы можно было кого-нибудь найти, он не знал.

– Это хорошо, что вы молчите, значит, думаете, а не просто так говорите, что в голову придёт! Есть, правда, надежда на одну зацепку, это – первая служанка англичанки…

– Дора или Дарья…

– Именно так, и помочь нам в этом может только Элеонора Боули. В гостинице про эту горничную почти ничего не знают! Даже именной карточки не осталось. Смекаете? Только одно – из казачек и очень красивая!

Дора. Вторая ошибка следователя Иванова

Михаил Капитонович заглянул в дверь. Иванов в жилетке, светясь в солнечных лучах белым воротничком и рукавами, стоял и курил в открытую форточку.

– Явились! – сказал он и резко повернулся. – А у нас новости!

Сорокин вошёл и стал смотреть на следователя.

– Первая! Телеграмма от англичанки! Вторая: застрелился Гвоздецкий, как я и предсказывал, вот! – Иванов бросил газету. – «Русское слово», кстати, под редакцией вашего знакомого – Ива́нова! И третья! – Илья Михайлович сиял. – С повинной явилась Дора Чурикова!

Сорокин смотрел на следователя и не понимал, отчего тот сияет: оттого, что предсказал самоубийство Гвоздецкого, или оттого, что с повинной явилась Дора Чурикова!

«Дора Чурикова! Господи, телеграмма от Элеоноры!»

– Ну, что же вы? И о какой бутылке или фляге спрашивает мисс Боули?

Сорокин услышал вопрос и не мог пошевелиться.

– Что вы как рыба на льду – оказалась и лежит удивлённая? Вот, держите. – И Иванов протянул Михаилу Капитоновичу телеграмму.

«Уважаемые г-да Иванов и Сорокин!

До Екатерины Григорьевой у меня служила горничная Дора Михайловна Чурикова. Её точного места жительства указать не могу. Она приезжала ко мне из Нового города.

Г-н Иванов, поинтересуйтесь у вашего переводчика г-на Сорокина судьбой флажки. Он мне её задолжал ещё в двадцатом году.

В дальнейшем можете писать мне на русском языке, так, как я пишу вам.

С уважением, Элеонора Э. Боули.

19 ноября 1923 года.

Лондон».

От прочитанного Михаил Капитонович внутренне задрожал. Как он мог забыть? Он оставил фляжку у Серебрянникова и вот уже два с половиной месяца ни разу о ней не вспомнил, а вдруг её уже…

– Илья Михайлович, а можно я на час отлучусь?

– Что такое, голубчик? У нас сегодня столько новостей и работы, что боюсь, что время, потерянное на ожидание телеграммы, мы не скоро наверстаем!

– Мне срочно нужно в один адрес в Новом городе…

– В Новом городе? Ну что ж! Давайте, а на обратном пути будьте любезны заглянуть в полицейский участок на железнодорожном вокзале. Там нас ждёт Дора Михайловна Чурикова, собственной персоной.

У Сорокина в голове теснились мысли, вызванные новостями. Первая почему-то про Гвоздецкого: «Чёрт с ним! Прости господи, надо будет помянуть его, а вот всё же интересно, что бы об этом сказал Штин?» Вторая, конечно, про фляжку, которую он так преступно, он так и обозначил это про себя – преступно, забыл… А где он её забыл? Сорокин похолодел.

Он выскочил из тюрьмы и тут же подрядил извозчика.

– Спешишь, барин? – не оборачиваясь, спросил извозчик.

– Спешу!

«Вот только куда?» – Михаил Капитонович метался: сначала на Садовую, если Серебрянникова там не окажется, тогда надо будет ехать в кабинет на Больничной, всё равно это на пути от Садовой на вокзал.

– Садовая, 12, угол Пекинской, знаешь, где это?

– Знаю, а не знаю, так пошукаем! Мигом домчу! А тама ждать? Или останесся?

Сорокин думал одну секунду.

– Ждать!

Извозчик хлёстко ударил вожжами. До Садовой доехали быстро. Михаил Капитонович напряжённо думал, где он мог оставить фляжку. Она неотлучно была в его сидоре, с которым он был неразлучен, потому что сидор исполнял роль и чемодана, и платяного шкафа, и всего, где Михаил Капитонович мог хранить вещи, которых до недавнего времени у него практически и не было. «Всё-таки, скорее всего, в кабинете, а это хуже всего!» Он вспоминал, как после опиекурильни его подхватил Серебрянников, как они дошли до кабинета и он разделся в перевязочной и положил сидор в угол на кафельный пол, аккуратно, чтобы не разбить фляжку. Потом он переодевался, и Глафира подшивала данные ему Серебрянниковым пиджак и брюки, не по размеру. Помнил, как шли на Садовую и заставший их по дороге ливень, но ничего не мог вспомнить про сидор, потому что был одет в одежду с чужого плеча и это отвлекало. «Если оставил в кабинете, – он до боли сцепил пальцы, – Глафира могла или выкинуть её, или куда-нибудь, под что-нибудь приспособить!» И ему стало не по себе, когда он представил, под что в кабинете, где лечат… тьфу, чёрт… гадость… Глафира могла приспособить его фляжку.

Кучер остановился у калитки Румянцевых, и Сорокин соскочил с пролётки.

Дверь открыл Вяземский. После рукопожатий и удивлённых вопросов Михаил Капитонович рассказал о причине своего неожиданного визита.

– Нет, не видели в доме ничего такого, я же её хорошо помню, фляжку, сколько мы из неё…

– Жорж, кто там? Почему в дом не ведёте? – Сорокин услышал голос хозяина. – Что за секреты на пороге?

Дверь в сени отворилась, и появился Алексей Валентинович.

– Ба! – воскликнул он. – Какой гость! Быстро заходите, а то весь дом выстудите.

Михаил Капитонович, прикладывая руку к сердцу, торопясь и путаясь в словах, как мог быстро рассказал о причине, приведшей его сюда, и о том, что его ждут и совсем нет времени. – Ну что ж, милостивый государь, раз так, не смею задерживать! Жорж, а вы поведали Михаилу о наших новостях?

Георгий ответил, что всё расскажет по дороге, потому что и сам уже готовится идти по делам.

– Хорошо! Но мы вас ждём! – пожимая руку, молвил Алексей Валентинович Сорокин и Вяземский запрыгнули в пролётку, и кучер тронул с места.

Они не виделись уже больше двух недель, с того момента, когда были произведены последняя выгрузка с барж и расчёт, и Вяземский рассказал, что у Сергея Серебрянникова и его супруги Надежды родилась дочь, назвали Полиной, и предстоят крестины, а они с Наташей через неделю венчаются, и оба этих события будут праздновать одновременно.

– Я уже хотел идти разыскивать тебя, но видишь, как удачно получилось, фляжка тебя и привела, так что в субботу в Иверской в десять утра. Я уже и приглашение приготовил, хотел отнести. И… для тебя будет сюрприз!

– Какой? – удивился Сорокин.

– А коли не явишься, так и не узнаешь!

Новости были захватывающие, но Сорокин слушал и мучился, ему надо было радоваться за своих товарищей, и он радовался и тут же переживал, найдёт ли фляжку. Сюрприз, рождение ребенка, венчание друга! Конечно, он был рад их счастью и ждал сюрприза, но у него появилась и своя радость, и в этот момент она вся сконцентрировалась на таком обыденном и незатейливом предмете, как фляжка из-под виски. Его слегка потряхивало от сосущего чувства страха, если он её вдруг не найдёт.

– А как ты? Как ты устроился после этого дурацкого пожара? – спросил Георгий. – Или поджога?

Михаил Капитонович стал рассказывать о работе в полиции, о деле Григорьевой, телеграммах от Элеоноры и о том, что сейчас он едет для допроса. В какой-то момент рассказа Вяземский толкнул его локтем и кивнул на извозчика. Михаил Капитонович по инерции глянул, но только увидел, как извозчик взмахнул кнутом.

Вяземскому надо было в контору Скидельского на Больничной, и, не доезжая до адреса, где находился кабинет Серебрянникова, они простились, и Вяземский сошел.

Фляжка нашлась. Глафира держала в ней спирт. У Михаила Капитоновича отлегло на душе, он готов был обнять и расцеловать Глафиру, а Серебрянникова не оказалось на месте, и Михаилу Капитоновичу некого было поздравить с рождением ребёнка.

«Чёрт! – радовался Сорокин. – Так! Придётся ведь… – Он спускался по лестнице и думал. – Надо покупать подарки новорождённой и венчающимся!» Это оказалось для него серьёзным вопросом, потому что в своей жизни он никогда ничего такого не покупал. И вдруг в голову пришла спасительная мысль: «Надо встретиться с Суламанидзе! Вяземский пригласил его шафером! Вместе мы что-нибудь придумаем!» Придерживая фляжку в кармане пальто, он выскочил из подъезда на улицу и с удивлением увидел, что чуть впереди стоит пролётка, на которой он только что подъехал к кабинету Серебрянникова и на козлах сидит тот же извозчик и курит.

– Что, братец, не меня ли ты ждешь?

– Садись, барин! Куда дальше-то?

«Как всё удачно! – подумал Михаил Капитонович. – Часа ещё не прошло, это точно, а я кругом успел!»

Отделение полиции располагалось в левом крыле железнодорожного вокзала. Иванов сидел за столом, лицом к двери и спиной к двери сидела женщина в спущенном с головы платке.

– А вот и уважаемый Михаил Капитонович, вы прямо точны, как кремлевские куранты работы мастера Кристо фера Галовея, – сказал Иванов. – Садитесь, будете писать протокол!

Сорокин сел рядом со следователем и посмотрел на женщину. Она была молодая, лет двадцати – двадцати двух, одетая бедно, но аккуратно, с гладко зачёсанными светлыми, кудрявыми на висках волосами, по-казачьи забранными на затылке в маленький кружевной чехол. Платок лежал на покойных плечах, и от всей её фигуры и поразительно красивого лица исходило спокойствие.

– Дора Михайловна Чурикова, – представил её Иванов и подсунул Сорокину исписанный лист бумаги. – Тут я уже написал её год, место рождения, происхождение, вероисповедание и так далее. Мы только начали… дальше пишите вы! Приступим! Как вы оказались в Харбине? – обратился он к женщине.

– Со всеми пришла, как оголодала… – Откуда?

– Из Благовещенска… – В каком году?

– А на запрошлое Рождество Христово, как лёд на Амуре покрепчал…

– Пишите, Михаил Капитонович… В ноябре?.. Декабре? – Иванов обратился к женщине.

– А как раз посерёдке Рождественского поста, как Святой Никола кончался…

– В середине декабря 1921 года. Успеваете?

Михаил Капитонович кивнул, ему очень хотелось посмотреть на красивую женщину, но надо было записывать без торопливости и помарок, сразу набело.

– Чем занимались в Благовещенске?

– С тятькой, мамкой жила, пока не убили, а уж потом… – Женщина махнула рукой и отвернулась.

– Так чем «уж потом»? – переспросил Иванов.

– Известно чем! Мужчинов-то много объявилось, военных, и все – кто при деньгах, кто при золоте…

– Проституцией! Пишите, Михаил Капитонович, занималась проституцией! Успеваете?

Сорокин кивнул, и ему ещё сильнее захотелось посмотреть на Дору Чурикову.

– В Китае чем занимаетесь? Где жили в Китае до Харбина?

– В Сахаляне…

– Чем занимались? Тоже проституцией? – Не, горничной была… – Где?

– В гостинице «Сибирь»… – Только горничной?

– Полюбовницей была у атамана… – Как фамилия атамана? – Лычев Сергей Афанасьич… – Дальше!

– А как выгнал он меня, то есть рассталися мы, так сюды переехала и тоже в горничные устроилася…

– Сразу в «Модерн», без рекомендации? И взяли?

– Да, тольки в коридорные, потом уже в комнатные! А рекомендации были, как же без них?

– Кто рекомендовал?

Вопросы, которые задавал Иванов, казались Сорокину лишними, но он писал, успевая изредка глянуть на Дору Михайловну.

– Лычев с рук на руки передал тутошнему полицейскому, своему знакомцу, хоть и удалил от себя, а всё ж позаботился…

– Как зовут полицейского?

– Прозвища не знаю, по имени – Иван Николаич, тольки я его видала разок, а так записали на работу, сказали, мети да мой… и боле ничего…

– Как попали к Элеоноре Боули?

– Оне сказывали, што им отдельная горничная нужна, в комнаты, ну и начальство меня к ей отпустило, всё по добру…

– Когда это было? Когда вы перешли из коридорной в комнатные к госпоже Боули?

– А в прошлом годе, вот как раз как щас… – Сколько у неё проработали? – До летнего мясоеда… – В мае, в июне?

Дора задумалась.

– Уж и не помню… Как яблоня отцвела… – Пишите, в мае. Почему она вас уволила?

Дора снова задумалась.

– Не сказывали оне, тольки думаю, им грамотная была нужна, не как я, оне по-русски лопотали, но не шибко, я не всегда и уразуметь-то могла, чего оне желают…

– А может, ты гордая была, прислуживать-то, а, казачка?

– Да не! Куда нам с голодухи, уж чего-чего, а это было… память-то… куды деть?

Сорокин писал и слушал Дору Чурикову и поражался спокойствию и достоинству, с которым она отвечала на вопросы. – А что дальше?

– Дальше худо было, отовсюду выгнали – и с «Модерну», и с коридорных, вот и подалася куда глаза глядят, вона сколько люду всякого понаехало, разве ж работа на всех найдется?..

– И что? На панель?

– Куда?

– На панель… в смысле снова в проститутки?

Чурикова склонила голову и взялась за концы платка.

– И кто у вас хороводит?

Дора подняла глаза. Она смотрела уверенно.

– Митька-солдат!

– А не Ванька? – спросил Иванов и глянул на Сорокина. – Фамилия Митьки?

– Про Ваньку не слыхала, а про Митьку – он и есть Митька, по прозвищу Плющ!

– А чем он кроме этого занимается? Не кучер ли?

– Ныньче кучер, а ране носильщиком был. Я с ним в гостинице и познакомилася, тама он тоже носильщиком был!

– Ты не хворая?

– Не хворая, – спокойно ответила Дора. – Не чую я в себе никакой хвори.

– Ладно, Дора, отдохни пока! – сказал Иванов и обратился к Михаилу Капитоновичу: – Идемте покурим! А тебе, Дора Михайловна, может, чего принести? Ситро, колбасы, ситного? Ты не стесняйся, ты же сама пришла, и вины я пока на тебе не вижу! Ну?

Дора опустила глаза.

– А говоришь, не гордая! – с напускной миной вымолвил Иванов, и они вышли в коридор. Иванов подозвал дежурившего у двери полицейского, дал ему деньги и что-то сказал по-китайски. Полицейский ушёл, и они закурили.

– Ну, как вам эта красавица? Правда, ведь?

Сорокин кивнул.

– Надо её отсюда забирать!

– Почему?

– Железная дорога – не наша юрисдикция!

Сорокин удивился.

– Наша юрисдикция – город в его пределах, а раньше была в пределах полосы отчуждения, запомните это, чтобы когда-нибудь дров не наломать!

Сорокин сделал вид, что понял.

Вернулся полицейский с бумажным кульком. Иванов кивнул ему на дверь, и полицейский зашёл туда, а когда вышел, Иванов снова сказал ему что-то по-китайски. Полицейский ушёл.

– Я послал его в тюрьму за каретой и охраной.

Докурив, они вошли в комнату, Дора Михайловна глянула в их сторону, дожевала кусок, запила; недоеденное аккуратно завернула в бумагу и сверток отодвинула на угол стола.

– Закусывайте, Дора Михайловна, закусывайте! Нам с Михаилом Капитоновичем надо посмотреть протокол, и не обращайте на нас внимания.

– Благодарствуйте, сыта, – с достоинством ответила Дора и сложила руки на коленях.

Иванов увидел это и положил перед собой протокол.

– Хорошо! Где вы сейчас проживаете?

Дора ответила, последовал следующий вопрос, Дора отвечала спокойно, степенно, внятно, вопрос следовал за вопросом, и Сорокин только-только успевал писать. Протокола уже набралось листов шесть.

– Вы курите? – спросил Иванов Дору, та кивнула. – Кури́те! А мы с Михаилом Капитоновичем выйдем!

Они вышли. У двери стоял другой полицейский.

– А тот ещё не возвращался? – спросил его Иванов.

– Никак нет, ваше благородие! – ответил полицейский по-русски, однако по виду он был один в один – китаец.

– Что-то долго! – сказал Иванов и пригласил Сорокина отойти несколько шагов в сторону.

– Бурят-агинец, – тихо сказал он и кивнул в сторону полицейского. – Из Забайкальского казачьего войска, только вот не захотел дальше служить у Семёнова. А как у вас впечатление от этой…

– Думаю, она говорит правду…

– Вы только на неё особо не засматривайтесь! Понимаю – красавица… вы сами-то… не монашествуете?.. – Иванов не договорил.

Сорокин смущённо потупился.

– Понимаю, но это ваше приватное дело!

Сорокин промолчал.

– Тут нужно большое внимание! Если я что-то упущу, вы подметите и запомните… – Иванов посмотрел на часы. – Что же карета-то не едет? Ладно, заканчиваем. Если что, сами довезём.

Они вернулись в кабинет, собрали бумаги, Иванов уложил их в папку и показал Доре на свёрток с едой.

– Забирай!

Дора молча кивнула и завязала еду в платок.

Они вышли на привокзальную площадь, уже стемнело, Иванов попросил Сорокина остаться с Чуриковой, а сам ушёл и через несколько минут вернулся в коляске. Они сели, и кучер стал выправлять в сторону переезда через железную дорогу. С Диагональной он сразу повернул направо на Участковую.

– А почему не по Китайской? – спросил его Иванов.

– А тама, барин, ремонт учинили, а тута справно доедем…

Иванов сидел справа от Чуриковой, Сорокин – напротив них, спиной к кучеру.

– Когда они успели с ремонтом? – спросил Иванов Сорокина, но тот только пожал плечами. – Ладно, пусть так!

– Домчим, барин, не извольте беспокоиться!

По дороге они молчали, Сорокин улыбался и через материю кармана гладил фляжку, Дора смотрела в сторону, Иванов курил. Участковая улица шла параллельно Китайской, она была такая же прямая и упиралась в городской сад, слева от которого через квартал была тюрьма. На ней только-только начали устанавливать столбы для проводки освещения. Кучер свернул налево и поехал вдоль ограды сада. Вдруг из-под ограды выскочили тени, Сорокина сильно толкнули в плечо, и он упал на мостовую. Он услышал, как кучер свистнул, и коляска умчалась. Ошеломлённый Сорокин стал подниматься, он сильно ушибся локтём о брусчатку и первое – сунул руку в карман. Фляжка была цела. Ничего не понимая, он шагнул к ограде и увидел, как чёрная тень ползёт по тротуару. Это был Иванов. Михаил Капитонович подбежал к нему и ухватил за руку.

– Что с вами, Илья Михайлович?

– Вторая ошибка… – проскрипел Иванов. Он попытался встать. – Чёрт, нога… – Давайте помогу!

– Помогите, голубчик, по-моему, меня пырнули…

Сорокин помог Иванову встать на ноги, и они доплелись до тюрьмы. В кабинете Иванов упал на стул, Сорокин стал помогать ему снимать пальто.

– Я сам… бегите в мертвецкую, там… давайте стариков… Видите?.. Хотели в печень… попали в бедро… не мешкайте, голубчик… пусть старики чего-нибудь прихватят!

Через несколько минут Моня катил каталку, а Ноня на ходу сдирал с лежавшего на ней Иванова одежду.

– Эк вас, Илья Михалыч… а кровищи-та! – бормотал Ноня.

В мертвецкой на большом столе они раздели Иванова и начали зашивать рану.

– Ничё, Илья Михайлович, потерпите, ща ещё спирту… и последний стежок… ничё страшного, только одёжу всю попортили… – бормотал Ноня.

– Отстираем и дырки зашьём, – вторил ему Моня, – будет как новая.

Сорокин смотрел и внутренне содрогался: «А чего же меня не пырнули, а только толкнули…»

– Илья Михайлович, вы как? – спросил он следователя.

Иванов был в сознании и даже казался бодрым.

– Ну что вы, скоторезы, скоро уже? Больно ведь! Что вам, Михал Капитоныч?

– Кажется, я знаю, кто это!

Третья ошибка следователя Иванова

Через две недели Иванов начал ходить. Помог Серёжа Серебрянников. На следующий день после происшествия, по просьбе Сорокина, он осмотрел рану, похвалил Моню и Ноню и прописал лекарства. Моня и Ноня отстирали и отгладили одежду, и сегодня Иванов сидел в кабинете. Они уже много раз обсудили то, что произошло.

– Самое главное – притом, что мы всё знаем, – нет никаких зацепок, кроме Доры, но она уже, скорее всего, в проруби и плывёт по Сунгари в сторону России, куда, кстати, не собиралась. И сопровождают её сомы и всякая другая трупоядная рыбёха! А этот ваш Митька, Плющ-овощ, Огурцов… не промах мужичок-то, если вы правы в ваших предположениях!.. Вот где солдатский фронтовой опыт пригодился… только вот промахнулся он! Явно хотел в печень, а вас пожалел, а? И не убил, и поджёг понарошку! Чувство он к вам имеет какое, так, что ли?

Сорокин и сам думал об этом всё время.

– Не могу ответить! Думаю только, что сыграло роль то, что мы за полтора месяца, пока ехали, ни я, ни полковник ни разу никого не ударили, в смысле – по морде.

– А что за полковник?

– Полковник Адельберг.

– Александр Петрович?

– Да, а вы его знаете?

– Лично незнаком, но видел на одном собрании, и он прошёл по отчетам нотариата… откупил вторую половину дома, где живёт. У прежнего хозяина. До войны они занимал весь дом, а потом жена продала половину, видимо, деньги были нужны… «Хорошо, – подумал про себя Сорокин. – Значит, чехи его не расстреляли, а Огурцов зря бегал вокруг станции… А ведь знал, стервец, уверен, что он всё знал! Наверное, со мной, поручиком, ему было свободнее творить свои дела, чем с полковником!»

– А вы не виделись?

– С Адельбергом? Нет, я и не разыскивал его… – Он недавно установил дома телефон, хотите?..

– Нет! – твёрдо сказал Сорокин и подумал: «Я же его бросил!»

– И на собрания вы не ходите! Знаете, сколько тут проходит разных собраний: монархисты, легитимисты, даже мушкетёры появились, защитники Её Величества, – Иванов хмыкнул, – или Его Величества.

Сорокин смущённо молчал. Он много слышал о том, что осевшие в Харбине офицеры и другие эмигранты образовали во множестве политические организации и даже партии, ему хотелось прийти, послушать, но он не понимал, что с этим делать дальше, и поэтому не решался.

– Вы о чём думаете, Михаил Капитонович?

– Да так… Я рад, что у Александра Петровича всё сложилось хорошо!

– Да, не частый случай: и сам вернулся, и жена дождалась, и мальчишка подрос…

Михаил Капитонович улыбнулся.

– Александр Петрович рассказывал, что ни разу не видел сына, он родился…

– И он уверен, что это его сын? – саркастически ухмыльнулся Иванов.

Сорокин обиделся:

– Он – уверен!

– Ну ладно, ладно! Будем считать, что у вашего Александра Петровича действительно всё хорошо! Не частый случай! – повторил Иванов и вдруг спросил: – А кстати, как вы отпраздновали… в прошлую субботу?

Сорокин опять улыбнулся, воспоминания о венчании Георгия Вяземского и Натальи Румянцевой, крестинах новорождённой Полины Сергеевны Серебрянниковой теплом отозвались в его душе. И каков был сюрприз? Во-первых, Давид Суламанидзе был не только шафером, а, конечно, тамадой, и ещё – он готовил стол. Сорокин уже не помнил, как назывались блюда, но всё было «изюмительно» вкусно! Это слово Суламанидзе так и произносил, и гости про себя стали называть его «наш Изюмчик». Сюрприз же заключался в том, что на один день приехал Штин. Крепкий, загоревший и слегка пьяный. Он успел съездить в магазин и приодеться и предстал перед гостями просто красавцем. За столом они говорили, Сорокин рассказал Штину о своих приключениях у Гвоздецкого и с замиранием сердца сообщил о том, что Гвоздецкий покончил с собой. Он ждал любой реакции от Штина, но только не такой: тот помрачнел и сказал, что это очень плохо, когда такие офицеры так кончают: «Вот что значит заниматься не своим делом!» Его мнение поразительно сошлось с мнением следователя Иванова. Сказав это, Штин немного подумал и добавил: «Мыслю, что господин Гвоздецкий застрелился не сам по себе!» Сорокин удивился. Штин задумчиво и внимательно смотрел в глаза: «Гвоздецкий был очень сильный и целеустремлённый человек. Он не мог просто так взять и разувериться, да ещё и наложить на себя руки. Кто-то ему помог! Есть тут для этого какая-то сила, мы тут не одни!» От этих слов у Михаила Капитоновича испортилось настроение, и в голову пришла мысль, что сам он живёт как-то не так, что он просто плывёт по течению вместо того, чтобы… Но Штин его успокоил: «А что вы, Миша, можете поделать? Не горюйте! Главное – живите, раз Господь дал нам жизнь! Мог и отобрать!» Ещё одному сюрпризу порадовались и Вяземский, и Суламанидзе, и Сорокин: вместе со Штином приехал совершенно неузнаваемый Одинцов. Все помнили шустрого, худенького крестьянского мальчишку в болтавшейся униформе и хлюпающих сапогах, а Одинцов пополнел, набриалинил пробор и отпустил щёгольские усики с закрученными, подвитыми кончиками. Рядом со Штином Одинцов был тем же исполнительным денщиком, но когда отдалялся – ходил гоголем.

Очень даже было смешно.

Иванов побарабанил пальцами по столу.

– Что будем делать, если это действительно ваш знакомец, Митька Плющ, он же Дмитрий Огурцов, Михайлов сын?

Сорокин не успел ответить, потому что в кабинет стремительно, как и в прошлый раз, вошёл Ли Чуньминь. Сорокин встал.

– Итак, господа, я добился, чтобы во всех управлениях городской полиции установили телефонные аппараты, – сказал он, опустив приветствия и поклоны. – Как вы себя чувствуете? – обратился он к Иванову.

– Спасибо, вполне терпимо! – Иванов сказал это спокойно, без ставших привычными для Сорокина, когда тот разговаривал с начальниками, суетливых кривляний.

– Вот и хорошо! – отреагировал Ли Чуньминь. – Есть новость, господа! Нашли труп полицейского, которого вы посылали тогда за каретой, он задушен.

– А где нашли?

– Рядом с переездом через железную дорогу, недалеко от Мостовой улицы. Разгребли насыпь и зарыли. Собаки раскопали.

– Заблагоухал!

– Как? – спросил Ли Чуньминь.

– Заблагоухал! Дал запах, то есть начал гнить!

– А почему – за-бла-го-у-хал? – Слово для блестяще говорившего по-русски китайца оказалось непонятным. – Разве это не про цветы или хорошие женские духи?!

– Так говорят, когда покойничек прокис и начинает вонять…

– Странный ваш русский язык!.. – задумчиво произнес Ли Чуньминь.

– Да и ваш не лучше, по-русски – дурак, а на вашем «черепашье яйцо»! Какая связь?

– Зато у нас нет этого ужасного русского мата, – произнёс Ли Чуньминь, с интересом уставился на Иванова, а потом вздохнул и махнул рукой. – Хотя нет, уже есть!

– Та ма́ди? – спросил Иванов и глянул в сторону Сорокина. – По-нашему «твою мать»!

Сорокин не знал, как реагировать, только в голову откуда-то пришло: «И русский мат – бессмысленный и беспощадный!»

– А когда его нашли, господин Ли Чуньминь? И где он сейчас?

– Вчера! И пока – там, где нашли… – Можно привезти его сюда, в тюрьму?

– Зачем?

– Пусть его посмотрят в мертвецкой наши дедушки Моня и Ноня, они наверняка что-нибудь расскажут!

– Хорошо, я распоряжусь.

Когда Ли Чуньминь ушёл, Иванов закурил, попытался встать, закряхтел и сел. Сорокин хотел ему помочь, но Иванов замахал руками:

– Что вы, голубчик, не первая рана, а может быть, и не последняя. Такая у нас работа. – Он кивнул в сторону двери: – Как вам?

– Ли Чуньминь? – спросил Михаил Капитонович.

– Ну а кто же? До революции здесь первые должности занимали русские, так было по договору. Сейчас пришли китайцы, но редко кто из них может изъясниться на русском языке. Это создаёт определённые сложности, особенно когда начальник проявляет излишнее рвение. А с ним всё просто отлично, он всё понимает и вообще человек дельный! Хотя я вам об этом уже говорил!

– А сколько вы знаете языков? – Сорокин давно хотел об этом спросить.

– Три! Два! Родной идиш и немного китайский, русский не в счёт.

– А на родном есть с кем поговорить?

– Шутить изволите! Знаете, сколько здесь евреев? Я думаю, в процентном отношении не меньше, чем в России, почти Одесса!

– И что?

– Слишком всё сложно, Миша! – Иванов вздохнул. – Евреи народ, который всех к себе настойчиво ма́нит, независимо – еврейка ли твоя мать и хочешь ли ты быть иудеем? Главное, чтобы был умным! А вот отпускают с трудом. Стоит только разговориться с ребе, и начнут приглашать в собрания, заглядывать в глаза, а потом что-нибудь попросят, и поди откажи, даже если по закону!

– И что будет?

– Ничего! Только вы на следующий день ощутите на себе такую ненависть и презрение, что будете чувствовать её всю жизнь, хотя о ней вам никто не скажет! А я хочу быть свободным! Как англичане! Понятно? Сорокин пожал плечами.

– Как бы вам объяснить…

Иванов закряхтел, через силу встал и, опираясь о стол и стены, стал медленно ходить по кабинету.

– Я революционер! Только, в отличие от еврейских революционеров, я хотел счастья не только для евреев, а для всех в этой стране! – Он показал рукой на север. – Я ненавидел отца, простите, я его очень любил, но ненавидел, когда он суетился и хлопал себя руками, как птица крыльями, и лебезил перед полицейским, который просто так, без дела, заходил в нашу табачную лавку погреться. А потом его же материл, если рядом не было мамочки. А знаете, как бы вас называла моя мама, если бы увидела нас вместе? Она называла бы вас – «сы́начка», – несмотря на ваше дворянское происхождение…

– Я не дворянин, – сказал Сорокин.

– А кто?

– Сын хлеботорговца…

– Ну, тогда вы бы не обиделись! Она так называла и меня, и всех моих друзей-революционеров. Как уроженка Одессы, она старалась нас чем-нибудь накормить, вкусненьким, она так и говорила – «вкусьненьким», с двумя мягкими знаками… – Вы родились в Одессе?

– Нет, я родился в Петербурге. Мама оттуда. Одесса была раем для евреев, лучше, чем Варшава, Львов и Вильно. Мой папа, Моисей Розенталь, нашёл… ему нашли её там!

– Почему? – Сорокин перебил Иванова, он этого не хотел, боялся, что тот остановится, всё, что Иванов рассказывал, было ужасно интересно. Он никогда ничего такого не слышал, кроме того, что Россию продали евреи и большевики.

– Что почему? – Иванов остановился. – Почему мой папа нашёл маму или почему Одесса рай для евреев?

– Почему Одесса рай для евреев?

– Потому, голубчик, что построил Одессу француз граф де Ришелье, внучатый племянник того самого Ришелье, помните? Три мушкетёра?

Сорокин кивнул.

– …а сделали Одессу евреи! Вам интересно?

Сорокин снова кивнул.

– Ришелье доказал императору Александру Первому, что Одесса должна быть свободным торговым городом, а еврейские контрабандисты сделали этот город баснословно богатым и сами сделались богатыми: табак из Турции, оливковое масло из Греции, финики из Каира, парча и тафта из Персии, померанцы из Марокко, вина из Испании и Италии, и всё это, заметьте, – якобы из Парижа! Ха-ха! А самыми богатыми людьми сделались полицейские! И никаких, боже упаси, я имею в виду евреев, талантливых музыкантов и математиков, это всё потом. Потом их дети сделались глазными врачами и адвокатами, пианистами и скрипачами! И революционерами! Папа ненавидел моих друзей, он знал, как старый мудрый еврей, что эта дружба с секретами добром не кончится. А я бес из Достоевского! Читали?

Сорокин помотал головой.

– Не успели! Но ничего, если и не прочитаете, так ещё насмотритесь! И он оказался прав – мы подготовили это землетрясение… – Иванов постучал папиросой о стол и сунул её в рот. – Мои родители похожи на родителей Аркадия Базарова, только вот не пришлось им ходить на мою могилку… Они похоронили меня, как только меня отправили в ссылку… Представляете, где Петербург и где Охотск? Столько нет бумаги склеить карту, и в комнате для неё не будет места, надо ломать стену… И когда они себе это представили – они умерли, и теперь я не могу сходить на их могилку…

Сорокин слушал, молчал и мысленно представил своих родителей, от которых и могилы не осталось.

– Поэтому я не хожу ни в какие собрания: ни еврейские, ни революционные… И вам не советую! Я хочу быть свободным, как англичанин, и завидую вам, что вы знаете английский язык – это основа свободы и осознания себя хозяином метрополии… Им наплевать на другие языки, и на всех им наплевать! Это их императив! Они свободны, как никто! За это я их не люблю!

Сорокин удивлённо вскинул на Иванова глаза, в его словах было противоречие. Иванов это увидел и хотел что-то сказать, но в этот момент заскрипела дверь, и в кабинет просунулось лицо Мони. Или Нони.

– Привезли! – сказал тот и начал исчезать.

– Тьфу, чёрт из преисподней! – вздрогнул и выругался Иванов. – Идёмте!

Моня и Ноня по стойке «смирно» стояли перед столом, на котором лежал раздетый труп полицейского.

– Его задавили аккурат десять дней назад. Вот! – Они расступились и со спины на живот перевернули покрытого пятнами и сильно смердевшего полицейского. – Почти не видать, но вот она – полоска и синяк! – сказал один, а другой его поправил. – Черняк!

На побуревшей шее полоска была еле видна, а чёрное пятно под затылком ещё было различимо.

– Так же, как тех! – сказали они.

– Ясно! – резюмировал Иванов. – Пойдёмте!

В кабинете Иванов сказал:

– Картина ясна, только нет ничего, кроме трупов и телеграмм госпожи Боули, чтобы приобщить к делу в качестве доказательств. Поэтому теперь надо две вещи: нужны показания кучеро́в о том, что случилось за последние две-три недели на извозе, а тут, кроме Нечаева, нам никто не поможет и… – Иванов помолчал. – Брать Митьку Плюща, он же Огурцов! Но для начала его надо найти!

Из разговора с генералом Нечаевым, которого Иванов пригласил на конспиративную квартиру, чтобы всё было тайно и не повторить ошибок, стало известно, что кучера́ Нечаева сторонились.

– Я не их! – Нечаев был серьёзен. – Ко мне ла́стятся два или три с грузового извоза из солдат, которые не забыли, что я генерал, но остальные, те, кто вас интересует, и их сторо́нятся.

– Константин Петрович, а вы не слышали, что у кучеро́в есть своя харчевня, где-то недалеко от вокзала, на путях?..

– Слышал, знаю, где находится, там и мои други, о которых я только что сказал, столуются, но мне туда незачем. Харч у меня свой, дел я со всей этой братией не вожу, а войди я туда, так сразу все и замолчат. Я для них чужой. Нарисовать? – спросил Нечаев.

Иванов пододвинул чистый лист бумаги, через минуту Нечаев передал лист обратно, на нём с военной аккуратностью был изображён план вокзала, путей и обозначено место, где располагалась харчевня.

– Я их разговоров не слушаю, если хотите, могу спросить об этом моих, тех… Только надо как-то правильно сформулировать вопрос…

– Не исчезли ли без объяснения причин какие-нибудь извозчики? За последние… – Иванов подумал, – две недели.

– Две, не больше?

– Не больше! Те, которые исчезли или сами ушли раньше, скорее всего, не могут иметь отношение к делу – ушли и ушли. Я считаю срок – с момента убийства китайского полицейского, а это было десять дней назад.

– Когда вам нужны эти сведения?

– Уже нужны, Константин Петрович, уже, но вам тоже необходимо время, чтобы поговорить…

– Я думаю, что за предстоящие два дня я этих увижу. Давайте – дня через три! Где?

– Да здесь же! Когда вам удобно, в котором часу? – Можно как сейчас!

Элеонора развернула бланк телеграммы. В ней М. Сорокин просил сообщить, куда бы ей было удобно, чтобы он писал.

«А зачем? – подумала Элеонора и плотно закуталась в плед. – М. Сорокин. Хотя конечно! Пусть расскажет, как здоровье, как себя чувствует, какие у него планы… на жизнь!» – Нора! – услышала она снизу.

– Да, Джуди!

– Иди посмотри!

Элеонора скинула с плеч слишком большой, для того чтобы идти по узкой лестнице со второго этажа на первый, плед.

«Чёртовы англичане, – с досадой подумала она, – что за обычай не топить в спальне. Как холодно!»

– Иду, Джуди! – Она поёжилась, в России всегда топили весь дом, как бы мал или велик он ни был.

Она спустилась и вошла в комнату матери. Та стояла посередине и смотрела то в одно зеркало между окон, то в другое у комода.

– Как ты находишь?

Элеонора остановилась и стала осматривать мать в новом платье, привезённом из Китая, тёмно-зелёном, из панбархата, оно сидело идеально.

– По-моему, очень хорошо! Повернись! – попросила она и зашла со стороны, так чтобы посмотреть в свете из окон: света было мало, за окнами были уже почти сумерки.

– Подожди, я включу электричество.

Большая хрустальная люстра с шестью лампами осветила комнату.

– Повернись!

Джуди повернулась к ней боком, потом спиной.

«Хороша! – смотрела и думала Элеонора. – Пятьдесят пять лет, а фигура как у статуэтки!» – Туфли?

Джуди сделала маленький шажок, платье было до пола и узкое, и дотянулась до комода, на котором стояли три обувные коробки.

– Я хочу надеть вот эти, у них не слишком высокий каблук…

– Болят?..

– Да, особенно в этот сезон…

– Чёрные лаковые… – резюмировала Элеонора, осматривая туфли. – И сумочка под них у тебя, по-моему, есть!..

– Да, принеси из гардеробной…

Элеонора вышла из комнаты. Она зашла в гардеробную и стала осматривать полки. У её матери была большая коллекция очень красивых и дорогих сумочек: театральные и побольше, бархатные, кожаные, летние из соломки, шёлковые ридикюли, сумки для пикников на длинных ручках, дорожные кофры и несессеры. Элеонора взяла чёрную лаковую сумочку, которую просила мать, и прихватила ещё две бархатные: чёрную и тёмно-коричневую: «На всякий случай!» Она вернулась и разложила всё на кровати.

– Попробуй вот эту! – Она сунула под локоть Джуди коричневую бархатную сумочку и отошла на шаг. – А к ней подходящие туфли есть?

– Есть, и сумочка и туфли, они, – Джуди показала в сторону гардеробной, – стоят слева на самом верху.

Элеонора снова сходила в гардеробную, принесла туфли и поставила их на пол. Джуди подбирала украшения.

– Мама, а ты не хочешь попробовать ту брошь, которую я тебе привезла?

– С драконами? А они не кусаются?

Элеонора улыбнулась:

– Давай примерим!

Джуди смотрела в зеркало у комода.

– По-моему, тут бы к месту… какой-нибудь поясок, не находишь?

– Нет, мама, вот! – сказала Элеонора, зашла ей за спину и стянула на талии платье. – Это совсем другой фасон.

Джуди придирчиво разглядывала себя в зеркала: она была высокая, стройная, с по-индийски гладко, на прямой пробор зачёсанными чёрными, блестящими волосами, уложенными на затылке в тяжёлый узел.

– Видишь, как китайский стиль подчёркивает твою стройность, – сказала Элеонора, – а поясок всё перечеркнёт, прямо поперёк… У китаянок тоже маленькие груди. Давай брошь!

Она взяла брошь и приложила её на платье чуть выше правой груди.

– Да, ты права! – Джуди смотрела на себя. – У меня была большая грудь, только когда я тебя кормила, я так страдала!

– Из-за чего? Из-за того, что она была большая?

– Нет, я этому как раз радовалась! А потом она снова стала маленькая, как у твоих китаянок!

Элеонора стояла у Джуди за спиной, и они с улыбкой смотрели друг на друга.

– Ну вот! Хватит! Ты знаешь, как я не люблю эти примерки… А сверху я накину норковый палантин, наверное, не замерзну. Тут же недалеко? А что ты наденешь? Приём в твою честь!

Элеонора поднялась в спальню и выбрала скромный тёмный бордовый, почти чёрный костюм и туфли. До приёма оставалось ещё полчаса. Она накинула на плечи плед и встала к бюро.

«Надо написать ему, – подумала она. – Только куда?» На телеграмме стоял адрес харбинской полиции: «Нет, туда не хочу. Дам телеграмму Ива́нову, он его найдёт!»

Приём был в гостинице «Че́мберлен» на Ха́йдон-стрит. Джуди волновалась и торопила Нору, но та почему-то медлила.

Из редакции им подали к дому только что полученный из Америки «форд» с полностью закрытым и отапливаемым салоном. Для Элеоноры это была новинка, и она радовалась за мать, которая оделась так легкомысленно.

– Мы опаздываем, это неудобно, – ворчала Джуди и куталась в палантин.

Они опаздывали всего на пятнадцать минут. Элеонора это делала намеренно, и, когда они вошли в небольшой банкетный зал, её расчёт оправдался. Гости, все или большинство, были уже в сборе: осанистые мужчины в смокингах стояли с хрустальными стаканами; дамы – их супруги в платьях для коктейля – сидели на диванах; были ещё корреспонденты, несколько человек, вернувшиеся в Лондон из заграничных командировок, и среди них – три молодые журналистки, которые готовились в зарубежные редакции в европейские страны. Когда Элеонора и Джуди вошли, гости уже слегка натерпелись и выпили и встретили вошедших аплодисментами. Элеонора шепнула матери: «А если бы приехали раньше, тогда мы встречали бы аплодисментами тех, кто приехал после нас!» Джуди глянула на неё, блеснула глазами и едва приметно кивнула. Элеонора уехала в Россию в конце шестнадцатого года и приехала в конце двадцать третьего, то есть она отсутствовала семь лет. После приезда она уже бывала в редакции и почти никого не узнавала: появились новые лица, а прежние постарели и несколько стёрлись. На приёме всё встало на свои места: администрация была одета официально, включая жён; журналисты – влияние Великой войны – вольно, в обычные костюмы, фотограф пришёл в бриджах для гольфа, молодые журналистки, все как одна, проигнорировали платья для коктейля и оделись, как Элеонора, в скромные костюмы полувоенного покроя – жакеты с накладными карманами и юбки, в основном тёмных тонов. В смысле внешнего вида мать оказалась в кругу старых жён, а Элеонора – среди профессионалов и молодёжи. Это не осталось не замеченным.

«Ничего, – внутренне радуясь, подумала она, – коктейльным платьям я подарю Джуди!»

– Дамы и господа! – Распорядитель приёма, он же представитель владельца газеты, отдал стакан официанту и слегка поклонился. – Прошу поприветствовать нашу звезду, нашего бессменного на протяжении семи лет корреспондента в России…

«В двух Россиях!» – про себя поправила его Элеонора.

– …нашего солдата, прошедшего огни и воды двух русских революций…

«И Гражданской войны!» – мысленно добавила Элеонора.

– …бесстрашную Элеонору Боули! – Он повернулся и стал аплодировать. – Добро пожаловать домой!

Всё, что происходило дальше, было обычно и довольно скучно. Официальные речи, слава Всевышнему, быстро закончились, и гости расселись за большие круглые столы. Элеонору и Джуди посадили вместе с распорядителем. Гости вставали и говорили с маленькой эстрады, Элеонора сидела и ловила на себе взгляды молодых журналисток. Ей хотелось к ним.

На эстраду поднялся шеф политического отдела.

– Дорогая Элеонора, я могу попросить вас выйти сюда?

Элеонора вышла на эстраду, и шеф обратился к ней:

– Ни для кого из нас не секрет, что вы пишете книгу о тех семи годах, которые провели в России…

– Как она будет называться? – вдруг раздался мужской голос, и шеф редакции сделал полшага назад, как бы оставляя Элеонору наедине с залом.

– Я думаю, что книга будет называться «Перелом», – ответила Элеонора.

– Почему? – спросил тот же голос.

«Однако у меня берут интервью!» – подумала Элеонора и ответила:

– Это просто – я приехала в одну страну, а уехала из другой.

– Как вы относитесь к Ленину и Троцкому?

«Да, это блиц-интервью!» – подумала она.

– Сейчас пик перемен! Думаю, скоро им на смену придут другие лидеры…

– Как вы думаете, какое воздействие победа русских пролетариев может оказать на рабочих в других европейских странах?

Элеонора наконец разглядела того, кто задавал вопросы. Это был молодой мужчина, который сидел вместе с журналистками.

– Уже оказала, я думаю, что – разрушающее. Я думаю, что после победы русских рабочих рабочие других стран захотят своих побед…

– Вы… – начал вопрос журналист, но Элеонора перехватила инициативу:

– Об этом я и хочу написать!

Стоявший за её спиной шеф, её прямой начальник, стал аплодировать.

– Господа, – объявил он, – не пытайтесь украсть у нашей героини интригу будущей книги, и будем к ней снисходительны. – Он подхватил Элеонору под локоть, и они спустились с эстрады. Элеонора кокетливо помахала рукой любознательному молодому человеку.

– Мы с вами продолжим, мисс Боули? – спросил он и тоже помахал ей рукой.

Когда вернулись за стол, шеф наклонился и прошептал:

– Это Сэм Миллз, он два месяца назад вернулся из Германии, из Мюнхена.

– Ну, тогда понятно! А в его честь тоже был приём? – спросила Элеонора и с любопытством посмотрела на шефа.

Тот рассмеялся:

– Нет, и скорее всего, не будет!

– Мало материалов?

– Нет! Слишком много и с очень левых позиций, мы зовём его Красный Сэм!

После нескольких тостов и перемен блюд гости стали меняться местами, подсаживаться друг к другу, Джуди нашла себе собеседниц, и Элеонора почувствовала себя свободной. К ней стали подходить молодые журналистки, они представлялись и задавали одни и те же вопросы: «Каково там было женщине?», «Собираетесь ли вы вернуться в Россию?», «Когда будет готова книга?», «Надо ли знать язык страны, в которой собираешься работать?». Они были смешные. Элеонора удовлетворила их любознательность, ей стало понятно, что их пригласили, чтобы они посмотрели на неё – она была живым примером. Она была с ними обходительна и снисходительна, потому что ещё не забыла, что сама была такой же всего лишь семь лет назад.

– Нам надо встретиться! – вдруг она услышала из-за спины. – А сегодня я вас провожу!

Она обернулась, рядом, наклонившись к её плечу, стоял Сэмьюэль Миллз.

– Без всяких сомнений! Но сегодня я с матерью! – ответила Элеонора, улыбнулась и подумала: «Нахал!» – И ещё подумала: «Надо Мише написать! Сорокину!»

Почти весь день Иванов и Сорокин просидели в полицейском управлении железной дороги. К задержанию Митьки Плюща готовились тщательно: планировалась целая облава.

На совещании председательствовал начальник управления генерал Вэнь Инси́н, присутствовал начальник земельного отдела Управления КВЖД Николай Львович Гондатти, вёл совещание Ли Чуньминь. После вступительного слова Ли Чуньминь предложил высказаться Иванову.

– Господа… – И Иванов очень коротко изложил фабулу дела. – В связи с этим могу предложить вам ряд наших, – он кивнул в сторону Сорокина, – соображений…

Соображения заключались в том, что к западу от Пристани южнее городского района Чэнхэ́ стихийно растёт новый жилой район, который в городе уже прозвали Нахаловка. Беженцы из России осваивали его без согласований с земельным отделом КВЖД и харбинским общественным управлением. В Нахаловке не было освещения, поэтому проводить облаву предлагалось днём.

– Все полицейские чины, – докладывал Иванов, – должны быть одеты в гражданское платье, мы будем вести себя как члены земельной комиссии КВЖД и харбинского городского общественного управления.

Вэнь Инсин, которому переводил его помощник Кэ Сэн, вопросительно посмотрел на Ли Чуньминя.

– Полицейские в дальнем оцеплении будут в форме и с оружием, – ответил ему Ли Чуньминь.

– А почему вы хромаете? – вдруг поинтересовался у Иванова Вэнь Инсин.

Иванов наклонил голову и поверх очков посмотрел на генерала:

– Разыгрался радикулит, ваше превосходительство!

– Господин Иванов скромничает… – вступился Ли Чуньминь. – Его ранили эти бандиты…

– И они же убили нашего полицейского… – задумчиво резюмировал генерал. – Этого просто так оставить нельзя.

– А какие официальные основания для такой проверки? – задал вопрос молчавший до этого начальник земельного отдела Управления КВЖД Гондатти.

– Самозахват земельных участков и незаконное строительство! Видите ли, уважаемый Николай Львович, в так называемой Нахаловке живут самые разные люди, в основном беженцы из России, поэтому там хаос, а поскольку нет уличного освещения, то идти туда с облавой ночью не имеет смысла, поэтому надо идти днём, вот мы с Михаилом Капитоновичем и придумали эту легенду, этот предлог…

– Это я понял в самом начале вашего доклада, и, с вашего позволения, господа, мы очень желаем воспользоваться этим предлогом и хотим тоже посмотреть, что там происходит…

– Вам туда нельзя! Туда пойдут только полицейские!

– Но там действительно сложная обстановка, особенно с водой! – Гондатти оглядел присутствующих. – Там низина, болото, нам надо осмотреть, как они роют колодцы, как работает деревянная канализация, которую мы относительно недавно построили! Так недалеко и до эпидемии! Так что мы с вами! И не возражайте!

Полицейские стали переглядываться, им было понятно, что Гондатти, упрямый и настойчивый характер которого был известен всему городу, будет настаивать на своём до конца.

– Хорошо! – сказал Вэнь Инсин. – Мы приставим к вам охрану…

Сорокин посмотрел на Иванова и увидел, как тот зажмурился, – Гондатти с охраной – это означало провал операции.

– Мне охраны не надо, у меня есть пистолет. – В прошлом губернатор Тобольска, Томска и генерал-губернатор Приамурской области, камергер Высочайшего Двора Николай Львович Гондатти говорил уверенно, и возражать ему было бесполезно.

– Я буду рядом с вами! – сказал Ли Чуньминь.

Иванов облегчённо вздохнул.

– В составе «комиссии» будет Михаил Капитонович Сорокин, он один знает преступника в лицо…

– А преступник его не узнает? – спросил Гондатти.

– Мы его примерно загримируем, – с улыбкой глядя на открывшего рот Сорокина, ответил Иванов.

– Возьмите человека из учётного отдела и перепишите всех, кто поселился в этой Нахаловке! – завершил совещание Вэнь Инсин.

Они вошли в Нахаловку группой из двенадцати человек. Впереди шли шестеро полицейских и, разделившись по три, открывали калитки и стучали в двери домов на правой и левой сторонах улицы. Как Ли Чуньминь ни старался, Николай Львович Гондатти неизменно оказывался впереди. Когда «комиссия» прошла несколько домов, осмотрела их и Гондатти сделал зарисовки участков, за спиной образовалась порядочная и довольно беспокойная толпа. Сорокин мысленно чесался. У него ужасно зудела кожа под наклеенными бакенбардами и рыжим париком, театральной шевелюрой, изобретением Иванова и его единственного друга, известного в городе парикмахера и театрального гримёра Шнейдермана, но он не мог этого сделать, чтобы не испортить грима. Задачей Михаила Капитоновича было первым входить в дома. По сведениям, полученным несколько дней назад от генерала Нечаева, «Митька Плющ со товарищи» после убийства полицейского укрылись здесь. По описанию Сорокина Нечаев вспомнил одного кучера и вызвался участвовать в облаве. Иванов просил его быть в дальнем оцеплении со своим извозом и держаться поближе к тюремной карете и карете скорой помощи. Когда выходили из второго дома, Сорокин увидел, что Нечаев уже в «комиссии» и заглядывает в глаза каждому выходившему на улицу жителю Нахаловки. Он кивнул на генерала Иванову, тот посмотрел и безнадёжно махнул рукой.

Когда дошли до середины улицы, Иванов и Сорокин обратили внимание, что толпа за их спиной стала меньше. Они стали приглядываться, и скоро выяснилось, что местные мальчишки, как вестовые от главнокомандующего, разбегаются по поселку. Тогда Иванов подошел к Гондатти.

– Ваше высокопревосходительство, Николай Львович, вы нам мешаете!

Гондатти удивлённо посмотрел на Иванова.

– Нам приходится отвлекаться на вашу безопасность, а мы ведь не вполне комиссия. Не идите первым!

Гондатти понимающе кивнул и остался стоять на месте, в это время комиссия продвинулась вперёд и закрыла его.

Иванов прошептал Сорокину:

– Теперь надо как-то «отвести» Нечаева! Вы ему шепните, только настойчиво! – Сорокин кивнул и заметил, что Иванов суетится.

«А сейчас-то он чего?» – недоумённо подумал Михаил Капитонович. В этот момент Нечаев как раз оказался рядом, и Сорокин попросил его сходить к дальнему оцеплению и выдвинуть карету скорой помощи и свою коляску ближе к окраине поселка. Нечаев ушёл. Сорокин огляделся.

Они следовали дальше. Гондатти шёл в середине группы и чертил план посёлка, каждую усадьбу, ставил номера и прикидывал площадь участков. Он обратился к Ли Чуньминю и показал ему свои записи.

– По распоряжению Управляющего дорогой Бориса Васильевича Остроумова мы продаём им эту землю по три-четыре рубля за сажень! Хотелось бы с вашей помощью получить список всех, кто здесь поселился и имеет серьёзные намерения строиться!

– Это не совсем наше дело, но мы дадим вам копию полицейского протокола, можете воспользоваться!

Когда Сорокин толкнул калитку очередного дома, он услышал два выстрела. Он вздрогнул, увидел, что Ли Чуньминь встал впереди Гондатти, а тот полез в карман пальто. Выстрелы прозвучали с пустыря. Из-за посадок Сорокин не видел, что произошло, и побежал туда, перемахнул через забор и оказался на пустыре. Иванов лежал на спине «яко во гробе», и на него навалилась фигура в солдатской шинели. Сорокин за плечо рванул фигуру, он сразу узнал солдата из полуроты Огурцова, «лошадиного дохтура» Селиванова, тот дышал. Иванов тоже дышал и спокойными глазами смотрел в небо.

– Что с вами, Илья Михайлович? – Сорокин стал расстёгивать пуговицы его пальто.

– Оставьте, голубчик, трое убежали, посмотрите туда и идите, идите, это те – наши… – спокойно сказал Иванов и скосил глаза вправо. Сорокин посмотрел по направлению взгляда Иванова и увидел, что по пустырю убегают люди, а наперерез к ним от оцепления верхом скачет Нечаев. «Когда успел распрячь-то?» – оторопел Сорокин. Генерал склонился к гриве полукровки, с его правой руки свисала толстая ременная плеть. Сорокин рванул. Перед Нечаевым бежали трое, он догнал первого и ударил плетью, тот рухнул, потом он догнал следующего и тоже ударил плетью. Третьего смял конем. Когда Сорокин подбежал, двое корчились на земле, последнему Нечаев вязал руки.

– Вяжите тех! – крикнул Нечаев. – Там ваш!

Сорокин подбежал к одному из лежавших, насел на него и ударил рукояткой нагана по правой ключице. «Пусть полежит!» – промелькнуло в его голове, и он кинулся к другому. Это был густо заросший бородой Огурцов, и он узнал в нём извозчика… Огурцов лежал на спине и, опираясь на локти, пытался встать. У него была только левая половина лица, правая была срезана плетью, вместе со щекой и глазом. Сорокин увидел в его руке револьвер и выстрелил.

– А вы, голубчик, ворона! – подошедший Нечаев выстрелил в Огурцова, тот дёрнулся. – Не уберегли вашего начальника, так нельзя!

Сорокин побежал к Иванову. На ходу он увидел, что туда же мчится карета скорой помощи. Когда он подбежал, Иванова погрузили, и внутрь залезал полицейский врач Мигдисов.

– Что с ним? – с трудом переводя дыхание, спросил Сорокин.

Степан Гаспарович нехотя повернулся и сказал:

– Хреново! Скорее всего – пуля в позвоночнике! Можем не довезти!

Ли Чуньминь ходил по кабинету. Михаил Капитонович писал отчёт.

– Какой по счёту был дом, когда были выстрелы? – спросил Ли Чуньминь.

– Четвёртый по левой стороне…

– Что говорят Селиванов и этот… третий, как его?..

– Петраков…

– Кто убил Григорьеву и нашего полицейского?

– Всё валят на Огурцова!

– Правильно… Огурцов уже не ответчик! И суд, который нам от вас достался по наследству, присяжных, мог бы смягчить наказание Огурцову, учтя его пролетарское происхождение! Нашли удавку?

– Да!

– Где?

– В вещах Селиванова…

– А вот этому уже не отвертеться! Нечаев написал свои показания?

– Вот они!

– Приобщите к делу! А что говорит Чурикова?

– Утверждает, что зачинщиком всего был Огурцов!

– Что говорит о нём? Как она оказалась в банде?

– Говорит, что он её изнасиловал и обещал убить за то, что она пришла в полицию…

– Её можно освободить, только надо, чтобы она дожила до суда! Позаботьтесь об этом!

– Как?

– Если она согласится, пусть поживет пока в камере…

– В…

– Да, а вы снимите квартиру, я назначил вас на должность Иванова… – А…

– А он час назад умер. На операционном столе.

Ли Чуньминь и Сорокин обедали в ресторане, там, где Сорокин обедал с Ивановым. Ели и пили молча. Ли Чуньминь пил как русский. Сорокин чувствовал себя виноватым. Очень больно отозвались в его душе слова генерала Нечаева: «Не уберегли вы вашего начальника! Так нельзя! Ворона!»

«А как было можно, если он взял и ушёл? Что я мог сделать?» И Михаил Капитонович вспомнил, как Иванов вдруг стал суетиться.

Его отвлёк Ли Чуньминь:

– Эти трое были вашими солдатами, которые ушли к красным?

Михаил Капитонович кивнул.

– А Огурцов, вы говорите, хотел вас тогда убить?

– Да, я только не понял: зачем? Они могли и так уйти, была ночь…

– Может быть, они хотели продать вас красным?

Сорокин пожал плечами и вдруг спросил:

– А почему когда вы влезли в наш вагон, то говорили с акцентом?

Ли Чуньминь улыбнулся:

– А представляете ваше состояние, если бы китаец, я же китаец…

Сорокин кивнул.

– …заговорил бы с вами совсем без акцента! Вы бы очень удивились?

– Конечно! – Михаил Капитонович понял логику Ли Чуньминя. – А вы ведь должны были меня расстрелять за то, что я ударил вашего солдата?

– Зачем? Вы вот как пригодились! Без вас мы бы ещё долго ловили этого Огурцова…

– И может быть, был бы жив Илья Михайлович… – с грустью произнёс Сорокин.

– На всё воля Господня! – сказал Ли Чуньминь. – Кстати, можете звать меня Леонид Сергеевич, так меня звали в России. – Ли Чуньминь поднял рюмку и вдруг кивнул за спину Михаила Капитоновича. – Посмотрите, кто к нам идёт!

Сорокин оглянулся, к ним шёл Всеволод Никанорович Ива́нов.

– Здравствуйте, господа, насилу вас нашёл!

Они помянули следователя, потом Всеволод Никанорович слушал историю Огурцова, молча кивал, когда Сорокин рассказывал о событиях в обозе на Сибирском тракте, памятных Всеволоду Никаноровичу, записывал в блокнот. Когда история закончилась, он поднял рюмку.

– Вот, господа, видите как? А ведь это всё – глухие раскаты тех событий… – При слове «тех» он куда-то далеко махнул рукой. – Как оно дотягивается-то! Ну, помя́нем… – Ива́нов выпил. – А вам, Михаил Капитонович, – весточка! – сказал он и протянул Сорокину сложенный вчетверо телеграфный бланк.

Иверская

Он шёл к Шнейдерману. Торопился. С позавчерашнего дня он писал отчёты, оформлял протоколы, и не было времени сходить к Шнейдерману, чтобы отклеить бакенбарды и парик.

Шнейдерман встретил его, хлопая руками по бедрам, как птица.

– Что за горе? Что за горе, голубчик? Что же это за такое – убить такого человека!

Шнейдерман усадил Михаила Капитоновича в кресло и поставил на спиртовку кастрюльку с водой.

– Сейчас, голубчик! Это не просто клей, это клей моего собственного изготовления, три матроса не отдерут, в смысле, конечно, отдерут, если четыре, только со щеками и скальпом, как у того Чингачгука… ай, ай, ай!

Шнейдерман суетился, семенил вокруг кресла и махал руками.

– Что я скажу его родителям, бедные старики!

Сорокин удивлённо посмотрел на него.

– Да, да! Они уже давно умерли, конечно, но что я им скажу на том свете? Когда-нибудь мы все будем на том свете! И что беда: его нельзя отпеть в синагоге и похоронить на еврейском кладбище! Взял себе моду креститься в православные! Тоже мне Андрей Первозванный!

– Илья Пророк! – Михаил Капитонович не собирался ничего говорить, а вот возьми да выскочи.

– Ха! Илья Пророк! Вы хотели пошутить, а попали в точку – Илья Пророк был наш… первобытный еврей, я имею в виду – ветхозаветный! Кому ещё придёт в голову мотаться над землёй в колеснице и кидать молнии, да ещё по своим, чистой воды Зевс, куда там грекам! Тоже мне, борец с идолами!..

Сорокин смотрел на Шнейдермана и видел, что тот суетится один в один как Иванов. Как они оба были в этом похожи.

– Он мне о вас много говорил, что вы умный, но немного неграмотный!

Слова парикмахера кольнули Сорокина, но он только поморщился: «Откуда мне быть грамотному, если я ничего не знаю!»

– Сейчас, голубчик, не морщитесь, сейчас я вас отклею!

Шнейдерман на секунду бросил в кипящую воду салфетку, вытащил её, отжал – Сорокин зажмурился – и бросил на лицо Михаилу Капитоновичу.

– Вы даже не почувствуете! – Он прижал салфетку к лицу, сильно сжал её на щеках и дёрнул. Сорокин не успел охнуть, как бакенбарды были в руках Шнейдермана. – Видите? А вы говорите! Сейчас то же будет с вашим черепом!

Через несколько минут Сорокин отдувался, глядя на себя в зеркало.

– Я вас побрею, будете глянцевый, как младенец! Волосы покрасить?

Красить было нечего, под парик Шнейдерман сам остриг его наголо.

Он сидел в кресле, смотрел на своё отражение, рядом мелькал парикмахер, на душе было пусто. Ему казалось, что должно возникнуть много вопросов, и они возникали, но сразу исчезали, как слепые щенки, которых, ненужных, бросали в глубокую яму с водой.

– Вы пойдёте на кладбище? – из пустоты возник с вопросом Шнейдерман.

Сорокин не смог ответить, хотя казалось, чего проще, умер человек – значит, его надо похоронить. На войне такого было много!

– Нет! – неожиданно для себя сказал Сорокин.

Шнейдерман в зеркало глянул на намыленного Сорокина. Он среза́л с его щёк щетину и вытирал бритву о висящее на плече полотенце, молчал, долго, потом вздохнул и сказал:

– А я вас понимаю!

Сорокин удивился. Сначала он удивился себе, такому своему решению, а теперь Шнейдерману.

– Не смотрите на меня, как будто бы я на ваших глазах умер и сразу воскрес, я не Иисус! Разве Изя не стал вам другом? Старшим братом? Он рассказывал мне, что проникся к вам, как к младшему брату! Или он ошибался?

«Боже мой! Как он всё точно объяснил, этот старый еврей, – старшим братом!» Михаил Капитонович ни разу не подумал об этом за те недели, когда они с Ивановым были вместе, когда тот распекал его за пьянство, хвалил за сообразительность и образ мыслей, вполне пригодный для сыщика; когда они обедали, когда «обмозговывали» планы, когда Иванов давал ему короткие уроки юриспруденции, когда… а Сорокин даже не заметил, что так сблизился с этим человеком.

Он посмотрел на Шнейдермана и твёрдо ответил:

– Не ошибался!

– Ну вот! Я же говорю, что я вас понимаю… Просто вы не хотите видеть его мёртвым. Уверяю вас, что и он тоже! И не надо ему мешать! Сейчас он объясняется со своими родителями. Они наверняка не довольны, что встретились с ним так рано! Я тоже не пойду на кладбище, хотя евреям туда вход не запрещен! Я тоже не хочу видеть его в гробу. И он со мной согласится! И что вы будете делать дальше?

– Сейчас пойду…

– В Иверскую!.. Конечно, куда же ещё идти офицеру?.. Он мне рассказывал, что вы – фронтовик! Идите, идите, помолитесь за его блуждающую душу, а я помолюсь в синагоге, там его не любят, но помнят! И какое мне дело до тех, кто его не любит?.. А вы с ним где-нибудь обедали… вместе?

– Да! В «Лотосе»!

– На Участковой?

Михаил Капитонович кивнул, и Шнейдерман взвился:

– Осторожно, молодой человек, я вам сейчас чуть не отрезал ухо! Нашёл где обедать! Он никогда не заботился об еврейских парикмахерах…

Сорокин смотрел на Шнейдермана.

– Что вы смотрите? Вы видели, сколько заведений открыли на Участковой японцы? Не видели! Такая конкурэньция! Конечно, разве кому-то есть дело до еврейских парикмахеров? Нашёл где обедать! Приходите на Китайскую, там есть заведение Каца, «Миниатюр», знаете?

Сорокин помотал головой.

– Что вы так мотаете головой, или я брею лошадь?

Через зеркало Сорокин смотрел на суетливого, толстого и рыхлого, лысого, с грустными глазами Шнейдермана, такого не похожего на высокого и стройного, с умными глазами Иванова, и чувствовал, что под ним как будто бы нет ничего твердого и прочного, он как будто бы плыл, и не за что было ухватиться, потому что Иванов и Шнейдерман сейчас были – один человек. Он тряхнул головой.

– Если вы будете вести себя как конь, то, когда я вас всё-таки побрею, вам придётся заржать!!! Если только ваша голова ещё будет на месте. – Шнейдерман бросил бритву в таз. – Тут одно горе, так будет два!..

– Извините! – Михаил Капитонович попытался сосредоточиться.

– Конечно извиню, и придётся это делать, пока не закончу! Так вы придёте к Кацу… после Иверской?

Сорокин побоялся кивать и только моргнул.

– Только, должен вас предупредить, мне ещё нужно в американское консульство за визой, а там сами знаете, какая очередь, но мне вроде повезло. Так что я могу немного опоздать.

Когда Сорокин наконец вышел из парикмахерской, его лысую голову и босое, как выразился Шнейдерман, лицо обдало холодным ветром. Михаил Капитонович увидел на противоположной стороне улицы шляпный салон и пошёл туда.

В Иверской было пусто. На широко расставленных ногах уборщица пятилась задом и длинной шваброй чертила на мраморном полу округлые глянцевые полосы. Лицом к аналою стоял священник, и, когда под сапогами Сорокина заскрипел песок там, где пол ещё не был вымыт, он обернулся. Михаил Капитонович поклонился и пошёл к свечному прилавку. Он был здесь две недели назад, когда они с Ивановым заказывали поминки для Яшки. Священник встал рядом и перебирал маленькие листочки с написанными на них именами. Сорокин взял такой же листок из стопки на прилавке, нарисовал сверху крестик и написал «Илья». Священник присоединил его к другим.

– Вы хотите заказать службу за упокой души…

– …раба Божьего Ильи, панихиду… вот деньги…

– Положите в копилку…

Михаил Капитонович приложился к руке священника, священник перекрестил его, Михаил Капитонович сложил пополам несколько купюр и сунул их в узкую прорезь копилки. Священник вернулся к аналою. Михаил Капитонович взял четыре свечи и пошёл к Распятию. Он зажигал свечи и ставил их: «Маме, папе, Ванечке, Илье Михайловичу…» – и тут у него в голове возник целый список людей, которым надо было бы поставить свечи за упокой. Он смотрел на огоньки, их клонило сквозняком, то вправо, то влево, и увидел мёртвых пограничников на заставе, от которых удалялись казаки, увидел котёнка с красной ленточкой на тонкой шейке, женщину, лица которой он не видел, потому что не знал её живой, но он знал, что это – Екатерина Григорьева, двоих рабочих с лесосклада, русского и китайца, задавленных бревном; он увидел Гвоздецкого, Яшку, увидел задушенного китайского полицейского, увидел конского «дохтура» Селиванова, последним он увидел застреленного им Огурцова. «Лёгкой жизни ты просил у Бога… – вспомнил он. – И это всё, что ты знаешь? Это всё, что ты можешь, – вместо молитвы?..»

Снова рядом оказался священник, он стал собирать свечные огарки, и на его груди около наперсного креста сверкнул совсем маленький, как игрушечный, георгиевский крестик с веточкой.

«Война!.. – подумал Михаил Капитонович. – Вроде ты закончилась!.. А сколько людей погибло на глазах в этом мирном городе… всего лишь за полгода! На войне не всегда знаешь, кого убили, даже если рядом, а тут… – И внезапно пришла мысль: – Ненавижу этот город».

Через несколько минут после того, как он ушёл, на его месте встали Моня и Ноня, они поставили каждый по свече и долго молились, не шевелясь и не утирая слёз.

1924 год. Весна

«Здравствуйте, дорогая Элеонора!

Пишу Вам в поезде. Вчера встретили Православную Пасху. Сегодня 28 апреля, и я еду к своему товарищу, повидать его и разговеться. Мы с ним давно не виделись. В последний раз он приезжал осенью, всего лишь на один день, и мы отпраздновали целых два замечательных события – крестины и помолвку, и даже некогда было поговорить. А сейчас я еду к нему в…» – Михаил Капитонович задумался: «В командировку… или наврать, что в отпуск?» Вагон дёрнуло, сломался грифель, он свернул лист, положил его в карман и вышел в тамбур.

«Зачем ей эти подробности? – думал он. – В командировку или в отпуск, какая разница?» Он пристроился около запотевшего окна и стал протирать его рукавом. В тамбуре было прохладно, поэтому, как только открывалась дверь и из натопленного вагона кто-то выходил или входил, окно сразу запотевало. Рукав намок и размазывал испарину по стеклу.

«В отпуск!» – решил он и закурил.

Около противоположной двери спиной к стенке сидел молодой крестьянский парень с мешком на коленях и дымил самосад. По тому, как парень бессмысленно смотрел перед собой, Михаил Капитонович понял, что тот разговелся основательно. Михаил Капитонович ему позавидовал, он разговеться толком не успел, хотя несколько визитов нанести удалось.

Конец прошлого года и начало этого, включая весь Великий пост, он готовил документы для суда над подельниками из банды Огурцова, а кроме того, Сергей Леонидович Ли Чуньминь подключил его к группе сыщиков Ивана Волкова и Александра Кирсты для подготовки суда над другим харбинским бандитом – Корниловым, которого те выслеживали всю первую половину 1923 года. Ещё умнейший Сергей Леонидович договорился с помощником городского судьи, и тот в свободное время знакомил Сорокина с китайским уголовным законодательством и харбинским городским уложением.

Насколько захватывающей, а иногда даже страшной была жизнь рядом со следователем Ивановым, настолько после его смерти она стала только страшной. То, с чем знакомился Сорокин, то огромное, чем оказались сыск, следствие и суд, вдруг представились ему похожими на вращение тяжелого стального шнека огромной мясорубки, из которой не было выхода. Особенно его поразило наказание, ожидавшее бандита и убийцу Корнилова, – медленное удушение. Именно медленное. Тогда он порадовался за Огурцова, отделавшегося так легко – всего-то пулей. А проникновение в детали и подробности преступной жизни там, где она соприкасалась с обыкновенной жизнью, – десятки протоколов допросов, и это только по двум делам: Корнилова и Огурцова, обвиняемых в самых тяжких преступлениях, – напомнило ему картинку из детства, когда в Омске в цирковом балагане полуголый мужчина в набедренной повязке и сверкающем тюрбане ложился спиной на доску, сплошь торчащую острыми гвоздями. И до него стал доходить смысл действий Иванова, его логика и причины его дотошности и тщательности. Чем грозила ошибка – медленным удушением! Гордая казачка Чурикова, проходившая не как подельник, а только как свидетель, рассказав для протокола всё, что знала, в конце их последней беседы сказала, что она хочет поклониться праху Ильи Михайловича, и они сходили на могилу.

Это был его третий приход. В первый раз он пришёл на девятый день, потом на сороковой. Иванова похоронили на краю Нового кладбища, среди совсем свежих могил, и Сорокин вспомнил сетования парикмахера Шнейдермана, который, кстати, в день похорон в «Миниатюр» не пришёл, но, зная о его заботах, Сорокин не обиделся. Это был самый конец Филиппова поста.

А на могиле он всякий раз видел женщину, она всегда была одна, одетая в длинное чёрное пальто и с закрытым плотной вуалью лицом. Ещё позавчера Михаил Капитонович думал о том, что на Радуницу он обязательно сходит на могилу и, если эта женщина будет там, он подойдёт к ней, но его вызвал Сергей Леонидович Ли Чуньминь и показал письмо от управляющего лесной концессией Ковальского с просьбой помочь «одолеть хунхузов, которые, как только в тайге сойдёт снег, обязательно возобновят нападения на складские конторы». Ли Чуньминь предложил Сорокину отправиться в одну из контор. Михаил Капитонович выбрал разъезд Эхо.

Поэтому, несмотря на всё, чем манила Пасхальная неделя, а она манила встречами с друзьями, об этом уже был уговор с Гошей Вяземским и Давидом Суламанидзе, Михаил Капитонович принял предложение Ли Чуньминя, потому что на разъезде Эхо был Штин.

Парень в углу тамбура зашевелился и отвлёк его. Сорокин посмотрел, парень вытащил из кармана тёмно-синей свитки заткнутую газетной затычкой бутылку с мутной, как сильно разведённое молоко, жидкостью и побулькал ею, предлагая Сорокину. Михаил Капитонович улыбнулся и отказался.

– Шо, дядько, з таким хлопцем, як я, брэзгуешь? А дывы! – сказал парень и полез в другой карман, из которого достал шелестящую луковицу. – Дывы! Цыбуля! Сладка́, як злыдня! – Парень водил головой, пытаясь поймать взглядом Сорокина, но его глаза двигались медленнее, чем голова, и за Сорокина не зацеплялись.

Михаил Капитонович смотрел на него, улыбался и ощупывал в кармане фляжку. Алексей Валентинович Румянцев вчера наполнил её первосортным коньяком в подарок Штину, к которому в последний приезд того в Харбин на крестины и венчание проникся глубочайшим уважением.

– Ну, як знаетэ, а мэни нэ заборонэно! Хрыстос воскрэсе!

– Воистину! – не переставая улыбаться, ответил Михаил Капитонович и испугался, а вдруг парень полезет христосоваться. Но тот вынул зубами затычку, прилично отпил, замотал головой, расшелушил луковицу, вонзился в неё зубами, надкусил и стал шумно занюхивать, потом поставил бутылку на подрагивающий пол вагона, вытащил из мешка завёрнутый в чистый платок пористый чёрный хлеб и почти одновременно откусил и от краюхи и от луковицы.

– Ти́льки си́ли нэма́! – Промаргивая слёзы, прожевывая и с полным ртом глупо улыбаясь, парень смотрел мутными, как самогон, глазами. – Дэсь забув!

Михаил Капитонович глядел на парня, и душа его умилялась, и он уже готов был ему помочь, чем мог, но соли у него тоже не было. Ему захотелось хотя бы поинтересоваться, куда парень едет и откуда, но он ясно видел, что ответа от него уже не дождётся.

– Ма́ю нади́ю знайты́ працю, а то мамка ду́же хво́ра. У Харбини! А завтра вжэ ни-ни! А сёдни ще можно!

Слова парня о больной матери, видимо оставшейся в одиночестве в городе, сбили умильное настроение Михаила Капитоновича.

– А куда едешь?

– Разъйизд Эх-ху… – Не досказав слово, которое, наверное, показалось ему так похожим на матерное, парень хрюкнул и зажал тыльной стороной ладони рот. В этот момент вагон дёрнуло, бутылка дрогнула, парень увидел это – в ней было ещё до четверти самогону, – перехватил зубами хлеб и ухватил бутылку за горлышко.

«Эко! – промелькнуло в голове у Сорокина. – Какой резвый!» Он вспомнил, как иной раз у молодых солдат не хватало такой вот резвости, и они получали свой удар штыком.

Парень мягкими, как варёные яйца, глазами смотрел на бутылку, потом зажал хлеб между коленями и допил до дна.

– А я вжэ злякався! Мобуть брык и – нэма! – Он положил на пол пустую бутылку, та закатилась в угол тамбура, и парень, лыбясь, как мамкин блин, и икая, стал ловить глазами Михаила Капитоновича.

«А парень – не промах!» – думал Сорокин.

Он всмотрелся в своего такого примечательного попутчика. Тот был в возрасте между подростком и юношей, с чистым, как у ангела, лицом, мощными, как рубленными из кедра плечами и острыми коленками. В глаза Михаил Капитонович смотреть не стал, там было всё понятно.

– Сколько тебе лет?

– Пьятнадцять!

– Грамотный?

– Тро́шки!..

– А что умеешь делать?

– А шо трэба?

– А место есть? – спросил Михаил Капитонович, имея в виду место в вагоне.

– А як жэ ж! Пид полкою!

– Как зовут?

– Мамо кличе Янко, а по-вашему, по-москальски, цэ будэ Иванэ!

Сорокин вернулся и сел на своё место. За окном опустились сумерки, весенняя чёрная тайга подступила вплотную к медленно тянущемуся между сопками поезду и, казалось, охватила его со всех сторон: и с боков, и сверху, и снизу. Свет в плацкартном вагоне еле-еле теплился, и дремлющие, как совы, на полках соседи, небогатые мещане и крестьяне, мерно покачивались. Было удивительно тихо.

Михаил Капитонович сел в поезд в 19.30 и сразу оказался в шуме и гаме. Они договорились с Ли Чуньминем, что он поедет плацкартою, чтобы не привлекать внимания, хотя вполне можно было ехать в купе. Сергей Леонидович, как в своё время Иванов, объяснил это необходимостью соблюдать «конспирацию» в целях его же, Михаила Капитоновича, безопасности. Слово «конспирация» всякий раз производило на Сорокина сильное впечатление, и у него даже не возникло желания возразить. Год назад было похоже, когда они ехали на границу вместе с Гвоздецким. Михаил Капитонович тогда был в своей старой гимнастёрке и шинели, а Гвоздецкий оделся в косоворотку и крестьянский армяк, только его выдавали бритые щёки, глаза и руки, и он их усиленно прятал.

Пассажиры, когда заняли места, сразу взялись за выпивку и закуски, перезнакомились друг с другом и продолжили разговляться. Михаил Капитонович понял, что все они приехали на праздник в город помолиться в великолепных харбинских храмах, увидеться с родными и друзьями. Так или иначе, их приезд в Харбин был связан с праздником Пасхи. На вокзале и на перронах было много людей, они все были похожи друг на друга, в том смысле, что они все были приезжие и сейчас, отпраздновав и разговевшись, возвращались домой, и этот поезд был не единственным, не первым и не последним. Михаил Капитонович всматривался в лица, он чувствовал себя чужим и одновременно своим. Вокруг были русские, православные люди, это были Смоленск, Тверь, Калуга, Тамбов, его родной Омск, если бы не две китайских семьи, которые тоже ехали в этом вагоне вместе со всеми. Но, удивительное дело, китайцы не чувствовали себя чужими, мужчины угощались и угощали, женщины показывали друг другу приобретённые в Харбине обновы, и то, что они доставали из своих клунь, мешков и чемоданов, было к лицу, независимо от цвета волос, возраста и разреза глаз, играли дети, и все понимали друг друга. «Прямо братание какое-то! – пришло в голову Михаилу Капитоновичу. – Чистой воды – карнавал!»

В тишине постукивали колёса, не переставая со вчерашнего дня, в ушах стоял звон колоколов, и все дремали. Первым на глазах Сорокина задремал парень-украинец в тамбуре, и Михаил Капитонович даже вспомнил специальное слово для него: «па́рубок».

«Радость!» – подумал Михаил Капитонович.

В вагоне, в котором он ехал, дремала радость.

Он снова взялся за письмо, только у карандаша был сломан грифель. Он глянул на стол и увидел нож, которым нарезали закуску. Он взял его – лезвие было чистое, и он понял, что последнее, что им резали, был хлеб. Нож оказался острым, и он очинил карандаш: «…в отпуск…», дописал Михаил Капитонович начатую двадцать минут назад фразу. Что писать дальше, он не придумал и достал последнее письмо Элеоноры, которое пришло вот уже как две недели.

«Дорогой Мишя!..» В письме Элеонора писала, что начала работать над книгой о революции и Гражданской войне в России, и просила его вспомнить и написать ей о тех событиях, которым он был свидетелем.

«Почему она пишет моё имя через «я»? – с улыбкой думал он. – Она хорошо знает русскую грамматику!» У него была одна догадка, что таким образом она как бы возвращает его туда, в то время, на сани, он хотел думать, что это именно так, и эта мысль была ему приятна, а с другой стороны, чёрт его знает, может быть, он ошибается, но он надеялся, что нет. Вспомнить Гражданскую войну показалось ему сложной задачей, воюя, он спасал свою жизнь и жизни других и не старался ничего запоминать.

Он задумался, что писать, и не знал, с чего начать, с какого момента – для него Гражданская война началась в восемнадцатом году в Омске. И вдруг он вспомнил позавчерашний разговор с Ли Чуньминем. Тот его сильно удивил, даже поразил, однако этот разговор был стёрт вчерашним днём, а в наступившей тишине и дремоте того, что сейчас было вокруг, вспомнился.

Он явился к Ли Чуньминю в 16.00. Сергей Леонидович расхаживал по кабинету и был не похож на себя. Всегда подтянутый, застёгнутый до последней пуговицы, динамичный и стремительный, никогда не говоривший ничего лишнего и не молчавший только лишь по настроению, он поздоровался за руку, кивнул на кресло и продолжал ходить. Так длилось несколько минут, Сорокин следил за ним и удивлялся. В какой то момент Ли Чуньминь остановился, глянул на своего подчинённого и прошёл к рабочему столу.

– Вы ведь в Китае недавно? – спросил он Сорокина.

– Да!

– И сразу оказались в этом полурусском, полукитайском Харбине?

– Да!

– То есть настоящего Китая вы не видели!

– Нет! – отвечал Сорокин.

– Понятно! – задумчиво произнёс Ли Чуньминь. – В этом между нами громадная разница. Я не родился, но с детства рос в России. Сибирь, конечно, немного не та Россия, но меня и в ту возили: и в Москву, и в Петербург, и в Киев…

– А вы…

– В Китай я вернулся практически вместе с вами, но он для меня не был новостью, я каждые каникулы приезжал домой, это в провинции Шаньдун… Не были?

Сорокин отрицательно помотал головой.

– Это и есть самый настоящий Китай, я его называю самый китайский Китай. Там родился, умер и похоронен наш главный человек, в Европе его называют Конфуций. А в 1911 году случилась Синьхайская революция… Ничего не слышали о ней?

– Нет!

– Это почти как ваши – Февральская и Октябрьская! И после неё Китай стал другим!

– А что стало другим? – спросил Михаил Капитонович. Он уже понял, что сейчас «другой» перед ним – Ли Чуньминь, и он совсем не Сергей Леонидович, а обычный, а лучше сказать – настоящий – китаец, только очень хорошо говорящий по-русски.

– Что стало другим? Это главный вопрос! Вот послушайте! – Ли Чуньминь взял крошечный томик и раскрыл его на заложенной странице. – Вот:

Растаял снег от тёплого дыханья,

И лёд растаял, разогретый солнцем.

Не растопить весне одно —

Иней, что на моих висках[1].

Это Китай восьмого века, если брать в вашем летоисчислении. Очень древний наш поэт – Бо Цзюйи́! Чувствуете вечность? – Ли Чуньминь положил перед собой томик и стал смотреть на Сорокина.

Михаил Капитонович повторил про себя только что услышанное: «Растаял снег… и лёд растаял, согретый солнцем…» – Слышу!

– Я даю очень вольный перевод. Здесь, – Ли Чуньминь показал на томик, – написано по-китайски, но по сути я сказал всё правильно – соответствует!

– Да, очень красивые стихи… о вечности… о… – Михаил Капитонович нарисовал пальцем в воздухе круг, – о том, что происходит всегда…

– Вы правы, и таким Китай, мой Китай, был на протяжении нескольких тысячелетий, конечно, он менялся, но очень медленно! Это была одна из самых мирных стран… А вот ещё послушайте:

Жизнь в этом мире Всего лишь сон.

И нету смысла делать из неё беду.

Вот я и пью[2].

Тут в предпоследней строке написано несколько иначе: «И нет смысла делать её ещё труднее», но по-русски, мне кажется, так звучит лучше. У меня в Харбине есть товарищ, Алексей Грызов, его поэтический псевдоним Ачаир, мы с ним иногда что-то сочиняем, в смысле он сочиняет, он настоящий поэт, а я только рифмую. Кстати, ваш земляк, из Омска… Слышите, какая вечность и в этом стихотворении?

Сорокин, конечно, слышал и согласно пожал плечами. Ли Чуньминь откуда-то снизу достал бутылку и поставил её на стол.

– Не откажетесь выпить со мной по рюмке коньяку?

– Конечно! – ответил Сорокин и подумал: «Какой он к чёрту китаец, обыкновенный наш, русский, только очень грустный и печальный!»

– Курите, если хотите! – сказал Сергей Леонидович и налил. – Я знаю, у вас сейчас ещё пост, но, поскольку я ваш начальник и басурманин, исповедуетесь, и вам простится этот грех! Это был Ли Бо! А это моё подражание ему!

В небе Луна. Не дотянуться.

Я иду к реке – там две Луны:

Одна отражается сверху, но неясно,

Вода рябит, река неспокойна.

Другая на дне! Её я хочу достать. Если не утону!

Некоторое время Ли Чуньминь молчал.

– Конечно, Китай не мог сохраниться в своей тысячелетней неизменности, когда кругом всё меняется так быстро и пришла Синьхайская революция… А вот послушайте, это пишут сейчас, некто Го Можо́, современный поэт, если можно так сказать! – Ли Чуньминь взял со стола лист бумаги.

Я пролетарий. Лишь тело моё

Есть моя собственность. Только им я владею,

А больше и нет у меня ничего.

Созданы мною «Богини» теперь.

Это на собственность, скажем, похоже,

Но мне коммунистом хотелось бы стать —

Так пусть они станут общими тоже —

«Богини» мои!

Идите, ищите таких же, как я, беспокойных людей,

Идите, ищите пылающих, таких же, как я.

В души милых мне братьев, сестёр загляните,

Струны сердец их затроньте,

Разума факел зажгите![3]

А? Какая разница! Чувствуете? Это уже совсем другой Китай! Это Китай революции и борьбы, и мы с вами знаем, чем это кончится! Не так ли?

Разница была. Абсолютно очевидная. На Сорокина повеяло холодом прибайкальской тайги и возникло ощущение сосущей пустоты и смертельной опасности. Он согласно кивнул.

– И вот что тот же Го Можо пишет дальше! Послушайте!

Парус разорван,

Разбиты борта,

Сломаны весла,

И сломан руль,

И лодочник стонет в одинокой лодке,

И её качают гневные волны[4].

– Того Китая больше нет! И уже никогда не будет! Синьхайская революция – это надолго! Мы об этом много говорили с покойным Ильёй Михайловичем! Вот так-то, Михаил Капитонович! От какого берега оттолкнулись, к тому же и пристанем! Мы все! – Ли Чуньминь встал и пошёл к окну. – Так что? Поедете на разъезд Эхо?

Сорокин кивнул.

– На притоках реки Муданьцзян скоро сойдёт последний лёд и начнётся сплав того, что нарубили за зиму, а в обратную сторону пойдут деньги, это и есть фацай для хунхузов.

* * *

Михаил Капитонович положил карандаш на стол. «Революция, революция! Революция в России – революция в Китае!» – думал он и смотрел на дремлющих соседей. Маленькие дети, свернувшись калачиком, спали на полках, совсем маленькие – на руках у мам, мамы дремали, склонив головы на плечи мужьям, мужья спали, склонив свои головы на головы жен. Это было совсем не то, что в обозе беженцев, где спали в седле, сидя на санях, на ходу, спали вполглаза, спали, готовые проснуться каждую минуту и бежать, бежать дальше от опасности, которая, смертельная, окружала со всех сторон. Здесь в вагоне не спали, здесь дремали, переваривая праздничное съеденное и выпитое, с тем чтобы проснуться и располагаться уже на ночь, не думая, что впереди поджидает смертельная опасность. Какая же в этом была огромная разница – дремать в мирном поезде и спать вполглаза на войне. Вот об этом и болела душа у не то русского, не то китайца Сергея Леонидовича Ли Чуньминя. Это только что понял Михаил Капитонович. Он взял карандаш и написал: «Я постараюсь выполнить Вашу просьбу, дорогая Элеонора, вспомнить Гражданскую войну, хотя это будет довольно сложно!»

* * *

Утром Сорокин увидел парубка Янко сидящим на самом краю тесно занятой нижней полки с тем же мешком на коленях. У парня было чистое, свежее лицо с синими, как украинское небо, глазами и ангельской улыбкой. Михаил Капитонович долго смотрел на него, желая поймать взгляд и поздороваться, и поймал, но Янко, он же «Иванэ», своего вчерашнего собеседника не узнал.

«Он ничего не помнит! Ангел! – подумал Михаил Капитонович. – Ладно! Подскажу Штину! Может, поможет найти работу!»

Извещенный о прибытии телеграммой Штин ожидал на перроне, за его спиной стоял Одинцов. Сорокин увидел их с подножки и спрыгнул. За ним спрыгнул Янко, остановился и стал озираться. Сорокин и Штин пошли навстречу друг к другу, обнялись, и Сорокин сказал, кивнув в сторону Янко:

– Обратите на него внимание!

– А что? – удивился Штин и стал разглядывать парня. – Кум, сват, брат?

– Да нет! – улыбнулся Михаил Капитонович. – По-моему, крепкий парень. Ищет работу…

– Эй, хлопче! – крикнул парню Штин. – Иды сюды! – А? – удивлённо посмотрел на Штина Сорокин.

– А дывы, вин в свитки! – усмехнулся в ответ Штин.

– А?

– Язык? Так у нас тут как в Библии, только там «ни эллина, ни еврея», а здесь и хохол, и кацап, и кого только нет!

Янко боязливо подошёл к Штину:

– Шо, дядько?

– Иды за намы!

* * *

Завтрак растянулся и постепенно перешёл в обед. Уже закончился коньяк от Румянцева, уже был выпит чайник чая из таёжных трав и ягод, уже, как представлялось, надо было бы растянуться на топчане и заснуть до вечера, то есть до ужина, уже и усталость была во всём теле, и сами по себе опускались отяжелевшие веки. Уже Михаил Капитонович оглядывался, присматриваясь, где бы можно было прилечь, как вдруг Штин сказал:

– А недурно бы прогуляться. И погода располагает.

Не дожидаясь ответа, он встал, снял с крючка казакин со смушковой выпушкой и отороченными жёлтой тесьмой накладными карманами, надел его в рукава и стал поторапливать Сорокина.

– Идёмте, Мишель, идёмте! Там сейчас знаете, как с сопок опахнёт свежестью, и, кстати, наломаем багульника, и в доме будет красиво. А то казарма казармой! Надоедает!

Они вышли и остановились на крыльце. Владения Штина, как он назвал рубленную из толстой лиственницы избу-пятистенок с конюшней и дровяником, были окружены высоким забором из затёсанных вверху брёвен, сбитых вплотную.

Двор был обширный, и по нему ходил с топором Янко.

– А парень-то и правда крепкий! С утра колет, чисто паровая машина! Одинцов! – крикнул Штин в избу. – Накорми парня, а то уработается до смерти, на радостях-то!

Сзади к ним вышел Одинцов и свистнул:

– Заходь, пока их благородия будут прогуливаться!

Янко воткнул топор в колоду, вытер о штаны руки и поклонился.

– Пусть пока у меня поработает, – кивнул в его сторону Штин. – Надо присмотреться. И Одинцов с ним разберётся.

Они сошли с крыльца, и Штин направился в конюшню.

Из пяти денников были заняты два. Штин открыл один и вывел гнедого дончака.

– Другой ваш… не такой сноровистый.

Сорокин открыл второй денник и погладил по морде золотой масти двухлетку.

– А как зовут? – крикнул он Штину.

– Дукат! Видите какой – чистое золото! Седлать не разучились?

На противоположной от денников стене висели шесть сёдел: три казачьих и три кавалерийских, рядом с сёдлами висели уздечки.

– Берите второе слева и трензеля! Вы же без шпор?

Михаил Капитонович быстро заседлал Дуката, вывел его из конюшни и повёл по кругу. Через минуту вышел Штин.

– Одинцов! – крикнул он.

Одинцов выглянул на крыльцо.

– Оружие! Их благородию – зауэр и тоже маузер!

Через несколько минут, пока Штин и Сорокин разогревали лошадей, Одинцов вышел весь увешанный оружием и патронными сумками.

– Вы, Мишель, берите зауэр и маузер… Кстати, для зауэра у меня есть отличный седельный чехол, он висит рядом с дверью, так будет удобнее…

Они перешли через узкоколейку, и Штин направил своего дончака в широкий распадок. Сорокин отставал от него на полкорпуса.

– Подтягивайтесь, Мишель, подтягивайтесь, тут пока достаточно широко. – Проезжая рядом с озолотившейся вербой, Штин срезал ветку и передал её Сорокину. – Это вам вместо плётки!

Они ехали неспешным шагом, и Сорокин дышал. День с утра был ясный, солнечный, похожий на осенний: было очень синее небо и ни одного облака, только деревья стояли ещё чёрные и хлёсткие. Воздух был прозрачный, но влажный по-весеннему.

– Через пару дней не узнаете, всё будет зелено, вот увидите, за две ночи…

– А почему вы ушли с копей? – спросил Сорокин.

– Запах! Уголь! Пыль! А здесь! Слышите, как пахнет землей? А знаете, как пахнет, когда начнётся перевалка? Как пахнет мокрое, не прелое, а мокрое дерево, только что вытащенное из воды?

Сорокин догнал Штина и пошёл с ним вровень.

– Уголь – совсем другое дело, хотя денег, естественно, больше. Однако же и здоровье…

Распадок, по которому они ехали, шёл на подъём: он был широкий, с низким, редким кустарником, и далеко в самой середине стоял одинокий огромный кедр. Впереди, верстах в трёх – это было видно, – сопки сходились в теснину.

– Нам туда, – показал рукою Штин вперёд. – Там в теснине из сопок вытекает ручей, похоже на ущелье, мы войдём в него, пройдём по ручью версту и поднимемся на плато.

– А багульник?

– Уже отходит, всё же конец апреля, но ещё много, а кое-где ещё и снег по колено, особенно на северных склонах. Я тут за зиму всё излазил и пешком и верхом. А за багульником надо на склоны, только нет смысла терять время – склоны там дальше сами к нам приблизятся. Видите сиреневые пятна, вон! – Штин показал плёткой. – Там и наломаем!

Михаил Капитонович давно не сидел в седле, но совсем даже не отвык. Дукат, несмотря на свою молодость, оказался спокойным и послушным. «И вовсе не нужны трензеля!» – подумал Сорокин и бросил поводья.

– Тут есть тигриное логовище, – сказал Штин. – Далековато, правда… И помёт уже есть, люди видели следы… Тигрица сейчас голодная, нам с ней встречаться ни к чему, поэтому держите на всякий случай маузер наготове…

– А почему не зауэр? – спросил Сорокин, ему было любопытно. – Я не охотник, у меня нет опыта…

– От него мало толку, это на косулю. Маузер вернее, хотя на этот случай нет ничего лучше нашей старушки трёхлинейки или – карабин. А вон и косули, видите?

Сорокин стал смотреть вперёд и далеко увидел, как двигаются жёлто-коричневые пятна.

– Далеко, даже мой ремингтон не возьмёт…

– А если поближе? – Сорокин почувствовал, как в нём разгорается что-то вроде азарта.

– Нет смысла, они сейчас тощие, даже Одинцов не уварит. Они хороши осенью, октябрь – ноябрь, когда на зиму нагуляют жиру, сейчас можно стрелять только фазана… но мы не будем!

– Почему?

Штин посмотрел на Михаила Капитоновича и ухмыльнулся: – Не на охоте, Мишель! Мы с вами по делу прогуливаемся!

Михаилу Капитоновичу стало неудобно за свою легкомысленность, и он промолчал.

– Давайте-ка пришпорим, у нас большой круг! А я вам кое-что расскажу.

Оказалось, что Штин, который на концессии проработал почти полгода, не терял времени зря.

– Первое, что я услышал: что здесь, что на копях, – это про хунхузов. Всё остальное ерунда: скатилось бревно, упал в реку, зашибся топором или поранился пилой, выбил соседу зуб по пьяному делу, нарвался в тайге на косача́… это всё единичные случаи и персональное счастье или несчастье! А вот хунхузы – это большая беда для всех. Общество здесь весьма ограниченное; из тех, с кем можно общаться: с кем-то можно ходить на охоту, но не сядешь за карты, с кем-то сядешь за карты, но не выйдешь побаловаться с ружьишком, в общем, людей нашего круга раз-два и обчёлся… Дамское общество отсутствует – учительница с сыном и матерью, красавицы обе, вот вокруг этой учительницы все и вьются…

Отставший было на несколько шагов Сорокин махнул веткой перед глазами Дуката, и тот наддал.

– А эти скоты, во-первых, крадут людей и возвращают их только за выкуп, а во-вторых, как только сюда привозят деньги, пытаются грабить: или контору, конторы, или поезд, в смысле почтовый вагон. Сведения о перевозке денег они получают исправно, скорее всего из самого Харбина или от железнодорожников, китайских конечно. Пока я ничего не слышал о том, чтобы с ними общались русские… Штин перешел на рысь.

– …если про кого узнаю, сам убью!

Сорокин удивлённо посмотрел на него.

– Не удивляйтесь! Они очень жестокие, исключительно. Тех, кого они брали в заложники, держали в ямах и землянках по полгода и больше, били, не давали воды, не давали еды, издевались… В общем, если человеку удавалось выйти оттуда, то на человека он становился уже не похож. Нападают на поселки – жгут, грабят, убивают и насилуют. И это бывает не так уж и редко. За летний сезон десяток случаев. А на зиму расползаются, уходят в города, растворяются. Поэтому сейчас как раз начало их сезона. Давайте-ка ещё! – сказал Штин, взмахнул плетью, и его гнедой перешёл с медленной рыси на быструю, Дукат сам по себе взялся за ним.

В ушах Михаила Капитоновича зашумело, он смотрел на резвого впереди дончака и спину Штина и слышал, как по ногам его Дуката стала хлестать высокая трава.

– Нам уже недалеко! – обернувшись, крикнул Штин.

До верхней точки распадка, откуда он расходился в долину, они доскакали минут за пятнадцать. Распадок острым клином сошёлся в русло довольно широкого ручья.

– Нам по ручью вверх! – сказал Штин, направил и осторожно повёл коня по каменистому дну. – Пускайте своего за мной, постарайтесь след в след, тут есть ямы! Видите, как тепло? Я боюсь, что может начать сходить снег, и тогда тут будет не ручей, а целая река! Так что будем, как говорят китайцы, поспешать, хотя и медленно!

Над ручьём, над головами всадников сошлась со склонов сопок тайга, и стало душно.

По руслу изгибавшегося как змея ручья поднимались около часа до того места, где он уклонился вправо; взяли коней в повода и, преодолев крутой подъём, вышли на поляну. Штин закинул уздечку на седло и отпустил дончака. Сорокин отпустил Дуката, тот пошёл за дончаком, они встали рядом, как в одном деннике, и склонили головы к траве. Один край окружённой с трёх сторон лесом поляны оказался крутым обрывом, Штин шёл к нему.

– Вот! – Штин сел на корточки. – Это и есть наше плато – тут перепад метров тридцать – тридцать пять, а внизу всё как на ладони! Видите?

Сорокин присел рядом и полез в карман за папиросами.

– Здесь курить не будем, и вообще у нас тут на всё про всё минут пятнадцать. Смотрите…

Под ногами у Сорокина и Штина была крутая каменистая осыпь со скальными выходами, а под ней простиралась большая поляна, со всех сторон зажатая крутыми склонами сопок.

– Под склоном во-он той, прямо перед нами дальней сопки – большая пещера. Это их логово или база, как хотите. Я спускался туда осенью, когда они ушли, и прямо угадал, они ушли за день или два перед тем, как я пришёл, ещё до снега. Тут спускаться очень плохо, неудобно, камень мелкий и прямо из-под ног осыпается, а подниматься ещё хуже, я потратил на это больше часа. Они сюда не ходят, вообще ведут себя довольно беспечно. – Штин говорил вполголоса. – Там, внизу, и рубленые пни, и кострище, а в пещере гора костей и даже отхожее место! Тьфу! Судя по следам, охранение выставляют только там, по краям поляны, там окурки и мусор, а здесь чисто, поэтому я сделал вывод, что сюда они не поднимаются. Смотрите внимательно, запоминайте…

Сорокин полез в карман за карандашом.

– Не надо, я всё зарисовал… Давайте обойдём плато…

Они встали и пошли по краю – поляна, на которой они находились, она же плато, примыкала к заросшей лесом вершинке, они обошли её и вернулись обратно.

– Отсюда до пещеры, до входа, по прямой метров сто – сто двадцать. Пулемёт достанет кинжально, а наверх они не полезут, поэтому путь у них только один… Штин достал часы.

– Ого, уже три с четвертью, а чувствуете, как тепло? Давайте-ка будем поторапливаться в обратный путь!

Сорокин, занятый осмотром, не заметил, что весь вспотел – солнце грело по-летнему.

– Ну что? Нагляделись? Если да, у нас есть пять минут наломать багульника, и в путь.

Когда они вернулись в долину, вода в ручье плескалась у Дуката под самым брюхом.

– Всё! – выдохнул Штин, как только расступилась тайга и ручей заклокотал налево под склоны сопок. – Думаю, к шести будем дома! Одинцов, должно́, будет шибко ругаться! Оч-чень серьёзный мужчина!

Заждавшийся, судя по угрюмому виду, Одинцов не ругался, он молчал и сопел. Янко сидел в углу на лавке и, казалось, весь бы вжался в угол, если бы смог.

Одинцов накрывал на стол и смотрел на Штина.

Штин снял казакин, его белоснежная сорочка, когда попадала в лучи заходящего солнца, сияла. В избе было одно большое окно на запад и одно поменьше на север. Окно на север упиралось в забор, а окно на запад смотрело в открытые ворота подворья. Солнце садилось за хребтом дальних сопок, и его последние лучи резали прямо через ворота в окно.

Штин осмотрел стол, пошёл к стене, повесил ремингтон, плётку и маузер, потом подошёл к корчаге и долго пил воду, потом стал искать в карманах казакина папиросы, потом закурил и, наконец, сел, на Одинцова не посмотрел. Тот кашлянул. Штин потянулся к бутылке с самогоном, тогда Одинцов подскочил, ухватил её за тонкое горлышко и под дно и стал наливать, сначала Штину, потом Сорокину. Когда Одинцов налил, Штин сказал:

– А я ведь тебя учил, сукина сына, сначала наливать гостю!

Потом он перевёл взгляд на Янка – тот глядел из своего угла – и сказал ему вкрадчивым голосом:

– А ты, хлопче, выдь и вытри лошадей, – и неожиданно так громко ударил ладонью по столу, что все вздрогнули. – Гэть! Иванэ, мамкин сын!

Парень, не сводя глаз со Штина, подскочил и стал красться к двери.

– Да насухо, насухо! Приду, проверю! Зразуми́в?

– Зразуми́в, дядько… – еле вымолвил Янко.

Только после этого Штин посмотрел на Одинцова.

– Ждёт?

– Ждёт!

– Иди! Завтра чтобы был не позже восьми!

– А вы…

– Не извольте беспокоиться, мы к завтраку будем готовы, господин Одинцов! В восемь!

Они остались вдвоём. Стол был накрыт богато: парила картошка, зеленели солёные огурцы, глянцем отливали грибы и розово-оранжевая рыба, благоухал запечённый в печи фазан…

– Однако мы должны были очень проголодаться, а, Мишель? Так, приступим?!

Но, несмотря на голод, они утолили его быстро, и дело дошло до таёжных заварок.

– Одинцов женился, – неожиданно, после некоторого молчания, произнёс Штин.

Сорокин как-то хотел проявить по этому поводу радость, но Штин выставил вперёд руку:

– Не торопитесь! Уже в третий раз! И каждый раз норовил, подлец, с венчанием! И замечу я вам, ни одного скандала, прямо-таки – сэр Роберт Лавлейс! Султан турецкий! И девки-то хороши! Но самое удивительное – они между собою ладят! Представляете? Все трое! И вот это всё, – Штин обвёл рукою стол, – от них троих! От одной грибы и медовуха, от другой рыба, от третьей картошка и так далее… Сам он в огород или в тайгу ни ногой… Не моё это, говорит, дело! Кашеварит, правда, сам!

«Вот бы его к Суламанидзе!» – пришла в голову Сорокину невольная мысль.

– …И изрядно! Моего здесь – только фазан, кстати, вчера подстрелил пять штук!.. Еле его спас от их отцов и братьев! Так даже и не я спас, а они! Вот такие дела, Михаил Капитонович!

Сорокину было нечего сказать, он только снова увидел Одинцова, как будто бы тот стоит прямо тут, и рассмеялся. Рассмеялся и Штин, и вместе они смеялись и наливали друг другу под отменную закуску.

– И вот ещё что! Тут живут корейцы, несколько семей, так что он удумал, он научился у них готовить папоротник, отличное блюдо, прямо чистые грибы…

Заканчивали чаем и папиросами, и в дверь тихо постучали.

– Вы тут наслаждайтесь, – вставая, сказал Штин. – А я пойду посмотрю, як там Иванэ распорядился с лошадьми, только не засните, нам ещё предстоит разговор.

Сорокин остался один и стал вспоминать сегодняшний день. Как же тут хорошо, думалось ему: тайга, свежий воздух, столько вкусной еды, чудесная медовуха, а Одинцов! «Ох и наплодит он тут смолят!» – как-то Штин обмолвился, что его денщик из Смоленской губернии. Мысль о «смолятах» перескочила у него на выпускниц Смольного института благородных девиц. «Смолят и смолянок!» – подумал он и вспомнил галерею портретов выпускниц Смольного института работы Левицкого. Это рассмешило его ещё больше. «Глянуть бы на них! Маньчжурские смолянки! Всё же любопытно!»

Элеонора сдвинула каретку, прокрутила валик и прочитала последнее предложение: «После убийства Распутина события в Петрограде стали нарастать, но незаметно для обывателей и политиков». Ей не понравилось. По смыслу всё было правильно, однако что-то было не так. Не вытаскивая листа, она зачеркнула предложение и пошла к окну.

Был полдень 28 апреля.

Они с Джуди приехали на побережье Ирландского залива на конечную станцию железной дороги в Холихэ́д западнее Манчестера сегодня в 6 часов утра. У начальника станции спросили, где можно остановиться на две недели, и он пригласил их к себе, сказав, что у него есть для гостей отдельный уютный домик недалеко от берега моря. Поскольку это был единственный поезд в течение суток, он сам же вызвался подвезти и пригласил в коляску. Багажа у них было немного: три чемодана и портативная пишущая машинка.

Домик порадовал Элеонору и огорчил Джуди. Он был мал, неказист и, построенный из дикого камня и накрытый бурой черепицей, казался холодным, однако внутри оказался уютным, с кухней и тремя под низким потолком комнатами, расположенными вокруг камина, топившегося из гостиной.

Когда-то давно, ещё в России, ей именно так представлялось место, где она будет писать книгу: «…незаметно для обывателей и политиков», – повторяла она предложение и смотрела на ровный, поросший яркой зеленью понижающийся просторный берег и море.

«Я приехала в Петроград через три недели после убийства Распутина и разговаривала с журналистами и дипломатами. С русскими я тогда ни с кем не была знакома. – Она вернулась к камину и стала греть о его тёплую шершавую стенку ладони. – Все, с кем я говорила… для них убийство Распутина было неожиданностью, но!.. Всё! Я поняла!» Она села за стол: «Надо так: «Патриотические слои русского общества давно мечтали избавиться от влияния Распутина на Императорскую семью. Однако его убийство было неожиданностью, и оно было сравнимо с первым подземным толчком грядущего землетрясения, но ни среди политиков, ни тем более среди обывателей не обозначился человек, который мог бы правильно оценить влияние этого убийства на ход дальнейшей истории России. Казалось, что свершилось долгожданное и справедливое возмездие, оно исправит всё то неправильное, что было допущено во внутренней и внешней политике, и дальше всё будет развиваться так, как этого ожидало общество: победы на войне, успокоение и консолидация внутри страны. Никто не смог распознать невидимых, но нараставших перемен».

«Вот! Примерно так и Антон Иванович мне пишет!» – подумала она и поняла, что на сей раз её мысль обрела нужную форму. Она напечатала это и стала перебирать лежавшие вперемежку рукописные и печатные страницы: среди них на отдельной скрепке были письма от русских корреспондентов. Она сняла скрепку, разложила письма веером, и на глаза сразу попало последнее письмо от Михаила Сорокина. «Чёрт! Я ведь совсем не то искала!» – подумала Элеонора, отложила его в сторону, откинулась на спинку деревянного скрипучего стула и ощутила, как хорошо греет камин.

В занятой ею комнате помещалась кровать, небольшой комод и зеркало над ним, письменный стол и стул, на котором она сейчас сидела. Справа было окно. Комната была покрашена белой известью и по потолку прочерчена старыми из морёного дуба балками. Под потолком висели пучки сухого вереска с сиреневыми комочками свернувшихся цветков. Утром она разложила вещи, потом перешла в комнату матери, где был большой платяной шкаф, потом они с Джуди завтракали в гостиной, и когда она сюда вернулась, то поставила на стол пишущую машинку и приготовила бумаги. И только сейчас она оторвалась от работы и огляделась, ей удалось сформулировать мысль, и она вздохнула.

«Хочу прогуляться!» – подумала она.

Дул ветер. Они с Джуди почувствовали его, как только сошли с поезда. Он дул в одну сторону и на одной ноте, северо-западный, и у Джуди разболелась голова.

Элеонора взяла письма, накинула пальто, прихватила плед и вышла. Она миновала окружённый низкой каменной оградой пустой двор. Перед уходом заглянула к Джуди, та лежала на кровати с мокрой салфеткой на лбу.

«Может быть, я зря её с собой взяла, и ещё настаивала, чтобы она подышала свежим морским воздухом. И предупреждали, что здесь в это время дуют ветры! Ну, пусть! Дальше будет видно, в конце концов, нас тут никто не держит».

Она прошла с четверть мили к берегу и села на камень. Под ногами был галечный пляж, но спускаться к воде не захотелось. Ветер переменился на восточный и тёплый и дул в лицо, он гнал по морю волны, которые издалека катились мелкими барашками, а на отмелях рисовали красивые округлые линии. Спокойствие вокруг было то самое, искомое: высокое небо, тёплый ветер, бесконечное море, зелёный с белыми точками клевер. Она стала перелистывать письма, и вдруг её как будто бы кто-то толкнул в бок, и она хлопнула письма о колени: «Этот нахал, Сэм Миллз!»

Позавчера она с ним всё-таки встретилась – он оказался настойчивым. Когда после приёма Элеонора с матерью вышла на улицу, они не обнаружила закрытого «форда», зато с открытым экипажем и на козлах оказался Красный Сэм. Отказать ему при всех Элеонора не могла, но ей было страшно неудобно перед матерью, которая была легко одета, слава богу, Сэм оказался предусмотрительным, и в коляске лежал тёплый плед, но это было неловко, потому что клетчатый шотландский плед никак не гармонировал с маминым норковым палантином. Здесь Сэм дал промашку и повод для коллег подшучивать над его оплошностью и столь явно выраженными желаниями. Джуди, конечно, накинула плед, но весь путь до дома ехала отвернувшись от Элеоноры, а потом ворчала на неё за то, что та «дала повод». А потом Сэм встречал её в редакции каждый раз, когда она туда приходила. Он предлагал свою помощь, вплоть до того, что она будет диктовать, а он печатать под диктовку, к слову сказать, печатал он хорошо и быстро. В общем, он вёл себя так, что Элеонора начала чувствовать себя дичью, а Сэма охотником. Это было ужасно. Она думала: «Неужели он набрался этого у немцев?» – но не могла себе ответить, потому что у неё не было знакомых немцев. И не было возможности, не выдав себя, выяснять каждый раз, когда она собиралась в редакцию, там ли Сэм, и ей казалось, что он этим пользуется. В редакции стали шептаться, она об этом узнала, но не ходить в архив не могла. Это была западня. Сэм ей мешал.

В том возрасте, когда у девушек появляется интерес к мужчинам и при этом они начинают различать в них человеческое, Элеонора оказалась в России.

Она вздохнула. Ветер шевелил письма, она крепко прижала их к коленям, и тогда он стал шевелить её волосы.

В России она, конечно, ловила на себе заинтересованные взгляды и среди коллег-журналистов, и в высшем обществе, но эта заинтересованность проявлялась очень скромно, даже скрытно. Однако когда она всё же проявлялась, у Элеоноры была защита, она всегда могла сказать, что «плохо знает по-русски», и это было правдой, но чаще русские мужчины чутко улавливали её настроение и не докучали, и тогда от них оставалась только улыбка, как от знаменитого Чеширского кота… Иной раз это было даже обидно. Через короткое время она поняла, что это есть другая культура – культура понимания на недосказанном, и она стала её ценить, а ещё чуть позже научилась ею пользоваться. Сэм приехал из Германии и навалился на неё, как тевтон! Она про себя так и стала его звать – Тевтон.

Потом с какого-то момента он перестал появляться в редакции, она уже закончила в архиве, и у неё отпала необходимость туда приходить, а он – о, ужас! – он стал звонить. Сначала не часто, раз в неделю, потом чаще. Предложение было простое – встретиться… поговорить. Он себя вёл не как англичанин, а скорее как цыган, а точнее, цыганка, которая погадать пристаёт прямо на улице. Уже купив билеты и зная, что в воскресенье она уедет, 25 апреля в четверг на его предложение Элеонора ответила согласием, и они встретились в пабе «Чеширский сыр».

Сэм ждал её в экипаже, том самом, в котором он привёз их с Джуди после приёма. Оказалось, что это был его экипаж. Элеоноре это показалось вычурным, многие журналисты уже обзавелись автомобилями, но Сэм объяснился сразу, он сказал, что в Европе надышался газами, а в Лондоне, с его туманами и печным дымом, ему это не показалось необходимым.

Паб находился на Флит-стрит и был чем-то вроде журналистского клуба. Элеонора в нём ещё не была.

За весь вечер Сэм выпил пинту пива и стакан виски со льдом. Нельзя сказать, чтобы в их разговоре было что-то, что было бы ей неприятно. Сэм вёл беседу, был сдержан, это совсем даже было не похоже на то, как он вёл себя на приёме: «пришёл, увидел, победил». Может быть, в плотном сигарном дыме, а может быть, в ощущении победы – он всё же добился своего – куда-то исчезла его настырность, и они беседовали как коллеги и друзья – и в этом что-то было. Ощущение неприязни у Элеоноры прошло, но возникло снова, когда они расставались, и не проходило до сегодняшнего дня, однако в связи с отъездом и суетой сборов, особенно Джуди, у неё не было времени об этом думать. Кстати, Сэм очень не понравился Джуди, и когда он звонил, а она брала трубку и слышала его голос, то не отвечала, а кричала, что звонит «этот»!

Сейчас Элеонора сидела одна на пустынном берегу, и ей вспомнился их разговор в пабе.

Сэм рассказывал о Баварии начала 20-х годов. Это было интересно. Бавария только-только пережила свою революцию, и в ней, как в концентрической точке, стали сходиться, как он сказал, «истинно немецкие интересы». Элеонора спросила, что он называет «истинно немецкими интересами». Сэм объяснил, что Бавария – страна, он так и сказал – «страна», немецких рабочих и крестьян, что это самое немецкое государство в Германии. Из курса истории Элеонора помнила, что до объединения Бисмарка Бавария действительно была самостоятельным королевством. Он со скрываемым восхищением – всё же англичанин – рассказывал о том, что офицеры и солдаты разгромленной германской армии не чувствовали себя побеждёнными, они чувствовали себя преданными своим правительством; что они стали объединяться в военные организации и союзы и к ним присоединились баварские рабочие, крестьяне и ремесленники, что это стало новой, растущей силой, а это и есть «молодая кровь Европы», за которой будущее и Европы, и всего мира. Элеонора слушала с профессиональным интересом, она вспомнила, что то же самое слышала в среде русских офицеров в Харбине, где они оказались такие же побеждённые и преданные. Однако скоро рассказ Сэма стал ей неинтересен – она не поняла почему, – а сам Сэм неприятен, особенно когда, прощаясь, он попытался её поцеловать. Это было слишком.

Элеоноре показалось, что ветер стих. Она прислушалась. На море пропали белые барашки. Она посмотрела налево, направо и снова почувствовала ветер, только северный и холодный. Она поняла, что надо возвращаться в дом, встала и повернулась – к ней шла Джуди. Издалека она увидела, что Джуди улыбается.

«Значит, голова прошла!» – подумала Элеонора.

В понедельник 12 мая Сорокин снова был в поезде.

Прошедшие после возвращения с разъезда две недели он без отдыха занимался подготовкой того, что они придумали с Штином.

А 30 апреля Штин его провожал. И это было замечательное представление. Утром перед плотным завтраком Штин натощак выпил стакан самогона, чем привёл себя в необходимое состояние: с его лица не сходила подобострастная хмельная улыбка, и она была предназначена Сорокину. Михаил Капитонович был предупрежден и вёл себя соответствующе. Они представляли приехавшего инкогнито начальника и без царя в голове подчинённого. Перед тем как выпить этот стакан – ещё до прихода Одинцова, – Штин повторил, что ситуация с хунхузами здесь такая же, как и в других местах, поэтому с самого начала он стал играть роль, и многие считают его «хлыщом, душкой, шулером и валетом», то есть человеком несерьёзным.

– Тут сведения распространяются со скоростью электричества. Начальники на концессии в основном старые харбинцы, воспринимают хунхузов как естественное зло, от которого уже не избавиться; русское население в посёлках, конечно, огрызается; рабочие на валке леса – наши с вами однополчане, условно выражаясь, народ временный, долго мало кто выдерживает, очень тяжёлая работа. Единственный человек, с которым мне удалось найти общий язык, – полковник Байков Николай Аполлонович. Примечательно, как мы с ним познакомились, прямо в тайге. Чуть не подстрелили друг друга! Вот он – ярый враг хунхузов и готов с ними бороться. Кроме того что монархист, он заядлый охотник, и ему нужна безопасная тайга, а с хунхузами – не тут-то было, причём он из старых харбинцев, приехал сюда чуть ли не в 1903 году или в 1902-м. С ним мы всю операцию прямо сидя на пнях и спланировали.

Проводы на перроне были по местным меркам примечательные. Сорокин и Штин старались вести себя запанибрата, точно так, как накануне при встрече: и обнимались, и лобызались, вроде однополчан, встретившихся по поводу Пасхи и разговения. Однако, как только до хрустальности трезвый Сорокин на секунду отворачивался, уже ощутимо подшофе Штин начинал шпынять Одинцова. Непредупреждённый Одинцов вёл себя натурально, дрожал и побаивался, и этим им сильно подыгрывал. В результате, когда Михаил Капитонович сел в плацкарту, вокруг него образовалась почтительная пустота, по поводу которой он сделал вид, что нисколько её не замечает.

После возвращения в Харбин Сорокиным и Ли Чуньминем были тайно отправлены на разъезд пулемёт, несколько ящиков гранат и чемоданами везли патроны, кроме того, пустили слух, что вот-вот повезут деньги для расчёта с рабочими и на другие расходы. Сумма была озвучена порядочная. Железнодорожная полиция, по согласованию с начальником управления, о готовящейся операции не информировалась. За это время Штин должен был набрать отряд добровольцев из бывших военных, работавших на лесосеках и складах. Для фальшивой перевозки взяли почтовый вагон и обшили его листовым железом.

12 мая вечером Михаил Капитонович сошёл на станции Ханьдаохэ́цзы, подрядил подводу и на ней поехал на разъезд Эхо, нанимая на каждой станции новую подводу. Возчиков выбирал из русских. На разъезде он сошёл недалеко от станции и пешком дошёл до владений Штина. Тот встретил его по-деловому, Одинцова он отправил в Мули́нь, потому во владении, кроме них, был только гуцульский паренёк Янко. Они заседлали обоих дончаков и мерина и в вечерних сумерках выехали.

– Когда отправляется литерный? – спросил Штин. Поезд с фальшивым почтовым вагоном по привычке и для секретности они договорились называть «литерным».

Сорокин назвал время.

– Значит, он будет проезжать мимо распадка в 4.30 утра, ещё будет темно. Это хорошо! Кто возглавляет отряд? – Майор Ли Чуньминь… – Сколько бойцов?

Сорокин хмыкнул.

– Понятно, китайские бойцы – это не бойцы, и всё же сколько?

– Шестьдесят человек.

– Для шума достаточно!

Они проехали по краю посёлка, пересекли узкоколейку и направили коней на север, через пять вёрст доехали до заброшенной делянки с крепким ещё дровяником и там встретились с отрядом в десять человек. Они оставили дончаков, взгромоздили на Ива́нова мерина разобранный «максим», два ящика гранат и вошли в тайгу.

– А где Ба́йков и его люди? – спросил Сорокин.

– По одному и парами продвигаются к поляне с севера, и есть несколько наблюдателей, от них поступили сведения, что хунхузы заняли пещеру; стали собираться на следующий день после того, как вы уехали.

Вся хитрость операции заключалась в географии. Это и была совместная придумка Штина и Байкова.

Когда две недели назад после «прогулки» на плато Штин и Сорокин вернулись домой, Штин, отослав Одинцова, разложил перед Сорокиным нарисованную им схему. По ней было видно, что к западу, параллельно тому распадку и ручью, по которому они поднимались на плато, от поляны, где была пещера, на юг шёл другой распадок, прямой и длинный, похожий на ущелье и упиравшийся прямо в железную дорогу. Железная дорога в этом месте шла на подъём. Предполагалось, что хунхузы обстреляют паровоз, чтобы убить паровозную команду, и остановят состав. В поезде будет только Ли Чуньминь с отрядом, и как только он услышит первый выстрел, паровоз даст тормоз и по бандитам будет открыт шквальный огонь. Ли Чуньминь высадит десант, давая понять хунхузам, что те попали в засаду. Десант нажмёт на хунхузов, чтобы заставить их отступить назад в ущелье. Им дадут дойти до пещеры, и тут их встретит Штин с добровольцами.

Ночь была облачная, без единой звёздочки. В тайге было темно, так темно, что идти пришлось на ощупь, примеривая каждый шаг, прежде чем ступить. Договорились не светить и не курить. Впереди отряда шёл проводник, старожил этих мест, но и он мог заплутать, если бы не два параллельных хребта, справа и слева, которые вели их по нужному направлению. Часа через три проводник сказал, что пришли и надо подниматься налево на склон, чтобы перевалить через хребет и выйти на плато. Расстояние до плато было меньше шестисот шагов, но заупрямился мерин.

– Дядько! – Янко потянул за рукав Штина. – Дозвольтэ я потя́гну одного ящыка!

– Какой?

– А тий, що з гранатамы!

– А сдюжишь?

– А, поды́вытэсь!

Отряд ждал. С мерина всё сняли, Янко скинул с себя свитку, сложил её и уложил на плечи и сверху на него взгромоздили ящик, для которого его широкая спина была как будто бы и предназначена. Ещё один боец взялся нести раму «максима». – Ну, с Богом! – сказал Штин и потянул мерина за узду.

Шестьсот шагов до перевала шли трудно, по дороге пришлось дважды останавливаться и отдыхать. Когда поднялись на перевал, тайга расступилась, и стало светлее.

– Ну что, господа, – Штин собрал вокруг себя бойцов, – ещё немного! Сейчас метров двадцать спустимся вниз к ручью, потом столько же вверх, и мы на плато. Все помнят расстановку?

Послышалось тихое «да», и они тронулись.

– На плато только ползком!

Когда дошли до знакомого ручья, мерина разгрузили и привязали длинной верёвкой к дереву.

– Пусть пасётся, всё будет делом занят! – сказал Штин, взял ящик с гранатами, взвалил его на себя и пошёл впереди отряда.

Когда поднялись на плато, сразу увидели, что его край там, где был обрыв, – как будто бы светится снизу. Штин, чтобы не звякать, отослал трёх бойцов снова вниз к ручью собрать пулемёт и набрать побольше воды, а сам с Сорокиным и старшим отряда добровольцев штабс-ротмистром Завадским пополз к обрыву. Земля была сырая, а трава мокрая, и вся одежда на Сорокине скоро промокла. Он полз, держа винтовку за ремень у скобы, и понимал, что, наверное, уже утратил какие-то военные навыки. Штин полз рядом, но Сорокину казалось, что Штин не ползёт, что он даже не двигается, а что его как будто бы тянут на верёвке или толкают сзади. Михаил Капитонович позавидовал его опыту и умению, и вдруг Штин замер и оглянулся. Сорокин и Завадский тоже оглянулись и увидели, что за ними ползёт Янко. Штин лягнул ногой, но не достал его и погрозил кулаком, а Сорокину и Завадскому показал пальцем: «Тихо!» Воздух над тайгой уже серел, и Штин показал всем замереть. Они не доползли до края метр, но было видно, что внизу на поляне жгут костёр. Штин вплотную приблизил лицо к Сорокину и прошептал одними губами:

– Если костёр большой, то, как только мы высунемся над обрывом, – сразу на наших лицах отразится свет. Надо подождать, пока ещё немного рассветёт.

Они лежали полчаса. Сорокин замёрз до зубной дрожи. Постепенно серый и непрозрачный воздух начал наполняться лёгкостью. Свет от костра на нижней поляне становился приглушённым, было слышно, что внизу есть люди и они разговаривают. Сорокин вплотную приблизил лицо к Штину:

– У нас нет никого, кто понимал бы по-китайски?

– Нет! Это бесполезно, когда говорят лаобайсины, один чёрт ничего не поймёшь…

Сорокин удивлённо посмотрел на Штина.

– Потом объясню… Потихонечку вперёд… Только не высовываться… – прошептал Штин, обернулся и махнул от себя рукой, приказывая Янко не двигаться. Сорокин тоже обернулся и чуть не крякнул, увидев умоляющую гримасу паренька.

Штин прошептал Завадскому:

– Господин штабс-ротмистр, ползите туда, – он показал направо, – там на краю плато, где начинается тайга, над самой кромкой обрыва большой камень и кусты, я присмотрел это место для пулемётного гнезда. Начинайте там обустраиваться. Пулемёт не катите, а несите на руках… – Штин посмотрел на небо. – У вас на всё сорок минут. Там хороший сектор обстрела… смотрите. – Штин перед Завадским раскрыл ладонь. – Если это… – он очертил пальцем по краю ладони, – нижняя поляна, то здесь… – он ткнул пальцем в пустоту чуть выше ладони, – вход в их пещеру. От вашего валуна будет простреливаться вся нижняя поляна и их пещера. Правее пещеры есть мёртвая зона, такая загогулина, отсюда не простреливается, и гранатами эту загогулину не достать, далеко. Это единственное место, где они могут прятаться, кроме пещеры, хотя поме́ститься там немного, это маленький пятачок, а дальше направо, нам не видно, загораживает наш же склон – продолжение распадка на север, куда, если они уйдут, мы не достанем, но там их встретит Ба́йков! Пленных не берём!

Штабс-ротмистр кивнул и пополз. Сорокин удивлённо смотрел на Штина.

– Пленных не берём! Это приказ! – Не глянув на Сорокина, Штин пополз вперёд.

Они подползли к краю. Все их предположения подтвердились: метрах в пяти от входа в пещеру горел большой костёр и вокруг него сидели и ходили несколько человек.

– Смотрите! – сказал Штин и протянул Сорокину артиллерийский бинокль. – А я послушаю! Уже время!

Сорокин стал смотреть и по оптической разметке вычислил, что до костра не больше ста пятидесяти метров.

– Сто пятьдесят метров! – прошептал он Штину.

– Я знаю! – произнёс Штин, замолчал и стал слушать. – Слышите?

Сорокин прислушался. Ничего отчётливо слышно не было, но Михаил Капитонович уже знал, что происходит, он вспомнил, как даёт о себе знать очень далёкая стрельба – в воздухе возникало волнение, которое ощущалось как тревога.

– Началось! – прошептал Штин и раскрыл часы. – Как там?

Сорокин приложился к биноклю.

– Тихо, как сидели, так и сидят…

– Они внизу, им не слышно! Это хорошо! Если Ли Чуньминь всех не положит, они тут будут через два часа. Наблюдайте, а я – туда… Только гоните от себя этого молодца… – прошептал Штин и пополз в тыл, туда, где располагался отряд.

Сорокин снова приложился к биноклю, но боковым зрением увидел, что к нему ползёт Янко. «Чёрт с ним!» – подумал он и показал ему «умереть» на месте, но Янко то ли не понял, то ли заупрямился, дополз и пристроился рядом. Сорокин покосился и увидел, что его синяя свитка стала чёрной: «Мокрый до нитки, простынет!»

Костёр около входа в пещеру начал дымить. Сидевшие вокруг зашевелились, двое ушли в пещеру, и через пару минут оттуда вышли другие двое. «Значит, на поляне шесть или семь человек… – подумал Сорокин. – Раз костёр задымил, значит, солнце вот-вот взойдёт!»

Небо расчистилось. Солнце всходило за спиной. Михаил Капитонович знал, что сейчас, в первых лучах, любое шевеление на краю обрыва будет замечено снизу. Он потянул Янка за рукав, и они отползли на метр назад. «На пятнадцать минут, и вернёмся…» – подумал он, обернулся и удивился – на плато, как называл его Штин, было пусто.

«Где все?»

Михаил Капитонович посмотрел направо и не увидел около камня ни штабс-ротмистра, ни пулемёта.

«Эк замаскировались… молодцы! Только мы тут вдвоём как на ладони!» Он услышал внизу шум, как будто бы кто-то шевелил лопатой щебёнку. «Засыпают костёр? Если так, то правильно… Если его залить, то долго будет дымить…» Он замер и напрягся всем телом, чтобы согреться.

Михаил Капитонович вздрогнул и открыл глаза. Посмотрел направо и налево, и ему стало стыдно за то, что он заснул. Он глянул на Янко – и тот спал, и у него от спины слегка пари́ло, свитка на лопатках снова стала синей, а на боку, который был виден, ещё оставалась черной. «Тоже пригрелся и задрых! Охо-хо!» В спину грело. Солнце было уже высоко, и на корпус впереди лежали девять бойцов и Штин. Сорокин тряхнул головой, крепко сжал винтовочный ремень и пополз. Штин обернулся и приложил палец к губам. Михаил Капитонович вдруг услышал гомон голосов внизу и посмотрел на Штина, тот закивал и стал показывать пальцем вниз. Сорокин понял – внизу разговаривали хунхузы. Он оттянул боёк винтовки. Штин показал ему рукой: «Нет!» Сорокин замер. Штин два раза показал ему пять пальцев. «Минут?» – губами спросил Сорокин. Штин отрицательно покачал головой и ответил губами: «Люди…» Через несколько минут он ещё несколько раз просемафорил пятью пальцами. «Двадцать, двадцать пять, тридцать…» – считал про себя Сорокин. Вдруг Штин стал ползти назад, и все девять бойцов поползли тоже. Сорокин закрыл ладонью рот спящему Янке, тот повёл головой и открыл глаза. Сорокин сделал страшное лицо, слава богу, Янко быстро стряхнул с себя сон и сообразил. Они тоже стали ползти назад. Когда отползли метров десять, Штин встал на колени, выдернул из гранаты чеку, вскочил на ноги, все девять бойцов сделали то же самое, побежал к обрыву и со всей силы швырнул гранату вперёд. Все девять бойцов сделали то же! «Вот чёрт! – мелькнуло в голове Сорокина. – Пока мы дрыхли, они обо всём договорились, а у нас и нету ничего!» Бросив гранаты, бойцы и Штин упали на край обрыва и открыли стрельбу. Застучал пулемёт. Сорокин сообразил, что сейчас уже поздно бросать гранаты, побежал и тоже стал стрелять.

На поляне поднялась суматоха. Гранаты долетели, они взорвались на осыпи и на поляне, и Сорокин видел, что несколько хунхузов корчатся. Но, Боже, сколько же их было! Считать не было времени, но там была толпа человек пятьдесят! Они метались по поляне и стреляли кто куда.

Работал пулемёт штабс-ротмистра. Внизу была свалка. Сорокин выцеливал по одному и стрелял. Видимо, он правильно рассчитал расстояние до костра и верно выставил планку прицела – каждый его выстрел сбивал человека. Вдруг внизу кто-то стал громко кричать, хунхузы перестали стрелять, упали на землю, кто-то попытался за что-то спрятаться, но поляна была голая. Они стали собираться группами по пять-шесть человек и перебегать к подошве обрыва. Несколько добежавших оказались в мёртвой зоне. Штабс-ротмистр бил по поляне. Всё меньше хунхузов поднимались и бежали к обрыву. У них было два пути: или в пещеру, но тогда им был бы конец, или сбить с обрыва нападавших. Был и третий – на север, в продолжение распадка, но они туда не шли, а ползли по обрыву. Стрелять прицельно стало трудно. По мелькавшим локтям и пяткам было видно, что некоторые уже преодолели треть осыпи. Штин отполз от края, все отползли за ним, поднялись и с середины плато принесли ящики с гранатами, разобрали их, несколько досталось Сорокину, и они стали бросать гранаты на осыпь. Сорокин видел, что два добровольца дёрнулись и застыли, он понял, что снизу тоже метко стреляют. Ротмистр не видел, откуда были выстрелы, и тут Сорокин услышал, как дважды пули звонко ударили по щитку пулемёта: «Пристрелялись!» Внизу, метрах в пяти от края обрыва, из осыпи торчал большой валун. Хунхузы поняли, что это им на руку, и старались ползти под его защитой, несколько человек были уже близко, уже мелькали их лица. В это время замолчал пулемёт. «Меняет ленту или…» – подумал Сорокин. Штин вскочил и побежал туда. «Значит, убили или ранили!» Сорокин вспомнил, что минуту назад он обратил внимание, что пулемёт стал стрелять с большими перерывами, теперь стало понятно, что убили подающего и штабс-ротмистр стал заряжать сам, и теперь, наверное, убили его, поэтому Штин побежал туда. Через секунду пулемёт снова заработал, но теперь стрелять было не по кому: на поляне лежали трупы, а живые, почти недосягаемые для пулемётного огня, лезли по склону, их было много. На краю повисли стволами вниз ещё несколько винтовок. «Сколько нас осталось?» – мелькнуло в голове Сорокина. Вдруг случилось непонятное. Янко вскочил, спрыгнул на осыпь и на спине стал сползать к торчащему валуну, из-под его рук и ног сыпалась щебёнка, и он скользил как по снегу. Рядом стали брызгать фонтанчики, кто-то невидимый стрелял из пещеры. Сорокину захотелось зажмуриться, но он смотрел. Янко сполз до самого валуна, упёрся в него ногами и стал толкать.

– С ума сошел, собачий сын! – заорал Штин.

Янко толкал, пытаясь расшатать валун. Вокруг него брызгали пули. Он расшатывал его минуту, другую, хунхузы ползли вверх. Штин бросил пулемёт и снова прибежал на край. Валун пошатнулся, Янко упёрся, было видно, как у него напряглись растопыренные пальцы, он заорал и со всей силы толкнул валун, тот дрогнул, двинулся вниз и стал увлекать за собою осыпь, и она сыпалась вниз прямо из-под ног Янка. Штин прикатил пулемёт и бил длинными очередями, не давая хунхузам поднять голов, а Янко сползал вместе с осыпью, но в какой-то момент он остановился. Бой на секунду затих. Штин и Сорокин схватили винтовки и стали прицельно расстреливать хунхузов, которые начали поднимать головы. Янко не двигался. Штин схватил верёвку, размотал её и бросил вниз, но парень лежал на спине и не шевелился, тогда Штин взялся за верёвку и стал сползать к парню. Конец верёвки держали наверху и ещё стреляли, но все с замиранием сердца смотрели, как Штин дополз до Янка и хлестнул его по щекам, тот дёрнулся и тоже ухватился за верёвку.

Штин крикнул наверх:

– Тащи!

Хунхузы, не увлеченные обвалом, снова поползли. Сорокин сел на колени за пулемёт и стал поливать то по склону, то по пещере. Оттуда перестали стрелять. Но другие хунхузы, которые видели Штина и Янко, прицельно били по ним. Вдруг с севера из распадка выбежали на поляну несколько человек и стали расстреливать хунхузов.

«Ба́йков подоспел!» – мелькнуло в голове у Сорокина.

Через несколько минут бой был закончен. Штин и Янко лежали на плато.

1924 год. Лето

В воскресенье 1 июня во второй половине дня Михаил Капитонович торопился в больницу к Штину. В руках у него были цветы, а в портфеле полная фляжка коньяку, без которой Штин сказал не появляться, а ещё закуски от Суламанидзе. Давид и Георгий обещали присоединиться.

Город наполнился зеленью, уже отцвела черёмуха, груши и яблони, и цвела сирень. После победы над хунхузами Михаил Капитонович пребывал в радостном настроении. Румянцев, Вяземский и Суламанидзе считали его героем, но одновременно они ругали его за то, что он не позвал их в дело, а Суламанидзе не ругал – он ругался. Всё это было захватывающе, и Михаил Капитонович не шёл, а летел по городу и удивлялся тому, что на него никто не смотрит. Он жадно впивался в глаза цветущих вместе с сиренью девушек, но те проходили мимо. На службе Михаил Капитонович получил премию, в конце Маньчжурского проспекта снял квартирку и только что купил костюм, сапоги и, что его радовало больше всего, настоящую итальянскую шляпу с отливающей блестящей шелковой лентой, взамен прежней шляпы, которую он потерял в бою. Ему нравился солнечный зелёный город, несколько даже напоминавший родной Омск… Но на него никто не смотрел.

«Они все какие-то странные!» – думал Михаил Капитонович.

Ещё в его в портфеле лежал завёрнутый в бумагу, тоже купленный только что купальный костюм.

Его встретила гардеробщица, которая знала, что он герой, ей об этом сказал доктор Мигдисов. Она накинула на плечи Михаила Капитоновича белоснежный халат и осторожно, как церковную принадлежность, приняла шляпу, а портфель он ей не отдал и подумал: «Вот она на меня смотрит, но она такая старая!»

Штина он застал стоящим у окна, тот повернулся на звук открываемой двери, и Михаил Капитонович застыл – Штин был мрачен.

Его ранения оказались одно лёгким: пуля порвала кожу на правом плече; а другое тяжёлым: в левом плече другая пуля упёрлась расплющенным носом в нерв. Она попала в Штина после рикошета о щебёнку и занесла грязь. Операция была сложная. Сегодня Михаил Капитонович первый раз увидел Штина стоящим на ногах.

– Вам ещё нельзя, вам ещё рано вставать! Надо лежать! – вместо «здрасте!» вырвалось у него.

– К чёрту лежать, голубчик! Належался! – ответил Штин и пошёл навстречу. – Вон какие погоды стоят! На Су́нгари надо, на Су́нгари!

Михаил Капитонович смутился, как будто бы Штин догадался о его планах.

– Садитесь, Мишель, принесли? Да вы прямо франт!

Довольный Михаил Капитонович взялся за портфель, но Штин его остановил. Он подошёл к стенке, повернулся к ней спиной и ударил пяткой. Через секунду в дверь просунулось лицо Янка.

– Быстро! – сказал ему Штин.

Янко исчез, но ещё через секунду, подпирая плечом дверь, снова просунулся, неся в руках саквояж. Парень, в белом бязевом белье и накинутом на плечи больничном халате, подбежал к тумбочке, убрал с неё графин и полоскательницу, застелил салфеткой и вытащил из саквояжа тарелочки и рюмки.

– Выпьешь? – спросил его Штин, Янко, как птица, сначала кивнул, но тут же отрицательно замотал своим чистым ангельским лицом и исчез.

Пареньку повезло. Несмотря на шквальный огонь, который по нему вели хунхузы, в него не попала ни одна пуля, только кожу посекло осколками камней. Когда его вытащили на поляну, на него было жутко смотреть: вся одежда была порезана и залита кровью, и думали, что не довезут, но всё оказалось не так страшно.

– Что говорят врачи? – задал вопрос Михаил Капитонович.

– Что говорят? – Штин управлялся правой рукой. – Говорят, что левая повисит, а правая… – Штин покрутил фляжкой, – вполне можно и наливать и закусывать!

Сорокин смотрел на своего товарища и радовался.

Когда Штина вытащили на плато, он лежал недолго, вскочил и стал распоряжаться, подошёл к краю и начал кричать Ба́йкову вниз. Сорокин стоял рядом, Ба́йков отвечал, и они оба друг другу кричали, что делать дальше. Штин махнул Ба́йкову рукой, левой, покачнулся и стал падать. Сорокин подхватил его и тогда увидел, что слева под ключицей у Штина под распахнутым казакином чёрное пятно. Штин пришёл в себя только через сутки после операции, когда его привезли в Харбин и извлекли пулю, надавившую на нерв.

– Ну, мы живы и давайте будем здоровы! – сказал Штин, они выпили, и Штин стал смотреть на свет сквозь блистающую гранями хрустальную рюмку, любуясь капелькой коньяку, которая осталась на дне. – Каков! Где он только его достаёт, душа Алексей Валентинович! – Штин опустил рюмку и как-то странно стал смотреть на Сорокина. – А вы, Мишель, уходили бы к чёртовой матери из этой полиции… и постарайтесь получить образование, желательно гуманитарное, только оно даёт хорошее общее развитие!

Михаил Капитонович от такого резкого перехода чуть не поперхнулся.

– Мне поздно! – сказал Штин. – А вы закусывайте! Это ведь штучки от нашего князя-изюмчика?

Сорокин кивнул. На тумбочке, накрытой до хруста накрахмаленной белой больничной салфеткой, на тарелочках лежали: нарезанный длинный китайский огурец, дурманящая своими запахами варёная колбаса, тонкий сыр с такими большими дырками, что в них легко бы пролезла голова мышонка, пучок свежего лука, дольками лимон и нежный свежепосоленный лосось.

– Служба в полиции – это для вас тупик! Кроме денег и мелкой суеты, она ничего вам не даёт. А я знаете, кем хотел стать до войны? – спросил Штин.

– Нет!

– Вы себе представить не можете!..

Он не успел сказать, распахнулась дверь, именно распахнулась, и в палату ввалилась компания: большой Суламанидзе, коренастый Вяземский, а впереди всех Алексей Валентинович Румянцев. За спиной Суламанидзе Сорокин разглядел разгневанного Мигдисова. Тот протестовал, но хитрым манёвром оказавшийся у него за спиной Суламанидзе сумел его втолкать в палату.

– Ну! Господа… так нельзя… так не положено, чтобы распивать в…

– Скажите ещё – в храме… – вставил Румянцев.

– Эскулапа… – добавил Вяземский.

– Эскалопа! – завершил Суламанидзе, все засмеялись, и Степан Гаспарович сдался:

– Только немного и недолго!

– А тогда зачем? – Штин подошел к нему, но сначала он ударил пяткой в стену.

Тосты, тосты, тосты, тихие, прерываемые всплесками громкого смеха, который было трудно сдержать, шиканье Мигдисова… Застолье продолжалось больше часа. Сорокин, косясь на молчавшего и только ухмылявшегося Штина, рассказывал про дело с хунхузами. Все, кто присутствовал в палате, были опытными солдатами и радовались такой блестящей победе над превосходящим и отлично вооружённым противником. Шестьдесят китайских солдат майора Ли Чуньминя в учёт не брали, и оправданно – стреляя, они только шумели.

– Каково соотношение потерь? – спросил разомлевший, порозовевший подполковник Румянцев.

– Пятьдесят три хунхуза и семь наших, из них один раненый штабс-ротмистр Завадский, – пристально глядя на веселящихся гостей, странным голосом произнёс Штин.

«Как это? – подумал Михаил Капитонович. – Почему семь? Я насчитал только шесть! Нас на плато всего было тринадцать: десять добровольцев и нас трое! Наверное, обсчитался!» – решил он.

Встал Мигдисов:

– Ну что, господа, пора, а то вы мне всю больницу перебаламутите, тут всё же полицейское отделение.

Гости, у которых взрывы смеха ещё продолжались, стали прощаться.

– Миша, вы задержитесь, – попросил Сорокина Штин.

Михаил Капитонович повернулся к Вяземскому и жестом попросил его и Суламанидзе подождать на улице.

– Одинцова повесили… – глядя в только что закрывшуюся дверь, сказал Штин.

– Как это? Кто?.. – Сорокин сел, не видя на что.

– Пока не знаю… Вырвусь отсюда, поеду разбираться… Не говорите никому.

– Я с вами!

– Исключено, Мишель! Я сам… Может быть, это родня его голубиц… Тогда… сами понимаете! – промолвил Штин и похлопал Сорокина по плечу. – Идите, Мишель, идите! Вас ждут!

Сорокин спускался по лестнице сам не свой, он чувствовал себя как попавшая в паутину муха. Повесили Одинцова. Тогда действительно получалось семь. Сорокину не верилось в слова Штина о том, что это «может быть родня его голубиц…». Он шёл и думал о том, что русские отцы и братья могли побить, могли взять в батоги, стрельнуть и даже попасть, но не убить, а тем более повесить, казнить – убить осмысленно и наверняка.

До первого этажа и гардеробной оставался один пролёт, и Сорокин понял: «Вот почему, когда я пришёл, Штин был мрачный! Ему сообщили!»

На улице его ждали. Вяземский стоял под руку с Наташей Румянцевой, были ещё две девушки, подруги Наташи: Юля и Леля, их вовсю веселил Давид Суламанидзе.

– На Солнечный! – прокричал Суламанидзе, когда Сорокин вышел из дверей больницы. – Сегодня веранда в «Привале трёх бродяг» – наша! Это наш привал, и мы три бродьяги!!!

Это было трудно. Михаилу Капитоновичу было очень трудно находиться в компании. Он знал, что, несмотря на костюм и шляпу с замечательной шёлковой лентой, он выглядит плохо, но самое плохое – это то, что он никому ничего не может объяснить – он дал слово! Ему сейчас было тяжело находиться среди кого угодно, кроме – Штина. Компания отправилась на Солнечный остров и действительно заняла всю веранду небольшого ресторанчика, который действительно назывался «Привал трёх бродяг». Суламанидзе всех веселил и задавал тон компании. Сорокин старался смеяться впопад, но у него это получалось плохо. В какой-то момент Георгий на ухо спросил, что, может быть, он себя неважно чувствует и заболел. Сорокину было нечего сказать, и он соврал. Он пытался встряхнуться, он заметил, что на него смотрит Леля, но ему было невозможно ответить на её взгляд, потому что ответить так, как он мог это сделать сейчас, значило бы незаслуженно обидеть её. Он видел, что она очень хорошая девушка, красивая, молодая и, может быть, он ей нравится. Михаил Капитонович мог сказать, что и она ему приглянулась, но известие про Одинцова расстроило его так, что не хватало сил сделаться милым шутником или меланхолическим обольстителем, это его злило. И из-за кого? Из-за Одинцова! «Да кто он такой? – пытался думать Михаил Капитонович. – Крестьянский мужичонка… попал в передрягу… оказался причиной «истории»!» Михаил Капитонович заставлял себя так думать, но он так не чувствовал. Он чувствовал, что в той череде жертв и смертей, которая прошла перед его глазами за последнее время, Одинцов – это жертва, переполнившая чашу терпения своей бессмысленностью. Он наверняка знал одно – Одинцова не за что было лишать жизни.

После разгрома хунхузов Михаил Капитонович пребывал в радостном расположении духа, однако моментами непонятно почему на него вдруг накатывала тревога, и он не мог ей дать объяснение. Это его расстраивало, и тогда он вызывал из памяти славные минуты боя или же письма Элеоноры, и снова появлялась радость, и она отодвигала тяжёлое чувство. Откуда оно взялось, он не понимал. Так было и сегодня, когда он шёл к Штину, и он говорил себе: «Какая тревога? Иду к Штину, у меня в руках букет цветов, а в портфеле – коньяк. А в планах друзья, пляж, Сунгари и красивые девушки! К чёрту!» И вот о Штина, точнее, о его обстоятельства – Одинцов был его человеком – всё и разбилось. И он вдруг понял, что это всё – Харбин! Чёртов Харбин! Несмотря на всю свою русскость – это была не Россия, это был не его Омск.

Когда в вечерних сумерках весёлая компания вернулась в город и высадилась на набережную, недалеко играл духовой оркестр, состоявший, как ни странно, из застрявших в Харбине офицеров и солдат чешского легиона. Сорокин посмотрел в сторону оркестра, а потом на Лелю, но она от него уже отвернулась.

4 июня в среду Сорокин пришёл к Штину.

– Мишель, что с вами? Вы как будто бы три дня не выходили из боя! Или вы пьёте?

Сорокин смутился и промолчал.

– Вы это что – из-за Одинцова?

Сорокин пожал плечами и тихо вымолвил: – Одинцов – это… – Что – это?

– Это – непонятно! Это – какая-то последняя капля!.. Бессмысленная…

– Ясно!.. А сколько вам лет? Столько знакомы, а никогда не интересовался!..

– Двадцать четыре…

– Двадцать четыре! – задумчиво повторил Штин. – Когда мне было двадцать четыре, убили Гришку Распутина! Вы спросите – какая связь? Отвечу – никакой! Я догадывался, что вы ещё молоды, поэтому и говорю вам – уходите из полиции…

Сорокин смотрел на него не шевелясь.

– Помните, когда они пришли, в воскресенье, наши замечательные…

Сорокин кивнул.

– …я спросил вас, знаете ли вы, кем я хотел стать до войны? Сорокин снова кивнул.

– Действительно не поверите, голубчик! Я хотел стать театральным бутафором, даже в художественную студию ходил! Вот так-то! Вы себе представить не можете, в какой ужас я поверг этим мама́н и папа́, однако это был 1904 год, поэтому у единственного сына старого полковника от инфантерии не оставалось выбора, и они успокоились.

У Сорокина тут же перед глазами предстала нарисованная Штином карта распадков в районе разъезда Эхо с заголовком в картуше, легендой, орнаментальной рамкой и вензелями, и он с восхищением посмотрел на своего товарища, но спросил о другом:

– Вы были участником Маньчжурской кампании?

– Ну что вы, Мишель! – Штин усмехнулся. – Я ещё был мальчишка, а матушка вскоре почила, и я остался с папа́, дряхлым стариком, и, конечно, я уже не мог помыслить о другой карьере, кроме военной.

– И что ваш папа́?

– Он умер 1 сентября 1914 года, ему было шестьдесят пять лет. Машина, Мишель, была запущена, и я оказался в военной службе… Но это ладно, это дела давно минувших дней… Дело в том, что… – Вдруг Штин прервался и спросил: – Вы рассказывали, что перед отъездом в Эхо на вас произвёл необычное впечатление Ли Чуньминь?

Сорокин не понял, при чём здесь Ли Чуньминь, но согласился.

– Я во всём этом усматриваю очень тесную связь… – Штин присел на подоконник и закурил.

Сорокин приготовился слушать.

– Несколько минут назад я упомянул, что, когда мне было, как вам, двадцать четыре, убили Распутина… Михаил Капитонович согласно кивнул.

– Много схожего – что у нас происходило в России с тем, что сейчас происходит в Китае!

Штин говорил для Сорокина непонятно, к тому же он отвернулся лицом к окну и надолго замолчал.

– Я служил в штабе у Федора Артуровича, помните такого?

Сорокин не помнил. Штин повернулся:

– Ну как же, Мишель, Федор Артурович Келлер!

Сорокин встряхнулся, как же он мог не помнить Федора Артуровича Келлера – «первая шашка России», легендарный генерал, герой Германской кампании. Он тряхнул головой:

– Помню, конечно!

– Ну вот! – Штин пошёл от окна и взял другую папиросу. – Граф командовал 3-м конным корпусом. В марте 16-го меня прикомандировали к его штабу обновить и выверить карты для наступления. Так я с ним познакомился… Примечательный был человек… К нам, штабным, относился как к больным детям, любимым, но больным… У меня на первых порах даже сложилось мнение, что лошадей он любит больше, чем людей! Но я ошибался! – Штин хмыкнул и закурил. – Больше всего он любил дело! До начала наступления было затишье… и он стал устраивать охоты на манер парфорсных, выучка Офицерской кавалерийской школы… Меня-то этим не удивишь… Кстати, мы оказались соседями, поместье папа́ было в Брянской губернии, на границе с Курской: и лес и степь, и мы с папа́, что зимой, что летом, десятки вёрст… не вылезая из седла… Я с четырёх лет, как до стремени стал рукою дотягиваться, так в седло… и никаких там пони, сразу дончак, папа́ предпочитал их, хотя любил и английских скаковых… но это если визиты к соседям или в город. И я попросился на одну охоту, здесь граф меня и приметил, с тех пор от себя не отпускал. А мне это было на руку, только ему надо было на восток, в тыл, сделать офицерам променаж и выучку, а мне на запад, ближе к фронту, да на высотку, чтобы лучше было видно… С картами у нас, особенно в начале кампании, беда была! Хотя, казалось бы, ещё в Маньчжурскую научиться бы, что без точных карт – плохая война. И он со мной… Он на рекогносцировку, а я… план-схему, а потом на карту… Однажды заехали в разрыв между полками и наскочили на австрияков, их разъезд… Пришлось пострелять… под графом ранили коня… Что у вас там, Мишель, принесли что-нибудь? – Штин подошёл к стенке и ударил по ней ногой.

Михаил Капитонович достал флягу и положил её на тумбочку. Через минуту открылась дверь, и в палату на костыле приковылял китаец со знакомым саквояжем.

– А где Иван? – с удивлением спросил его Штин.

– Ивана нету… Ивана – Канада ходи́! – сказал китаец, солдат из отряда Ли Чуньминя, который, выпрыгивая в то утро из вагона, сломал ногу.

– Как нету? Какая Канада? – Штин оторопел.

– Моя не знай, моя знай – Ивана Канада ходи́!

– Что за чёрт? Ладно, ставь сюда…

Китаец поставил саквояж на тумбочку и заковылял из палаты.

– Вы слышали, Мишель? Что за чушь? – Он выглянул в коридор и крикнул дежурной сестре, чтобы та позвала доктора Мигдисова.

Доктор пришел через десять минут, в течение которых Штин молча расхаживал по палате, и Михаил Капитонович, не зная, что сказать, наблюдал за ним. Налитые рюмки стояли нетронутые.

– Степан Гаспарович… – начал Штин.

– Вы, наверное, хотите поинтересоваться… – перебил его врач, – куда девался этот ваш Иван Блызнюк? Могу сказать только, что я его не выписывал, хотя он просился, и вам не сообщал именно потому, что я отказался его выписать. Я же не думал, что он… Сам только что узнал, что он сбежал… – Доктор замолчал и стал смотреть на Штина.

Тот стоял в середине палаты, смотрел на доктора и тоже молчал. Тогда снова начал доктор Мигдисов:

– Он – это уже сегодня выяснилось – подговорил нянечку, молоденькую, дал ей денег, она принесла ему одежду, и они сбежали оба, нянечка даже не попросила расчёт… Вот всё, что я могу вам дать в качестве объяснения, уважаемый… Штин не дал ему закончить:

– Простите, доктор, я за этим пареньком даже не ожидал такой…

«Прыти!» – мысленно договорил за него Сорокин.

– Спасибо, Степан Гаспарович! Ещё раз извините великодушно!

Доктор откланялся и вышел. Штин выпил рюмку и закурил. Он долго молчал, и Сорокин сидел тихо и не смел возобновить разговор.

– Быдло! – вдруг сквозь зубы процедил Штин. – Я и значения не придал, когда он стал выспрашивать у меня: «Шо цэ такэ Канада, да хдэ цэ така Канада…» Вот такой у нас народ! Ещё покойный папа́ не раз говаривал, что на наш народец полагаться нельзя… Чернь! Быдло! А по-польски быдло – это скот!

Михаил Капитонович смотрел на Штина, и в его душе росло удивление: он никогда не видел его таким раздосадованным и злым. Даже когда от начальства поступали совсем глупые распоряжения, Штин только шутил и смеялся; с солдатами же он всегда был прост, предупредителен и заботлив. Поступок Янко расстроил Сорокина тоже, он уже успел к нему привыкнуть, но вдруг он почувствовал странное облегчение: а если этому Янко повезёт и он действительно уедет в Канаду? Михаил Капитонович вспомнил, что уже полгода в Харбине работают вербовочные пункты, которые набирают железнодорожных строителей. Если так, то надо порадоваться за этого совсем ещё мальчишку, может быть, он хотя бы там найдёт свою удачу и сможет помочь больной матери, а глядишь, и заберёт её к себе. Тут Михаил Капитонович вспомнил слова доктора о том, что Ивану помогла молоденькая нянечка, они и исчезли вместе: «…и даже не попросила расчёт!..» Он глядел на ходившего из угла в угол Штина и улыбался. Штин этого не заметил.

– А собственно, чего можно было от него ждать? Я сказал ему, что заберу его с собой… а он видишь, как решил? По-своему! Ну и бог с ним, только ведь, стервец, тайно всё, не спросившись! – Штин остановился, и Михаил Капитонович увидел, что лицо у него уже спокойное, только глаза ещё злые. – Народ, народ! Так было и тогда! На народ надеялись, а он почуял свободу и назад уже не захотел!

Сорокин не понял, о чём говорит Штин.

– 15 января 1917 года граф был произведён в генералы от кавалерии, после этого было отречение, в которое граф не поверил и отказался присягать Временному правительству. Потом Гучков отстранил его от службы, а солдаты корпуса, любившие его и, заметьте, Мишель, настроенные вполне монархически, против этого не возроптали! Вы скажете, что, может быть, они притворялись? Нет! Это потом доказал генерал Крымов, который с этим же 3-м корпусом готов был идти на Петроград! Вот так-то, надеяться на народ!

Штин снова надолго замолчал.

– Я был отозван Ставкой и находился там до прибытия туда Крыленко «со товарищи», а когда всё развалилось, я вернулся в имение, и вот тут-то меня ждала встреча с народом! Усадьба была сожжена, могилы моих мама́ и папа́ поруганы – разрыты, и кости разбросаны… И это при том, что мама́ построила больницу, а папа́, хотя и по учебникам, учил крестьян агротехническому делу… а в Брянске на толкучке я увидел нашу мебель, свой секретер и картины без рам, позолоченные рамы продавали отдельно, продавцов я знал в лицо, это были наши дворовые… Хорошо, что они меня не узнали! А что вы улыбаетесь, Мишель?

Сорокин смутился:

– Я думаю, что, может быть, мальчишке повезло?

Штин остановился и уставился на него. Михаил Капитонович смутился ещё больше и промолчал, но тут же вспомнил:

– Журналист Ива́нов хочет встретиться с вами, чтобы написать статью о деле с хунхузами.

– Слышал о нём, но не имею чести быть лично знакомым. Думаю, что этого делать пока не следует, хунхузов много, кто-нибудь пожелает отомстить, и снова будут жертвы. Мы сделали своё дело, и баста, до следующего раза. Думаю – так!

1924 год. Лето. Странные обстоятельства

Михаил Капитонович торопился в ресторанчик «Таврида», располагавшийся недалеко от набережной, чтобы встретиться с Вяземским и Суламанидзе. Он шёл и вспоминал только что закончившийся разговор со Штином.

«Почему он стал говорить о Распутине? – думал Михаил Капитонович. – Какая связь? Потом сам сказал, что никакой! И вдруг вспомнил про Ли Чуньминя, а тут какая связь?.. С графом Келлером понятно, тот не поддержал отречения, а солдаты не поддержали его… А Янко не поддержал Штина? Так, что ли, получается? А в 16-м в центре гнева в Петрограде оказался Распутин, из народа, так? Тут вроде сходится… А – Ли Чуньминь?» Здесь у Михаила Капитоновича не сходилось.

Он шёл и обмахивался шляпой. Последние дни стояла жаркая погода и не было дождей, поэтому мостовые были сухие и ветер поднимал столбы пыли, они завихривались и серым слоем оседали на зелени. Михаил Капитонович мельком глянул на шляпу и с неудовольствием отметил, что тулья у полей пропиталась потом и на ленте появилась тонкая серая неопрятная полоска. У него проскочила мысль, что это, должно быть, нестрашно, потому что при желании ленту можно заменить, но было неприятно, потому что шляпа всё же была новая, красивая, и её было жалко.

Он почти бежал по Участковой, он не любил опаздывать, и впереди показалась вывеска и крыльцо ресторана «Лотос», в котором они обедали с Ивановым и где он не был после его смерти. Он свернул на Сквозную, пересёк Новоторговую и, когда уже подходил к Китайской, вдруг увидел две знакомые женские фигуры. Он узнал их – это были Юля и Леля, и они шли в том же направлении. Михаил Капитонович в нерешительности замедлил шаг, он не знал, что делать: если обгонять, то надо или сделать вид, что не заметил, или остановиться и поздороваться. Ему не захотелось ни того ни другого. Леля ему положительно нравилась, он это понял за прошедшие дни. Он был не прочь с ней увидеться, но не знал как – как сделать так, чтобы увидеться, вроде бы невзначай, но так, чтобы он был к этому готов и чтобы при этом никого не было. Он был уверен, что сможет объясниться по поводу своего поведения в то воскресенье, в конце концов, он занятой человек и мало ли о чём он был вынужден думать, ведь… он же служит в полиции. Мысль о полиции совсем остановила Михаила Капитоновича, и он задумался. Вдруг в голове вспыхнула другая мысль, которая показалась ему неприятной: «Почему когда я увидел Лелю, то подумал про полицию, а не подумал про Элеонору?»

Он повернулся в обратную сторону; вернулся на Новоторговую и пошёл по ней. В жизни у Михаила Капитоновича было всего две женщины, но они были не в счёт – это были полячки. Это было удивительно – за полячками не надо было ухаживать и добиваться их, всего-то надо было предложить деньги. И не нужны были публичные дома. Офицеры в его полку даже шутили, что полякам вовсе не нужны публичные дома. Эти полячки не могли быть включены в реестр мужских побед Сорокина.

«Я ничего не написал Элеоноре про Гражданскую войну!»

То письмо, которое он начал в поезде, он закончил через три дня, когда вернулся с разъезда, но ничего не написал из того, о чём просила Элеонора, а надо написать, ведь она ждёт. Но что писать, он пока не решил.

Детство Михаила Капитоновича кончилось, как только он поступил в военное училище. Младший брат Ваня им гордился, мать не знала, куда себя деть, и ломала руки; патриотически и державно настроенный отец молчал и сопел, а в зеркало Михаил Капитонович видел, как он крестил его в спину и прижимал к себе мать. Война началась ещё по дороге: во время недельной стоянки на станции взбунтовалась маршевая рота и офицеры и солдаты стреляли. В марте он попал на настоящую войну в артиллерийский дивизион пехотного полка, занимавшего позиции на левом фланге Западного фронта, на самом стыке с Юго-Западном. Полк был боевой, с любимым командиром, ходил в атаки, оборонялся, его дивизиону трёхдюймовых пушек не один раз приходилось отбиваться от противника в рукопашной, но в ноябре 1917 года солдаты дезертировали. В декабре Михаил Капитонович оказался в Москве в самый разгар восстания. Он ещё не осознавал, что это такое, и всеми силами рвался в Омск. Ему повезло, и в феврале 1918 года он обнял родителей и брата. Потом было отступление, эшелон, беженцы, встреча с Элеонорой, потеря её и вот – Харбин. Что писать о Гражданской войне? Думая об этом, Михаил Капитонович дошёл до Коммерческой, повернул налево, пересёк Китайскую и услышал за спиной:

– Михаил Капитонович!

Он вздрогнул и обернулся – к нему навстречу шли Юля и Леля. Юля улыбалась широко и очень приветливо и сказала неожиданное:

– Вы, Мишель, идите, а нам ещё надо заглянуть к портнихе, это недалеко!

Леля на Сорокина не смотрела, она всё время смотрела по сторонам, и он вздохнул.

– Ну что вы, Миша, правда, мы недолго! – сказала Юля, и они пошли.

Михаил Капитонович остался стоять, он был в недоумении: «А разве они знают, куда я иду?»

Ресторанчик «Таврида» располагался в неглубоком полуподвале – всего три ступеньки, Давид уже сидел за столом. Он увидел Сорокина и махнул рукой. Сорокин сел и удивился – Суламанидзе был задумчивым и молчал, – такого ещё не было. Михаил Капитонович подумал, что, может быть, у него не очень хорошо идут дела. В середине весны Давид снял небольшой домик с садом на самой окраине полупригорода, полудачной Моцзяговки, построил коптильню и уже снабжал несколько средней руки ресторанов на Пристани, доход был вполне приличный, и он собирался расширить дело, а для начала выкупить этот домик. Тогда, по словам самого Давида, один из банкиров, членов грузинского землячества, даст ему кредит и его дело… Здесь Давид закатывал глаза, делал мечтательный вид и глубоко вздыхал. Михаил Капитонович, зная гордый характер друга, решил ни о чём не спрашивать.

– Только что встретил Юлю и Лелю, – сказал он, но Давид смотрел перед собой с таким видом, что Михаил Капитонович подумал, что, наверное, он пересчитывает в голове большие числа.

– Да? Это – хорошо! Значит, не опоздают, – медленно и как бы в пустоту произнёс Давид.

– Ты знаешь, что они идут сюда? – спросил Сорокин.

– Конечно! Я же их пригласил… – сказал Давид и как будто взорвался. – Ты ведёшь себя, как гимназист… Мы немного посидим вместе, а потом уйдём, а ты останешься с Лелей… и вы обо всём договоритесь! Твоя англичанка всё-таки очень далеко, и, вообще, я удивляюсь вам, русским… Михаил Капитонович был ошеломлён.

– Знаешь, Мишя!.. – Давид снова стал самим собой, наверное, он перестал пересчитывать в уме большие числа. – Я удивляюсь, какие вы нерэшительные с женщинами! Ми совсем другие! Нас по-другому воспитывают… Теперь Сорокин всё понял, но промолчал.

– Нас знаешь, как воспитывают?

Сорокин смотрел на Давида, у него стал появляться интерес.

– Што молчишь?

– Да так! Слушаю! – Михаил Капитонович развёл руками и удержался, чтобы не улыбнуться.

– Мой папа, когда мне исполнилось пятнадцать лет, хотел повезти меня в Москву, в самый дорогой и шикарный публичный дом. Так сделал его отец! Когда папе было пятнадцать лет! Дядя отговорил, сказал, что надо в Ростов, сэйчас из Москвы в Ростов приезжают, чтобы… сам понимаешь…

Мат плакала… но ми ей ничего не сказали…

«Как – это? – подумал Сорокин. – Матери ничего не сказали, а она плакала!» – и снова удержался, чтобы не улыбнуться.

– А там, знаешь… – Давид вдруг замолчал, и кожа на его лице приобрела густой оттенок. – Ах! Што говорить… там… – Он прервался и стал шевелить растопыренными пальцами. – Там…

Чтобы не рассмеяться, Сорокин спросил:

– Как её звали?

– Кого?

– Ну, ты сам говоришь, что там…

– А! Изабелла! Или Жанетта! Их было несколько! Што ты на меня так смотришь? Нэ вэришь?

– Верю, Давидушка, верю, – примирительным тоном ответил Михаил Капитонович, а сам подумал: «Врёт, но краснеет! В каком году тебе было пятнадцать лет, в 17-м? А до того ли было в 17-м? А может, и не врёт!» Когда эта мысль посетила Сорокина, он понял, что практически ничего не знает о своём друге.

– Уфь, какие били женщины, огонь! С тех пор ни одной лучше не было!

«Вот тут не врёт! – всё ещё сдерживая улыбку, подумал Михаил Капитонович. – Потому что, скорее всего, их просто не было».

По лестнице спускались Гоша, Наташа, Юля и Леля. «Ну вот! Не дали Давиду высказаться!..»

Сидели действительно недолго. Сначала под благовидным предлогом распрощались и ушли Давид и Юля, а через некоторое время Георгий и Наташа. Сорокин, когда друзья вставали и начинали объяснять какие-то свои необходимости и дела, внутренне вздрагивал, он ждал, что с ними поднимется и Леля, но она сидела, и продолжала сидеть, когда ушли Георгий и Наташа.

«Вот как у них всё договорено!!!» – осмыслил происходящее Михаил Капитонович и почему-то почувствовал разочарование.

Леля была весёлой и разговорчивой, когда все были вместе, и вдруг она замолчала. Она совсем ничего не пила, только вместе со всеми поднимала бокал, Михаил Капитонович за вечер несколько раз пригубил, а тут выпил бокал до дна. Леля смотрела на него широко раскрытыми глазами. Это ей так шло!

Официант принёс десерт: нарезанные фрукты, приготовленные в горячей карамели, и чай.

– Я не могу привыкнуть к их чаю, – шепнула Леля.

– Что заказать? – в ответ прошептал Сорокин.

– Кофе… – шепотом ответила Леля.

– По-турецки? – громко спросил официант, который ещё был рядом.

Леля смущённо кивнула ему, она взяла вилку и оторвала кусочек яблока, за которым потянулись стеклянные ниточки карамели.

– А вот это я люблю!

«Сладкое, конечно! Кто же не любит!» – подумал Михаил Капитонович.

– А вы герой? – спросила Леля. – Про вас все говорят, что вы – герой!

Михаил Капитонович смутился:

– Ну, какой я герой… Это вам всё наговорили!

– Нет, мне сказали, что вы – герой, и не отказывайтесь! – Леля обмакнула яблоко в чашу с холодной водой, и ниточки обломились. Она обкусывала карамель с яблока и наблюдала за Михаилом Капитоновичем. – Можно я буду вас звать… – она задумалась, – Михаилом Капитоновичем?

Сорокин почувствовал себя неловко.

– Вы непременно хотите звать меня по имени и отчеству?

Продолжая обкусывать яблоко, Леля кивнула.

«Она смеётся надо мной!» – подумал Сорокин и неожиданно для себя ответил:

– Можно!

Леля растерялась.

– А как зовут вашего батюшку? – вдруг спросил Сорокин. Он не очень хорошо понимал, что делает, он только понимал, что происходит какая-то игра, и он начинает в неё играть.

Леля смотрела на него, про яблоко она забыла.

– Так как? Если это не является семейной тайной!

– Нет, не является… – ставшим вдруг строгим голосом ответила Леля, она глядела в блюдце перед собой, и Сорокин увидел, что из играющей она превратилась в проигравшую.

Леля молчала, Сорокин тоже. Леля взяла кусочек груши, и снова потянулись ниточки карамели, она обмакнула грушу в чашу с водой, и ниточки обломились.

– Капитоном Михайловичем! – Леля обкусывала грушу и смотрела в блюдце.

– Значит, я вас буду звать… Леля Капитоновна? – спросил Сорокин.

Леля, не поднимая глаз от блюдца, сказала:

– Мой папа нас бросил и сейчас живёт с другой женщиной в Тяньцзине. Я не видела его больше года. И больше не увижу.

– Извините! – Сорокин понял, что игра не по его вине закончилась.

– Только вы не думайте, что я гордячка! Просто мама очень сильно переживает…

– А вы? – вырвалось у него.

– А я уже нет! – сказала Леля. – Я, наверное, с вами немного засиделась! – Она положила недоеденную грушу на блюдце. В этот момент официант принёс кофе. – Благодарю вас, мне уже надо спешить! – сказала она официанту.

– А можно я… – стал подниматься Сорокин.

– Не стоит! – произнесла Леля. – Мне тут недалеко! – Она встала и ушла.

Только через секунду Михаил Капитонович понял, что он остался один.

– Водки! – сказал он официанту, тот с пониманием кивнул и удалился.

Мысли Михаила Капитоновича метались между огорчением и образовавшейся пустотой. «Откуда же я мог знать? – думал он. – А эти! Тоже мне, друзья! Могли бы предупредить! А о чём? Какой я всё-таки неловкий и бестактный! Что-то я не так сделал! Зачем поддался на игру? Если не умеешь… сиди и молчи!» Ему стало обидно. Официант принёс графин.

– Чем заку́сите?

Михаил Капитонович посмотрел на стол, закуски оставалось ещё много, и он махнул рукой.

– Как изволите! – мраморным голосом сказал официант и удалился.

Вдруг Сорокин вскочил, бросил на стол достаточную купюру, крикнул: «Не убирайте!» – и выскочил на улицу. Он побежал по тротуару направо, потом налево, но Лелю не увидел.

«Чёрт, как быстро она ушла!» – Он вернулся в «Тавриду».

Официант подал ему купюру и сказал:

– Этого слишком много, ваши друзья за себя заплатили.

Вам налить?

Михаил Капитонович почувствовал себя совсем беспомощным и кивнул.

«Как всё – странно!» – думал он.

Когда он выпил полграфина, то вдруг обнаружил, что в его голове одновременно живут три мысли: мелькают Элеонора и Леля, мелькает какой-то народ, а над всем этим нависли Штин и граф Келлер, «первая шашка России».

«К чёрту народ! Всё к чёрту! – подумал он. – Пойду на службу!»

Ещё позавчера он должен был начисто переписать заключение следствия по делу Огурцова, так они договорились с Ли Чуньминем, но ни вчера, ни сегодня утром Сергей Леонидович не появился в управлении.

Он допил графин и осмотрел зал. За столиками сидели мужчины и женщины, и его глаза ни на ком и ни на чём не остановились. Это было очень плохо, надо было, чтобы они на ком-нибудь остановились, за кого-то зацепились, но в зале сидели люди, как бы смазанные, как будто бы нарисованные торопливой кистью, и они не шевелились.

«Однако я напился!» – понял Сорокин, положил деньги и поднялся. Его никто не остановил, и он вышел на улицу. На часах, которые расплывались перед глазами, он не смог ничего разобрать и посмотрел на небо. Ещё было светло, ещё был ранний вечер, но он понял, что сегодня уже никаких бумаг не напишет и что уже ничего не произойдёт и можно просто идти домой, и не хотелось. Он стоял и не знал, куда идти.

– Что, миленький, не скучно? – услышал он за спиной, повернулся, его покачнуло, и он снова услышал: – А давайте-ка я вас поддержу!

Михаил Капитонович проснулся с ощущением тоски. Он не хотел открывать глаза, но открыл и увидел незнакомую светлую комнату, широкую кровать, на которой лежал под лёгким одеялом в белой простыне и на большой подушке. В высокое окно из-под кисейной занавески лился утренний свет, и пахло чем-то приятным. Он лежал на левом боку и смотрел на этот свет и услышал, что в комнате кто-то есть. Он повернулся. Перед зеркалом к нему спиной сидела женщина, одетая в тонкий, просвечивающийся пеньюар. Она расчёсывала длинные шелковистые светлые волосы.

– Што, миленький, очнулись?! – спросила женщина, и Сорокин увидел её отражавшееся в зеркале лицо. – Наверное, уж и не помните ничего? А? Выпьете?

Она повернулась к нему и улыбнулась.

– На тумбочке коньяк! Хотите? Я вам налью! – Она встала и пошла вокруг кровати, пеньюар на ней, завязанный тесёмками на шее, разлетелся, и Михаил Капитонович зажмурился. Он слышал, как женщина шла, легко ступая, скорее всего босыми ногами, и боялся открыть глаза. Он не помнил, как оказался в этой комнате, но сразу обо всём догадался, отвернулся на другой бок и прохрипел:

– Не надо коньяку, где моя одежда?

– Так уж и не надо, миленький, так уж и не надо! – пропела женщина. – Отчего же не надо?

Сорокин почувствовал, как за спиной под ним ушла кровать, это села женщина, она подняла одеяло, легла и прижалась к его спине. Михаил Капитонович почувствовал кожей её прохладное тело, которое сразу стало горячим.

– Мне надо идти, – снова прохрипел он. – Где моя одежда?

– Николя! – крикнула женщина, встала с кровати, обошла её и снова села у зеркала. – Господину надо идти! Он спрашивает одежду!

Сорокин открыл глаза и посмотрел в зеркало, в котором снова отразилось очень красивое лицо женщины. Дверь в комнату открылась, он посмотрел туда и увидел, что вошёл мужчина, который держал в руках его аккуратно повешенную на плечики одежду.

– Выйдете, мадам, мне надо поговорить с господином! – сказал мужчина, женщина поднялась, Михаил Капитонович увидел, как она прижала под грудью пеньюар и вышла.

– Что, молодой человек, никак выспались! – сказал мужчина, он сел на банкетку у стены и рядом положил одежду Сорокина. – Однако у вас для нашего заведения недостаточно денег! Что будем делать?

Сорокин сел в кровати и натянул одеяло.

– Наши услуги стоят денег, а у вас их недостаточно!

– Я служащий сыскной полиции, что вы от меня хотите? – Сорокин наконец-то проглотил горечь в горле.

– А вы думаете, что мы подбираем каждого пьяного на улице? Мы знаем, кто вы!

Мужчина, лет около тридцати, выглядел вполне респектабельно.

Сорокин смотрел на него.

– А может быть, всё-таки рюмочку? – спросил мужчина. – В голове-то небось…

– Позвольте мне одеться! – всё ещё хрипло сказал Сорокин.

– Ну-ну! Михаил Капитонович! Что же так строго? В нашем заведении для вас нет ничего опасного, а рюмочка вам сейчас не помешает, для ясности… по собственному опыту знаю! – Мужчина встал и прошёл мимо Сорокина к тумбочке. Он налил в рюмку, оставил её и вернулся на банкетку. Когда мужчина проходил мимо сначала в одну сторону, потом в другую, у Сорокина мелькнула мысль, что если толкнуть его сейчас, то он вылетит в окно. «А этаж?» – вдруг подумал Михаил Капитонович и почему-то успокоился. Он взял рюмку и выпил.

– Вот и хорошо! – произнёс мужчина.

– Я не знаю, что вы от меня хотите, но в любом случае… отдайте мою одежду! – Горечь сошла, и Михаил Капитонович заговорил уверенно.

– Вот и хорошо! – повторил мужчина и повесил плечики на спинку кровати. Михаилу Капитоновичу, чтобы дотянуться до неё, надо было встать.

– Да, выйдите же вы к чертовой матери! – зарычал Сорокин. – Я не убегу!

– Не убежите, конечно, я отвернусь! – сказал мужчина и сел на банкетке боком.

Михаил Капитонович, не отпуская одеяла, встал, ухватил одежду и, не разбирая, где зад, где перёд, натянул бельё, носки, защёлкнул резинки и вздохнул. Брюки и сорочку он надевал уже не торопясь.

– Так что вам от меня надо? – спросил он и выпил ещё рюмку.

– Наш общий знакомый, уважаемый Илья Михайлович, обещал помочь, но… не успел! – промолвил мужчина.

– Вас зовут… – начал Сорокин и осёкся. – А при чём тут Илья Михайлович?

– Меня зовут Николай Павлович Ремизов, а уважаемый Илья Михайлович был другом нашего заведения!

– Какого заведения, что вы городите? Илья Михайлович был приличный человек…

– А в нашем заведении только и бывают приличные люди… Перечислять не стану, но… Нам надо расширяться, а разрешение в полиции стоит слишком дорого, и получается замкнутый круг: мы не можем расшириться и нет денег для взятки полиции, а нет взятки для полиции, я не могу получить официального разрешения на открытие заведения! Вот так!

После второй рюмки в глазах и мозгу Сорокина всё прояснилось и встало на места.

– Вы думаете – я смогу помочь?

– Несомненно! Вам только надо отдать вот эту бумагу в руки уважаемому Леониду Сергеевичу… – Ли Чуньминю?

– Именно ему! Только в руки! А то, знаете ли, все, к кому я обращался, сначала просят денег, и без всяких гарантий…

– Давайте я передам, только его два дня не было на службе…

– Разве?

Сорокин увидел, что мужчина заволновался.

– Что – разве?

– Неужели он всё-таки…

– Что он всё-таки? – Михаил Капитонович уже завязал галстук и надевал пиджак, мужчина протиснулся мимо него к тумбочке, взял графин с коньяком и сел на кровать, у него был растерянный вид.

Сорокин прошёл к зеркалу и стал поправлять узел на галстуке, в зеркало он увидел, как мужчина выпил.

– Что вас так взволновало?

– Михаил Капитонович, тогда у меня к вам есть предложение…

Сорокин уже окончательно успокоился, только в душе остался неприятный осадок от нелепости всего того, что с ним произошло.

– Какое?

– Я был осведомителем Ильи Михайловича, в смысле мы были… – сказал мужчина и кивнул на дверь: – Давайте спустимся, позавтракаем, и я вам всё расскажу!

Заведение Ремизова располагалось в довольно приличной квартире доходного дома. Партнёрша Ремизова, Изабелла, как она попросила её называть, ждала в гостиной. Они спустились втроём и оказались на Аптекарской. Когда вышли на улицу, Михаил Капитонович подумал: «А недалеко от «Тавриды»! Что же, они за мной следили?»

В кондитерской через два дома Ремизова встретили, как постоянного клиента, и сразу предложили полукабинет. Через несколько минут на столе появились закуски, омлет с беконом, кофе, пирожные и графин коньяку. Кельнерша всё принесла молча и без заказа.

Пока спускались с третьего этажа из квартиры, пока шли по улице и рассаживались за столом, Сорокин успел хорошо рассмотреть Ремизова и его спутницу. Ремизов производил впечатление человека респектабельного, именно так подумал Сорокин, увидев его: высокий рост, спортивное телосложение, косой пробор с фиксатуаром, коротко подстриженные усики, интеллигентное выражение лица, правильная речь, золотая игла в галстуке, золотые запонки, золотая цепочка на жилете, золотой с зелёным камнем брелок и идеальные зубы здорового человека. Изабелла была красивая блондинка с такой фигурой, подробности которой Сорокин боялся вспоминать.

Ремизов начал:

– Иванов Илья Михайлович был для нас и отцом и покровителем. Не в прямом смысле, конечно, отцом, а… вы понимаете!

Сорокин слушал.

– …Восемь лет назад я попал в одну не очень приятную ситуацию… с карточными делами…

Ремизов говорил примерно двадцать минут. Из его рассказа следовало, что он из купеческой семьи, которая держала торговлю во Владивостоке. Что его отец был в городе известным человеком, но в результате интриг братьев Меркуловых разорился и покончил с собой. Что воспитывался Ремизов без матери и, когда не стало отца, лишился возможности закончить учебу в Восточном институте, где изучал китайский и японский языки, это была мечта отца – передать дела сыну и выйти с женьшенем на рынки Китая и Японии. А когда власть во Владивостоке перешла к врагам его отца – тем же братьям Меркуловым, – он, Ремизов, был вынужден уехать в Харбин, в котором бывал и раньше, тогда ещё с деньгами. За карточным столом он повздорил с офицером за передёргивание, тот его не простил и хотел отомстить, не драться, а именно отомстить, но Ремизова спас Илья Михайлович Иванов, который был знаком с этим офицером. Тогда дело закончилось миром.

– …а когда я уже без средств снова оказался здесь, прошлым летом, Илья Михайлович предложил мне тайное сотрудничество, поскольку кроме курсов китайского и японского и некоторой респектабельности я ничем не обладал. Он помог мне войти в определённые круги, познакомил нас, – он кивнул на Изабеллу, – и ей тоже не отказывал… когда требовалась поддержка, таким образом, мы оказались в самом тесном общении с ним.

При упоминании Изабеллы Сорокин вздрогнул и невольно посмотрел на неё, она ответила ему прямым молчаливым взглядом, и он понял, что то, что представилось ему сегодня утром, было волшебным видением, которое уже не повторится. Но какие у неё были… Он вздрогнул. Ремизов и Изабелла с улыбкой переглянулись. Вдруг она сказала:

– А ведь вы живёте один?

Сорокин растерялся.

– В Харбине много красивых женщин! – Изабелла не говорила, она пела.

Сорокин почувствовал, что у него похолодела спина, и вдруг он ощутил тепло этой женщины, которое она ему подарила на одну секунду.

– Ничего, обживётесь! – сказала Изабелла, и Сорокин подумал, что это, скорее всего, последнее, что он от неё услышал, и в нём разыгралась злость и обида.

– А вы за мной следили…

Ремизов попытался что-то объяснить, но Сорокин ему не дал и продолжал, сам удивляясь своему упорству.

– Если я был вам так нужен, то зачем было устраивать этот спектакль? – сказал он и стал смотреть не на Ремизова, а на Изабеллу.

Изабелла смотрела на Сорокина и не отвечала. Ремизов налил коньяк, Изабелле тоже.

– Позвольте, я отвечу?

Сорокину ничего не оставалось.

– Кроме Ильи Михайловича у нас в полиции не было никаких связей, Илья Михайлович нам это запретил, исключительно из интересов конспирации, а про вас он говорил, что рассматривает вас как помощника, мы и подумали после его кончины, что нам, кроме как к вам, не к кому обратиться… Но мы ведь не знали, что вы за человек.

– Чёрт возьми, а сейчас знаете! – взвился Михаил Капитонович. – А если бы я польстился?

– А вы думаете… – промолвила Изабелла, и Сорокин сразу вспомнил её голос, каким она позвала его на улице, ему стало невыносимо от только что заданного вопроса, и он побледнел. – Не переживайте, вы спали, как ребёнок! – сказала Изабелла и грустно добавила: – Даже можно сказать – дрыхли!

– И не обижайтесь на нас! – добавил Ремизов.

И вдруг Сорокина осенило.

– Прошу меня извинить, мадам Изабелла, а я не мог вас видеть на могиле Ильи Михайловича? На девятый день и сороковой!

– Вы видели меня, – сказала она и притронулась к коньяку.

– Я хотел к вам подойти, но не решился… Он мне говорил… о вас…

– Джемпер с косами?

После этого ответа ни сказать, ни спросить стало нечего.

– Уважаемый Михаил Капитонович, давайте попробуем договориться, – обратился Ремизов. – Илья Михайлович вёл одно дело, и мы ему помогали… Вам ничего не говорит название «Реми́з»?

Сорокин подумал, вспомнил, что в числе папок, которые остались после Иванова, была такая, крепко завязанная тесёмками, которую он не успел посмотреть и которую забрал Ли Чуньминь.

– Она у Ли Чуньминя…

Ремизов и Изабелла снова переглянулись, Изабелла поёжилась, а у Ремизова замер взгляд.

– Вы уверены?

– Да, я сам ему передал… а что?

– Ли Чуньминь сбежал в Кантон… – Как сбежал и что это за Кантон?

– Кантон – это город, а сбежал – это сбежал. – Изабелла снова притронулась к коньяку.

– Боюсь, что дело о контрабанде опия может стать политическим, вам ничего не говорит имя Номура? Константин Номура! И – вы могли бы взять отпуск, недели на три?..

– Пока не знаю… – начал Сорокин, но тут Изабелла встала и потянулась за сумочкой.

– Господа, я вас ненадолго покину… – сказала она и посмотрела сначала на Ремизова, потом на Сорокина.

Сорокину было нечего сказать. Ремизов кивнул, и Сорокин увидел, что тот смотрит на Изабеллу как-то странно.

– Я на одну минуточку… – сказала Изабелла.

Ремизов дёрнул головой и перевёл взгляд на Михаила Капитоновича.

– Отпуск! – напомнил он.

– Пока не знаю, – повторил Сорокин. – Мне надо закончить бумаги для суда над бандой Огурцова.

– Сколько вам на это потребуется?

– Один день… Сегодня к вечеру, я думаю, закончу.

1924 год. Лето «Караф»

Это было неожиданно. То, чем закончились прошедшие два дня, – было неожиданно.

Своё обещание покончить с делами в течение одного дня и взять отпуск Михаил Капитонович не выполнил. Когда Ли Чуньминь не вышел на службу и на третий день, майора начали искать, посетили квартиру и обнаружили, что в ней нет ни вещей, ни его самого, ни жены, ни троих детей. Сорокину надо было срочно завершать бумаги к судебному процессу, и его не трогали, хотя вопросы задали, и он решил не испрашивать отпуска до тех пор, пока не уляжется дело с исчезновением его начальника. Однако 9 июня в понедельник его вызвали в управление и провели в кабинет Ли Чуньминя: сейф и книжные стеллажи – всё было открыто. В кабинете присутствовал начальник управления района Пристань майор Ма Кэпин, какой-то китайский военный и русский полицейский чин, которого Сорокин не знал. Ма Кэпин говорил, русский чин переводил:

– Господин Сорокин, вы приняли к производству дела геройски погибшего следователя городской сыскной полиции господина Иванова, не так ли?

– Так точно! – Сорокину почему-то показалось, что будет правильно отвечать на военный манер. – Однако есть уточнения!

– Какие?

– Не все дела! Только производство по уголовному делу Огурцова, – и тут Сорокина осенило, – и разыскное дело «Реми́з»!

Наверное, это было чудо, но Сорокин увидел на столе, на котором лежали папки, ту, крепко завязанную тесёмками.

– Вот оно, я по запросу передал его господину майору Ли Чуньминю.

Майор Ма мрачно посмотрел на Сорокина и произнёс: – Ли Чуньминь для нас больше не господин и не майор… Сорокин сделал удивлённое лицо.

– Позже вам всё объяснят, – сказал Ма и показал на стол: – Сможете в короткое время посмотреть эти дела?

Сорокин прикинул – на столе лежало папок пятнадцать, почти все тонкие.

– Думаю – да!

– Два дня хватит?

– Надеюсь! А где смотреть?

– Вам отведут отдельную комнату!

Первое дело, за которое он взялся, было конечно же «Реми́з». Сорокин не был заядлым карточным игроком, но он знал, что слово «реми́з» обозначает наказание игрока за недобор взятки – сколько взяток недобирает игрок, если сам их объявляет, на столько он будет наказан другими игроками.

«Что же это за игрок? И недобор! – подумал Михаил Капитонович, когда начал листать дело. – Какое отношение это имело к Иванову и при чём тут Ремизов?»

Сперва ему показалось, что название «реми́з» связано с фамилией негласного осведомителя: «Может быть, Ремизов и есть главный фигурант дела? А теперь хочет, чтобы оно было уничтожено с моей помощью, и не оставить следов? Они ведь хотели меня скомпрометировать, когда сказали, что у меня не хватает денег за их услуги!» Однако он быстро отверг эту мысль – тогда зачем было Иванову информировать Ремизова об этом деле, в конце концов, если Ремизов был в чем-то виноват, Иванов мог… Додумав до этого места, Михаил Капитонович решил не забегать вперёд.

Дело «Реми́з» было странное, таких Сорокин ещё не видел: в нём не было ни одной официальной бумаги, подписанной кем-либо прокурорским или судейским, не было и анкеты на фигуранта дела, не было ни одного прокола допроса, отсутствовали постановление и заключение, то есть всё то, что он много раз видел в других делах. Не было даже описи приобщённых документов.

Михаил Капитонович перелистал его несколько раз; он обнаружил, что в нём подшиты бумаги, написанные тремя или четырьмя разными почерками, – ни один почерк не был похож на почерк Иванова.

«В любом случае Ремизову пока ничего не скажу!» – решил он и стал читать.

Первый документ был написан размашистым правонаклонным почерком с красивыми завитками в буквах «в», «д», «б» и «». Замысловатыми, как виньетки, были заглавные буквы. Михаил Капитонович позавидовал хозяину этого почерка, потому что это было красиво, а главное – понятно.

«Настоящим сообщаю, что объект «Караф» 12 января сего месяца встречался на углу Конной и Казачьей с неизвестным, который имел вид забияки и, судя по виду их разговора, который они вели тихим голосом, был сильно раздражён. Они были на расстоянии двадцати саженей, и услышать, о чём они говорили, не представилось возможным. Разговор был не более пяти минут, после чего «Караф» расстались с собеседником и тот на извозчике уехал в сторону Китайской. Дальше за ним проследить не удалось, потому что на извозчика не оказалось нужной суммы денег. «Караф» пошёл домой и до вечера из дома не выходил. В дальнейших сообщениях буду называть данного собеседника «Карафа» – «Забияка».

Дочитав до конца, Михаил Капитонович понял, что это рапортичка филёра; в самом нижнем правом углу была затёртая пальцами пометка: «Ист. «Михайлов», 13/01/24».

Следующее донесение было написано мелким почерком почти без наклона; строчки были ровные под линейку; поля аккуратные, как в книжке.

«Источник сообщает, что К. Н. целый день провёл в нескольких борделях в китайском районе Фузядян. Что он там делал, выяснить не удалось. Бордели были второй руки. Поскольку бордели об это время своей прямой функции не исполняют, ввиду отдыха персонала, предполагаю, что К. Н. проводил там коммерческие переговоры…» Над словами «прямой функции» и «коммерческие переговоры» стояли карандашные вопросительные знаки, и Сорокин понял, что их поставил не автор донесения, а тот, кто его читал. «Да, – подумал он, – если автору цель приезда туда К. Н. «выяснить не удалось», то откуда ему знать, что речь шла о «коммерческих переговорах»?

Про «персонал» тоже, скорее всего, измышления автора».

В конце донесения был список адресов борделей, а ниже этот же список был переписан карандашом. Запись карандашом была сделана рукой Иванова, его почерк Михаил Капитонович сразу узнал. Это заинтересовало, и Сорокин задумался. Один адрес привлёк его внимание, и он вспомнил, что он ему хорошо известен – это была опиекурильня, которую он посещал. «Тогда получается, что доноситель указал бордели, а Иванов опиекурильни, значит, бордели и опиекурильни – части одного целого!» На самом деле это для Сорокина не было открытием, это было известно всем – где публичный дом, там и опиум. И для Харбина в этом не было ничего особенного: китайский район Фуцзядянь строился на глазах, и в нём вместе с магазинами, ателье, аптеками и так далее строились и бордели, на опиекурильни никто не обращал внимания, хотя китайские власти считали, что они борются с этим злом. От Иванова Сорокин слышал, что не в самом опиуме дело, а в источниках и маршрутах переброски, которые китайские начальники хотят перехватить для себя – доходы от этого были огромные. В правом нижнем углу донесения, как и на первом, стояла карандашная пометка Иванова: «Источник «696», 18/01/24».

Сорокин стал читать следующие бумаги, они все были похожи: некий «Караф», «К. Н.», были и другие обозначения, но Сорокин уже был уверен, что речь идёт об одном и том же человеке, ездил или ходил по городу, встречался с какими-то людьми, например «Забиякой», разговаривал с ними и потом ехал по адресам борделей.

Он долистал дело и стал думать, что, скорее всего, Иванова интересовала деятельность этого «Карафа» и «Караф» является главным фигурантом дела «Реми́з», а сам «Караф» имеет отношение к переброске опиума.

«А почему «Реми́з»? И кто этому «Карафу» должен отомстить или наказать его за «недобор взяток»? Какой тут интерес Ильи Михайловича и какая роль Ремизова, а тем более Изабеллы?»

Дело было прочитано, перелистано до конца и лежало открытое – по левую руку донесения, по правую картонная обложка. Задумавшись, Сорокин блуждал взглядом по бумаге, по обложке, видел дырочки, через которые нитками было прошито дело, и вдруг обнаружил, что на нитках сохранились крошечные обрывки, как в школьных тетрадках, когда из них вырывают листы. Он стал всматриваться: на толстой суровой нитке были кусочки, и не одной и не двух страниц – на одной, раздвигая обрывки скрепкой, он насчитал четыре. Он подумал, что это странно, потому что все предыдущие бумаги были написаны на одной, максимум на двух страницах, а тут – четыре, и вырванный документ был последним. Это была загадка.

«А может быть – отгадка? – подумал он. – Может быть, здесь Иванов написал то, что он думает по этому делу, и изложил то, что ему дополнительно сообщали устно?» Михаил Капитонович стал перелистывать дело от конца к началу и нашёл ещё в двух местах сохранившиеся на нитках обрывки. Это означало, что из дела был вырван не один документ, а минимум три. Что это могло быть?

Михаил Капитонович встал из-за стола, закурил и пошёл к окну.

«А это могло быть только то, что Иванов аккуратно собирал материалы, умирать он и не думал, значит, в его руках папка была целой и хранилась бережно, а когда она попала в другие руки, документы были вырваны. Тогда вопрос: а что это были за документы? А то, – Михаил Капитонович не заметил, как в его руке дотлела папироса, – что это документы, где или конкретно, или обобщённо… – он вспомнил одно из любимых слов Иванова из делового документооборота, – описаны действия этого «К. Н.» или «Карафа»! После смерти Иванова, по крайней мере при мне, никто документами не интересовался – только Сергей Леонидович Ли Чуньминь». И Сорокину стало ясно, что он до чего-то додумался, но кое-что требует уточнений.

«Первое! – Он стал загибать пальцы. – Завтра надо объехать адреса, те, что – карандашом! Второе – я посмотрю остальные дела и доложу, а про «Реми́з» – в последнюю очередь! Третье! С Ремизовым я не встречаюсь и не ищу его, если он сам меня найдёт, значит – следит! А коли найдёт, пусть рассказывает! И последнее – надо бы как-то обзавестись оружием…» И он вспомнил, что в тюрьме, в кабинете Иванова, а теперь уже в его кабинете, в книжном шкафу лежит браунинг Ильи Михайловича. Только туда ещё надо добраться.

1924 год. Лето Ремизов

Во вторник утром 10 июня Сорокин шёл в тюрьму. Он прошёл через весь район Пристань и изо всех сил старался не оглядываться, только иногда смотрел в витрины и ничего не увидел, в смысле никого не увидел, кто тянулся бы за ним хвостом. В кабинете он забрал пистолет и направился в управление. По дороге он снова изо всех сил старался не оглядываться, но на отражения в витринах обращал внимание и снова ничего не увидел, и ему это надоело.

«Игра в кошки-мышки, честное благородное слово!» – с саркастической ухмылкой подумал он.

До обеда Михаил Капитонович успел просмотреть большую часть дел. Они были неинтересные: мелкие кражи, мелкое мошенничество, семейные ссоры, драки в питейных заведениях, драки с извозчиками. Только одно дело его заинтересовало, оно касалось «Союза мушкетёров», в нём было длинное, похожее на газетную статью сообщение, с подробным описанием собрания и того, кто и что на этом собрании говорил: говорили о том, как свергнуть большевиков. Сорокин усомнился и с мыслью: «Вот мы им!» и «Сегодня надо бы поужинать!» – отодвинул стопку просмотренных дел на край стола.

Он вышел на улицу и остановил рикшу, чтобы ехать по адресам публичных домов и опиекурилен. Самый отдалённый из написанных Ивановым адрес был на 15-й улице района Фуцзядянь.

– На Пятнадцатую! – сказал он рикше.

Рикша повернул к нему голову.

– Пятнадцатая! – повторил Сорокин, но рикша стоял, смотрел на него с разинутым ртом и не двигался.

«Чёрт! Он же не понимает! – осознал Сорокин. – Как же я ему объясню, если я сам не знаю по-китайски?» Тогда он трижды показал китайцу раскрытые пять пальцев и махнул рукою на восток.

– Фуцзядянь? Ши у цзе? – переспросил рикша.

«Чёрт с тобой, бестолочь косоглазая! – согласно кивнул ему Михаил Капитонович. – В крайнем случае буду подсказывать по дороге!»

Рикша легко покатил коляску. Михаил Капитонович уютно уселся и смотрел направо и налево, перед его глазами плыли деревья, встречные рикши, извозчики и автомобили, по тротуарам шли люди, и всё это как будто бы не шумело и ничего не выделялось особо: заборы, деревья, окна в домах, вывески на магазинах на русском языке и на китайском.

«А ведь я ни слова не знаю по-китайски! – Он глядел на вывески и думал. – Как же я здесь живу? Как буду жить?» За два без малого года жизни в Харбине, хотя какая это была жизнь, он только-только начинал жить, он ни разу об этом не задумался. Не успевал, потому что с ним и вокруг него всё происходило естественным образом, без всякого его участия: помог Румянцев, подобрал Гвоздецкий, потом Серебрянников, потом Иванов, после Иванова Ли Чуньминь; сами по себе в его жизни присутствуют Штин, Вяземский и Суламанидзе… Эта мысль взволновала.

«А что такого? Всё само собою происходит! – попытался успокоить себя Михаил Капитонович. Он стал глядеть на вывески, на то, что было написано по-китайски, он надеялся, что это отвлечет. – По-моему, это называется иероглифы! – подумал он и понял, что это слово за всё время пребывания в Китае он произнёс впервые. – Однако как-то вы, Михаил свет Капитонович, всё-таки живёте без царя в голове!» Рикша поворачивал с Китайской на Мостовую.

«А что тебе ещё надо? Ну и хорошо! – Он смотрел на красивую рекламу, зелёную с большими красными иероглифами, по краям которой висели колыхающиеся на ветру яркие бумажные гирлянды. – Вот что тут написано? А тут написано – «Лондон», видишь, как всё просто!» На живописных щитах между окнами магазина красовались леди и джентльмены в пальто, жакетах и смокингах – это был оптово-розничный суконно-мануфактурный магазин «Лондон».

«Вот он – «Лондон» и есть! Трудно ошибиться, особенно если под иероглифами написано по-русски! А вот, смотри – «Товарищество Оптик», а сверху опять иероглифы! Ну и что? Это просто такой город! Такой удобный! Можно жить всем! И не надо учить никакого китайского!» Он немного успокоился и решил созерцать и не думать больше ни о чём сложном и к концу поездки, уже приближаясь к 15-й улице Фуцзядяня, вспомнил слова Штина о том, что, если Бог даровал жизнь, значит, надо жить. Однако отделаться от ощущения, что Харбин это не его город, не мог.

Михаил Капитонович быстро разобрался со всеми пятнадцатью адресами, и везде рядом с публичным домом обязательно была опиекурильня.

«Хорошая догадка, но – не великая!» – резюмировал Сорокин и как мог жестами объяснил рикше, что надо возвращаться.

Когда на обратном пути съехали на Мостовую, он закричал, рикша обернулся, Михаил Капитонович показал ему рукой направо на Участковую, и тот свернул.

«Вот видишь? А ты переживаешь! Не нужен тебе никакой китайский» – этой мыслью он, как могильной плитой, придавил свои переживания, вошёл в «Лотос» и сел за столик, за которым сидел с Ивановым, когда тот привёл его сюда в первый раз. Столик располагался в углу, и отсюда был хорошо виден вход.

– Сто изво́лит, господи́на? – спросил моментально подбежавший к столику официант, который был больше похож на обычного московского полового: весь в белом и с перекинутым через руку полотенцем.

– Как всегда! – распорядился Михаил Капитонович и снова подумал: «На кой чёрт тебе китайский?» – Пилиме́ни, капу́сыта и во́дыка?

– Да, а ещё придумай что-нибудь сам… – Сыла́дка сывини́на с молодо́й росто́к бамбу́кэ?

– Давай, не пробовал!

Китайский половой покачал головой и растянулся улыбкой.

– Пыро́бовал, гаспади́на… не по́мни… о́ссень фыку́сна, гаспади́на, лю́би эта ку́сай!

– И хлеба, чёрного!

– Коне́сна, гаспади́на, хлеба, оссе́нь сё́рный! Ка́кы фсе ру́сский гаспади́на лю́би!

Сорокин ждал.

Ровно в тот момент, когда половой принёс капусту и парящее блюдо с пельменями, в ресторан вошли Ремизов и мадам Изабелла. Сорокин поднял руку и привстал. Половой повернулся к ним, согнулся в поклоне, провёл по залу и отодвинул для Изабеллы стул.

– Мада́ма! – сказал он ей и исчез.

Сорокин решил поиграть:

– Какими судьбами? Вы тоже тут угощались с Ильёй Михайловичем?

– Нет, мы здесь в первый раз!

Сорокин понял, что игра бессмысленна, что они и не скрывают, что следят.

– Михаил Капитонович, у нас от вас нет тайн… – Я понял!

– И мы не хотим ничего скрывать.

Сорокин кивнул.

– Эти три дня вы были заняты!..

– Да, мне передали все дела Иванова.

– И…

– И «Реми́з»!

Ремизов и Изабелла переглянулись.

– Но там нет нескольких документов, вырваны… – Ли Чуньминь! – выдохнул Ремизов. – Тогда давайте без обиняков… Ремизов согласно кивнул.

– А может быть, вы закажете что-нибудь? Я голодный! – сказал Сорокин и увидел, что Изабелла улыбнулась. – Не стесняйтесь, тут вкусно и недорого…

Изабелла посмотрела на Сорокина с укоризной.

– Да, вы правы, – сказал Ремизов, позвал официанта и разговаривал с ним минуты три. Слушая их разговор, Михаил Капитонович искренне завидовал – Ремизов говорил на китайском языке, как на родном, и тогда Сорокин сделал для себя окончательный вывод: «Не нужен тебе никакой китайский, ты всё равно так не сможешь!» – Я вас слушаю!

– Иванов вам рассказывал что-нибудь про Китай?

Сорокин отрицательно покачал головой.

– Не успел! – Ремизов глубоко вздохнул. – Это длинная история…

– Я не тороплюсь! Тем более, судя по тому, сколько вы наговорили официанту, – и у нас с вами длинная история!

– Вы правы! Так вот, Илья Михайлович никуда не собирался уезжать из Китая. Однако происходило такое, что не могло его не волновать и не расстраивать… Дело в том, что Китай находится в сложной ситуации не только из-за своих внешних событий, но и внутренних тоже. Нам это незаметно, мы – живём и живём одним днём, а для Ильи Михайловича Китай стал чем-то вроде тихого пристанища… «И последнего!» – подумал Сорокин.

– И последнего, – произнесла Изабелла, она задумчиво смотрела перед собой и заправляла папиросу в мундштук.

– Илья Михайлович был очень опытный и проницательный человек, его опасения относительно русских – здесь – основывались, как ни странно, не на Советах, их он не боялся, а на японцах…

– Почему? – Сорокин смотрел на Ремизова.

– Потому что на Дальнем Востоке самый главный враг Китая – это Япония! Почему, я сказать не могу, затрудняюсь, но думаю, что Илья Михайлович был прав… Дело в том, что японцы очень активно, но тайно вмешиваются во все китайские дела. Они повсюду! Парикмахерские, рестораны, книжные магазины, фабрики, оптовая торговля… и везде взятки! Спрашивается – откуда столько денег? Ответ простой – опий! Вот это очень беспокоило Илью Михайловича! Опиум лишает китайцев воли и силы… – Ремизов замолчал, и Сорокин заметил его взгляд в сторону Изабеллы. Та курила и смотрела куда-то в пустоту. – Китайские генералы и министры видят, какие деньги проходят мимо их рук – сотни тысяч долларов… Все деньги получают японцы, по крайней мере, здесь, на северо-востоке, на юге этим занимаются англичане… А японцы набирают силу и подкупают тех, кто должен стать их союзниками, когда они начнут захватывать Китай…

Сорокин понимал, что это какая-то очень глубокая правда, которая была ему неизвестна, но которая как тоска и тревога изнутри пронизывала жизнь города: как бы спокойно в Харбине и в Маньчжурии ни чувствовали себя русские, это не их страна, и они тут всего лишь гости, на время. И когда-то это время должно будет кончиться.

– Кто такой «Кара́ф», или «Ка́раф»? – спросил он.

– Это главный фигурант дела «Реми́з», правильно будет – «Кара́ф». Это Константин Номура, а «Караф» – это мы с Ильёй Михайловичем придумали, потому что Номура вырос и перебрался сюда с Сахалина, а Сахалин по-японски будет «Карафуто́», мы только сократили…

Ремизов не договорил, официант стал подносить блюда, пахло так…

– Надо выпить! – предложил Ремизов и что-то сказал официанту. Тот поставил блюда и разлил водку.

– Мада́ма? – обратился он к Изабелле, Ремизов сказал несколько слов, официант пожал плечами и ушёл.

– Не дадут поговорить, перейдёмте в кабинет. – Ремизов снова позвал официанта, объяснил ему, тот кивнул и стал собирать блюда на поднос.

– Я попросил накрыть в кабинете, пусть побегает, а мы пока поговорим.

Они выпили.

– Этот человек, «Караф», служит в тайной японской жандармерии и следит за тем, как в Харбин поставляется опиум через Тяньцзинь, он здесь по этой части главный.

О существовании в Маньчжурии тайной японской жандармерии Сорокин отдалённо слышал.

– А китайцы?..

– Они всё знают, но получают хорошего отступного и молчат! И мечтают перехватить этот бизнес.

– А Ли Чуньминь?

– А это – загадка! Мне Илья Михайлович сказывал только, что на Ли Чуньминя при случае можно положиться, что он почти и не китаец…

Сорокин видел, что Ремизов говорит не всё, что в его словах появились заминки, когда в разговоре вдруг начинало звучать имя Ли Чуньминя. Михаил Капитонович решил не показывать интерес, он был уверен, что Ремизов знает больше – значит, должен всё сказать сам. И постепенно в его памяти стал всплывать разговор, который неожиданно получился у него с Ли Чуньминем, когда тот рассказывал о «другом Китае», и попытка что-то объяснить, в этом смысле, со стороны Штина.

Официант переносил еду с одного стола на другой, в кабинет, Изабелла поднялась и пошла туда, Сорокин смотрел ей вслед.

– Михаил Капитонович! – позвал его Ремизов. – Разрешите, я продолжу!

Сорокину стало неудобно, и он сделал вид, что просто разглядывает зал.

– Представляется, что Ли Чуньминь знал об интересе Ильи Михайловича, и это совпадало с его интересом. Ли Чуньминь, судя по всему, патриот, и возможность захвата японцами Китая его не устраивала, как и Илью Михайловича. Пока Иванов был жив, у Ли Чуньминя не возникало необходимости владеть этими документами. Иванов был его подчинённый, следил за «Карафом», и они обменивались сведениями, а может быть, даже получали их вместе. Из этого предположения можно сделать вывод, что разработка «Карафа» была их совместной. Мне только не совсем понятна цель… Сейчас я думаю, что у Ли Чуньминя и Иванова была общая цель.

– Какая? – Сорокин слушал Ремизова уже со всем вниманием.

– Если правда, что Ли Чуньминь бежал в Кантон, значит, он действительно сторонник патриотов во главе с их Сунь Ятсеном.

– Так, может быть, они союзники – Илья Михайлович и Сергей Леонидович, если они вместе?..

– Я об этом думал… Если так, то всё просто… Илья Михайлович вёл дело… видимо, он сделал какие-то выводы и изложил их, а когда он погиб, Ли Чуньминь эту бумагу и ещё какие-то, как вы говорите, изъял и забрал с собой.

– В этом случае получается, что Иванов написал в бумаге, которую изъял Ли Чуньминь, всё, что он знал про «Карафа»?

– Получается так! Поэтому у меня к вам просьба – можно скопировать оставшиеся в деле бумаги? Дело в том, что этот «Караф», Номура, несмотря на то что женат на русской, кроме всего остального, очень интересовался Изабеллой, а она была близка с Ильёй Михайловичем! Иванова нет, и Номура стал опасен!

– Я понял! – уверенно сказал Сорокин. – Сделаю! А зачем вам нужно, чтобы я взял отпуск?

– А вы не хотите посмотреть за Номурой?

– Как? Я не имею опыта…

– Это наша забота! С этой перспективой я и спрашивал вас об отпуске…

– Ну что ж, с завтрашнего дня я могу не выходить на службу. Официант-китаец подошёл и объявил, что стол накрыт.

Уже когда расселись в отдельном кабинете, Изабелла улыбнулась и спросила:

– А вы не бывали у Кауфмана?

Элеонора торопилась в редакцию.

Прошло три недели, как они с Джуди вернулись из Холихэда.

«Ха-ха! – невесело думала она про себя. – Если бы только с Джуди!»

Несмотря на ветреную погоду и случавшиеся временами у матери мигрени, они прекрасно провели время. Начальник станции оказался любезным хозяином и очень доброжелательным человеком – они с супругой, неожиданно, составили компанию – карточную: втроём с Джуди Шон Макнил и его жена Мэри проводили за игрой вечера. Ещё Шон на своей коляске объездил с ними все окрестности Холихэда, давая этим Элеоноре возможность в тишине и одиночестве работать над книгой. Однако и Элеонора несколько раз ездила с ними, позволяя себе небольшой отдых. А в последний уикэнд Шон начал как-то странно поглядывать на неё, ничего не говорил, но загадочно улыбался. Элеонора забеспокоилась, неужели этот шестидесятилетний мужчина ощутил беса под ребром. Разгадка обнаружилась неожиданно, когда в коляске с ним к дому подъехал Сэм. Элеонора расстроилась. Сэм преподнёс Джуди горшочек с цветущим вереском и пригласил на пикник на берегу. Шон Макнил был уверен, что в своей коляске он привёз радость, и сам был этому очень рад, хотя старался вести себя сдержанно. У Джуди застыло лицо, а Элео норе ничего не оставалось, как согласиться, но она поняла, что оставшаяся неделя, в конце которой они собирались вернуться в Лондон, – испорчена.

Пикник состоялся.

Погода была тёплая, солнечная и безветренная, Джуди, хотя и расстроенная, чувствовала себя хорошо. Сэм и Шон привезли две корзины еды и напитки, украшением стола был домашний окорок. Они выгрузили всё на берегу, расстелили выбеленный брезент, поставили тент, стол и стулья, и после этого Шон уехал за Мэри и вернулся через час.

Было очень красиво. Солнце грело так, что от земли поднималось тепло, и можно было сидеть прямо на траве. Глянцевое море выглядело как поглаженное, и где-то далеко над водой, сверкая серебряными крыльями, летали чайки. Элеонора смотрела на эту пастораль, и ей начинало казаться, что сейчас она увидит под каким-нибудь ближним кустиком белого кролика с поднятыми ушами и трепещущим носиком. Однако в душе она видела другое – улыбку: улыбка ещё есть, а кота, Чеширского, уже нет – последняя неделя испорчена.

И она решила поговорить с Сэмом.

Сэм поселился в самом Холихэде в гостинице. Из обрывков разговоров Элеонора поняла, что Сэм как-то узнал общее направление на северо-запад, куда они уехали; видимо, выяснил, где в этот время стоит подходящая погода, и пустился на поиски на свой страх и риск, и риск оправдался. В Холихэде всё оказалось просто, потому что ежедневный поезд доезжал до конечной станции почти пустой, а на станции всех встречал Шон Макнил.

Элеонора вспоминала Сэма, иногда, то с раздражением, то просто так, а то ей казалось, что они тогда в пабе провели в общем-то милый вечер. Она перестала звать его про себя Тевтоном, тевтоны представлялись ей по картинам Альфонса Мухи высокими плечистыми блондинами с мощными скуластыми лицами и суровым целеустремлённым взглядом. «А я не похожа на валькирию!» – думала она. Сэм был тоже высок, но узок в плечах, у него были короткие, волнистые рыжие волосы и веснушки на лбу, щеках и выдающемся нос у. Однако потому, как он нёс от самого дома мешок с молотками и воротами для крокета, Элеонора поняла, что он сильный, и Сэм в светлых бежевых брюках, в джемпере в косую клетку и рубашке с открытым воротом очень гармонично смотрелся на фоне тёплого воздуха, зелёной травы и уходящего вдаль голубого моря.

– Я с ним поговорю, – шепнула Элеонора Джуди, та глянула на неё и вздохнула.

Хозяевами стола были Шон и Мэри. Пили виски с содовой, Шон утверждал, что в этом полезном для здоровья месте можно пить только полезный для здоровья напиток. Беседу вёл Сэм. Они с Шоном обсудили то, что происходит в международной политике, потом и внутренней: досталось и тори и вигам. Шон утверждал, что ни в коем случае нельзя отменять естественного права пэров состоять в верхней палате парламента. Сэм на это ухмылялся. Потом Шон расставил ворота и предложил Джуди и Мэри поиграть в крокет. Сэм обратился к Элеоноре и рассказывал ни о чём – о новостях в редакции. Новостей не было, и Элеоноре стало казаться, что всё-таки Сэм по-своему симпатичный мужчина.

Она встала и пошла к морю. Сэм взял стакан, поджёг сигарету и пошёл за ней. Элеонора спустилась с невысокого обрыва и по песку дошла до опрокинутой кверху килем, старой, давно брошенной лодки и села на неё. Когда с моря не было холодного ветра, она иногда бывала здесь. Сэм тоже сел, близко, под ветер, так чтобы дым не шёл на Элеонору.

– Я люблю дым от сигарет, когда хороший табак, – сказала Элеонора.

– Я хочу бросить курить, – сказал Сэм.

– Вы надолго сюда?

– Завтра утром уезжаю в Манчестер…

Элеонора поняла, что её волнения оказались напрасными, но при этом не почувствовала ни огорчения, ни облегчения.

– У вас там дела?

– Да! Встреча с промышленным магнатом и сделка.

Элеонора смотрела на него.

– Хочу продать развалины замка предков в Чешире.

Элеонора удивилась – как всё сходилось в этом заколдованном или волшебном месте! Че́шир!

– Почему? – спросила она почти без интереса, из вежливости.

– Хочу перебраться на время в Европу.

Она смотрела на него.

– В Баварию, там сейчас интересно.

– Что именно?

– Я думаю, что Гитлера должны вот-вот выпустить из тюрьмы. По слухам, он пишет какую-то очень серьёзную работу, что-то вроде библии для национал-социалистов.

– Что это такое?

– Пока не очень понятно, но это серьёзная фигура. В Лондоне – и на Флит-стрит и в Сити – к нему проявляют интерес. А в Мюнхене у меня остались друзья и знакомые.

«Спросит он о моей книге?» – подумала Элеонора, про Гитлера она почти ничего не знала, только слышала, и ей это было неинтересно.

– А у вас какие планы? – спросил Сэм.

– Ещё неделю я хочу побыть здесь! Тут хорошо пишется, спокойно. Вернусь, сдам первую часть рукописи и к осени запрошу визы в Китай и в Японию.

– Надолго?

Элеонора вздохнула и не ответила.

Они провели приятный вечер. Мэри первая устала от крокета и вернула всех за стол. Шон выпил и снова завёл разговор с Сэмом. Джуди переглядывалась с Элеонорой.

Сэм сделал, как сказал. Или почти как сказал.

Оставшуюся неделю они провели, как предыдущую: Джуди гуляла с Мэри или играла в карты с Мэри и Шоном, Элеонора обработала письма, те, которые привезла из Лондона и которые ей успели переправить в Холихэд, и выстроила план второй половины книги. Когда пришло время уезжать, они попрощались с хозяевами, с грустью обошли дом и в понедельник 12 мая в полдень сели в поезд.

Через четыре часа в Манчестере в вагон зашёл Сэм.

«Что с ним случилось? – думала Элеонора, уже почти подходя к редакции. – Неудачная сделка?»

В поезде она увидела другого Сэма, ей даже показалось, что он жалел, что оказался с ними в одном вагоне. Он прошёл в своё купе и выходил из него только курить. Конечно, он поздоровался, но не подходил. Джуди даже заволновалась. Когда он появился, они сразу поняли, что всё это было подготовлено заранее, и приготовились к отражению, однако не понадобилось.

До первого июня Элеонора работала дома. Она запланировала довести написанное до первой редакции и сдать не позже середины июня. Сегодня было 10-е, и она шла на Флит-стрит. За всё это время Сэм ничем о себе не напомнил.

Не особо о себе напоминал и Михаил Сорокин. То, что он писал, было не очень интересно, потому что он ничего не писал о себе: так, что-то о поездках, о каком-то друге и каком-то лесе, как будто бы она не знала, что это за лес и что он называется тайга; даром, что ли, она проехала по ней тысячи миль. И ничего из того, о чём она просила. Элеонора была на него зла. Она даже подумала, что больше писать не будет, и даже если он ей напишет, она не ответит! Всё равно из Харбина он куда-нибудь уедет, скорее всего в Америку или в Канаду, как многие. Об этом она знала от Ива́нова, Всеволод Никанорович регулярно ей писал, а она ему. Когда у неё однажды возникала мысль спросить его о Сорокине, то она эту мысль сразу и «саломала», это слово ей хорошо запомнилось.

Элеонора улыбнулась, когда вспомнила странное русское слово, так замечательно объяснённое этим чудесным фельдфебелем – Огурцовым. «Милый овощ!» – подумала она.

Подходя к редакции, она отключила слух и сузила зрение. Это очень нужно было сделать, потому что в противном случае она бы не дошла до нужной двери.

«Привет, Элеонора!», «Как дела, Элеонора?», «Давно не было видно, Элеонора!», «Как книга, Элеонора?», «Ты ещё в Лондоне, Элеонора?», «Как морской воздух, Элеонора?», «Когда снова на восток, Элеонора?».

Когда она подошла к парадному подъезду, на часах над дверями редакции было без шести минут двенадцать. Главное было успеть пройти через большой холл, дойти до лифта, и чтобы в лифте никого не было. Через холл она прошла, но в лифте ей пришлось ответить на все эти вопросы. Однако там особенно не разговоришься, и она подошла к кабинету шефа редакции политических новостей ровно в двенадцать.

Её уже ждали – шеф, начальник архива и шеф службы редакторов. Она вошла, коллеги сидели в креслах, в пепельницах дымили недокуренные сигары. Она не опоздала.

Разговор был в общем-то коротким. Она подала папку с рукописью своему шефу, тот сразу передал её начальнику архива, тот развязал тесёмки и посмотрел несколько страниц, вложил обратно и передал шефу службы редакторов. Последний сказал только, что отдаст рукопись своему лучшему, и откланялся, он не курил, начальник архива спросил, нужна ли помощь, докурил и тоже откланялся.

Шеф предложил ей на выбор виски или шерри, она выбрала виски.

– Лёд, содовая?

– Содовая!

Он налил ей, она добавила из сифона газированной воды и поставила стакан на стол.

– Вы будете ждать тираж? – спросил шеф.

– Мне бы хотелось, но, если не дождусь, перешлёте мне?..

– Сколько экземпляров?

– Пятьдесят будет достаточно, наверное.

– Хорошо! На сколько вы думаете поехать?..

– В Китай на полгода, может быть, на год и полгода в Японии!

– Согласен! Как намерены добираться?

– Через Россию, хочу проверить свои впечатления… – А что в Китае?

– Там начинается большая война между генералами друг против друга и всех против Сунь Ятсена. В Харбине у меня есть источник, русский журналист из белых, он держит меня в курсе дела.

– Там действительно интересно? Как вы справитесь без языка?

– Нет ничего сложного, потому что в Харбине не требуются переводчики, там главным является русский язык… Мне сообщили, что губернатор трёх северо-восточных провинций Чжан Цзолинь приглашает в свои войска русских военных…

– Они хорошо знают своё дело, это правда. Десять лет войны за плечами, это неоценимый опыт! – Шеф подлил виски себе и Элеоноре и закурил. – А скажите, дорогая Элеонора, можно рассчитывать на репортажи от вас или это будет только книга?

– Я хочу, чтобы было и то и другое, я постараюсь!

– Хорошо! – подвёл итог шеф и, когда Элеонора стала подниматься, добавил: – Это вам передал наш удивительный Красный Сэм, просил из рук в руки.

Элеонора немного растерялась.

– Он уехал три дня назад, возьмите.

* * *

Она открыла конверт уже дома.

«Дорогая Элеонора!

Я не стану извиняться за своё поведение в поезде. Оно не могло быть иным. Если вы и Джуди подумали, что я был расстроен неудачной сделкой, то вы и правы и не правы. Сделка была действительно неудачной, тем не менее я согласился. Дело в другом – в вас! Или во мне. Но об этом поговорим в Токио.

Сэм. J.6.1924».

Элеонора прочитала, вздохнула, вложила письмо в конверт и порвала его. И подумала: «Напишу Мише Сорокину!»

Жара в июне

Когда ужин в ресторане «Лотос» подходил к концу, Изабелла встала, сказала, что она «покинет господ на несколько минут», и вышла из кабинета. Сорокин увидел, как у Ремизова потухли глаза.

Изабелла вернулась и села. Сорокина удивила реакция Ремизова, и он стал скрытно наблюдать за Изабеллой. В течение ужина она была молчалива, иногда говорила несколько слов и только притрагивалась к вину. Сорокин избегал смотреть на неё прямо, она была очень красивая и, как все красивые женщины, а скорее всего, все женщины ловила все взгляды на себя.

«Почему он так переживает? – думал Михаил Капитонович про Ремизова. – Продажная женщина, но ведёт себя вполне порядочно! Да мне-то какое дело?» – Так вы не были у Кауфмана?

Сорокин вздрогнул, вопрос был обращён к нему, он посмотрел на Изабеллу и увидел, что в её глазах светятся весёлые искорки.

«Вот в чём дело – кокаин! – понял он. – Тот самый кокаин, о котором говорил Иванов, – «революционный порошочек»! И который он уже не употреблял!» – Нет! – Он решил не раскрывать своей догадки. – Вам будет любопытно, – произнесла Изабелла.

Придя домой и стаскивая с себя одежду, Сорокин думал про Изабеллу. К концу вечера он взялся пить коньяк, Ремизов пил вяло, а Михаил Капитонович с удовольствием, он пил и думал, что обо всём, что касается Изабеллы и Ремизова, он догадался.

«А как это она – с Ивановым?.. – перескочила мысль. – А… или наоборот – как это он с ней? Иванов – это… А она?..»

Брюки не стаскивались, Сорокин посмотрел и увидел, что он не снял ботинки, новые, у них были новые с острым ребром каблуки, и брюки на них застревали. Он наклонился, пошатнулся и ухватился за край стола.

«Чёрт! Чего-то я так напился, брюки снять не могу!» Он расшнуровал ботинки и стал их стаскивать носком за пятку. «А тебе какое дело, чего у них… у него с ней!..» Ботинки поддались, следом за ними – брюки.

«Ну вот! А ты всё – про китайский!» Он в носках проследовал на кухню и разжёг примус, поболтал чайником и стал пить из носика – вода была тёплая и противная.

«Как мои мысли! – пришло ему в голову, и он понял, что какую-то важную мысль, которую ему хотелось подумать, он потерял. – Я… это… значит, про китайский… Нет, это я про… А! Изабелла! Она нюхает кокаин, а завтра они обещали приехать за мной в… чёрт, забыл, во сколько он сказал, в шесть или в семь? Однако рано, это точно! А зачем? Как это они сказали… он сказал – походить за Номурой… О! – удивился он. – Имя японское, а я запомнил… Умник!»

В комнате на столе лежало письмо Элеоноры, он взял его, оно было уже старое, и он на него ответил.

«Гражданская война! А что – Гражданская война? Она уже закончилась! А вот тут она началась! – И он вспомнил ту важную мысль, которую потерял. – Вот! Вспомнил: в Китае – гражданская война, только непонятно с кем! Для кого-то понятно, а для меня нет! Ремизов что-то говорил, а я не понял, эти дурацкие китайские фамилии: Чан… Сун… Ван… или Вам… – Чайник закипел, и Михаил Капитонович погасил примус и стал наливать чай. – А вот мы так сделаем… я снова спрошу Ремизова про Китай, а что он мне расскажет, напишу леди Энн!»

Когда он произнёс про себя «леди Энн», он вдруг почувствовал, как у него на душе потеплело. Чай был горячий, он ещё не купил подстаканник и не мог взять стакан в руки и вдруг вспомнил: «А где фляжечка? Если она вернётся… сюда… ей надо будет предъявить…»

Он прошёл в комнату, открыл тумбочку и достал фляжку, в ней был коньяк, предназначенный для Штина. Коньяк остался невыпитым, потому что, когда в прошлое воскресенье он снова пришёл в больницу проведать товарища, ему сказали, что тот уехал не долечившись. Сорокин понял, что Штин уехал на разъезд Эхо, чтобы найти убийц Одинцова.

«К чёрту убийц Одинцова! И Одинцова! – с раздражением подумал Михаил Капитонович и стал махать рукою перед лицом, как будто бы отмахивался от мух, но их не было, потому что, несмотря на жаркую погоду, он старался не открывать окно. – Одинцова-Огурцова! При чём тут Огурцов? Всех к чёрту! И к чёрту этот Харбин! В нём всех убивают!» Он лёг, укрылся простынёю, сразу покрылся липким потом, встал, открыл настежь окно: «К чёрту мух!!!» Выпил из горлышка коньяку, положил письмо Элеоноры под подушку, лёг и заснул.

11, 12 и 13 июня под палящей жарой он с Ремизовым и Изабеллой ходил за Номурой.

Работа филёра показалась ему ужасной. Во-первых, было очень жарко. Солнце вставало над городом и стояло, как казалось, в зените, до самого вечера, не двигаясь. Потом оно внезапно исчезало, будто бы пряталось от сотворённой им же жары, а жара, как жадные маркитанты после битвы, наседала на город и дотрагивалась до каждого, проверяя, остался ли ещё кто-нибудь живой. Ничего не спасало: днём не было тени, ночью – дуновения ветра.

Во-вторых, Номура оказался не таинственной фигурой, а именно об этом думал Сорокин, когда они встали утром на «точку», откуда была видна дверь его парадной.

А на точку они встали 11 июня в 7 часов утра.

Ремизов разбудил Сорокина громовым стуком в дверь. Сорокин проснулся, было 6.30, но в его голове проснулись только глаза, и он увидел ими взбешённого, но изо всех сил сдерживающего себя Ремизова.

– Что же вы, Михаил Капитонович! – зашипел Ремизов, заталкивая грудью Сорокина в комнату и закрывая за собой входную дверь. – Я разбудил всех соседей…

Как же ему хотелось выругаться, Сорокин видел это, дать бы ему волю, подумал он, но это могло кончиться неизвестно чем, и оба сдерживались. Сорокин умылся, оделся, хлебнул вчерашнего чаю, подумал про покурить и еле-еле сдержал тошноту. Прошлое и сущее в его голове ещё не выстроились.

– Хорошо, что вы ещё не утратили своей офицерской закалки и быстро собираетесь, – с облегчением выдохнул Ремизов, когда через двадцать пять минут они вышли на улицу.

На извозчике их ждала Изабелла. Сорокин увидел её и ахнул.

«Снежная королева!» – с восхищением подумал он. Изабелла сидела в рессорной коляске, в руках она держала белый с бледными цветами зонтик на бамбуковых распорах, на её голове была ажурная нитяная шапочка, как морозная роспись на оконных стёклах в Рождество. Она сидела нога на ногу, и край её ослепительного белого платья не закрывал колен в шёлковых чулках. А светлый лёгкий коло́менковый пиджак на Ремизове уже был тёмный под мышками. Сорокин был одет совсем не по погоде, ему показалось, что его чёрный костюм, а в особенности шляпа притягивают солнечный ожог.

Он не заметил, что за коляской стоял рикша, и не обратил внимания, что у рикши были умные глаза.

– Садитесь к рикше, – на ходу сказал Ремизов.

Слежка началась в 9.30, когда какой-то раскосый господин вышел из парадной.

Если бы в итоге кто-нибудь спросил Сорокина, что же такое слежка, он ответил бы одном духом: «Маета!» – и добавил бы: «Непонятная!» – и прибавил бы ещё: «Несусветная!» И так продолжалось три дня.

Номура, он же «Кара́ф», каждое утро выходил в 9.30, садился к извозчику и ездил по городу до обеда, адреса были одни и те же. В обед он садился в ресторанчике «Хризантема» на Участковой, и к нему приходили разные личности, как русские, так и китайские, может быть, и японские. С ними он разговаривал минут по десять – пятнадцать, и они уходили. После обеда он ехал в городское полицейское управление, потом на грузовую пристань, потом в железнодорожные склады. Один раз Сорокин увидел, как к нему в коляску на ходу заскочил русский полицейский чин, тот, что переводил, когда с Сорокиным разговаривал Ма Кэпин после исчезновения Ли Чуньминя. Они проехали три квартала по Диагональной, и чин на ходу соскочил. Сорокина это удивило, потому что чин был в годах. А один раз он спрятался под собственную шляпу, потому что на Китайской улице увидел Александра Петровича Адельберга. Тот кого-то ждал около шляпного салона. Одет он был отлично, а главное, по погоде, даже туфли на нём были матерчатые и бежевые. Михаила Капитоновича, как щенка, потянуло к нему, но в этот момент Номура заворачивал на Базарную, а Михаил Капитонович ехал первым в эшелоне и не мог потерять объект.

Каждый вечер Ремизов, Изабелла и Сорокин подводили итоги. Собственно, итоги подводил Мироныч. Он был главный в бригаде филёров. Маленький мужчина сорока лет, с внешностью городского простака, садился в кресло в гостиной Ремизова и Изабеллы, забрасывал одну худую ногу на другую худую ногу и рассказывал, что делал Номура в течение дня. Сорокин ни разу за эти три дня не увидел Мироныча, он встречался с ним только вечерами после окончания слежки во время обсуждения, но впечатление было такое, что Мироныч и был Номурой, потому что рассказывал так, как будто бы сам сидел за извозчика, а когда Номура ходил пешком, то был у него в шляпе, или прямо в голове, и всё видел его глазами, что ли?

Сейчас Мироныч, тыкая пальцем в план города, изданный в 1920 году неким С. М. Фоменко, объяснял, где Номура проверяется:

– Вот здесь, на Полевой, между Участковой и Торговой – тут проходняк к складам… тама широкий проезд для фур… Перьвый эшелон сюда не идёт, а мои легавые ждут ево с боков – на выезда́х… А вы ждёте сигнала и тады впрягаетесь – тута можно проколоться! Дале! Вот тут: при входе на Южный базар… на нём один сплошной проходняк, и мы топаем за ним пёхом… А вы ждёте моего сигнала! Ещё вот здесь – на переезде по Мостовой через чугунку! Там всё видать, поэтому – тока мы, ножками, или рикша! А када в Фузядан втянется, тада ходу и ему на хвоста. Так-то! Паршиво только, что план старый, город-то строится! Ты, – он обратился к Ремизову, – подсуетился бы да купил бы план поновее! А?

Ремизов кивнул.

Для Михаила Капитоновича всё это было колдовством, и на ум относительно Мироныча приходило одно слово – шаман!

На самом деле для Сорокина всё оказалось шаманством и колдовством, а главное то, как Мироныч говорил: «проходняк», «прокол», «сел на плечи» или «на хвоста», «опережение», «дышать в затылок», «красоваться бельмом», «топтуны», которых он иногда звал «лягавыми», и ещё много чего, но он решил не спрашивать и дожидаться разъяснений, как бы само собой. Ремизов и Изабелла понимали Мироныча с полуслова.

– Итак? – спросил Ремизов в конце обсуждения.

– Итак? – переспросил Мироныч, перекинул ноги и стал слюнявить самокрутку. – А в итаке трёх новых мы надыбали…

Оказалось, что, пока рикша катал ничего не понимающего Сорокина по городу, Мироныч с «бригадой» успел за эти дни установить три новых связи Номуры, которого он за крепкие зубы звал «Лошак».

– Один – наш полицейский чин Хамасов, будь он неладен, другой – китайский мануфактурный оптовик с Фузядяна, щас мои топтуны устанавливают его по месту жительства, и третий – военный ихний со штаба Чжана.

– Это штаб маршала Чжан Цзолиня, это вы, я надеюсь, знаете! – прошептал Ремизов Сорокину.

Михаил Капитонович кивнул, хотя только слышал, что Чжан Цзолинь – это что-то вроде губернатора на северо-востоке Китая, то есть в Маньчжурии, – то есть самый главный здесь хозяин.

Когда Мироныч закончил, Ремизов подал ему конверт, тот сунул его под совершенно сухую, но злопахнущую рубаху и, не откланявшись, ушёл, только от порога спросил:

– Завтра?

– Завтра, отдыхайте, Мироныч.

Изабелла ласково улыбнулась ему и помахала рукой. Мироныч, глядя на неё, по-боксёрски поджал кулаки, мотнул головой, сделал языком «Ц!» и тихо затворил дверь.

После его ухода Ремизов долго думал и барабанил пальцами по столу.

– А в итоге вот что! – И он рассказал, при понимающе кивавшей Изабелле, как в Харбин привозят опиум. – Вот и вся схема! В ней есть и господа полицейские, и господа военные!

Слежка была закончена. Договорились, что завтра Сорокин перепишет бумаги из дела на «Кара́фа» и передаст их Ремизову, а вечером они все вместе поедут к Кауфману.

* * *

Утром Михаил Капитонович проснулся рано, когда ещё не было жары, и стал рассматривать свой костюм. Он у него был единственный, и оттого Михаилу Капитоновичу было его бесконечно жалко, как и себя, потому что он даже представить себе не мог, что сейчас наденет его и выйдет на улицу. Предательская солёная полоска на шляпе стала откровенно безобразной. Михаил Капитонович выругался, но делать было нечего, он оделся и вышел.

К обеду он переписал бумаги и решил, что в этом костюме он не сможет пойти никуда, если только на службу.

«Значит, придётся что-то купить! – решил он и вышел на Китайскую. – Четырнадцатое июня, а так жарко! Что-то будет в июле?»

Он шёл по улице и пытался вспомнить прошлое лето, было ли оно таким. Но вспомнить не получалось, потому что он обнаружил себя в этом городе только тогда, когда его подобрал Серебрянников, то есть уже в конце августа. А что он делал до этого почти год, после того как они с Штином, Вяземским и Суламанидзе среди разрозненных отрядов вырвались из Приморья, после красного разгрома? Пил. Немного зарабатывал, когда выходило, и пил, даже выкурил три трубки опиума. Деньги от Гвоздецкого – Михаил Капитонович вспомнил его и перекрестился: «Дай Бог ему… каким бы он ни был…» – он пропил за лето. Денег было много, и планов было много, но он остался в этом городе совсем один, он потерял Штина, и было неудобно заявляться к Румянцевым. А таких, как он, в Харбине было много, сотни: молодых подпрапорщиков, прапорщиков, подпоручиков и поручиков. Среди ночлежников, как их называли в городе, были даже полковники: без семей, без работы и без друзей. В Фуцзядяне они собирались возле нескольких харчёвок и ждали, что кто-нибудь наймёт их на работу. И нанимали. Чаще всего это были китайцы, иногда японцы, те даже платили прилично. И тогда сколачивались бригады по три-четыре голодных, небритых и слабосильных, и они шли на железнодорожные склады, на выгрузку леса с барж, на стройки, на самые тяжёлые работы, а иногда надо было вычистить выгребные ямы или снести в одно место трупы. Им было всё равно – платили бы деньги. И они их сразу артелью и пропивали. А ещё были пьяные драки, членовредительство и убийства, и их никто не расследовал. Тела друг друга они сбрасывали в Сунгари. Мало кому удавалось вырваться из этого круга. Поэтому, каким было прошлое лето, Михаил Капитонович вспомнить не смог.

«Было! Оно просто было! – подумал он. – А Николаю Николаевичу Гвоздецкому и Илье Михайловичу Иванову надо бы свечки поставить! Вот только куплю костюм!» Он дошёл до Мостовой и зашёл в магазин «Лондон», а когда вышел, то нёс в руках большой бумажный свёрток со старым костюмом, шляпную коробку, где лежала та шляпа, коробку из-под обуви, в которой были его прежние туфли, чёрные. Он остановил рикшу и, пока ехал домой, чтобы оставить свёрток и коробки, с удовольствием поглядывал на своё отражение в зеркальных витринах магазинов, аптек и ресторанов и думал: «Больше в ночлежники я не хочу!» Он добрался до Иверской уже к вечеру и поставил поминальные свечи. В семь пополудни его на Аптекарской ждали Ремизов и Изабелла.

К доходному дому на Аптекарской он подошёл минута в минуту, как раз когда Изабелла и Ремизов выходили из парадной. Изабелла не сразу узнала в подходившем высоком и стройном молодом человеке одетого во всё белое Сорокина.

Она ахнула:

– Вот так сюрприз, Мишель! А вы прямо-таки душка!

Сорокин стеснялся. Ремизов, когда увидел его, снял шляпу и почесал в затылке.

На набережную ехали молча, Сорокин сидел напротив Ремизова и Изабеллы, спиной к извозчику, и старался не смотреть на неё. А Изабелла, оживлённая, вовсю разглядывала Сорокина, и он снова увидел в её глазах весёлые искорки.

«Неужели опять кокаин?» – невольно подумал он, и на душе заскребло от жалости к этой красивой женщине. Вид Ремизова, скорее всего, подтверждал его предположение.

– А вот с одеколоном вы, Мишель, не угадали! Сейчас жарко, и запах надо было выбирать лёгкий!..

Сорокина это замечание кольнуло, ему помогали выбрать одеколон три молодые и очень хорошенькие продавщицы, каждая на свой вкус, и он выбрал… самый красивый флакон. Он отвернулся.

– Вы обиделись, Мишель? Что же вы такой… обидчивый? Вам, наверное, за вашу жизнь не приходилось выбирать себе одеколонов… вам мамочка выбирала, туалетную воду для мальчиков!.. – сказала она и рассмеялась. В её словах Михаил Капитонович услышал что-то очень похожее и вспомнил, как она обратилась к нему тогда, в первый раз, на улице и подумал: «А всё-таки она проститутка… Когда без кокаина – она дама, леди, а сейчас…»

Коляска подкатила к причалу. Ремизов выбрал большую, надёжную лодку, и через полчаса они причаливали к длинной, яркой в две краски – синяя и жёлтая – барже, пришвартованной к берегу Солнечного острова.

– А вот и хаусбот нашего любимого и уважаемого Евгения Семёновича Кауфмана.

Над рекой ещё только должны были садиться сумерки, было светло, но острота дневного света уже начала смягчаться. На палубе баржи горели электрические огни и играл оркестр.

– Это, между прочим, Мишель, играют фокстрот, вы умеете танцевать фокстрот?

Михаил Капитонович мотнул головой, но стал присматриваться к танцующим на открытой палубе парам – музыка была щемящая, а прижавшиеся в танце друг к другу мужчины и женщины – томные.

В трюме, где оказался буфет и ресторан, их встретил плотный, лысоватый толстячок с совершенно свободными манерами. Он открыл им навстречу руки:

– Проходите, господа! Изабелла, от вас, как всегда, глаз не отвести… Николай Павлович, – обратился он к Ремизову, – прошу всей компанией к нашему столу… А…

– Разрешите представить, это Михаил Капитонович Сорокин, он занял место покойного Ильи Михайловича, – представил Ремизов Сорокина и подал руку Кауфману.

Кауфман стал серьёзным.

– Илья Михайлович! – выдохнул он. – Большая утрата… Ну что ж, господа, сегодня мы его обязательно помянем, а вообще-то не будем о грустном!

Он подхватил Изабеллу под руку, и они пошли впереди между столиками. В углу стоял большой, уже накрытый круглый стол на восемь персон. Сорокину предложили место, он сел, стал осматриваться и увидел Всеволода Никаноровича Ива́нова. За столом, где был Ива́нов, уже сидели, но было такое впечатление, что весь стол принадлежал одному Всеволоду Никаноровичу, и он за ним господствовал. Перед ним между тесно стоявшими тарелками с яствами лежал огромный запечённый сазан, и Ива́нов смотрел на него так, что у Сорокина невольно промелькнула мысль: «Он его съест весь – один!» Рядом с Ива́новым Михаил Капитонович увидел приставной столик, уставленный бутылками с белыми и красными винами. «И выпьет!» – подумал он.

Обстановка была самая свободная. Гости приходили, садились, пили и закусывали, вставали и поднимались наверх. Несколько раз вставала Изабелла, её приглашали. Она уже поднималась на палубу с Кауфманом, Ремизовым, она уже подмигивала Сорокину, но он чувствовал себя смущённо, даже скованно и всё чаще выпивал. Она в очередной раз спустилась и села рядом с ним, и он почувствовал от неё жар.

– А Кауфман, между прочим, ухажёр не в пример вам… Один из самых богатых людей в Маньчжурии… издатель… и очень свободный человек! Знаете, как рассекает? Хотя и семейный! А вы что же сидите, што тот бирюк, хотите, я вас с кем-нибудь познакомлю?..

Сорокин отнекивался, и Изабелла от него отстала, и в этот момент он встретился взглядом с Всеволодом Никаноровичем. Тот нараспев читал стихи и отмахивал такт обеими руками, в которых у него были в одной нож, а в другой вилка.

Ива́нов на секунду замер и в паузе между взмахами прокричал:

– Михаил свет Капитонович! Прошу к нашему шалашу!

У меня для вас новости!

Михаил Капитонович стал пробираться к нему.

– И новости, голубчик, хорошие, если вас это ещё интересует! Я получил от Элеоноры Боули письмо, только оно у меня дома… она пишет, что к осени намерена запросить визу в Китай! Как вам это нравится?

Для Сорокина это было неожиданно, в своих письмах Элеонора об этом не писала.

– Ну, голубчик, что же вы молчите? – Ива́нов на секунду остановился, скроил мину и подмигнул. – А то смотрите, сколько вокруг красавиц…

Красавиц вокруг было много. Кауфман оказался очень любезным хозяином и на его хаусботе, так называлась эта приспособленная для весёлого времяпрепровождения баржа, женщины были одна красивее другой. Через несколько минут рядом с Сорокиным уже сидели две красотки, и он напился.

* * *

На следующий день Михаил Капитонович проснулся хорошо за полдень в своей квартире. Его новый костюм аккуратно висел на спинке стула. Рядом с кроватью стояли новые туфли, парой. Он сел и почувствовал незнакомый запах, стал принюхиваться и понял, что пахнет от подушки, запах был духов, а не его мужского одеколона, это было странно, и он решил, что не будет ни о чём думать: всё равно он ничего не сможет вспомнить. И он снова лёг, но не заснул, а от подушки пахло так сильно, что он её перевернул. Вдруг через полузакрытые, слепленные веки он увидел, что под входной дверью лежит что-то белое. Он поднялся – это был конверт. Он его вскрыл, не посмотрев на адрес. Это было письмо от Штина:

«Мишель, обращаюсь к вам с просьбой! Через две недели, максимум – три я приеду в Харбин. Не откажите в любезности, обратитесь от моего имени к ген. Клерже Георгию Иосифовичу или ген. Шильникову. Они набирают русский полк для китайских войск. Подробностей пока не знаю. Выясните и, если будет такая возможность, передайте просьбу записать меня в полк.

Всегда Ваш Штин».

Ниже подписи Штина в уголке Михаил Капитонович увидел карандашный рисунок, на нём был изображён раскидистый кедр, у кедра одна ветка росла параллельно земле. С ветки свисали четыре пустые верёвочные петли; под кедром стоял Штин, он опирался на винтовку. Рисунок был маленький, его можно было закрыть серебряным рублём, но очень чёткий и хорошо прорисованный: Сорокин сразу понял, что это кедр, тот, в распадке у владения Штина на разъезде Эхо, а это – Штин. Он понял, что Штин нашёл убийц Одинцова и их – четверо.

Возвращение Штина

Штин приехал в пятницу.

За три недели до этого, 16 июня, Сорокину пришлось прервать отпуск и участвовать в судебном процессе. Судили банду Огурцова.

Михаил Капитонович выходил из дома, направлялся в следственную часть, сидел в заседаниях суда, завтракал, обедал, ужинал. И стал задумываться, что это за жизнь, которой он живёт. И тогда он стал отмечать, что в его жизни всё время всё меняется, и так странно, как будто бы он идёт через анфиладу комнат, проходит одну, другую, следующую и ни в одну из них не может вернуться или хотя бы остановиться. Наступали такие моменты, когда ему хотелось увидеться с Лелей и всё ей объяснить, а город её спрятал. А в каждой комнате, через которые он идёт, существует свой мир, чаще плохой и страшный. Юность и Омск вспоминались уже только урывками. Иногда во сне он видел родителей, но начал забывать, как выглядит его младший брат, и злился на себя за это. Всё реже вспоминалась война, та, давно прошедшая, большая и честная, где брат не шёл на брата, и лица – смазанные и без имён. Он не забыл их, тех, с кем воевал, но даже в мыслях с ними уже не общался: с отцами-командирами и артиллеристами, своими товарищами по окопам.

Он сидел в зале суда и слушал прения прокурора и поверенных, давал показания как свидетель и вспоминал, как оказался в Харбине ночлежником; потом у Гвоздецкого; потом с Ивановым; потом были разъезд Эхо и Штин; Ремизов, Изабелла, японец Номура и опиум… И ни один мир, уйдя, не возвращался, а он, переходя по анфиладе комнат из одной в другую, всё прежнее оставлял как будто бы за спиной. Кроме памяти. Только память большим грузом несла всё с собой, но уже ничего нельзя было потрогать руками. А из того, что было материальным, с неизменностью сохранялся только этот город и ещё один мир – одна комната или одна атмосфера – под названием «Элеонора и её письма». Однако и этот мир постепенно стирался и исчезал. Последний привет из него он получил от Всеволода Никаноровича Ива́нова, а тот на глазах Сорокина съел всего запечённого сазана и выпил всё вино, стоявшее на приставном столике.

С большим трудом Михаил Капитонович сдерживал себя, чтобы не запить. Он ждал Штина.

Штин приехал трезвый. У Сорокина во фляжке был коньяк, но Штин пить отказался.

Михаила Капитоновича очень взволновала полученная от него записка, но она взволновала его не смыслом, а рисунком. Рисунок, маленький, был ясный и даже красивый, и в этом было противоречие, которое не давалось Сорокину для осмысления.

Ещё ему хотелось поговорить с Ива́новым, но Всеволод Никанорович, присутствуя в репортёрской ложе на каждом заседании суда, оказался неуловимым, а когда Михаил Капитонович пытался его найти, Ива́нова там уже не было. Сорокин от этого переживал, но успокаивал себя тем, что, конечно, журналист занят своей работой, ведь заметки о суде печатались в каждом номере, во всех городских газетах.

Сегодня Михаил Капитонович встретился взглядом с журналистом. Всеволод Никанорович тоже увидел его и посылал знаки. После заседания Сорокин пошёл к нему, но Ива́нова там снова не застал.

Михаил Капитонович шёл домой с единственным желанием – уничтожить оставшийся во фляжке коньяк. На завтра заседания не было, был назначен перерыв, поэтому он мог не заботиться, что будет утром. Штин уже четвёртый день жил у него, однако надо было обустраивать дела, и он всё время уходил допоздна и вдруг оказался дома.

– Заходили господа Вяземский и Суламанидзе, – с порога встретил он Михаила Капитоновича. – Вяземский и все Румянцевы собрались переехать в Канаду-с.

– Как? – застыв на пороге и забыв поздороваться, ошеломлённый, спросил Сорокин.

– А я одобрил-с их решение!

«Предатель! – первой мыслью было то, что проскочило в голове у Михаила Капитоновича. – Предатели!»

– И вы…

– Я одобрил их решение! – повторил Штин. Он сидел у открытого окна, на коленях держал картонку и на ней что-то рисовал. – Да-с! Именно так-с! – Он повернулся к Михаилу Капитоновичу, и тот увидел его глаза. Штин был пьян.

«Ну, слава богу!» – подумал Сорокин.

– Вы думаете, я пьян? Нет-с, голубчик! Я трезвее, чем во все эти три недели! Хотя именно тогда я в рот не брал-с!

Сорокин наконец увидел, что на столе стоят откупоренная четверть, стаканы и лежит еда.

– Это наш замечательный князь-изюмчик приволок-с! Собственного производства-с! Отлично вкусно-с! Уже давно так вкусно не ел, с тех пор, как убили Одинцова.

Сорокин метался по комнате, пытаясь найти место чувствам, которые на него стали давить от известия об отъезде Вяземского. На самом деле он не стронулся с места.

– А вы ведь в своих судах сидите сиднем-с и ни о чём не ведаете-с! – продолжал Штин, как плотник, который не отрываясь строгает свою доску. – И не знаете-с, что нашему существованию в благословенной Маньчжурии наступает каюк!

Михаил Капитонович наконец сел.

– Давайте, голубчик, я вас угощу! – сказал Штин, поднялся, бросил картонку на кровать и налил Сорокину стакан медового самогона. В полёте от картонки отделились и полетели по комнате четыре листа бумаги с рисунками.

– Самогон-то знаете от кого?

Сорокин не мигая смотрел на Штина.

– От них-с!.. Голубиц моего Одинцова! А я тут, пока вас не было, познакомился с журналистом Ивано́вым, то есть Ива́новым. Представьте себе, он пришёл и оставил вам записку, вон она, и пристал ко мне как банный лист, мол, интервью да интервью, а об водке, представьте-с… ни полслова.

Пришлось дать! И вот рисунки, он даже их снял на фотокамеру. Не хотите-с полюбопытствовать?..

Сорокин видел, что Штин пьянеет по мере того, как говорит, не пьёт, но становится всё пьянее и пьянее. И тут он увидел, что в углу, около вещей Штина стоит ещё одна, уже пустая четверть.

– А до него тут были Давидка и прапорщик Вяземский! – повторил Штин. – И я одобрил его планы! Всё равно Маньчжурии наступает каюк-с! А вы не хотите полюбопытствовать! А то не успеете, я завтра тоже, фьюить! – сказал Штин, крутанул оттопыренным пальцем и присвистнул. – Ну что же вы, Мишель! Не хотите полюбопытствовать-с? – Он потянулся к кровати, где лежала картонка, и стал клониться. Сорокин подхватил его под мышки и дотащил до лежанки из свёрнутого казакина и папахи под голову и развернутой во всю длину шинели. Штин дал себя уложить, повернулся на бок, лицом к стене, пожевал губами и стал ровно дышать.

И вдруг повернул голову и, не открывая глаз, пропел:

– А князь наш, изюмчик, вступил в мушкетёры ея величества-с, или его величества, их хрен разберёшь… Вели… – Он не договорил и снова стал ровно дышать.

Сорокин сел, внутри было пусто, тогда он схватил записку Ива́нова, не читая, сунул её в карман, скользнул взглядом мимо стакана с самогоном и выбежал из квартиры.

Георгий Вяземский был один.

– Я так и знал, что мы сегодня увидимся! – сказал он и пропустил в дом запыхавшегося Сорокина. – Вам Штин уже всё сказал? – Он усадил Михаила Капитоновича на стул. – Мои дежурят у консульства. Слава богу, рядом квартирует бывший сослуживец Алексея Валентиновича, сам он сейчас стоит в очереди, Серёжа у него на подхвате. А очередь там – не приведи господь! Но похоже, по номерам, что завтра будет наш черёд. А я вот забежал кое-какие вещи прихватить!

Сорокин тупо молчал и глядел на Георгия.

– Да, Михаил! У нас не оставалось выбора! Разве вы не знаете, что Советы и Пекин договорились о совместном управлении КВЖД?

– Знаю! – Сорокин мотнул головой и спросил: – А что от этого поменяется?

– Всё! – сказал Георгий. – Поменяется всё! У Алексея Валентиновича есть в Управлении железной дороги старые связи, так вот, по слухам, есть договорённость, что на дороге останутся только совграждане и граждане Китая, а нам, бесподданным, там места не будет!

– А вы как-то связаны с дорогой? – До Сорокина не доходил смысл сказанного.

– Так в этом городе всё связано с дорогой! Даже институты, не говоря уже о торговле, мастерские, город весь связан с дорогой, и даже полиция… и если не уехать сейчас, представляете, какая будет давка, когда все об этом узнают?.. Это будет, Миша, катастрофа, а мы себе этого позволить не можем! У Серёжи маленький ребёнок, Наташа в положении. Мы уже и на дом нашли покупателя… – А куда?

– В Канаду, туда сейчас легче всего, а там посмотрим… А когда устроимся, я пришлю вам вызов, говорят, там нуждаются по части охраны…

– Да, – промолвил Михаил Капитонович и почувствовал, что у него зачесались глаза. – Да! – повторил он. – А когда отъезд?

– Как только получим визы и продадим дом, я сообщу…

Вяземский говорил медленно и тихо, но Михаил Капитонович видел в его глазах твёрдость и решимость.

– Я подумаю, – сказал он и посмотрел в окно.

В начале июля, после июньской жары, на Харбин обрушились грозы. Они неслись фиолетовыми тучами, сверкали молниями и, как крупнокалиберная артиллерия, бабахали громами. В короткие перерывы, когда вода с неба останавливалась, земля воспарялась, и всё живое передвигалось по городу с открытыми ртами, задыхаясь плотным влажным воздухом. Выбежав из своей квартиры, Михаил Капитонович попал под короткий ливень, а сейчас светило солнце и воздух за окном млел, как над кострищем.

– Я подумаю, – повторил он и встал. – Там Штин… и, пока нет дождя…

– Да вы мокрый, оставайтесь. Обсохните, я сейчас поставлю чай…

– Там Штин… Я пойду… он завтра тоже уезжает… – Да, – грустно промолвил Георгий. – Я знаю!

Они попрощались.

Когда Михаил Капитонович вышел на улицу, антракт в грозовом спектакле кончился, на небе открылся занавес, и Сорокин снова оказался в центре водяной феерии.

Войдя в квартиру, Сорокин увидел Штина снова сидящим у открытого окна.

– Мишель, – сказал тот, мельком глянув на Сорокина, – на вас сухой нитки нет, раздевайтесь и обсушитесь, и ваш нектар вас ждёт, а то ещё простудитесь! Летом-то!

Сорокин стал переодеваться.

– Что вы рисуете? – зло спросил он.

– А что это вы, Мишель, такой злой? – навстречу ему спросил Штин, дымя зажатой в зубах папиросой и щурясь. – Вы расстроились! Я вас понимаю! Всё стало настраиваться и приходить в себя – и вдруг!.. Я вас понимаю!

«Что – «понимаете»? Что – «стало настраиваться и вдруг…»? Что – я злой! А какой я должен быть?» – думал Сорокин, снимая и вешая на спинку стула брюки, с которых текло.

– Подставили бы тазик! Лужа будет! – ухмыляясь, сказал Штин и передвинул во рту папиросу.

– Пусть будет! – ответил Сорокин и вышел в уборную выжать белье.

– Да, Мишель, однако вы не в себе! А что вам написал Ива́нов?

Сорокин вздрогнул и вспомнил, что в кармане его промокшего пиджака лежит записка. Он достал её, но уже невозможно было даже развернуть, такая она была вся пропитанная водой и с расплывшимися фиолетовыми пятнами.

– Положите на подоконник, пусть немного стечёт, а то порвёте…

Сорокин был уверен, что записка связана с Элеонорой, и оттого, что она так раскисла, разозлился ещё сильнее.

– Дайте! – сказал Штин и протянул руку. Он взял вчетверо сложенный листок за уголок, тот повис, и с нижнего угла потекла струйка, потом струйка перешла в капли, и, когда капли стали падать редко, Штин положил записку на подоконник и стал аккуратно её разворачивать. – Вот так мы оставим, – протянул Штин. – Когда бумага станет волглой, мы придавим её вон тем зеркалом, и через час – читайте хоть до дыр. А теперь, Михаил, когда вы чистый и сухой, как только что родившийся младенец, давайте выпьем за мой приезд и отъезд одновременно и поговорим.

Штин сел к столу, нарезал колбасу, окорок и что-то ещё и начал говорить. Михаил Капитонович ходил по комнате, он всё-таки подставил тазик, и в него стали капать капли с мокрых брюк, и слушал. Штин говорил тихим спокойным голосом, Михаил Капитонович отпил из стакана и чем-то зажевал, а Штин стал рассказывать, как он отомстил за Одинцова. Постепенно Сорокин успокоился, внутри у него потеплело, и он подсел к столу. Штин положил перед ним свои рисунки.

– Это графические портреты этой сволочи… вы понимаете. Рисовал по памяти, но, кажется, вышло очень даже вполне.

Рисунков было четыре, на каждом были нарисованы лица с прищуренными глазами, открытыми ртами и вывалившимися языками.

– Китайцы? – спросил Сорокин.

– Они, хо́дьки! – кивнул Штин.

– Зачем?

– Не знаю! Не собирался, а приехал, душа улеглась, и рука за карандаш взялась сама… – А как было?

– Просто!

И Штин рассказал, что, когда он приехал на разъезд, там уже всё было выяснено. Одинцова повесили на воротах «владения». Одинцовские зазнобы повыли, поплакали и стали прислушиваться. Сарафанный телеграф донёс, что к делу имеют отношение китайские служащие и рубщики. Те за сведения о перевозке денег имели фацай от хунхузов, но, поскольку хунхузов не осталось в живых, и фацай пропал, рубщики и служащие сговорились, подловили Одинцова и расправились с ним. Штин об этом узнал, договорился с братьями и батьками «голубиц», вместе они переловили китайцев, отвезли их к кедру в долине и повесили. Таким образом месть была совершена.

– Как видите, любовь – великая сила!

Они ещё долго пили, Штин снова стал говорить, подтверждая слова Вяземского, о договоре Москвы и Пекина управлять железной дорогой совместно и повторил свой вывод о том, что Маньчжурии скоро наступит каюк. Не самой, конечно, а привольному жительству здесь русских. Поэтому все, кто об этом знает, – собирают манатки. А когда Сорокин сказал, что Вяземский предложил прислать ему вызов, Штин, уже снова вполне пьяный, подвёл итог:

– И не примените этим воспользоваться-с!

Когда Штин уснул на своём ложе, Сорокин вышёл на улицу. Было уже темно, и не лило, он остановил извозчика, поманил его рукой, когда тот склонился, ухватил за ворот и стащил на мостовую. Потом он его долго бил, пока извозчик не перестал шевелиться. Наутро Михаил Капитонович об этом не вспомнил, он смотрел на пустое место, там, где была лежанка Штина, опохмелился и с удивлением разглядывал свои сбитые в кровь кулаки. К вечеру он закончил четверть и коньяк и не вспомнил о письме Ива́нова.

От уехавшего Штина осталась записка:

«Уважаемый Михаил Капитонович! Пока что возвращаюсь на разъезд Эхо до решения вопроса о вызове в полк. Как устроюсь в полку, отпишу Вам. По возможности – не меняйте адреса.

Ваш Ш.

P. S. Отвечу на Ваш вопрос, хотя допускаю, что Вы об этом уже не помните – мы ведь прилично выпили: Вы спросили меня, зачем я снова туда иду? Отвечаю: военные должны воевать, пока могут, каждый должен делать своё дело, и за всё надо платить».

Сорокин снова и снова перечитывал postscriptum и не мог вспомнить, когда он об этом спрашивал Штина.

Письма

Письмо Элеоноры

«Дорогой Мишя!

Хочу, чтобы вы за меня порадовались – я закончила черновик первой части моей книги о событиях в России и скоро отдам для редактирования. В этой части я описываю события с момента моего приезда в Петроград в январе 1917 года и до момента, когда с отступающими войсками из Омска я оказалась в поезде, который двигался на восток. Дальше, во второй части, я хочу описать всё то, что происходило от Омска и до пересечения границы с Маньчжурией, то есть до июля 1920 года. Я буду писать то, что видела собственными глазами, и то, что своими глазами видели люди, которым я доверяю. Я уже столкнулась с тем, что некоторые уважаемые люди, когда начинают описывать прошлое, часто описывают то, чего они не знают, но думают, что имеют представление, а потому – право писать; и они изменяют объективную реальность в зависимости от собственного отношения к ней. Из этого получается что-то похожее на мемуары, но не получается добросовестного исторического исследования. А исследование – это моя цель. Я к вам уже обращалась с просьбой описать то, что вы видели сами, когда двигались от Омска на восток. К сожалению, пока ничего не получила.

В принципе я могла бы обойтись тем, что имею, но мне не хватает умения описывать военные события, баталии, я их упоминаю, но тут хотелось бы живого описания, картинки, так как мне помогал ваш генерал Андогский, я вам об этом рассказывала, когда мы ехали на санях. Почему-то я уверена, что вы могли бы мне что-то прислать.

В том большом количестве материала, который у меня есть, не хватает событий под Красноярском 5 января 1920 года и обстановки под Иркутском. Я тогда, если вы помните, уже болела, и меня провезли мимо и Иркутска, и при переходе через Байкал!

Если сможете!

Ближе к осени я подам прошения на визы в Китай и Японию.

Куда поеду в первую очередь, пока не знаю. Наверное, туда, куда первой придёт виза!

Надеюсь, у вас всё в порядке!

Элеонора Боули.

Май, 20, 1924».

Письмо Сорокина

«10 июля 1924 г.

Дорогая Элеонора!

Я перед Вами виноват, что не выполнил Вашу просьбу. Честное слово, я не хотел Вас обидеть. Я долго думал, что Вам написать о гражданской войне, но на самом деле я её почти не видел, кроме обоза, и когда сопровождал казну. Мы ехали с маленьким эшелоном в три вагона, или четыре, в самой середине отступления, и бои происходили далеко впереди нас или далеко позади. Мы видели только следы этих боёв, но их, скорее всего, также видели и Вы. Поэтому для меня было сложно сразу откликнуться на Вашу просьбу. Сейчас мне проще, когда Вы поставили вопрос более конкретно. Странным образом, но в бой под Красноярском я действительно попал. От моего начальника полковника Адельберга мне было известно, что Новониколаевск и Красноярск должны были стать рубежами нашей обороны, где наши войска должны были остановиться и создать крепкие оборонительные рубежи, чтобы не пропустить на восток армию большевиков. Для меня эти бои начались после города Ачинска. Там был громадный взрыв, и задело эшелон Верховного. Один вагон оторвало и тогда полковник Адельберг и я получили этот вагон, ещё два или три и полуроту солдат, чтобы его охранять. Мы двигались по направлению к Красноярску. В это время изменила армия генерала Пепеляева в Новониколаевске, она почти вся (по слухам) стала красной. Его даже самого чуть не арестовали свои же войска. Сведения нам по дороге поступали самые противоречивые, и я ничего бы не понимал, если бы не опыт полковника Адельберга. Скоро прибавилось ещё предательство Красноярского гарнизона, которым командовал генерал Зиневский (фамилии могут быть не точными, потому что я их никого, кроме самых главных, не знал, или Зиневич). Он потребовал, чтобы наша армия подчинилась какой-то земской власти и сдала оружие. Вдоль железной дороги красные продолжали наседать, и прибавилась угроза с севера со стороны Томска. На железной дороге стояла сплошная лента эшелонов. Уже много эшелонов не дошли до станции Тайга и попали к красным. Необходимо было быстро продвигаться на Красноярск, так как туда же двигалась красная армия, и ходили слухи о партизанских силах Щетинкина (красных), которые также стремились в Красноярск.

Дорогая Элеонора, я не могу приложить к этому письму карту, тогда Вам было бы много яснее, но могу дополнительно пояснить, что все действия происходили вдоль железной дороги и вокруг неё.

В это время был снят с должности генерал Сахаров и на его место назначили генерала Каппеля. Командовать Третьей армией назначили генерала Петрова, но его, по слухам, чуть не захватили красные, но он отбился. Боевые действия, которые велись нами, были предназначены только для того, чтобы пробивать препятствия со стороны красных. Получалось так, что мы наступали не на запад, а на восток.

4 января полковник Адельберг на станции Минино послал меня для связи в штаб 2-й армии. А потом мы с ним поменялись местами, потому что мы сопровождали важный и ценный груз. К ночи в 6–7 верстах от деревни Бугач стала на ночлег 2-я Уфимская кавалерийская дивизия. 5 января был о принято решение захватить город Красноярск: с запада должны были наступать 4-я Уфимская стрелковая дивизия и 2-я Уфимская кавалерийская, а с севера колонна генерала Вержбицкого. По непроверенным данным, красные партизанские отряды Щетинкина уже близко подошли к городу Красноярску или заняли его. 5 января на рассвете пошли вперед наши конные части. Другие войска в это время сосредоточивались в 3–4 верстах от Красноярска. Стоял сильный мороз и туман, и трудно было ориентироваться на местности. Сосредоточение выполнялось, но около самого разъезда Бугач было много саней, как тогда, когда мы с Вами встретились. Пока их раскидали, было потрачено много времени впустую. Было получено донесение, что передовые конные части вступили в переговоры с красными передовыми отрядами и те запрашивают в Красноярске указания. Была надежда, что нас пропустят, однако вместо этого они развернули пулемёты. Вдоль дороги разворачивались наши части: уфимские стрелки и ижевцы; левее разворачивалась уфимская кавалерийская дивизия. Завязалась перестрелка. Наши части стали продвигаться по снегу вперёд. Пошла их артиллерия, она стала доставать до нашей кавалерии. Мы продвигались, не очень быстро, но продвигались. Наши люди все намерзлись и устали, поэтому уверенности в успехе не было. Мне это всё потом объяснил полковник Адельберг, который несколько раз курсировал в штаб генерала Петрова. Город Красноярск захватить не удалось, и стало очевидно, что не все эшелоны смогут пробиться через Красноярск, но нашему удалось. Когда все наши войска стали с севера и юга обтекать город, мы чудом проскочили. Это то, что мне известно. Вам об этом подробнее рассказал бы полковник Адельберг Александр Петрович, он сейчас живет в Харбине. Когда Вы приедете, я Вас с ним познакомлю. Под Иркутском, когда Вы заболели и я Вас не смог найти, мы стояли и ждали наступления, но вышел приказ двигаться вперёд, и мы пошли на Байкал. Через озеро Байкал мы просто перешли. Было очень холодно, дул сильный боковой ветер с северо-запада, и было много унесённых саней и лошадей. Это всё, что я могу написать. На Байкале боёв не было, они были дальше и позже, уже под Читой, где я Вас снова искал, но безуспешно.

Не знаю, насколько я смог выполнить Вашу просьбу. Если не совсем, то мне очень жаль. В Китае начинается гражданская война, но мне пока непонятно, кто против кого, я только понимаю, что есть север и есть юг, и какой-то Чанкайши из Кантона.

Если бы Вы, приехав в Китай, побывали бы в Харбине, мне было бы очень приятно с Вами увидеться.

С прискорбием сообщаю, что Вашего секретаря Екатерину Григорьеву убил бандит Огурцов. Во время ареста он был сам убит.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

Всегда к Вашим услугам,

Ваш Михаил Сорокин».

Письмо Элеоноры

«Дорогой Мишя!

Мне было очень приятно получить от вас письмо.

Я вам очень благодарна за то, что вы описали мне события под Красноярском 5 января. Я была уверена, что у вас это очень хорошо получится. Я эти места помню, а вы дополнили тем, что мне было трудно описать. Для меня это важно, для исторического исследования, потому что я могу в своей книге, которую я уже почти закончила и скоро отдаю целиком в печать, сослаться на очевидца событий.

Вам, наверное, интересно, как происходили события, когда мы расстались. Боюсь, что вашего ответа я не дождусь, потому что письмо в один конец идёт месяц, я уже получила визы и в Китай и в Японию и планирую к концу осени прибыть в Китай. Сначала в Китай. Я поеду через СССР, через Москву и Омск, поэтому никак не смогу проехать мимо Харбина. Поэтому, если бы вы собрались на это письмо ответить, оно бы меня в Лондоне уже не застало.

Я очнулась после тифа уже в марте 1920 года и ничего не помню. Я помню какие-то моменты, но они случайные. Если я помню снег, или лица, или лёд, или кроны деревьев, то не могу вспомнить, где это было: когда меня везли на санях, до вашего отъезда с Огурцовым, или это было в госпитале, или в чьей-то избе. Только когда я пришла в себя, потом долго ещё спала часами и сутками, и мне стали сниться сны. Странно, но мне почти не снился Лондон или Петербург, мне снился вагон, сани, люди, но я их не узнавала. Видимо, это были люди, с которыми я ехала и видела их урывками, когда ненадолго приходила в себя. Когда выздоровела, от слабости я иногда впадала в полубессознательное состояние и тогда продолжала разговаривать с вами и очень злилась, что вы меня бросили, как мне тогда казалось. Замечательный Ива́нов (легкая фамилия и трудное имя) подсказал мне, что в этой человеческой кутерьме и метели, как он говорил, легче было потеряться, чем найтись. Он очень добрый и очень мне помог. А потом оказалось, что вы тоже в это время были в Харбине. Это я уже узнала из ваших телеграмм. Я была обрадована, что вы остались живой.

Трагическая история с Екатериной. Мне в Харбине её будет очень не хватать, и совсем трагическая с Огурцовым. Он мне очень понравился – такой, настоящий русский мужик-солдат, хотя он и напал на вас, но всё ведь обошлось, и вы с ним из разных обществ. Я хочу, чтобы вы мне рассказали, как он погиб. А полковник Адельберг – это тот, которого чехи «саломали»?

Вас, наверное, удивляет, что я еду не в какую-то другую страну или, скажем, в Россию, в СССР, а именно в Китай, в Харбин. Тут ничего удивительного нет. На мой взгляд, Россия в значительной степени переместилась в Китай, в Харбин. У меня очень широкая переписка с вашей эмиграцией, с вашим рассеянием. Я представляю себе, как русские устроили свою жизнь в Германии, Франции, Чехословакии, Сербии, Латвии и других странах. Они попали там в населенные города и местности, и даже если их там много, то всё равно меньше, чем местных жителей. В Харбине вас тоже меньше, чем китайцев, но Харбин, как мне известно, начинался как русский город и остаётся до сих пор русским городом, достаточно посмотреть на архитектуру. Кроме этого в Харбине, даже помимо быта, сохранилась ваша политическая культура: много разных партий и все друг друга ругают.

Чем вы сейчас занимаетесь? Надеюсь, как и прежде, вы работаете в полиции? А вы не хотите где-нибудь учиться?

Желаю вам всего хорошего.

Думаю, что скоро увидимся.

Элеонора Боули.

Сент., 10, 1924».

Письмо Вяземского

«Здравствуй, дорогой Михаил!

Сегодня, 30 сентября, мы, наконец-то, причалили в Америке. Сегодня вторник, и нас только что провели через таможню и отправили в карантин. Доплыли все живые и здоровые, слава Богу!

Путешествие было интересное, я бы даже сказал – лихое!

Оказалось, что среди нас только моя Наташа и маленькая Полинушка, или, как мы её зовём, Полина Сергеевна, или просто – Сергевна, не страдают морской болезнью. Но, как сказал всезнающий Серёжа, у детей до года в голове три дырочки: две ноздри и ещё одна в темечке, поэтому их – что в люльке качай, что на волнах «болтай».

Как ты помнишь, мы уехали из Харбина 3 августа. Нам повезло, потому что, когда мы приехали в Тянзин, там уже было опасно и тревожно из-за войск У Пэй Фу. Нас всех подозревали, кто приехал из Харбина, что мы шпионы Чжан Цзо Лина. Но нас было много, кто собирался сесть на корабль до Нигаты, поэтому всех подозревать они не могли, да ещё с беременными женщинами и детьми. Через день мы сели на пароход и отплыли в Нигату. Если смотреть на Японию с борта парохода, то очень красивая страна. Уже подходила осень, и такое множество красок в их лесах на островах – больших и маленьких. Японцы отлично вежливый народ, все кланяются и улыбаются, но ничего не поймешь, что они говорят и что думают. Это понятно, ведь никто из нас не знает японского языка. И тут мы с горестью вспоминали наших китайцев, которые, хотя и «моя-твоя», а всё равно всё понятно и всё можно разобрать. На лицо они все одинаковые, что японцы, что китайцы, но китаец, если улыбается, ты знаешь, что он тебе рад, а про японцев так сказать невозможно. Не знаю почему, но впечатление именно такое. Может быть, потому что в прошлом году у них было страшное землетрясение.

Японцы очень строгие и дисциплинированные. Поэтому и непонятно, что когда он тебе улыбается, то что он при этом думает. И не берут взяток. Не то что наши китайцы: если этого нельзя, но даёшь деньги, то сразу можно. У нас в Нигате был такой случай. Нас держали на рейде почти неделю и не пускали на берег. Один из наших попытался дать взятку их офицеру береговой полиции, его арестовали и увезли на берег. Мы ещё шутили, что один наш уже в Японии. Но через неделю его привезли снова на пароход, и на него было жалко смотреть – он был в их тюрьме и вернулся весь позеленевший и голодный. Даже успел похудеть, хотя был с нами во время ледяного похода через Байкал. Мы стали его спрашивать, мол, как там, но ничего не добились. И нас предупредили, что нельзя подкупать японских офицеров. Потом, правда, к нам стали относиться очень любезно, даже свозили на экскурсию на могилы наших солдат и моряков, которые погибли от ран в их госпиталях после кампании 1905 года. Алексей Валентинович даже нашёл могилу одного своего знакомого офицера. Это было очень печально и трогательно. К могилам они относятся очень бережно, чтут память сильного, но побеждённого противника. Что-то в этом есть очень трогательное и одновременно очень жестокое. В Нигате мы были две недели в карантине. Жили прилично, даже стали отпускать в город. Это было очень забавно, особенно японские женщины. Они как бабочки! Яркие, цветные халаты-кимоно с узлами, на манер банта на спине, на пояснице, черные пышные прически и из причесок торчат палочки, как усики у бабочек. Очень красиво. А мужчины мрачные. Полицейские в городе все одеты в черную форму при мечах, как наши городовые при селёдках. Всё очень строго и чопорно. Холостых мужчин сразу предупредили, чтобы никто не вздумал пытаться познакомиться в городе, а если надо, то в особый квартал – там за деньги всё можно. Серёжа извертелся. Я не знал, как отвлечь от такого его поведения наших женщин. Но, по-моему, никто особо не заметил, потому что все были увлечены обозрением новой страны, и Полинушка немного приболела. Только Алексей Валентинович пил коньяк (он прихватил много) и переживал, как бы он тут себя чувствовал, если бы тогда в 1905 году попал к японцам в плен. Попробовать японской кухни не пришлось. Кормили в карантине, однако Серёжа, по-моему, раз вырвался, но что было – промолчал. И ни черта не понятно, что где написано, не то что у нас в Харбине – всё на китайском и на русском, а тут только на японском. Можно понять только по витринам, где что выложено, но витрин, как у нас, практически нет. Поэтому что в конечном итоге попробовал наш исследователь Серёжа, мы, скорее всего, никогда не узнаем, чем его накормили. Какие-то порошки потом пил и запивал коньяком тестя.

Хорошо, что мы с Наташей успели оформить наши брачные отношения, а то японская эмиграционная служба к нам имела бы серьезные претензии.

Потом нас на поезде перевезли в Токио, по-старому этот город назывался Эдо. На нас на всех произвёл очень большое впечатление поезд. Как мы ездили в России, я уже почти не помню, был маленький, что такое китайские поезда, ежли это не международный экспресс, не мне тебе рассказывать – толпа, вонь и грязь, но весело. А японский поезд, а ехали мы третьим классом, – это чистота, порядок и тишина, только играют дети, но и то – тихо. Наташа сказала, что в этом поезде она могла бы ездить беременная всю жизнь. Она на таких месяцах, что стала очень ко всему чувствительная. А Серёжа молодец, он про женщин знает всё.

В Токио мы приехали к ночи, и нас сразу поселили в портовой гостинице, рядом с карантином. Про то, что мы увидели утром, рассказывать не хочется – от Токио и Ёкогамы ничего не осталось. Рядом, очень близко, почти вплотную соседствуют два города: Токио и Ёкогама. 1 сентября прошлого года тут было землетрясение, и от города ничего не осталось. Дело не только в том, что разрушились дома. Надо знать, что японцы строят дома из дерева, бамбука и бумаги. Каменных домов немного, в основном это присутствия или военные казармы, ещё заводы и фабрики. В японском доме нет печки, как у нас, которая обложена камнем, или каминов, у них жаровни, где готовят еду и от которой обогреваются. В японском доме только одна комната, и они все там спят, жаровня открытая. И когда землетрясение произошло – все эти дома загорелись и сгорели почти дотла. Прошел год с небольшим, они многие уже отстроились, но кругом так много пепелищ, что впечатление было не как от нового города, а как от сгоревшего старого. Говорят, что заживо сгорело около полумиллиона человек, и женщин и детей. До сих пор на это страшно смотреть. Наши женщины, когда это увидели, то до самого отплытия не выходили из гостиницы. Поэтому в итоге Япония произвела на меня и на всех нас самое тягостное впечатление.

10 сентября нас посадили на пароход компании Pacific и мы поплыли, хотя моряки говорят – пошли, в Америку. Если из Тяньзина в Нигату мы шли два дня, то тут – почти три недели. Вышли из Токио рано утром, причалили в Сиэтле поздно вечером, и письмо я начал тебе писать сегодня, в последний день плаванья, потому что только сегодня прекратился шторм. Начался он наутро следующего дня после отплытия из Токио. Вот тебе и Тихий.

В пути случился такой трагический момент – что-то случилось в машине, и нас несло на север почти два дня и две ночи. Стало очень холодно. В эти дни мы допили весь коньяк Алексея Валентиновича, даже Наташе Серёжа рекомендовал, чтобы не было переохлаждения. Потом, слава Богу, нашлись наши механики, которые помогли американским, и им сразу предложили работу. Говорят, что западный берег Америки и Канады ещё малонаселён, и у них требуются квалифицированные специалисты. Жаль, что я не механик.

Было очень тяжело, когда был шторм. Особенно было тяжело Марии Сергеевне и Полининой бонне Глафире. Серёжа от них почти не отходил, отпаивал какими-то китайскими каплями. Почти ничего не ели. Все изблевались и истощились. Наташа ела за всех, а Полинушка даже не кричала, только улыбалась.

На пароходе плывёт много еврейских семей. И такое впечатление, что они что-то тайное везут, что-то очень секретное. Но женщины, конечно (дам не много, все в первом классе), между собою разговаривают, и поэтому известно, что в Америке самые богатые люди – евреи. Всё государство разговаривает на английском языке, а самые бедные – ирландцы. Сюда бы покойного твоего Иванова, он бы себя чувствовал, как фиш-пэй до духовки, помнишь шутки Гвоздецкого? Что-то я покойников вспомнил. К добру ли!

Всё. Заканчиваю. Говорят, что здесь карантин и таможня займёт недели две, а дальше многие уже получили телеграфы от агентов тех фирм, которые вербовали в Харбине. Они сообщают, что нас тут ждут. Нас тоже.

Мишель, как там наш Давидушка?

Передай ему наш большой привет от всех нас и наилучшие пожелания, а лучше покажи это письмо. Вы там рядом, поэтому – что я пишу тебе, то же и ему.

Всегда твой Георгий Вяземский.

P. S. Жалко, что не сделали фотокарточку в Японии. В Нигате мы немного растерялись, всё же новая страна, а в Токио было не по себе. И на вывесках их ни черта не понять. Из Америки пришлю. Или уже из Канады.

Тебе передает привет Алексей Алексеевич Рейнгардт, он помнит тебя по обозу около Иркутска и очень тобой интересовался, как у тебя дела, еще просил передать привет журналисту Иванову. Они вместе воевали в Гражданскую. Он со своей женой через Канаду хочет уехать в Германию или в Латвию, и избрал вот такой длинный путь. Говорит, короче не получается. А ещё он просил, если ты их сможешь найти в Харбине, передать привет капитан-лейтенанту Арцишевскому, Антону Генриховичу, у него вроде родился сын Сережа».

Письмо Штина

[5]

«Здравствуйте Мишель! Доброго Вам дня!

Последнее время пока был в Харбине, приобрёл привычку общаться с Вами, поэтому, не преследуя никаких целей, шлю Вам свои дневниковые или путевые заметки. Сохраните.

Эхо, 30 июля 1924 года. Служба у меня не очень утомительная, через день – дежурства на станции, да для вида осмотр какого-нибудь поезда – вот и все наши обязанности железнодорожной полиции. На больших станциях, особенно на Восточной линии, полицейские имеют порядочный фацай от разных контрабандистов и торговцев опиумом. А тут ровно ничего, кое что, конечно перепадает, но по сравнению с другими – пустяки, что и в счет нечего принимать.

Эхо, 2 августа 1924 г. Ходили на охоту. Она здесь хорошая. Много водится тут фазанов вдоль речки, а по сопкам водятся козы. Убили трех фазанов – петуха и двух курочек. Завадский, тот только живет охотой, каждый день этим занимается, с утра уходит и приходит к вечеру. Приносит штук восемь фазанов каждый раз прямо к поезду и продает в вагон ресторан по 70–80 центов за пару. Смотришь, в день два-три доллара зарабатывает. Но он убивает и коз, а они стоят семь-восемь долларов. Говорит, что хочет накопить на билет и уехать в Австралию.

Эхо, 5 августа 1924 г. Никогда в жизни не писал дневников, а вот тут от скуки, что ли, иногда беремся писать. Ходили с Верочкиным на охоту, всего взяли 15 фазанов, он – девять, а я – шесть. Еще я не нашел двух своих подранков.

Курочки служит на опытном поле фотографом и еще конторщиком. Получает 40 золотых, но у него семья большая, жить тяжело, вот и подкармливается охотой.

10 августа 1924 г. Эхо, КВЖД. Пригласила учительница Б. О-ская обедать. Я подарил ей фазанов. Она живет тут с матерью и сынишкой. Муж остался где-то в России. Она – довольно интересная женщина, за ней тут многие ухаживают. Начальник школы – некий Михно – он тоже, кажется не без греха, к Б. О-ской.

За обедом говорили, что у СССР с Мукденом есть договор, по которому КВЖД передадут в управление большевикам. Если это случиться, то никто не знает, что будет дальше. Хорошо, если нас только погонят отсюда, а если будет хуже? Куда теперь побежишь-то?

12 августа 1924 г. Эхо, КВЖД. Сегодня порядочно выпили с Т-вым. Он, кажется, сильно влюблен в Б. О-скую, все ее подкармливает, провожает, исполняет все ее поручения, вроде, как на побегушках. А она – то с ним, то с Михно, то еще с другими кокетничает, а сама – как будто ничего, вид такой невинный. Почти святой… Но все-таки она симпатичная, как и ее мать. Но еще дело в том, что здесь место-то глухое, никаких других женщин тут нет, попалась одна интересная женщина, да еще на холостом положении, вот за ней все и ударяют, а ей – тоже развлечение.

15 августа 1924 г. Эхо. Кажется вопрос с приходом большевиков – решенный. Белых, конечно, всех отсюда попрут. Будут реформы и в железнодорожной полиции, и многих из нас тоже уволят. Боюсь, что в первую очередь это коснется меня, поскольку тут всех заменяют китайцами. И полицейских русской железнодорожной полиции, и поселковой… Поеду к Нечаеву в армию Чжан – Зу-чана, все равно терять нечего.

1-го сентября 1924 г. Эхо, КВЖД. Уволили. По всей линии сократили несколько русских полицейских и в это число попал я. Ничего не поделаешь, чтобы особенно огорчаться не могу сказать, человек я одинокий, терять мне нечего. Пока буду жить в пустой сторожке на опытной пасеке, в двух верстах отсюда, мне уже разрешили. Буду охотиться, сейчас как раз самая хорошая пора, а потом поеду в Харбин и наймусь к Чжан-Зу-чану, У меня Георгиевский крест за Германскую войну и роту дадут же?

2 октября 1924 г. ст. Эхо, КВЖД. Как публика меняется: говорят, что у многих уже заготовлены на «всякий» случай советские паспорта. Некоторые уже начали явно отмежевываться от «белых» и их сторониться! Эх, и сволочь же все какая. Пойду в армию, не могу всего этого видеть – тошно как-то.

12 октября. Расстался с Эхо. Здорово выпили на прощание. Сегодня был у генерала Шильникова и получил от него удостоверение и рубль суточных на проезд до Мукдена. Завтра мы отправляемся целой группой. Там нас должен встретить «комендант» – какой-то китайский офицер из армии Чжан Цзучана и отправить дальше.

13–15 октября, Мукден. Я оказался за старшего. Поэтому Шильников дал мне деньги на билеты и суточные деньги. В 11 вечера мы тронулись дальше на поезде. Кроме меня, в нашей группе есть один офицер, бывший летчик-наблюдатель в чине поручика. Все остальные – больше безработные, но народ, кажется, ничего.

Вчера доехали до столицы Чжан Цзолина. По КВЖД ехали в вагоне четвертого класса с группой из восьми человек. В Мукдене на вокзале нас встретил какой-то «ходька», который и оказался комендантом. Он задрал свой халат, тронулся со всеми нами в китайский город, где устроил в местной гостинице на канах. Грязь там была такая, что просто невозможно описать. Мы с летчиком пошли в город на японскую концессию и там в русском кабаке хорошенько закусили, выпили графин водки и поехали на рикшах делать осмотр города и попали в корейский публичный дом. Этих заведений тут полно. Тянутся целые кварталы японских и корейских публичных домов. На последних имеются вывески с русскими надписями. Вероятно, это сохранилось с японской войны или когда мы тут были хозяевами. Тоже свидетельство силы нашей культуры. Надписи гласят: «Корейский публичный дом». Некоторые ещё более откровенные, и слова публичный дом заменены просто одним! Когда едешь по улочке с этими заведениями, все кореянки стоят на пороге своего жилища и заманивают путников. В общем время провели здорово и только под утро явились в свою гостиницу. Выезжаем сегодня с дневным поездом по Пекинско-Тяньцзиньской дороге.

15–16 октября по дороге в Тянцзин. В 2 часа 30 минут все тот же «комендант» погрузил нас в поезд. Я, как старший группы, с летчиком Я-иным сел в первый класс, а наша кобылка – в третий. Все битком забито китайцами. Каким образом им удалось пролезть в третий класс – не пойму. Второй тоже полон народу. Больше всего причиняет беспокойство китайская солдатчина: все серые, лезут всюду и никакого им препятствия! Нигде они его не встречают. Только в первом классе всего двое или трое китайских офицеров. И это благодаря тому, что здесь едут иностранцы.

Местность, по которой мы едем, густо заселена. Поля – тщательно обработанные. Гаолян, чумиза и кукуруза уже собраны. На остановках китайские крестьяне разносят яйца и какие-то корзиночки, запечатанные проклеенной бумагой или чем-то вроде того. В них какие-то невероятно острые, замаринованные корешки. Китайцы эту штуку поедают с наслаждением. Мы с Я. тоже купили, но есть не смогли, даже в виде закуски, т. к. у нас с собой еще есть водка.

17 октября, Тянцзин. Большой город. У вокзала ждет комендант, русский офицер, майор китайской службы. Он ведает отправкой пополнения в штаб группы. Мы с Я. оставили наших спутников в распоряжении коменданта, а сами поехали на рикшах по иностранным концессиям. Бесконечный китайский город. Конечно, все торгуют и на каждом шагу – харчевни. На французской, английской и итальянской концессиях – чисто, прохладно, тихо. Стоят, вытянувшись по струнке, вымуштрованные иностранцами китайские полицейские. Большие магазины, банки, кафе и рестораны. Говорят, что самая большая концессия в городе русская. Ее ухватил после усмирения Боксерского восстания сам генерал Линевич.

Завтракали в кафе Рислинга. Там все на иностранный лад, хотя русская водка процветает. За отдельными столиками сидят какие-то иностранцы, больше похожие на бердичевских граждан, чем на великолепных дельцов, каких они хотят из себя изобразить.

18–20 октября, Тянцзин. Тут дело обстоит так: в мае месяце был сформирован броневой дивизион под командой генерала китайской службы Кострова. Его произвели в самом начале, в 1923 г., когда только начала формироваться Русская группа. В этом броневом дивизионе четыре броневика, которыми командуют подполковники Букс, Дилекторский и майор Репчанский. Затем имеется пехотная группа. После взятия у войск У Пэйфу Тянцзина, что произошло недавно, был сформирован конный отряд под командой полковника Бартеньева. В настоящее время пехотный отряд переименован в 105-й полк, командиром которого назначен генерал Чехов. Этот и конный полки составляют бригаду под общим командованием генерала Нечаева. К нему-то я и явился. Он производит впечатление отличного офицера и, видимо, не дурак выпить. В отряде его любят, особенно нижние чины – за храбрость. Я назначен командиром роты в 105-й полк во 2-й батальон.

21 октября, Тянцзин. На этих днях, говорят, получим приказ выступить в шаньдунскую провинцию с задачей взять город Цзинанфу, его столицу, и очистить район от войск У Пэйфу.

Явился к генералу Чехову. Тоже, говорят, храбрый офицер. Рота моя – 115 человек, все по большей части харбинцы и участники Сибирского похода. Народ, как говорится, в большинстве – сорвиголовы, но ребята – славные.

28 октября, Тянцзин. Веду в роте ежедневные занятия. Все, как полагается по уставу, строевое учение, отдание чести, гимнастика и прочее. Вечера проводим в иностранной части Тянцзина, куда ездим на рикшах.

1 ноября, Тянцзин. Сегодня получил в счет жалования аванс, который и «провернули» в городе. Ездили с командиром батальона, двумя командирами бронепоездов и летчиком Я., который пока не у дел и состоит при штабе группы в ожидании создания авиаотряда. Все довольно дорого, правда, бары тут – ай люли малина! Явился к себе только под утро.

5 ноября, Тянцзин. Получил подсумки с патронами. Все японское. Отсюда ясно, кто стоит за нашим маршалом. Говорят, что на днях выступим в поход, броневики уже стоят наготове.

Ваш Ш.».

«Секретно Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

Источник сообщает, что в течение 1924 года в политической атмосфере белой эмиграции в Маньчжурии и в её центре гор. Харбин продолжается процесс объединения и одновременно размежевания политических сил. По-прежнему имеют политический вес такие белые военные лидеры, как: ген. Ханжин, ген. Дитерихс, ген. Сахаров, ген. Вержбицкий, атаман Семенов, ген. Андогский, ген. Косьмин, а также: профессора Гинс, Устрялов, гл. редактор харбинского инф. агентства «Дина» Иванов, журналист Арнольдов, студент юридического факультета Покровский, студент Политехнического института сын белого генерала Барышников и некоторые другие.

В связи с созданием в Париже Русского Общевоинского союза (РОВС) активизировались белые генералы Ханжин и Дитерихс, которые занимаются организацией на Дальнем Востоке филиала этого союза.

Поддерживает активные связи с японскими резидентами в Маньчжурии атаман Семенов, который в свою очередь вместе с амурским атаманом Сычевым объединяет вокруг себя осевших в Маньчжурии казаков. По сведениям, полученным из окружения атамана Семенова, его усилиями создается Дальневосточный Союз казаков. Казаки, в тех местах, где они плотно осели (район Большого Хингана: Трехречье, Драгоценка), придерживаются старой формы организации на сотни. Проводится регулярная военная и строевая подготовка, стрельбы. Организуются боевые группы для выхода на сопредельную территорию для проведения террора и диверсий, а также разведывательной работы по ДВК.

В середине 1924 года, после подписания договора с китайской стороной о совместном управлении КВЖД, имеет место обострение отношений между белой эмиграцией и совгражданами. Пока это не получило должного оформления, но в гор. Харбин появилась группа белой молодежи, которая называет себя мушкетерами («Союз мушкетеров»). Они устраивают драки с совгражданами, провоцируя на столкновения комсомольцев и школьников совшкол. Их поддерживают старшие организации белых эмигрантов. Примечательно, что мушкетеры, это совсем молодые люди в возрасте, чаще всего до 20 лет спортсмены (бокс, гири). Их руководителем является Виктор Семенович Барышников, около 20 лет, сын белого генерала, студент Политехнического института. Его ближайший помощник Алексей Ватута, приблизительно 20 лет, выполняет роль идеолога.

Таким образом, молодежь из семей белых эмигрантов активно втягивается в деятельность белоэмигрантских организаций.

Продолжается ажиотаж по поводу получения эмигрантами виз в другие страны для выезда из Маньчжурии и набор генералом Чжан Цзу-чаном русских белых офицеров и солдат в специальную воинскую группу под начальство ген. Нечаева. Активно в вербовках участвуют ген. Клерже и Шильников.

Нельзя не отметить, что между вожаками белых организаций отсутствует единство, что необходимо использовать в дальнейшей работе.

Установочные данные на указанных в сообщении фигурантов прилагаются.

«Барс». 3 ноября 1924 года».

1924 год, ноябрь

День и смена закончились. Мироныч и Михаил Капитонович сдали точку следующей бригаде, не оборачиваясь, прошли два квартала и сели к извозчику.

– Поужинаем, а, ваше благородие? – спросил Мироныч, продул папиросу и закурил. – А то от сегодняшней беготни живот подвело, аж к спине присох.

Михаил Капитонович поёжился на холодном кожаном сиденье, поднял воротник пальто и кивнул.

– А где, как мыслишь? – снова спросил Мироныч.

Михаилу Капитоновичу было всё равно, и он пожал плечами.

– Давай на вокзал, что ли?

– Давай!

– А вот что, Михал Капитоныч! – вдруг заёрзал Мироныч. – Ты, я вижу, до баб не больно охоч! А покажу-ка я тебе одну кралю, красивше девки вовек не видал! Ежли б щас моя бабка поглядела на белый свет моими бельмами, она б мне их повыколола! Эй, любезный! – крикнул Мироныч извозчику.

Тот обернулся.

– Давай-ка в Фузядянь! На Пятнадцатую, дальше я скажу! А почифанить и там можно, там китайцы не хуже варганят!

Через двадцать минут они сошли на углу трёхэтажного нового дома, и Мироныч встал, как на точку. Михаил Капитонович встал рядом, так, как они обычно стояли, когда вели наружное наблюдение, ему было всё равно, на что смотреть и где чифанить.

– Гляди, ваше благородие! Через минут эдак семь-восемь из той двери должон выйти японский мужчина, ты должен его помнить – Лошак, мы с тобой за ним летом ходили, и с ним будет та самая краля! Видишь, во-о-н та дверь под навесом, где мальчишки в пристенок играют, видишь?

Михаил Капитонович кивнул.

– Ты чё весь день молчанку давишь? Михал Капитоныч! Или обидел кто, или съел, чего не следовало? – Мироныч задал вопрос, не отводя взгляда от двери, на которую указал. До двери было метров восемь, Михаил Капитонович и Мироныч стояли так, что, если человек выйдет из двери и сядет к извозчику или к рикше, они окажутся у него за спиной.

Михаилу Капитоновичу было муторно.

Вчера он получил телеграмму из Читы о том, что завтра утром, 5 ноября, в 8.15, поездом Москва – Пекин приезжает Элеонора. В телеграмме она попросила её не встречать, а прийти в гостиницу «Модерн» в ресторан к 19.00. Чем занять себя до этого времени, Сорокин не знал, поэтому ему и было не по себе. Всё было бы хорошо, если бы завтра тоже была смена и он был бы весь день занят, но его включили в бригаду Мироныча, самого опытного филёра городской полиции, для пущего обучения, а его смена была именно сегодня.

– Чё пригорюнился, ваше благородие? Или новости какие не те? Уж извиняй, что пристал к тебе как банный лист…

Сорокину совсем не хотелось говорить, но Мироныч за полтора месяца, сколько они уже работали вместе, показал себя таким хорошим товарищем, что промолчать было неудобно.

– Да нет, Мироныч! Новости как раз те! Те, что надо, только вот сегодня ночь и завтра день до вечера надо как-то скоротать!

– А што будет завтра вечером? – не отставал Мироныч.

– Завтра вечером?.. – Михаил Капитонович тянул с ответом, потому что говорить всё же не хотелось.

– Погодь! – перебил его Мироныч и слился со стеной дома. Михаила Капитоновича умение старого филёра становиться незаметным, так что мимо него можно было пройти в одном шаге, всегда поражало, но он пока не мог этому научиться. – Встань за столб и смотри на дверь!

Сорокин встал за столб, в этот момент дверь отворилась, и вышел Номура. Он огляделся по сторонам, потом повернулся к двери и кивнул. Через секунду оттуда вышла женщина. Сорокин ахнул. Это была Дора Чурикова. Ахнуть было отчего – Дора была одета во всё городское: в пальто с чернобуркой, шляпку с пёрышками мандаринки, ботики и шёлковые чулки, в руках она держала сумочку из кожи питона и перчатки. Куда делась та Дора? Как она изменилась, и всего лишь за год. Дора стала ещё красивей, чем была. Забыв себя, Михаил Капитонович смотрел на неё. Номура стоял спиной, он махнул рукой, они с Дорой сели к извозчику и укатили в сторону Сунгари.

– А! Што я тебе говорил? Красатуля какая! А? Полюбовницу себе отхватил господин япошка! Нагляделся? – Маленький ростом Мироныч стоял и тёр ладони. – Так што, пойдем чифанить или за ними потопаем?

Михаил Капитонович тряхнул головой:

– Что?

– Я говорю, за ними потопаем или пойдём чифанить?

Сорокин молчал и смотрел в ту сторону, куда уехали Номура и Дора Чурикова, потом он перевел взгляд на Мироныча.

– Не понял! – сказал он.

– Што ты, ваше благородие, непонятливый такой? Потопаем за ними али нет?

– Зачем?

– Ладно, тогда пойдем чифанить! Тут харчёвка есть одна, да ты её знаешь, когда тут ночлежничал!

Мироныч был удивительный человек. Кроме того что у него был отличный характер, он про этот город и его обитателей, почти четыреста тысяч человек, включая китайцев, жителей Фуцзядяня, знал всё.

Еду подали быстро и принесли графин дорогой водки № 50 от Герасима Антипаса. Мироныч мог экономить на чём угодно, но никогда на водке.

– Какую кралечку отхватил этот Лошак! – с мечтательным видом пуская в потолок дым, промолвил Мироныч. – А всего-то год назад была замухрышка замухрышкой. Да ты её помнишь!

Михаил Капитонович кивнул, хотя не мог согласиться, Дора и год назад не была «замухрышкой». Он ещё не отошёл от только что увиденной красоты.

– В ба́ндерши её метит! Лошак-то, Номура его фамилия! Только хочет, чтобы она жила при заведении, а она не очень, так он, пока не уломал, квартирку ей снял и сам сюда наведывается кажен день! Несмотря на то что женат на русской, да только грамотная она и страшенная, как моя незавидная жизнь.

Михаил Капитонович готов был слушать рассказы Мироныча столько, сколько тот их знал.

– Номура, окромя опия, хозяин четырёх публичных домов. Тут у японцев – разделение труда! Одни заведуют и хозяйну́ют парикмахерскими, другие питейными заведениями, бишь ресторанами, третьи магазинами, кто прачечными, а Номура, видать, старший у них, и у него самый завидный… по-ихнему бизнес – опий и публичные дома и все китайские чиновники на привязке. Так что, когда они сюда придут, – везде будут хозяева́ми!

У Мироныча была ещё одна характерная черта – он «топал» всегда. Это было его главное занятие в жизни. Мироныч отвоевал, когда в 1905 году был защитником Порт-Артура. Получив ранение, Георгия и отбыв в плену, он ненавидел японцев.

– А придут? – спросил Сорокин.

– А как же! И не сомневайся! Даром, што ли, они тут корни пускают? И с нашими белыми якшаются, не только с Гришкой…

Мироныч всех знал и, казалось, со всеми был знаком и на «ты». Гришкой он называл атамана Семёнова.

– …Гришка для них – тьфу, король без дамы, малограмотный он, хоть и генерал! Им такие, как ты, нужны, чтоб грамотные были, штоб в разведках-контрразведках понимали, а казачишки, они што твои крестьяне, тока с саблями, да при ко́нях… годов через десять япошки тута всё в свои руки возьмут… – А зачем?

– Эх, милый ты человек, как зачем? У их же земля пустая, а тута все богатства налицо! Што тебе – уголь, што тебе – железо, и земли много, не то что у них!

– Мироныч, – перебил его Сорокин, – а про мушкетёров что знаешь?

– Што знаю? А всё знаю! А што тебе?

– Да так!

– Хулиганьё они! Это главное, што я знаю, и Барышников их – главный хулиган, с детями драки заводить! Хоть и советскими!

Михаил Капитонович удивился – совсем другое о Барышникове рассказывал Давид Суламанидзе: он говорил о нём как об идейном борце с большевиками. Давид даже предлагал Барышникову, как он сам рассказывал, организационно оформить пока ещё аморфную группу мушкетёров, написать устав и лозунг и сделаться молодёжной организацией какого-нибудь солидного политического союза, хотя бы того же Российского Общевоинского.

3 октября 1924 года в Харбине была передана под совместное управление Китайско-Восточная железная дорога. По требованию советской стороны сразу были арестованы и посажены в тюрьму управляющий дорогой Борис Васильевич Остроумов и начальник земельного отдела управления КВЖД Николай Львович Гондатти. С дороги и из всех организаций и предприятий, так или иначе связанных с ней, в том числе, конечно, из полиции, начали увольнять всех, у кого не было советского или китайского гражданства. Однако китайцы поступили хитро: самых, на их взгляд, перспективных полицейских, а именно грамотных или очень опытных, они не стали увольнять или уговаривать вступить в китайское гражданство, а спрятали в секретные подразделения, куда советским не было доступа. Этими секретными подразделениями оказались политический отдел и филёрская служба. Сорокин согласился перейти из уголовного сыска в политический отдел и сразу был направлен на стажировку к опытнейшему филёру Миронычу. Денежное содержание ему сохранили и даже немного прибавили, поэтому, на зиму глядя, он обзавелся приличной одеждой и заплатил за свою квартирку в самом конце Маньчжурского проспекта за год вперёд.

– И это всё, чем они занимаются?

– Драки-то?

Сорокин кивнул.

– Пока, как я кумекаю, всё! Но ничего – подрастут мальчуганы, и крылышки-т расправят! Так, а што за мысль тебя гложет? Чё ты сегодня такой – насупился?

– А если не скажу, потопаешь за мной? – Михаил Капитонович улыбнулся.

– Не, раз улыбаешься, значит, не потопаю, значит, не гложет она тебя, а греет, вот с непривычки ты и… а чё не пьёшь?

– Ладно, Мироныч, давай по маленькой, да пойду я спать!

– А завтра чё будешь делать?

– Вот в том-то и беда, что нечего делать до самого вечера!

Мироныч вздохнул.

– Мне тоже… дома останусь, бабка съест, туда сходи, да сюда пойдём, всё ей дома не сидится. А давай я тебе завтра город покажу, проходняки там всякие, ещё чего?.. А? Как мыслишь?

Предложение было самое подходящее, и Сорокин сразу согласился.

– Ну а сёдни и выпить можно, а завтра до вечера и проветришься…

5 ноября, благодаря Миронычу, день прошёл как пролетел. После обеда Михаил Капитонович, однако, всё же расстался с расстроившимся Миронычем, сходил в баню, купил новую шляпу, новую обувь с белыми полуштиблетами и новый одеколон, вернулся домой, переоделся и без пяти семь вошёл в холл гостиницы «Модерн». Гардеробщик принял у него шляпу, пальто и кашне, повёл носом и одобрительно улыбнулся. Михаил Капитонович переступил порог ресторана и сразу увидел Всеволода Никаноровича Ива́нова. Тот помахал ему рукой, приглашая присоединиться к его столу, с ним были две женщины. Одна сидела спиной, другая – боком, Михаил Капитонович её не знал.

«Вот чёрт, некстати! – нахмурился он. – Ладно, поздороваюсь!» Он пошёл к столу, и вдруг его осенило: «Та, что боком, это, скорее всего, Софья Александровна Ре́джи, я видел её на афишах! А… эта… неужели?» У него забилось сердце и потеплело под мышками.

«Неужели?»

Ноги замедлились и стали ватными. Четвёртый стул за столом Ива́нова был свободный.

– Ну, вот и наш герой! – Всеволод Никанорович встал и раскрыл навстречу Михаилу Капитоновичу руки. – Прошу! Прошу!

Михаил Капитонович шёл, и сердце у него бухало прямо в горле. Женщина, которая сидела спиной, стала оборачиваться. До стола ещё было четыре или пять шагов, и у Сорокина вспыхнуло внезапное желание их не дойти, а вместо этого одним духом оглоушить графин коньяку или водки, упасть здесь же и проснуться уже…

– Прошу любить и жаловать…

Дальше у Сорокина отбило слух, но он всё же слышал, как сквозь вату…

– Дорогая Софья Александровна, дорогая Элеонора…

Элеонора почти обернулась. Обе женщины были брюнетками, с короткими стрижками, только Софья Реджи, эта знаменитая харбинская певица уличных, даже хулиганских сюжетов, была большая, почти полная красавица, не узнать которую было невозможно, а Элеонора… Сорокина пошатнуло. Он ещё не видел Элеонору в платье с открытыми плечами, не в шубе, не в каракулевой шапочке и не в вязаном платке…

– …Сорокин, Михаил Капитонович, собственной персоной! Прошу, присаживайтесь, мы только вас и ждали! Человек!

Элеонора повернулась.

– Здравствуйте, Мишя! – Она протянула руку, и Сорокин впился…

– Человек! Меню! – бодро прокричал Ива́нов.

Михаил Капитонович перестал что бы то ни было чувствовать, кроме того, что у него были ледяные, покрывшиеся потом ладони.

– Сколко льет, сколко зим! – с улыбкой сказала Элеонора, и Сорокин увидел, как она после его руки взяла салфетку и стала мять её в кулачке.

Вечер взял на себя Всеволод Никанорович. Он вспоминал отступление, холод, голод, людей, события, говорил тосты и просил официанта каждый раз наливать по полному фужеру. Софья Александровна и Элеонора смеялись и пригубливали, Михаилу Капитоновичу ничего в горло не лезло. Ресторан и соседи по столу, кроме Элеоноры, ему мешали. В один момент она шепнула:

– Мишя, вы весь такой напряжённый, мы с вами ещё поговорим! Вы выпейте!

– На мороз! Всех, кто шепчет, – на мороз! – прогремел сытым голосом Всеволод Никанорович. – И прошу изъясняться только по-русски, а то я перейду на китайский!

Михаил Капитонович знал, что это неудобно, но он не мог отвести от Элеоноры глаз. Элеонора видела это и смущалась, но Михаил Капитонович ничего не мог с собою поделать.

– Ну, уважаемый Михаил Капитонович, теперь ваш черёд рассказать нашей честно́й компании, при каких обстоятельствах вы познакомились с нашей очаровательной гостьей!

«Он же всё знает! – промелькнуло в голове у Сорокина. – Что тут рассказывать?»

– А можно – я! – вдруг отозвалась Элеонора.

– Извольте, извольте! – пропел басом Всеволод Никанорович.

Элеонора рассказала о знакомстве на санях так сочно, ярко и с юмором, смешно коверкая некоторые русские слова, что за столом все, кроме Сорокина, заливались смехом. Михаил Капитонович был сражен тем, с какими подробностями был обрисован он, ефрейтор Огурцов, обоз, солдаты и окружавшая природа: зима, снег и скрип санных полозьев, и рассмеялся сам, только когда Элеонора рассказала про фляжку.

Без пяти минут девять на сцену стали выходить музыканты и настраивать инструменты. К столу подошёл конферансье и обратился к Софье Реджи:

– Уважаемая Софья Александровна, если ваша замечательная компания не будет возражать, можно обратиться к вам с просьбой одарить наших гостей вашим талантом?

Софья Реджи обвела всех взглядом, Всеволод Никанорович стал негромко аплодировать, она спросила, имеется ли свободная гримёрная, конферансье кивнул, и она пошла за ним. Ива́нов извинился и тоже встал из-за стола. Элеонора и Сорокин остались одни.

– Ужин такой вкусный, что вы, Мишя, проглотили язык? – с улыбкой произнесла она.

Сорокин молчал, смотрел на Элеонору и не мог сказать ни слова.

– Вы на меня так смотрите, как будто бы хотите съесть и меня!

– Нет! – выдавил Сорокин.

«Какие же они разные, поручик Мишя и Красный Сэм!» – подумала Элеонора. Было время, когда она не могла вспомнить внешности блондина Сорокина, и в это же время вокруг неё крутился рыжий Сэм Миллз. Она спросила:

– Вы пригласите меня танцевать?

– Конечно, леди Энн!

– Зовите меня Нора, мисс Нора, за эти годы в моей жизни ничего не произошло.

«Произойдёт!» – вдруг подумал про себя Сорокин, снова впился глазами в Элеонору и покраснел. И увидел, как она улыбнулась ему, как будто бы она прочитала эту его мысль.

«А звать я тебя буду леди Энн, как звал все эти четыре года!» – подумал он, а вслух сказал:

– Только я не умею танцевать! Не научился!

«Неужели не с кем было?» – подумала Элеонора и неожиданно почувствовала радость.

– Мы ведь не профессиональные танцоры, мы просто потанцуем…

Возвратился Ива́нов, он по-хозяйски расположился за столом, подозвал официанта и попросил налить вина Элеоноре и водки себе и Михаилу Капитоновичу. Оркестр заиграл что-то вступительное, громкое и бравурное, но это продолжалось не долго, до того момента, пока на сцену не вышла Софья Реджи. Зал стал аплодировать.

Софья запела, сначала «Жиголе́тт», потом «Берлин», потом шуточного «Жениха» с красным платочком в пальцах. Сорокин видел, что Элеонора ждёт, он видел, что Всеволод Никанорович не против пригласить её, но, видимо, догадывается о намерениях Михаила Капитоновича и не решается вмешаться в его планы. А Сорокин ждал какой-нибудь такой музыки, которая придала бы ему храбрости, но в то же время была бы очень, как ему хотелось, нежной.

Софья запела «Шёлковый шнурок», и Сорокин поднялся.

Он ошибся. Музыка была та, что он хотел, но слова:

Милый мой строен и высок,

Милый мой ласков и жесток,

Больно хлещет шёлковый шнурок.

Разве в том была моя вина,

Что казалась жизнь мрачнее сна,

Что я счастье выпила до дна?..

Потом, когда судьи меня спросили:

«Этот шнурок ему вы подарили?» —

Ответила я, вспоминая:

«Не помню, не помню, не знаю!»

Только раз, странно недвижим,

Он смотрел сквозь табачный дым,

Как забылась в танце я с другим.

Разве в том была моя вина,

Что от страсти я стала пьяна,

В танце я была обнажена…

Потом, когда судьи меня спросили:

«Там в ту ночь вы ему изменили?» —

Ответила я, вспоминая:

«Не помню, не помню, не знаю!»

В ранний час пусто в кабачке,

Ржавый крюк в дощатом потолке,

Вижу труп на шёлковом шнурке.

Разве в том была моя вина,

Что цвела пьянящая весна,

Что с другим стояла у окна?..

Элеонора плавно двигалась, подчиняясь Михаилу Капитоновичу. Она внимательно слушала и держала руку на его плече, а другой держала его ледяную кисть. Несколько раз она тревожно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Какой это был переход… Переход из холодных саней и с чужого плеча крытой шубы к голым плечам и тёплым пальцам, к сытости и приятному опьянению. От Элеоноры чудесно пахло и от плеч и от волос, её смоляные чёрные волосы были уложены волнами, на шее висела нитка жемчуга и в ушах – жемчуг. Сорокин не ошибся ещё тогда – она действительно оказалась небольшого роста, с прекрасной фигурой, он держал её за талию и чувствовал, какая она хрупкая. Но слова в песенке «Шёлковый шнурок» никак не подходили. Когда они возвращались к столу, Элеонора пожала его пальцы и тихо произнесла:

– Я никому не дарила шёлкового шнурка.

– Извините, мисс Нора, я эту песню слышал, но только мелодию и не слушал слова…

– А мелодия действительно хорошая! Что вы делаете завтра?

Сорокин отодвинул ей стул, Всеволод Никанорович улыбнулся им, но снова сел за столом полубоком и стал слушать Софью Реджи, как бы отстраняясь и давая тем самым Михаилу Капитоновичу и Элеоноре возможность поговорить. – Я завтра свободен, завтра четверг… – А есть дни, когда вы заняты?..

– Да, в пятницу и субботу.

– Вы работаете там же?

– Почти… тоже в полиции, но в другом отделе.

– Это секрет?

– От вас нет! Меня после прихода на дорогу большевиков перевели в политический отдел, но я ещё толком не приступил, мне надо хорошо узнать город, поэтому я пока… – Он остановился, не зная, что сказать.

– Я понимаю, скорее всего, это что-то секретное?

– Я сам пока не очень разобрался…

– Ну, раз вы завтра свободны, я хотела бы побывать на могиле Екатерины Григорьевой и зайти к её родителям, немного прогуляться по городу, я от него всё же отвыкла, и мы… вместе поужинаем?

– Я в вашем распоряжении… и пообедаем!

«Позавтракать бы ещё как-нибудь!» – подумал он и покраснел.

– Сегодня до фокстрота не дошло, – с улыбкой сказала Элеонора, когда Софья запела очередную уличную песенку, и подумала: «А Сэм наверняка умеет танцевать фокстрот, по-моему, он вообще умеет всё, этот во всём опытный мужчина!»

Михаил Капитонович летел домой. Ему хотелось кричать на весь тёмный Харбин – ноябрьский, мрачный и без снега. Он настежь расстегнул пальто, ему было жарко, его душа рвалась наружу, и ветер трепал кашне. Он во всю силу любил этот город и готов был целовать серые стены его домов, в которых уже не было светящихся окон. Ещё ему хотелось выпить, потому что за весь вечер он почти не пил ни водки, ни коньяку, что был подан к десерту, а сейчас его просто распирало от желания, но он знал, что ничего такого он не сделает, потому что завтра, то есть уже сегодня, в 12 часов пополудни его будет ждать Элеонора, и они будут вместе весь день.

«Слава богу, что ни капли нет, а то бы не удержался!»

Дома он лёг и уснул, ему ничего не снилось, только под утро, уже перед тем, как просыпаться, он увидел свою старенькую прабабушку, татарскую княжну – прапраправнучку сибирского хана Кучума. Она говорила с ним, но он не понимал слов, а когда проснулся, вспомнил, что она ему улыбалась.

Элеонора лежала в горячей ванне. Она устала. Она скользила взглядом по орнаменту на кафеле, останавливалась на мерцающих бликах бронзовых кранов, резном стеклянном плафоне с яркой лампочкой над запотевшим зеркалом, наборе цветных махровых полотенец на бронзовых крючках. Проведя две недели на пароходе из Лондона до Ленинграда и ещё две в поездах от Ленинграда до Харбина, другими словами, проехав весь континент с запада на восток, она устала. Когда закончился вечер и она со всеми простилась, то подумала, что полежит в ванне пятнадцать минут и потом заснёт, но уже прошёл час, а сна не было.

«Как тут интересно всё складывается!» – думала она. Ива́нов успел ей рассказать столько всего, что она поняла, что приехала сюда не зря. После революционных лет в России тут, в Китае, завязывался целый мировой узел конфликтов. Китайский маршал Чжан Цзолин действительно набрал в свои войска русских военных из эмигрантов, а маршал Чан Кайши действительно пригласил в свои русских военных из СССР. Что же, получается, что гражданская война не кончилась? А что об этом думают и к чему готовятся Япония, Англия и США?

«А Мишя, по-моему, в меня влюблён! – Она вспомнила его ледяные пальцы и, лёжа в горячей воде, поёжилась. – Какие они, русские, всё-таки необыкновенные люди!»

Она поднялась из воды, промокнулась полотенцем и решила, что так и ляжет: русские хорошо топили даже в Китае.

6 ноября, четверг

В половине двенадцатого Михаил Капитонович вышел из дома. Даже пешком до гостиницы было меньше чем полчаса, но он уже не мог сидеть и ждать. Он решил, что пойдёт очень медленно и, таким образом, когда подойдёт к парадному подъезду, будет одна минута первого. Он опоздает на две минуты. Это будет прилично.

День был замечательный, солнечный, с лёгким морозцем и без ветра. Михаил Капитонович перешёл через железнодорожный переезд и оказался на Пристани. По дороге можно было заглянуть в магазины, просто так, без всякого дела. Он решил, что не будет покупать Элеоноре цветов, потому что ему показалось, что это было бы навязчиво, она же просто пригласила его погулять по городу. Ещё он думал, как поступить с фляжкой, ведь это её фляжка, но решил, что не станет торопиться – если она захочет её забрать, то это всегда успеется, а у него всегда будет предлог напомнить ей об этом.

Михаил Капитонович старался идти по тем сторонам улиц, где было солнце. Оно грело, и складывалось такое впечатления, что на самом деле сейчас не глубокая осень, а ранняя весна.

Он не поверил своим глазам, когда в начале Китайской увидел Мироныча. Тот тоже его увидел и подал знак, что, мол, проходи мимо. Михаил Капитонович удивился. Сегодня была не его смена, и он подумал, что, может быть, тот по своей привычке за кем-нибудь «топает». Однако через полквартала он увидел другого филёра из бригады Мироныча, потом ещё, потом следующего, и все подавали ему знак «иди мимо». Это было странно, вчера его никто ни о чём не предупредил. Рядом с гостиницей стояла толпа – несколько десятков мужчин с фотографическими аппаратами, они кого-то ждали, но не из гостиницы, а с улицы. В толпе он вдруг увидел Элеонору. Она помахала ему рукой, и они пошли друг другу навстречу. Гостиница была окружена полицейской охраной, и никого не пропускали за ограждение, и Михаил Капитонович подумал: «Как хорошо, что я не купил цветов, куда бы мы сейчас с ними по городу?»

Они поздоровались, и Сорокин спросил:

– Что там происходит?

– Приезжает какая-то советская железнодорожная делегация! – ответила Элеонора и взяла его под руку.

Ни о чём не договариваясь, они пошли в начало Китайской, и Сорокин на том же месте снова увидел Мироныча. Тот тоже его увидел, идущего не в одиночестве, а под руку с дамой, и выстроил на лице такую мину, что Сорокин чуть не бросился на него с кулаками, но дальше Мироныч изобразил на лице такое, что Михаил Капитонович был готов расхохотаться, однако сдержался.

– Куда мы теперь? – спросил он. – Может быть, пока солнце и тепло, пройдём на кладбище?

– Пожалуй, – ответила Элеонора.

Они шли и молчали. Солнце светило им то сбоку, то в лицо. Михаил Капитонович украдкой поглядывал на свою спутницу, а она подставляла лицо солнцу, и ему казалось, что она сдерживает улыбку.

– Я две недели ехала в поезде и думала, что это никогда не кончится, – промолвила она.

И они снова шли и молчали.

– Я иногда думаю, что я не англичанка, а русская. Только по-русски не умею хорошо разговаривать!

– Давайте тогда разговаривать по-русски! – предложил Сорокин.

– А далеко ещё до кладбища? – спросила Элеонора.

– Уже не очень! Сейчас по Больничной дойдём до Большого проспекта и там повернём налево. Если хотите, можно взять извозчика или таксомотор!

– Нет! Ни в коем случае, я насиделась и наездилась, идёмте пешком.

На кладбище Элеонора вошла в церковь, купила свечу, Сорокин тоже купил свечи, и они поставили их «за упокой».

Элеонора крестилась на иконы, и Сорокин видел, что она шепчет молитвы.

«Неужели она крещённая по-нашему?» – спросил себя Сорокин. Элеонора повернулась к нему и сказала:

– Бог один!

Михаил Капитонович не точно помнил, где похоронена Екатерина Григорьева, и они пошли искать могилу. Нашли недалеко от могилы Ильи Михайловича Иванова, и у него даже мелькнула мысль подойти, но вдруг он увидел там Изабеллу. Изабелла стояла, её лицо было закрыто вуалью, но Сорокин узнал её. Рядом с чёрным мраморным крестом на лавочке сидел Ремизов. Сорокин удивился. «Вот так! – подумал он. – Это сколько же их не было?» Он видел, как Изабелла повела голову в их сторону, но не подала вида, Ремизов не оглянулся.

«Всё равно они нас увидели! – понял Сорокин. – Ну и что?

На их вопросы у меня есть свои!»

– Надо было купить цветы! – из-под вуали сказала Элеонора. – Вы постойте здесь, я схожу!

Сорокин пошевелился.

– Нет, нет, я схожу сама!

Михаил Капитонович остался у могилы Екатерины Григорьевой. На территории Нового кладбища росли молодые деревья, и тут Михаил Капитонович понял, что он на этом кладбище, как в целом свете, – один, а во всём свете есть только две его родные могилы: прабабушки и бабушки, в Омске. И он почувствовал себя как на пустынной горе, на которой он в одиночестве стоит на самой вершине. Он тряхнул головой и посмотрел в ту сторону, куда ушла Элеонора, – она возвращалась. Она подошла и посмотрела на него так, что ему в голову пришла мысль, что в этот момент они думают об одном и том же, о том, что четыре года назад они встретились в ледяной Сибири недалеко от того места, где погибли его родители.

Элеонора вздохнула, Михаилу Капитоновичу показалось, что в её глазах блеснули слёзы, но он не мог этого видеть отчётливо из-за плотной вуали, и в его душе появилось чувство благодарности.

– Идёмте! – сказала Элеонора, положила цветы и взяла его под руку.

Сорокин мельком глянул в сторону могилы Иванова и увидел, что Ремизов и Изабелла стоят и смотрят на них. Расстояние до них было метров шестьдесят.

Когда они вышли с кладбища, солнце на ярком синем небе сияло и сильно грело.

– Как же на Дальнем Востоке осень иногда бывает похожа на весну! – Элеонора подставила лицо теплу и солнцу. – Я это заметила, когда после тифа у меня долго болели глаза, и я не могла ходить без тёмных очков. Вы не обратили внимания?

Сорокин кивнул. Ему не хотелось говорить, потому что в горле стоял ком от чувства благодарности к этой женщине, за то, что она ведёт себя так, как будто бы они уже давно совсем родные люди.

– Вы знаете, Мишя! Я подумала, что к родителям Екатерины я схожу одна, в другой день. Вы не против?

Он был не против, сегодня ему уже не хотелось ничего грустного. Вчера они наконец-то встретились, ночь не в счёт, её как будто и не было, и не было никакого перерыва между вчерашним вечером и тем, что есть сейчас, и он почувствовал, как Элеонора легко пожала его локоть.

– Идёмте обедать, – сказала она, откинула вуаль, скосила голову и, глядя на него снизу вверх, улыбнулась. – Когда я узнала, что этот район Харбина называется Новый город, я удивилась, и мне в голову пришла мысль, что… вы только не смейтесь… в России три Новых города: Великий, Нижний и вот этот! Правда, великое открытие? Харбин – Новый город – Новгород! – Она засмеялась и потянула его вперёд.

7 ноября, пятница

Элеонора оказалась предусмотрительной. Вчера, когда они целый день гуляли по городу, она остановилась около галантерейного магазина и попросила подождать, зашла и вернулась через несколько минут, укладывая что-то в сумочку. Сорокин на это не обратил никакого внимания и обнаружил покупку только что – на туалетной полке рядом с баночками и флакончиками Элеоноры лежал бритвенный прибор, специальный крем-пена и стояла туалетная вода. Всё это было предназначено для него.

Окна номера выходили на юг, и, как только солнце заглянуло, Элеонора пошевелилась. Она проснулась и сказала, что с удовольствием бы выпила кофе, а если ему надо бриться, то всё необходимое он найдёт в ванной комнате.

Сегодня была его смена, он не мог долго задерживаться, идти не хотелось, но и деваться было некуда. Пользоваться душем он не научился и, как тогда у Серебрянникова, сначала его окатила ледяная вода, а потом он попал под кипяток. Привычного серого куска мыла он тоже не нашёл. Он стоял под струями воды, вспоминал то, что с ним произошло вчера, и не верил своей памяти.

Когда он вышел, завёрнутый в полотенце, Элеонора сидела у будуарного столика перед зеркалом. Она посмотрела на него и улыбнулась. Сорокин подошёл к телефону и заказал завтрак. Он не знал, что ему делать дальше, а Элеонора ушла в ванную, и тогда Михаил Капитонович начал одеваться. В дверь постучали, он впустил в номер боя с тележкой, на тел ежке было что-то накрытое салфеткой и стояла спиртовая горелка. Бой, не говоря ни слова, снял с горелки колпачок, зажёг и поставил на огонь кофейник. Когда он с поклоном вышел, Михаил Капитонович окончательно растерялся – в ванной ещё шумела вода, а кофе должен был вот-вот закипеть и пролиться. «Вот мы и завтракаем!» – улыбнулся он.

Он шёл на «кукушку», конспиративную квартиру, откуда обычно начинались дневные маршруты. Как учил Мироныч, на подходе он проверился, убедился, что за ним никто не следит, ухмыльнулся играм старого филёра и со двора вошёл в небольшой двухэтажный особняк. Михаил Капитонович немного опаздывал, но его это не очень огорчало, потому что сегодня задания не было и были запланированы проверочные и учебные маршруты. Квартира во втором этаже, «кукушка», была скромно обставлена: много стульев, несколько письменных столов и грифельная доска на стене. В ней никто никогда не жил, и она была сильно прокурена. Мироныч сидел за столом в облаке дыма – один.

«Странно! – подумал Сорокин. – А где все?» Мироныч поднял на него глаза.

– Ты чё, ваше благородие, лыбишься, как только что от мамкиной титьки оторвался?

Сорокин остолбенел – Мироныч смотрел на него злыми глазами.

– Чего лыбишься? – снова спросил он. – И чего опаздываешь?

Только тут Сорокин заметил на столе початый шкалик. – Ты что, Мироныч, ещё ни свет ни заря, а ты… Мироныч не ответил и глубоко вздохнул.

– Наших всех похватали!

– Как?

– Так!

– А кто?

– Наши же!

– Я ничего не понимаю!..

– Я тоже! Ты, ваше благородие, не раздевайся, поехали в управление!

Во дворе особняка был каретник и конюшня.

– Я запрягу! – сказал Мироныч и взялся за сбрую. – Я сам опоздал на пять минут и видел, как наших выводили и усаживали в полицейскую карету.

– Всех одновременно?

– Да, всех разом! Даже меня дожидать не стали…

Михаил Капитонович видел, как Мироныч набрасывал хомут, подвязывал гужи́ к дышлам, и у него дрожали пальцы.

– Что-то, Мироныч, я не пойму… – Сорокин стоял в полной растерянности.

– А ты думаешь, я пойму? – Мироныч взялся за уздечку и вывел запряженную в рессорную коляску лошадь.

Когда сели и Мироныч взмахнул вожжами, Михаил Капитонович вдруг вспомнил:

– Я вчера видел Изабеллу и Ремизова.

– На кладбище?

– А ты откуда знаешь? – удивился Сорокин.

Мироныч хмыкнул, и Сорокин решил пока об этом не спрашивать, спросил о другом:

– А что вчера было около гостиницы?

– «Модерна»-то?

Сорокин кивнул.

– А делегация ихняя приехала, Советов… а наших-то, которых погнали с дороги, много набралось, вот мы и смотрели, как бы кто за пистолет не схватился… да не бросился… – Ну и как?

– Да што – как? И хватались и бросались, так там рота была полицейская, она еле сдержала, ты-то с дамочкой своей уже далеко был и не видал…

Да, подумал Сорокин, не только «не видал», но даже и не вспомнил, ни он, ни Элеонора, когда к вечеру вернулись в гостиницу. Как картинки, будто перебирая фотографические карточки, он стал вспоминать вчерашний день. После кладбища они пошли обедать, потом гуляли по набережной Сунгари, в городском саду и разговаривали, вспоминали каждый своё: Элеонора рассказывала о книге, о том, как болела, рассказывала про Читу, вспоминала Екатерину Григорьеву и Дору Чурикову. Когда проходили мимо городской тюрьмы, она спросила, не сюда ли приходили её телеграммы. Михаил Капитонович сказал «Нет, а в управление», и стал рассказывать о том, как он познакомился со следователем Ивановым в бронепоезде, но умолчал про Гвоздецкого. При упоминании Иванова Элеонора сразу спросила: как был убит Огурцов. Михаил Капитонович был к этому готов, он ещё раньше думал, что ей наверняка будет неприятно узнать, что Огурцова, к которому, несмотря ни на что, она относилась с теплотой, он убил своей рукой. Он решил это скрыть и сказал, что Огурцова застрелил генерал Нечаев. Он боялся рассказывать об этом, потому что она знала Нечаева, точнее, видела его; а из её рассказов о том, как она жила в Харбине, он понял, что она тут знает многих. Но сейчас Нечаев был далеко.

– Что ты так разлыбился, ваше благородие? Слезай, приехали!

Слова Мироныча прозвучали, как тычок в бок.

Мироныч остановил коляску у парадного подъезда управления. Они слезли и пошли к своему начальнику майору Ма Кэпину. Сорокин вспомнил, что в первый раз увидел его после исчезновения Ли Чуньминя и ещё раз, когда ему объявляли приказ о переводе в политический отдел.

У Ма Кэпина сидел полицейский чиновник Хамасов. Как только Сорокин и Мироныч вошли в кабинет, туда через боковую дверь сразу вошёл Номура. Он уставился на них и не сказал ни слова. За Номурой в кабинет вошли четверо полицейских с карабинами, и Ма Кэпин объявил, что Сорокин и Мироныч арестованы «до выяснения обстоятельств». На Мироныче и Сорокине защёлкнули браслеты и повели в подвал. Мироныч шёл и молчал, Сорокин оглядывался, и полицейский легко толкал его в спину. Подвал был длинным коридором без внешнего света, а только с тусклыми лампочками в потолке и дверями по обеим стенам с зарешечёнными окошками. В начале и в конце коридора стояли вооружённые полицейские.

Сорокин увидел, что Мироныч идёт спокойный, сам он был ошеломлён, в голове было пусто, только тикала единственная мысль о том, что сегодня в пятницу и в субботу он «будет занят», а в воскресенье свободен и они должны встретиться с Элеонорой.

За их спинами захлопнулась дверь камеры, Мироныч сел прямо на пол и стал скованными руками неловко рыться в кармане пиджака под пальто. Он что-то достал и через несколько секунд аккуратно, не звякнув, снял с себя наручники и то же самое сделал с наручниками Сорокина. Они сидели, спинами к стене, и смотрели перед собой. Оба молчали. Сорокин решил, что он будет в точности повторять поведение своего товарища. Они сидели час или два. Глаза привыкли к темноте, камера была пустая, без обычных для тюремных камер топчанов и параши, стены и пол были кирпичные. Мироныч не шевелился, он склонил голову, ровно дышал, и Михаил Капитонович подумал, что Мироныч спит. Он повёл плечом, и Мироныч поднял лицо, обвёл камеру глазами, помотал головой и плотно сжал губы. Сорокин понял, что это значило, – молчи, нас подслушивают. Он тоже опустил голову и стал думать, но оказалось, что думать не о чем, потому что никаких очевидных причин для их ареста он не находил, кроме одной – причиной ареста, конечно, был Номура. Значит, когда они следили за Номурой, кто-то следил за ними. И тогда он стал думать про Элеонору. Но тут мысль не шла дальше того, что было вчера. Ночь, так неожиданно проведённую вместе, он постарался не вспоминать. И тогда к нему снова вернулись мысли о жизни в Харбине, и было о чём – ему не за что было любить этот город. Конечно, у него сейчас есть деньги, еда, одежда и жильё и всё намного лучше, чем было хотя бы год назад… Конечно, он тут спасся от большевиков, но что дальше… думал он и не заметил, как задремал. Ему привиделось, что он идёт по лесу в плотном тумане, он видит вперёд шага на четыре, на пять. С каждым шагом из тумана выступают деревья, каждое имеет свою толщину и форму, а он идёт… и всё как будто бы по кругу… Сильно ударила дверь, он очнулся, а в голове ещё звучало: «По кругу…» Он приоткрыл глаза, на него и Мироныча кто-то светил фонарём. Сорокин прикрылся ладонью.

– Средуйте за мной! – В дверях стоял Номура.

Мироныч оттолкнулся локтями от стены, они поднялись и вышли из камеры. Номура шёл впереди, рядом с ним выступал солдат с винтовкой. Они прошли мимо других камер и услышали, что в дальней кто-то тяжело стонет и рычит. Номура остановился перед этой камерой и показал солдату, тот открыл дверь. Номура позвал рукой Мироныча и Сорокина и отступил в сторону. За открытой дверью оказалась решётка из толстых железных прутьев, замкнутая снаружи; в ярко освещённой камере стоял голый по пояс китаец, рядом с ним на связанных руках за крюк в потолке висел другой китаец, тот, который стонал и рычал, это был рикша с умными глазами из их бригады. Рикша перестал рычать и поворотил глаза в сторону двери. Номура что-то рявкнул голому по пояс китайцу, тот приблизился к висящему, и Сорокин увидел в его руке тонкое шило, длинное, как вязальная спица. Китаец придержал рикшу за плечо и медленно проткнул спицей его правый бок ниже рёбер. Рикша уронил голову и испустил дух. Сорокин всё видел, он понимал, что происходит, но не верил глазам. Он посмотрел на Мироныча, тот стоял как каменный.

– Средуйте за мной! – послышался за их спинами голос Номуры.

Они повернулись и пошли за ним из подвала и поднялись в кабинет Ма Кэпина. Ма Кэпин сидел за столом, рядом с ним был Хамасов.

– Теперь разбирайтесь! – сказал Номура и вышел из кабинета.

Ма Кэпин сказал что-то очень короткое, Хамасов перевёл:

– Не лезьте не в своё дело! Если в городе появятся Ремизов со своей шлюхой, немедленно доложить!

Когда Сорокин и Мироныч вышли на улицу, была тёмная ночь. Они сели в коляску, Мироныч отвёз Сорокина домой и со словами: «Теперь понял, кто в городе хозяин?» – уехал сам.

Дома Михаил Капитонович пытался заснуть, но в его голове по кругу ходила одна мысль: «По кругу, по кругу! Всё по кругу!»

Утром Сорокин пошёл в «Модерн» и получил от портье записку:

«Здравствуйте, Мишя!

Вынуждена по делам на месяц или полтора уехать на юг.

Когда вернусь, обязательно увидимся.

Вы очень хороший.

Нора».

1925 год. Сретенье

Вчера Сорокин получил от Элеоноры телеграмму:

«15 ФЕВРАЛЯ БУДУ ХАРБИН ТЧК ВЕЧЕРОМ НАДЕЮСЬ УВИДИМСЯ ТЧК» – и записку от Суламанидзе:

«Завтра в 7 часов п.п. у Софии на Пристани!

Твой Д. С.».

Сегодня было 13-е.

«Как кстати, – подумал он про записку Суламанидзе. – Расспрошу его про мушкетёров и покажу письма!» Про телеграмму Элеоноры подумал так: «Ну что ж, пятнадцатого так пятнадцатого! Вечером так вечером!» Михаил Капитонович был обижен: после её неожиданного отъезда в ноябре прошлого года от неё не пришло ни одной весточки. Только раз при случайной встрече с Всеволодом Никаноровичем Ива́новым тот шепнул, что Элеонора в Кантоне у Чан Кайши. Оказывается, он про неё знал всё.

Давид уже ждал, он стоял и смотрел поверх строительного забора. Церковь Святой Софии была заложена в позапрошлом году. Сейчас стройка замерла. Он увидел приближавшегося Сорокина, цокнул языком и показал руками:

– Красивый храм будет! Ну что, дорогой, сколько врэмени прошло? Когда мы с тобой последний раз виделись?

Михаил Капитонович пожал ему руку и вспомнил:

– Третьего сентября прошлого года, когда провожали Вяземского!

– Так давно! Аж в прошлом году! Какие новости?

– Особых нет вроде бы!

– Как нет? – Давид, как всегда, был оживлённый, шумный, жестикулировал, но Сорокин разглядел в его глазах заботу. – А как же твоя англичанка? Скоро она приедет? Когда я её увижу, наконец? Когда познакомишь?

Михаил Капитонович был не рад этому вопросу, но соврать или ответить уклончиво он не мог.

– Завтра! Пятнадцатого февраля!

– Ты сматри, как угадала, как раз на Срэтенье! Во сколко? Какой поезд?

Это было именно то, из-за чего Михаилу Капитоновичу не хотелось отвечать.

– Я не знаю. Я не знаю, какой поезд… – И тут он не сдержался. – И даже откуда – толком не знаю!

Суламанидзе стоял удивленный, но промолчал, они одновременно повернулись и пошли в «Тавриду». Они уже долго не виделись, однако пересылались записками, поэтому Сорокин знал, что Давид основательно развил своё дело, что он уже сам не коптит окорока и колбасы, а нанял двух китайских рабочих, что его копчёности продаются в магазинах, а в «Тавриде» он всем другим поставщикам «перебил масть» и стал главным. Сейчас дело шло о том, что если он с хозяином ресторана поделит паи, то есть он добавит денег, то может стать совладельцем. Суламанидзе был отлично одет: в крытую шубу с бобром, бобровую шапку, лакированные перчатки на заячьем меху и ботинки на цигейке. Он купил пенсне в золотой оправе, но не пользовался им, потому что зрение у него нисколько не испортилось.

– Она что у тебя, шпионка?

Сорокин косо глянул на него.

– Извини, я так просто спрашиваю! – И Суламанидзе стал жестикулировать. – Она вдруг приехала, вдруг уехала, просто странно, не по-нашему, не по-русски! Я уже только поэтому хочу пасматрэть на неё!

Сорокин сам хотел посмотреть на неё.

Сразу после её отъезда в его жизни произошло такое, что он сказал себе: «Бог дал жизнь, и надо жить! Надо просто выживать или не жить совсем!» Об этом они говорили с Миронычем, когда их выпустили из тюрьмы, а перед тем на глазах убили их самого способного товарища. Сорокин решил об этом не думать, а плыть по течению, покуда куда-нибудь не прибьёт. После неожиданного ареста и такого же неожиданного освобождения Мироныч день молчал, потом полдня говорил, потом на неделю запил. Всё, о чём он говорил, сводилось к тому, что надо или «тикать отседа», или «не показывать носа». Он отказался слышать про Ремизова, а соответственно и про Изабеллу, он сказал, что «отныне будет топать только от сих до сих», а Номура действительно оказался главным японским жандармом в Харбине на нелегальном положении, однако, как понял Сорокин, все китайцы об этом знали.

Однажды, это было на следующий день после ареста, он увидел Ремизова. Николай Павлович стоял недалеко от его дома, как будто бы он поджидал Сорокина. Стоял так, чтобы было видно любое движение: и на тот случай, если Сорокин пойдёт по Маньчжурскому проспекту, и если по Железнодорожному. Сорокин уже осознал всю степень вероятности, что за ним самим следят, поэтому сделал вид, что не заметил Ремизова, и ушёл. И жизнь пошла ровно. Однако он уже осознавал, что ему сильно не хватает письма от Вяземского с вызовом. Если он получит вызов, то для него нерешённым останется только один вопрос: он увидит или не увидит Элеонору. А третьего дня от Штина поступил пухлый пакет, его передал сослуживец, приехавший в Харбин по интендантским делам.

– Давай, давай, нэ тяни! – торопил Суламанидзе, когда они заказали ужин. Он выхватил пакет из рук Сорокина.

– Ты погоди, это уже второй пакет. Я вот тебе и первый принёс, ты пока читай его, а я ещё раз прочитаю это! – И он стал читать.

«Здравствуйте Мишель! Доброго Вам дня![6]

Пишу, как тунгус – то, что вижу. И правда что получается на вид дневника. И хрен с ним! Сохраните, хотя сам не знаю для чего это!

10 ноября 1924 г. Выступили. Я со своей ротой – в авангарде. Пока противника не видно, но возможно, скоро с ним столкнёмся. Никак не угадаешь, как к нам относятся китайцы – вероятно, не очень-то приветливо, но по их лицам этого не понять. Ясно только, что их здорово грабят и свои, и враги, и «друзья».

Ночевали в какой-то китайской деревне. Выставил сторожевое охранение, а сам со своими офицерами расположился в фанзе какого-то крестьянина, в которой живет только он сам со старухой-женой. Все их дети давно умерли, кто от чего. Некоторые – от голода, который бывает чуть ли не ежегодно, то в одном месте, то в другом.

Кроме пампушек да каши из чумизы или гаоляна ничего достать нельзя. Фанзы словно вросли в землю – низкие, серые и земляные. Внутри – полутьма, потому что бумажные окна едва пропускают тусклый желтоватый свет. Запах чем-то кислым. Пол – глиняный, потолка нет, просто крыша из гаоляна, замазанная глиной. У одной стены – возвышение – кан, застланный циновками. С одной стороны кана – печурка у стены из глины, с другой – глиняная же толстая труба, выходящая на крышу. Печурка топится гаоляном, дым идет под каном, нагревает его и выходит в трубу. Так вот на этих горячих канах и спят китайцы всей семьей.

20 ноября 1924 г. С налета взяли Тайчжоу и Тайлайчжоу. Части У Пэй-фу почти не оказывают сопротивления и в панике бегут, едва только мы показываемся. Китайцы все стреляют поверху, то ли от страха, то ли уж такая привычка у них так воевать. Есть сведения, что наши броневики подходят к Цинану.

24 ноября, Цинан. Сегодня вошли в Цинанфу. Взяли его почти без боя и без потерь. Китайцы частью бежали, частью рассеялись среди местных жителей, быстро став ими, как это у них принято. Все было так быстро, что наша обходная колонна даже не успела окружить город, т. к. броневики Кострова отчаянно смело влетели на вокзал, и Цинанфу оказался в наших руках. Остатки армии У Пэйфу бежали в город Таянфу.

25, 26 ноября, Цинанфу. Броневики генерала Кострова преследуют противника. Мы же располагаемся в городе, где нам отведены помещения. Тут же находится резиденция маршала – Тупан-гуншу. Там же помещается и штаб группы, у которой там свое собрание.

Цинан – город очень большой, чисто китайский: узкие грязные улочки, заселенные торговцами, занятые харчевками. Кроме нас, нет здесь ни одного европейского лица. Жилища чисто китайские, из серого кирпича, потолки бумажные. Ночью в этой бумаге слышится визг и шуршание. Зажигаешь спичку – крысы. Раз в одной фанзе наши офицеры легли спать и провалились на наших же спящих солдат. Те подняли спросонья такой гвалт, что перебудили всех китайцев в соседних домах и дворах, и получилась целая паника.

1 декабря, Цинанфу. Главным советником маршала Чжана состоит Николай Меркулов. Рассказывают, что дело было так: ещё в мирное время, до войны, Меркулов во Владивостоке занимался крупными торговыми делами, и китаец Чжан Цзучан был у него поставщиком. Потом китаец, разбогатев, купил воинский чин, командуя во время нашей революции бригадой. Т. к. он знал русский язык, постоянно живя в Приморье, то его с бригадой и поставили в Пограничной. Это случилось, когда китайские войска заняли Харбин и Маньчжурию, разоружив русских. И тут, как раз в 1921 г., когда Меркулов стал править во Владивостоке, у него снова завязались отношения с Чжаном. В итоге он продал последнему артиллерийские снаряды и какое-то военное снаряжение, которого во Владивостоке было сколько угодно. Потом, когда меркуловское правительство пало, Чжан сформировал из русских отряд – артиллерийский взвод под командой полковника Кострова. Этот взвод совместно с китайскими войсками под командой Чжан Цзучана в ноябре месяце 1923 г. пошел на юг, к Шанхайгуаню. И вот тогда-то армия У Пэйфу и была впервые разбита и Чжан Цзучан стал формировать из русских частей большой отряд.

5 декабря, Цинанфу. Наш отряд постоянно увеличивается и реорганизуется. Начальником штаба при Меркулове назначен полковник Михайлов. Про него говорят разное, но верно одно: человек он не очень умный, хитрый интриган, но всей душой предан Меркулову и все время был около него во Владивостоке. Поэтому и теперь он около него. 105-й полк будет переформирован в 65-ю дивизию. Может быть, я получу батальон.

10 декабря, Цинанфу. Пока стоим на зимних квартирах. Прибывает много пополнений, главным образом из Харбина, как бывшие офицеры, так и нижние чины. Все снабжение войск Меркулов взял в свои руки. И тут, значит, занялся коммерцией! Всякий поступающий в группу может в рассрочку заказать сапоги, обмундирование в меркуловских мастерских. Всеми его делами ведает какой-то инженер Соколовский. Ужасно, наверное, наживаются на сотни тысяч. Он задает тон и ему, как генералу отвечают части, когда он приезжает на смотр, т. е. величают «превосходительством», а когда он куда-нибудь едет или приезжает, так ему выстраивают почетный караул! Это делается без лести преданным ему Михайловым.

Эхма! И тут-то у нас ничего не выйдет! Драться будем хорошо и побеждать будем, и все такое прочее, а в результате будет грабиловка, интриги, грязь, сплетни. Наверное, друг друга обкрадут, кто как наживается, а остальные найдут себе успокоение в шаньдунской земле или ещё где-нибудь.

15 декабря, Цинанфу. Сегодня была образована юнкерская школа. Её получит друг Михайлова, тоже полковник Генерального штаба Тарасов, бывший заамурец. Он – пасынок генерала Самойлова. Про этого Тарасова среди заамурцев всегда говорили: «Врет как Тарасов!»

Начальником штаба 65-й дивизии будет полковник А. А. Тихобразов. Говорят, хороший человек. Чжан Цзучана сейчас тут нет, он – в Пекине, но ждут его скорого возвращения, и тогда, вероятно, мы пойдем дальше в поход преследовать У Пэйфу. Были случаи пропажи двух наших солдат, оказывается, их убили китайцы на окраине города. Поэтому приказано в одиночку не отлучаться и главное – не пить китайский ханшин, от которого здорово балдеют, если на другой день выпить воды.

26 декабря, Цинанфу. Скоро наше Рождество. Никогда бы не подумал, что проведу его в самом центре Китая. В каком-то Цинанфу!

Жалование платят аккуратно. Мне по чину майора полагается 190 серебряных долларов. На эти деньги вполне можно жить. Едим из общего котла.

После Рождества, вероятно, пойдем в поход. Наши броневики вернулись. Из их команд говорят, что У Пэйфу отошел на дальний юг и где-то там формирует новую армию.

2 января 1925 г., Цинанфу. Я, Костров, Букс, Ганелин, Репчанский, Дилекторский и Ягодкин собрались на встречу Нового года. Было хорошо, выпили нашей «смирновки», неплохо закусили. Наши денщики приготовили отличный ужин. Потом посидели за пивом почти до утра, все разговаривали да вспоминали прежнюю жизнь. Тоска все-таки тут смертная.

На другой день группу поздравляли с Новым годом Чжан Цзучан, генерал Нечаев и Меркулов. Чжан Цзучан – хороший китаец, он любит русских, очень щедрый, не скупится на нас и всегда готов помочь. Все его хвалят. Нечаев – тот просто пришел, поздравил, стал спрашивать, все ли у нас есть, получают ли люди аккуратно довольствие. И кое с кем выпил по случаю праздника.

10 января 1925 г., Цинанфу. Кажется, через несколько дней выступаем. Зимы тут нет – просто время от времени ударяют морозы, а потом наступает оттепель и слякоть. Часто дуют ветры, но снега почти никогда не бывает. Вообще – климат проклятый.

20 января 1925 г., Цинанфу. Сегодня Нечаев дал смотр полку. Сказал, что скоро выступаем на юг. Слава Богу! А то надоело тут стоять. Тоска зеленая, кроме как пить, ничего, кажется, и делать нечего. Утром – занятия, потом – обед. Ну, выпьешь, потом часа два спим, потом опять немного занятий в роте. Потом – ужин, снова выпьешь – и так все время.

Приезжает много новичков из Харбина. Среди них – подполковник Николай Николаевич Николаев. Толстый, врун, голос быстрый. В строй не хочет, желает в интенданты попасть.

25 января 1925 г., Цинанфу. На довольствие людей не могу пожаловаться, оно вполне приличное, одевают людей тоже неплохо. Нижние чины получают 12 долларов серебром в месяц на всем готовом. Правда, и тут кто-то наживается, т. к., например, полагается табак, который не всегда дают. Иной раз начинают задерживать и жалование, хотя наверху все получают вовремя. Нечаев сказал, чтобы о малейших упущениях в довольствии людей доносили непосредственно ему и что он сам сумеет потребовать то, что надо. Последние дни стало что-то холодно.

5 февраля 1925 г. Вооружение у нас не особенно однообразное так, у нас есть две батареи наших трехдюймоков. Это – пушки, отобранные китайцами у нас в Манчжурии, когда разоружали русскую охрану КВЖД. Наш полк почти весь имеет «трехлинейки», тогда, как у команд бронепоездов и других частей – винтовки японские.

Говорят, выступаем дня через два. Развлечений тут никаких, кроме китайских харчевок, где, однако имеется пиво, главным образом японское, разумеется, и наша водка. Непосредственно Цинанфу соединен железнодорожной линией с Циндао, который до войны был германским портом на тихоокеанском побережье. Оттуда немцы провели дорогу на Цинан, куда возили свои товары. Теперь вся дорога, фактически, в руках японцев.

7 февраля 1925 г., Цинанфу. Организуется личная охранная сотня Дубаня вроде конвоя, из русских. Командовать ею будет есаул Танаев, приехавший из Харбина. Он – хороший кавалерист и скакун-спортсмен. На скачках в Харбине он постоянно брал призы. Его произвели в майоры, и он уже приступил к формированию сотни. Живет он в штабе группы.

8 февраля 1925 г., Цинанфу. Наша группа все разрастается. Кроме нашей бригады формируется конный полк полковника Бартеньева, зятя генерала Андогского, конвой Дубаня, юнкерская школа, бронедивизион Кострова и дивизион артиллерии. В общем, всего в отряде, должно быть, наберется тысячи три человек. Конечно, уже начались интриги, вражда и неурядицы. Михайлов интригует против Нечаева, последний его не признает и имеет свого начштаба – Карлова. Выходит, значит, что во главе всей Русской группы – Меркулов, начштаба у которого – Михайлов, но генерал Нечаев самостоятельно командует отрядом в строевом отношении и имеет собственный штаб, а меркуловский штаб – как бы часть хозяйственная. Школа, в то же время, подчинена не Нечаеву, а Михайлову. В общем, рознь, и как нам полагается – грызня».

Михаил Капитонович дочитал, положил письмо перед собой, и его сразу же схватил Суламанидзе. Сорокин забрал у него первое письмо и уложил в конверт: «Китайцы убили двух наших солдат… – вспомнил он. – Китайцы улыбаются, но не поймешь, как они к нам относятся…» Он посмотрел на Суламанидзе, тот читал так вдумчиво, что казалось, подойди к нему сзади и выстрели из пушки над самым ухом, он не услышит. Михаил Капитонович стал глядеть рассеянно и думать про город за окнами ресторана: там, на тротуарах, на проезжей части, в магазинах, на рынке и даже в церквах были приезжие и харбинцы, они толкались, разговаривали, жевали, плевали, кричали, сновали взад и вперёд и все друг другу улыбались: «А тут китайцы улыбаются! Разве харбинские – это какие-то другие китайцы? А вот наши, русские, всё между собою грызутся… Это чертовски жаль!» – осмысливал он прочитанное. Суламанидзе продолжал читать, ему было много, потому что Сорокин принес ещё и письмо от Вяземского.

Михаил Капитонович налил, выпил и прикурил папиросу. Штин писал интересно, он перечитал его уже несколько раз. Он был отличный офицер и товарищ, иногда Сорокин завидовал ему, потому что сейчас Штин в своей тарелке, среди своих. После инцидента с Номурой Михаил Капитонович уже несколько раз хотел бросить полицию и податься если не в Канаду, то туда же в Русскую группу, но его сдерживало желание увидеть Элеонору, чтобы понять всё же, что она такое и что за отношения у них складываются. Он злился на неё, желал её, скучал, и всё это перемешалось вместе.

Он думал, курил, мысли налезали друг на дружку, он сбрасывал их, как сбрасывает сильный мальчишка – царь горы – других, лезущих на гору, но там всегда весело и смешно… А жить лучше – не думая! Быть может, тогда и ему будет смешно и весело, и на память очень кстати приходили слова Мироныча: «Зачем думать? От дум кожа становится серая, как у китайцев!» Да! Зачем? Появился фацай! Об этом не только все знают, но и приветствуют: Мироныч и его бригада принимает заказы от частных лиц, когда тем надо узнать, изменяют ли им их жёны или мужья. Иногда бывают заказы от одних деловых партнёров про других деловых партнёров, а это и есть фацай. Фацай делился долями, и часть его относилась начальникам, и тогда у начальников не было претензий. В доле был даже Номура, а это не совсем сходилось с тем, что про японцев написал Вяземский. Может быть, Номура не совсем японский японец, всё-таки он родом с Сахалина, и жена у него русская. Но Мироныч утверждал, что нет, Номура самый что ни на есть японец, только порядка в Китае, настоящего, как в Японии, нет. От Номуры поступали задания. Они поступали через Ма Кэпина, но Мироныч безошибочно понимал, от кого какое, и тогда работал по-настоящему, как волк, который если не догнал, то сдох. Задания от Номуры поступали относительно русских политических партий. Поэтому сегодня Мироныч сказал, что, мол, надо бы «про мушкетов поспрошать дружка твоего, грузинского князя». Сорокин удивился, а потом подумал: «А почему и не «поспрошать»? Давид не «мушкет», хотя и дружит с их главным, а нам легче будет за ними работать!» Ему по заданию Ма Кэпина, читай Номуры, пришлось даже открыть дело-формуляр на политическую группу русской молодёжи «Мушкетёры»… Но зачем-то же его поджидал Ремизов? И куда он пропал… со своей Изабеллой?

– Э-эй! Ты где? – услышал он голос.

Михаил Капитонович вышел из оцепенения и посмотрел перед собой. Перед ним был накрытый стол, графин с водкой и глиняный кувшин с вином, пахло копчёным мясом и свежими овощами, горячие блюда пока ещё не подали.

– Ты… – Давид покрутил поднятой кистью, – где-то там? Вернись! Я всё прощу!

Михаил Капитонович понял, что он только что нарушил собственный наказ – не думать.

– Да, Давидушка, прости!

– Никогда! Ни за что! – Давид засмеялся, но Михаил Капитонович никак не мог отделаться от ощущения, что в глазах Суламанидзе томится печаль. – Ты знаешь, я прочитал… и никак не могу понять, я им завидую или нет! С одной стороны… Нет… – Суламанидзе секунду помолчал. – Я даже сказать не могу! С одной стороны, наш Штин снова в родной стихии, хотя как можно считать войну родной стихией? Стихией – да, а вот родной? Мне понятно, что ему там всё ясно и не надо ни о чём думать, надо только виживать, а он это умеет, а с другой стороны, разве можно всю жизнь истратить на войну, только за то, чтобы получать жалованье? И если бы это была твоя война! Так ведь это китайская война, их гражданская война! Разве мы не прошли свою? А с другой стороны – Гоги! В Канаде нет никакой войны, есть его семья, будет ребёнок, рядом родители, хотя и не его, но его супруги…

– А что здесь тебя смущает? – спросил Михаил Капитонович, его заинтересовала логика Давида.

– Канада – не родина! Она очень далеко! И он уже никогда сюда не вернётся! Попомни моё слово!

– А разве здесь – родина? – с сомнением спросил Сорокин.

– Ты прав, здесь не родина, но она через границу, и если мы понадобимся, то уже не надо покупать билеты, месяц пла́ват морской болезни и две недели сидеть японский карантин.

– А кому мы можем понадобиться?

Давид развёл руками и замолчал, он стал наливать водку, а Михаил Капитонович видел, что Давид на такую его непонятливость готов обидеться. И решил переменить тему:

– Как твои мушкетёры?

И тут Давид взорвался:

– Какие мои? Они такие же мои, как и твои… Сорокин опешил:

– Какая разница – мои-твои!

Теперь Сорокин видел, что в глазах Суламанидзе – злость.

– Они дэло дэлают! Знаешь, какие отважные ребъята, хотя и совсем мальчишки!

Сорокин решил не останавливать Давида, а сам начал считать и сравнивать с тем, что о «мушкетах» говорил Мироныч, и получалось, что всего несколько лет назад Суламанидзе сам был таким же мальчишкой.

– Они в бой, хоть сейчас, за Царя, за Отэчэство! Знаешь, кого они вибрали своим шефом и кумиром?

«Знаю», – хотел сказать Михаил Капитонович, но не успел.

– Они вибрали великого князя Никиту Александровича!

Я сам за него кровь отдам…

– В бой? Где? – спросил Сорокин и пожалел.

– Э-фь! – выдохнул Давид. – Послушай! Эсли ты не понимаешь таких простых вещэй, давай будем говорить о чём-то другом!

Михаил Капитонович растерялся. Давид в упор смотрел на Сорокина.

– А может быть, ты в своём политическом отделе уже следишь за нами, может быть, уже какое-нибудь дельце завьёл?

У Сорокина от услышанного на душе стало серо, ему стало тяжело, так тяжело, что встреча показалась безнадёжно испорченной. Он напрягся – если так будет продолжаться дальше, надо вставать и уходить. И тут он вспомнил слова Штина о «зелёной тоске» и понял, что, если он встанет и уйдёт, тогда на его душе будет зелёная тоска, так как это уже было. Он посмотрел в глаза Давиду, тот ещё сыпал искрами, но Михаил Капитонович уже видел, что Давид тоже что-то понял, – он обмяк и опустил на стол руки.

– Извини, друг, – сказал Давид. – Давай действително говорить о чём-то другом.

Постепенно, хотя и с трудом, слово за слово они разговорились. Давид снова попросил письмо Вяземского и принялся читать его вслух: про Японию, про Серёжу Серебрянникова… Они смеялись тому, как живописал Гоша, какой Серёжа бабник; они заливались, читая про его похождения, и тогда Сорокин рассказал, как он встретился с Серебрянниковым в Фуцзядяне после опиекурильни, рассказал про медсестру Глафиру, про то, как стояли под дождём у витрины магазина, и даже в этом положении, через двойные окна, в тёмном торговом зале Серебрянников умудрился разглядеть какую-то красивую брюнетку.

– А я свэтленьких люблю! А Элеонора, извини за любопытство, она какая? – сквозь смех спросил Давид.

– Брюнетка, жгучая! – вытирая слёзы, ответил Сорокин. – А что?

– Ничего, это я – так!

Они уже съели горячее, и Михаил Капитонович стал замечать, что Давид поглядывает на часы.

– Ты торопишься?

– Да, уже! Ты посиди, выпей, завтра тебе всё равно ждать до вечера, выспишься, а меня Юля ждёт, идём в кинематограф! Давно обещал!

Давид ушёл. Было только половина девятого вечера, возвращаться домой не хотелось, это сулило одно – остаться одному. На душе ещё было легко от хохота, который их просто взорвал. Михаил Капитонович стал осматриваться и увидел, что на него, сидящего за столом уже в одиночестве, всё ещё косо поглядывают. Давид пошёл к Юле, а он про Лелю уже не вспоминает, однако сейчас он сидит за тем столом, где их познакомили и откуда она сбежала. Михаил Капитонович вспомнил, что Леля живёт около Пушкинской гимназии, той, что совсем недавно городское общественное управление передало для детей советских служащих КВЖД. Здание, в котором она находилась, покрасили в слабо-розовый цвет, и её стали называть розовая школа. Что-то в перерывах между взрывами смеха о ней, о розовой школе, говорил Давид. От нечего делать Михаил Капитонович стал вспоминать. Они говорили о разном, сначала о том, потом о чём-то другом, и ещё о чём-то другом, из любопытства он хотел вспомнить весь их разговор и с трудом шёл по его логической канве, получалось не всегда, однако делать было всё равно нечего, и вдруг он вспомнил, как Давид, смешно представляя Серебрянникова, сказал, что это странно, что такой мирный человек попал в семью к настоящим военным, которые только и умеют, что драться…

«Драться! – осенило Сорокина. – Завтра, на Сретенье, мушкетёры собрались драться с учениками этой самой розовой советской школы, вот что сказал Давид! Ну и что? – Сам того не замечая, он пожал плечами. – И чёрт с ними, и пусть дерутся. – И вдруг он понял. – Так это здорово, значит, завтра будет чем заняться! Пойду-ка я в управление, расскажу!» Он обрадовался, налил водки, выпил, закусил влажным пресным сыром, попросил официанта завернуть остатки и вдруг понял, что мысль, которая только что пришла ему в голову, какая-то нехорошая: «А вдруг Давид тоже будет там? Тогда наши могут его прихватить, арестовать, нашего барса! Барсика!» Сорокин улыбнулся и стал думать, пока официант заворачивал остатки закуски и переливал из кувшина в бутылку вино, а когда тот принёс завернутый пакет, решил: «В управлении ничего не скажу, а скажу только Миронычу, а дальше пусть выносит нелёгкая!»

Дома он всё допил и доел, порядочно опьянел и, пока укладывался спать, думал: «Всё, больше никаких Ремизовых с их Изабеллами и никаких Ли Чуньминей. Это их война! Мне-то что? Вот приедет Элеонора…!» Мысль про Элеонору вытянулась в длинную ноту и звучала, пока не затихла.

* * *

«Секретно

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Начальнику Приамурского

отдела ГПУ

Бельскому Л.Н.

Как сообщалось ранее, 15 февраля с.г. бандой белоэмигрантской молодежи, называющей себя мушкетерами, планируется провокация против детей совграждан, учащихся харбинской советской средней школы. О происходящем через наше генконсульство официально проинформированы: губернатор ОРВП Чжан Цзо-линь, начальник городской полиции Чэн Шу-лю, начальник управления железнодорожной полиции Вэнь Ин-син. Через агентурные источники сведения до ведены до японцев: объектов «Ходи», «Оми», «Самур» для оказания влияния на полицию гор. Харбин. По имеющимся сведениям, к мушкетерам, которыми, как сообщалось ранее, руководит Барышников, примыкает другая группа молодежи, под руководством Покровского, в основном это студенты Юридического факультета, которые называют себя фашистами (по аналогии с известным Муссолини).

Приняты меры по предотвращению провокации.

Составлено на основании данных от источника «Барс».

Резидент ИНО ГПУ

Нейман

г. Харбин.

15 февраля 1925 г.».

Харбин

Утром Михаил Капитонович проснулся тяжёлый и хмурый. Он сел на кровати и спустил ноги на пол. Мысли после сна медленно восстанавливались и с трудом протягивали мостики к прошедшему, но по большей части они растворялись в похмельной муторности. Одну мысль Михаил Капитонович, как сопротивляющуюся рыбу на тонкой леске, всё-таки удерживал: сегодня приезжает Элеонора. Однако эта мысль не радовала, потому что она была обидная. Михаил Капитонович сидел и смотрел на свои босые ноги и свисающие на пол завязки кальсон. Он считал обиды: во-первых, он не знает, когда приходит поезд; во-вторых, он не знает, откуда приходит поезд; в-третьих, он вообще ничего не знает; а в-четвертых, если сложить всё предыдущее, то получается, что он должен сидеть дома и поджидать, когда прибежит посыльный из гостиницы и сообщит, что Элеонора его ждёт. И что получается, думал Михаил Капитонович, а получается то, что он тоже, как посыльный на эстафете, только в обратную сторону: из гостиницы прибегают к нему, передают палочку, и он с этой палочкой бежит в гостиницу, туда, где его в качестве приза ждёт Элеонора. Элеонора в качестве приза ему, правда, понравилась. Он глядел на свои ноги, шевелил пальцами, потом с силой сжал их, потом со всей силы сжал все мышцы тела, сделал «Хр-р-р!», плюнул в угол и расслабился.

Он огляделся. То, что он видел перед собой, можно было назвать одним словом – убожество! Железная кровать, плоский вылежанный матрац со скомканной, уже желтоватой простынёю и расплющенная подушка. Хозяин квартиры оставил ему круглый обеденный стол, два стула, комод с выдвижными ящиками, а три гвоздя для одежды в дверь со стороны комнаты он вбил сам. С того дня, как он здесь живёт, он один раз прошёлся по полам веником, о существовании которого и не знал бы, если бы не фронт и денщики. А здесь он сам себе денщик.

Он встал и пошёл мыться в раковине на маленькой кухоньке, в которой вдвоём было не развернуться. Вернулся с мыслью, что надо как-то изменить жизнь, и тут же понял, что никогда бы об этом не подумал, если бы не Элеонора. Он остановился посередине. В углах и на плинтусах комками «перекати-поля» лежала пыль. Скорее всего, пыль лежала везде, но на тусклых поверхностях старой мебели её не было видно. Он подошёл к комоду и взял фотографическую карточку в бронзовой рамке под стеклом. На ней была изображена вся компания, которая сфотографировалась во время венчания Георгия Вяземского. Из-за толстого слоя пыли на стекле лица были мутные. Он протёр стекло рукавом и понял, что нижнюю рубаху уже надо стирать.

«Тьфу, чёрт! – выругался он. – Надо кого-нибудь позвать, чтобы убрались… и скорее отсюда на воздух!» В голову стали пробираться предательские воспоминания о родительском доме в Омске, о его уютной комнатке с младшим братом, но дверь перед этими воспоминаниями он захлопнул.

«Попрошу Мироныча, он здесь всех знает, пусть мне горничную найдёт!»

Когда Михаил Капитонович вышел на улицу и посмотрел на часы, то удивился – ещё было без четверти девять, и он подумал: «Это отлично, успею на «кукушку», а там Мироныч!» – и он свистнул извозчику.

Мироныч оказался в курсе всего, что сегодня должно было произойти.

– Ты, ваше благородие, туда не лезь. Драка будет большая, к ней все заранее готовились, на этот счёт у них договор имеется…

Сорокин удивлённо слушал.

– Они часто друг дружку задирают, это уж не первый раз! Одне однех подстерегают, и начинается молотиловка… А тут недели две назад мушкеты напали на малолеток, так старши́е им не простили, и сегодня будет… Ты понял?..

Сорокин кивнул.

– Тама будет полиция в гражданском платье, мы… и ты – ежли пожелаешь! Только в ограду не входи, а следи, кто куда побежит, а потом мы с тобой справченцию отпишем… для начальства… особо гляди, ежли кто ножи выбрасывать будет.

– Ты сказал, назначено, во сколько? – спросил Сорокин.

– А аккурат через двадцать минут! Ты ежели туда напрямки, так даже пёхом успеешь. С собой не возьму!

Сорокин посмотрел на часы – значит, драка намечена на десять.

Михаил Капитонович пошёл к городскому саду напрямую по Новоторговой улице. Он думал: «В десять я встану на точку… – Он вспомнил, что рядом с этой «точкой» покойный Огурцов ранил ножом покойного Иванова, и вздохнул. – Драка будет минут пятнадцать – двадцать, значит, в половину одиннадцатого я уже буду свободен. Что дальше?» Что дальше, он пока не знал. Вдруг он вздрогнул оттого, что где-то далеко ударил благовест. Он повертел головой, вокруг не было ни одной церкви, только строящаяся София, но ещё без звонниц, с большим деревянным крестом на воротах в строительном заборе и маленьким колоколом. Михаил Капитонович вспомнил: «Сегодня же праздник, Сретенье!» Он на секунду остановился и перекрестился.

Около ограды городского сада он увидел молодых людей. Кто это был, мушкетёры или советские комсомольцы, понять было трудно. Несмотря на предостережение Мироныча, он пошёл в сад. Около ворот, по правую и по левую стороны сидели два нищих старика. Он не обратил на них внимания, но, когда проходил, они его окликнули, сначала справа, потом слева. Он всмотрелся – это были Моня и Ноня. Михаил Капитонович остановился в нерешительности, к кому первому подойти, но они, не вставая с колен, подползли к нему сами. Он замешкался и полез в карман, вытащил деньги и стал отсчитывать купюры.

– Что с вами, куда вы пропали? – спросил он обоих.

Первым заговорил Моня. Или Ноня.

– Мы, вашбро… не «куда» пропали, а вовсе пропали! Без покойного Ильи Михайловича, земля ему пухом, нам тама делать было неча, всё одно погнали бы, а так сидим, вот, на хлеб хватает! А вы шли ба отседа, а то, не ровён час, накостыляют! Сёдня тута будет… не приведи Господь! – говорил один, а другой вдыхал воздух, но вставиться в речь первого у него не получалось.

– Ты, вашбро… – он всё-таки вставился, – свечку бы ему поставил, в честь праздничка-то!

– Вот! Держите! – Сорокин подал им несколько купюр, старики, не вставая с колен, стали кланяться и расползаться к своим местам, и он им вслед сказал: – Вы бы тоже свечки поставили, и выпейте, чтобы было уважаемому Илье Михайловичу царствие небесное!

В самом центре городского сада был насыпной холм, и лежали доски и брёвна, по всему было видно, что здесь будет какая-то стройка, скорее всего деревянная эстрада. Сорокин огляделся, с двух сторон к тому месту, где он стоял, сходились молодые люди. Он решил, что не стоит всё же нарушать предостережений Мироныча, и пошёл к воротам. Когда он подошёл, то вдруг услышал за спиной странный гул. От ворот до насыпного холма было метров сто, и оттуда слышалось нечто похожее на топот кавалерийской атаки. Он обернулся. Под холмом копошилась серая куча.

«Началось!» – подумал он, вышел из ворот и встал на противоположном углу, на пересечении Новоторговой и Коммерческой. Ни Мироныча, ни полиции он не увидел, Моня и Ноня тоже исчезли. Сорокин посмотрел на часы, было ровно десять. Он закурил. Через пять минут мимо него прогрохотали две полицейские кареты и одна скорой помощи. Они неслись из центра по Новоторговой, завернули налево и остановились около ворот. Из полицейских карет выпрыгнули человек двадцать в гражданской одежде и разошлись вдоль ограды.

«Значит, не разнимать! – подумал Сорокин. – А что? Выносить?»

Гул в городском саду продолжался минут около десяти, а по прошествии через ворота по двое, по трое, ведя под руки избитых и раненых, стали выходить дравшиеся. Их хватали и сортировали: избитых в карету скорой помощи, остальных в полицейские. Сорокин посмотрел на часы, было десять часов пятнадцать минут.

«Быстро управились! Ладно, для «справченции» хватит, остальное узнаю в управлении и… наверное, Мироныч что-то скажет!»

Мироныч вывернулся, как чёрт из табакерки.

– Всё! – сказал он запыхавшись. – Кончили! Троих порезали, но вроде не до смерти! И ещё нескольких дубьём… Узнал кого-нибудь?

– Нет, – ответил Сорокин, – никого. Так, серая масса. Я даже не понял, кто есть кто!

– После разберёмся! На сегодня – шаба́ш! Пойдем, что ли, по рюмке, за победу-то? – хохотнул Мироныч.

– Нет, Мироныч! У меня сегодня другие дела…

– Ладно! Ты только в управление загляни, не сегодня, так завтра, справченцию-т, донесение, всё одно – писать! А дела твои – амурные! Как же, как же!

Михаил Капитонович уже не удивлялся всезнанию главного городского филёра, хотя, чёрт его знает, а может, просто угадал Мироныч, как говорится, попал в точку. Он отдал ему дубликат ключа от своей квартиры и объяснил просьбу относительно горничной.

– Будет тебе, Михаил Капитоныч, горнишная! – сказал Мироныч, подмигнул и состроил мину, такую же, как тогда, когда увидел его под руку с Элеонорой.

«Старый греховодник!» – подумал Сорокин, хотя и знал, что это неправда.

Элеонора посмотрела на часы, было 10 часов 20 минут. Поезд Пекин – Москва только что переехал через Сунгари, миновав станцию Сунгари-2. Через полтора часа он пустит пары́ у перрона харбинского вокзала. Вдруг она заметила, что у неё подрагивают пальцы, она поджала локти, крепко сжала сумочку и посмотрела на соседку напротив. Соседка села в поезд вместе с ней в Пекине, она была русская, жена работника генерального консульства СССР, её звали Лидия Бронеславовна, и они сразу разговорились. Когда Элеонора узнала, что Лидочка – так её звал муж, когда, провожая на пекинском вокзале, затаскивал большие чемоданы и уталкивал их на и под полки, – гражданка СССР, то некоторое время не могла решить, что она ей расскажет о себе. Лидочка оказалась болтушкой, и Элеонора рассказала о себе всё. Лидию Брониславовну это нисколько не смутило. Полтора года назад она кончила Восточный факультет Ленинградского государственного университета, вышла замуж за сокурсника, выпускника того же факультета, они вместе изучали китайский язык и безумно любили друг друга и Китай. Сейчас она была на третьем месяце беременности и возвращалась в Ленинград к маме и папе рожать. Лидочка была милая – подвитая блондинка, и губки вишенкой. Ещё над верхней губой справа у неё была очень привлекательная, похожая на мушку родинка. С китайцами в вагоне, соседями по купе, Лидочка не говорила, она с ними болтала. Элеонору поражала скорость её речи и стопроцентное понимание таких разнящихся между собою китайских диалектов. В этом же вагоне ехал китайский торговец из Шанхая, Элеонора познакомилась с ним третьего дня в поезде Шанхай – Пекин. Господин Су говорил на шанхайском диалекте, который отличался от пекинского, как другой язык. Но Лидочке было всё равно. Господин Су был от Лидочки в восторге. Из-за этого их купе стало местом паломничества всего вагона, соседи заходили, выходили, сидели и болтали на трёх языках: русском, китайском и английском. В какой-то момент Элеонора даже загрустила, когда вспомнила, как в 19-м она с русскими мучилась в обозе, добираясь из Омска в Маньчжурию.

– Ну что, мисс Нора, – произнесла Лидочка, – нам скоро прощаться?

Элеонора пожалась, как от холода, и грустно кивнула.

– Я вам адрес напишу, и, когда вы будете в Пекине или в Ленинграде, вы заходите, не стесняйтесь. Мой папа давно не был в Лондоне, и будет рад поговорить на английском языке, и мама тоже. И Володечка будет очень рад увидеть вас в Пекине, его обещали из драгоманов перевести в пресс-атташе. Он мечтает стать журналистом.

Элеонора кивнула, встала, взялась за полку, в этот момент в купе заглянул господин Су, увидел, что Элеонора пытается сама достать из-под полки чемодан, и взялся ей помочь. До Харбина оставался час. Чтобы не мешать, Лидочка вышла в коридор.

Элеонора была очень недовольна своей поездкой. Единственное, что в какой-то степени компенсировало это недовольство, было знакомство с попутчицей. Причин было две: в каждом консульстве Великобритании, куда она приходила, что в Пекине, что Кантоне, что в Шанхае, её непременно ожидало письмо от Сэма, их набралось пять! А пресс-служба временного президента Китая Сунь Ятсена никуда, несмотря на аккредитацию, её не пускала, кроме официальных приёмов. На фронты, на места боевых действий она так и не попала. Ей давали сводки, но чутьём опытного человека – всё-таки она прошла всю Гражданскую войну в России – она чувствовала, что сводки написаны специально для неё, то есть от правды они были далеки. Поэтому её корреспонденции в газету были сухие и без красок. И если бы не несколько источников из числа английских коммерсантов, она ничего бы не поняла в той катавасии, которая заварилась между китайскими политическими лидерами и генералами. Она посмотрела на часы, было 11.00.

Михаил Капитонович зашёл в холл гостиницы «Модерн». Он хотел узнать у портье, на какое время заказан номер для Элеоноры Боули. Однако из этого ничего не получилось, потому что в это время заселялась труппа гастролировавшего по Китаю симфонического оркестра, в холле стояла толпа, и портье жестами показал ему, что он не может уделить ни одной секунды. Михаил Капитонович вышел и стал думать. Он остановился рядом с парадным подъездом. Время подумать было, хотя он не знал, сколько точно. Расписание поездов он выяснил ещё вчера. Поезд из Шанхая прибывал вечером, и его злило то, что он не знает, каким поездом приезжает Элеонора. С юга Китая она могла приехать из Кантона, из Шанхая, из Пекина, кстати, пекинский поезд прибывал через сорок минут, из Мукдена и ещё чёрт-те откуда. В какой-то момент ему пришла мысль дойти до редакции Ива́нова, почему-то он был уверен, что тот поедет встречать Элеонору, и он пошёл, благо до Биржевой было недалеко.

Вокруг жила Китайская улица, центральная улица района Пристань. Она вся была опутана проводами, в несколько этажей висевшими на стоявших через каждые двадцать шагов столбах. Провода тянулись на уровне вторых этажей высоких зданий и напоминали густые росчерки по бумаге простым карандашом, и за ними с трудом просматривались окна. Дома на Китайской строили самые красивые, потому что здесь жили самые богатые люди города. По этой улице почти не бегали рикши, так тесно было от автомобилей. Он задержался напротив очень красивого четырёхэтажного дома с зеркальными витринами в магазинах первого и второго этажей. Вход в дом был с угла с двумя совсем даже не по-китайски рельефными кариатидами, поддерживающими округлый балкон с шикарной балюстрадой, и над ним маленький балкончик в четвёртом этаже с полуциркульной резной дверью и богатой лепниной. Над всем этим высился большой купол, и на нём ещё один маленький купол с коротким шпилем. Это был дом японского торговца Мансуры, и весь город так и называл его – дом Мансуры. Глядя на него, Михаил Капитонович невольно вспомнил фотографии и рисованные иллюстрации Лондона. Он понимал, что это большая натяжка – сравнивать, но дом Мансуры напомнил ему собор Святого Павла. «Только Биг-Бен в Харбине не построили… ещё!» – с улыбкой подумал он и пошёл дальше. В редакцию к Ива́нову ему надо было на противоположную сторону, глядя на дом, он шагнул и наткнулся на сидевшего на раскладном стульчике художника перед мольбертом… пришлось извиняться.

«Чёрт! Помешал человеку!» – подумал Михаил Капитонович и вспомнил Штина.

Он сошёл с тротуара и чуть было не попал под автомобиль. Тот загудел, вильнул в сторону и проехал от встречного автомобиля в миллиметре; оба загудели клаксонами, и шоферы стали крутить друг другу и ему пальцами у виска. По этому поводу остановились лихачи и заржали, не хуже своих рысаков.

Сорокин шёл и отражался в витринах. Он был хорошо одет, и ему уже не нужно было в магазины, но он понимал, что если зайдёт в них, то в конце улицы выйдет одетым не хуже, чем в Париже. А как в Харбине шили китайские и еврейские портные? А какие были вкусные рестораны, а дамы, которые наплывали на Сорокина и которых он обгонял! Тонкая шерсть пальто, изящные ботики, чернобурки и рыжие лисы на плечах, сумочки! Это же сколько надо было убить крокодилов и питонов, чтобы обеспечить харбинских красавиц кожей для сумочек и туфель? Михаилу Капитоновичу даже пришла в голову мысль пожалеть бедных животных, но он представил себе, как зашипят на него харбинские красавицы. «Серпентарий!» – возникло в его голове слово, и он решил пожалеть себя.

Невольно любуясь городом, сухим, солнечным и только в палисадниках засыпанным снегом, кутаясь от ветра в меховой воротник и пожимая пальцы в кожаных на меху перчатках, Михаил Капитонович дошёл до трёхэтажного доходного дома, где располагалась редакция информационного агентства Ива́нова «Дина», и опешил – около подъезда стоял Всеволод Никанорович и разговаривал с Ремизовым. Сорокин остановился. До Ива́нова и Ремизова было шагов двадцать, и Сорокин встал за телеграфный столб. Он увидел, как они раскланялись, Ремизов уехал в коляске на месте кучера, а Ива́нов махнул рикше. Старый, тощий рикша подбежал легко, но Михаил Капитонович с замиранием сердца подумал, каково тому будет, когда к нему сядет огромный Ива́нов. Всеволод Никанорович взгромоздился, рикша упёрся, стронул коляску и побежал, Михаил Капитонович даже ахнул – легко. Ива́нов поехал в центр. Тут Сорокина осенило – до прихода пекинского поезда оставалось пятнадцать минут. Он свистнул, подъехал лихач, и он толкнул его в спину: «Вокзал!»

На привокзальную площадь они приехали одновременно. Сорокин соскочил, он увидел, что Ива́нов полез в карман и достал бумажку, похожую на телеграмму, и позавидовал ему, наверняка в этой телеграмме Элеонора указала больше, чем ему: и о том, в каком она приезжает поезде, и даже в каком вагоне. Пригодились навыки Мироныча, Сорокин проследовал за Ива́новым прямо на перрон, увидел, как Элеонора спускается по ступенькам вагона и кому-то прощально машет рукой. Он проследил её и Ива́нова до самого извозчика, подтолкнул плечом носильщика с багажом Элеоноры, чтобы тот не отставал, и услышал, как Ива́нов приказал кучеру: «Модерн»!»

Михаил Капитонович остановился и стал думать, что ему делать дальше. Ответ оказался прост – ничего. Ему больше ничего не оставалось, как возвратиться домой и ждать посыльного от Элеоноры. Не мог же он закапризничать, хотя и был зол и обижен. Он прикинул, скорее всего, Элеонора пришлёт к нему посыльного не раньше часов шести, значит, до этого времени он должен будет сидеть дома. «Ну, нет! – вдруг подумал он. – Пойду-ка я в управление! Если что, посыльный оставит записку!» В это время ударили колокола. «Сретенье! – снова вспомнил Сорокин, посмотрел вокруг себя и увидел, как начали креститься извозчики и ломовики на привокзальной площади, их лица светились радостью. – Вот память-то! Надо зайти в церковь, но сначала в управление!» Но в управление он не пошёл, а пошёл на «кукушку».

Мироныч сидел в одиночестве и курил возле открытого шкалика. Сорокин испугался, но Мироныч его успокоил:

– Ничё, ваше благородие, ты не дрефь, сёдни всё в порядке, просто с устатку я! Как на фатере-то твоей, прибрались?

– Не знаю, пока не дошёл!

– Опять на Ремизова нарвался? Ох и доиграется он, ему Номура на хвоста плотно сел! Да и хрен с им, я в ихние игры больше не играю…

– А как в саду-то?

– А сдали всех, кого прихватили! Сейчас сидят, ждут! Там поножовщина была, так Макакин повесил её на этих, как их, комосольцев, красных…

– Комсомольцев, – поправил его Сорокин. Кроме «комосольцев» у Мироныча было плохо с китайскими фамилиями, и Макакиным он называл Ма Кэпина.

– И хрен с ими! Слышь, чё говорю, резали мушкеты, а повесили на этих… Однако шьют им только уголовщину, так што тебе заботы нету, только донесение надоть оформить, и всё! И все дела! Пойдешь к Макакину?

Сорокин этого ещё не решил, он посмотрел на часы, было час пополудни.

– А ещё новость! Там до смерти забили двух стариков, нищих, так никто опознать не может! Чё делать, тоже никто не знает, закопают как неопознанных.

– Скажи, чтобы их освидетельствовал Мигдисов, знаешь тюремного доктора?

– Как же, кто ж его не знает? А што? Он здесь при чём?

– Ты только скажи ему!

Михаил Капитонович вышел на воздух.

«Чёрт! – подумал он и вспомнил свои переживания полгода назад. – Увеличивается список-то!»

Сегодня в праздник для этого было не самое подходящее время, но он поставил две свечки за упокой Мони и Нони в соборе Святого Николая.

Ровно в шесть часов вечера к нему в дверь постучали.

«Посыльный!» – подумал он и пошёл открывать. На пороге стояла Элеонора.

* * *

«Секретно. Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

По полученным данным от лидера «Союза мушкетеров» Барышникова, во время церковного праздника Сретенье, 15 февраля с.г., группировка белой молодежи, называющая себя мушкетерами, спровоцировала крупную драку со старшеклассниками совшколы. Провокация заключалась в том, что за две недели до этого несколько мушкетеров осуществили нападение и избиение учащихся младших классов, после чего была назначена т. н. договорная драка. В результате один мушкетер и двое старшеклассников совшколы получили легкие ранения. У мушкетеров были ножи. Были ли ножи у совучащихся, достоверно установить пока не удалось. Городским управлением полиции вся вина за драку возлагается на совучащихся. Против двоих из них открыты уголовные дела. Пока достоверно не установлена доля инициативы данной драки со стороны совучащихся.

«Барс». 18 февраля 1926 г.».

Война Штина

Пакет третий

«Здравствуйте, Мишель!

Пользуюсь оказией и отсылаю вам мои дневники, здесь их хранить или таскать за собой нет смысла, не самому же читать! Сохраните, если хотите.

Появился здесь журналист Иванов, меня вроде того, что не узнал, сделайте ему внушение, при случае.

10[7] февраля, Цинанфу. Завтра выступаем. Задача – идти на город Таянфу, откуда выбить части У Пэйфу и затем двигаться в южном направлении на Кайфын. Весь день прошел в осмотре людей, снаряжения и вооружения. Приходил генерал Нечаев, кое-кто ему жаловался, что нет винтовок и что старые сильно износились. Он же на это ответил, что… винтовок много у противника и что от нас зависит, как их получить. Все люди – молодцы, сами хотят идти в поход, уж больно тут тоскливо и скверно, среди этой китайщины. В походе, хоть какое ни есть, а будет развлечение.

12 февраля 1925 г. Запомнить названия китайских деревень невозможно, все какие-то Цинлу, Цзин-фу, Эрда-фу и т. д. Кроме того, по существу, отдельных деревень нет, строго говоря, провинция – одна сплошная деревня. Я никогда не думал, что местность может быть так густо населена. На пространстве нашей четверти десятины стоит фанзишка, в которой живет семейство из десяти душ! Кого тут только нет! И бабушки, и дедушки, и ребятишки всех возрастов. Все спят на канах, там же чифанят, тут же умирают и родятся. И вот на этом кусочке все и работают да мало того – тут же еще несколько холмов – это могилы предков и умерших родственников. Их хоронят тут же, на своем участке поля. Китайские крестьяне – очень хорошие, смирные, страшно трудолюбивый народ. Работают они с утра до вечера и еле-еле добывают себе на пропитание. Густота населения такая, что все живое – съедено, нет даже никаких птиц. Тут только едва-едва можно прожить человеку и в малейший недород начинается страшный голод, и тогда китайцы мрут, как мухи. Никакого скота дома у них нет – держать его негде, да и кормить нечем, разве только кое у кого есть ослы, у многих имеются черные худые китайские свиньи, необыкновенно лопоухие и с отвислыми, волочащимися по земле животами. Свиньи и собаки здесь необычайно худы – китайцы своих животных не кормят и они сами должны добывать себе пропитание.

Стоим на дневке. Стараюсь следить, чтобы наши молодцы не грабили, зато трудное дело с женщинами: часты случаи изнасилований китаянок. Китайцы нас скорее боятся, с некоторым страхом называют «ламозами». Так и видно, что они хотят, чтобы мы поскорее от них ушли. Да это и понятно, ведь все время их разоряет гражданская война, грабят хунхузы и т. д.

15 февраля 1925 г. Проходим китайские деревни. Часто приходится высылать разведку. Говорят, что недалеко бродят части У Пэйфу. Крестьяне-китайцы с любопытством смотрят на наши походные кухни, и ребятишки, невероятно сопливые и чумазые, с наслаждением лопают остатки каши из чумизы, сваренной по нашему способу, с салом.

20 февраля 1925 г. Уже третий день пробиваемся «с боями», т. к. мы вошли в соприкосновение с противником. Бои, собственно говоря, относительные – китайцы почти не выдерживают нашего огня и после небольшой перестрелки обычно отступают. Своих крестьян по большей части они поголовно грабят, на этом основании с ними поступают и наши, причем обнаруживают удивительное чутье по части выискивания таянов, т. е. припрятанных серебряных долларов. Китайцы не знают никаких сберегательных касс и банков и прячут деньги у себя, на своей территории. Генерал Нечаев издал приказ, угрожающий расстрелом за мародерство. Это, кажется, несколько отрезвило наших молодцов. Народ – хороший, но все ведь – харбинские ночлежники, в большинстве своем – люди отчаянные, что им терять?! Они и пошли-то сюда только для того, чтобы вволю пограбить!

25 февраля 1925 г. О-ин случайной пулей нетяжело ранен в ногу. А так потерь у нас до сих пор нет. Противник отступает, мы все время продвигаемся вперед, делая дневки, словно на маневрах. Генерал Нечаев – постоянно впереди, в цепях, со стеком в руке, стоит себе под пулями – хоть бы что. Кажется, его адъютант, штаб-ротмистр Квятковский, из-за этого не всегда себя хорошо чувствует.

1 марта 1925 г. До Таянфу осталось три перехода. Китайцы начали оказывать более серьезное сопротивление. Говорят, что будто бы у них чуть ли не русские инструкторы из СССР. Во всяком случае, теперь они наш огонь выдерживают хорошо, да и сами стрелять стали намного лучше, так что иной раз приходится, находясь в цепях, вырывать даже окопы, укрываясь от их пуль. Генерал Нечаев говорит, что послезавтра подойдем к Таянфу.

10 марта 1925 г. Бои приняли неожиданно упорный характер – дело даже доходило до штыкового удара, от которого китайцы в панике бежали, не приняв его. Нечаев, как всегда впереди, ведет части в бой. Слева от нас – наш 3-й батальон, справа – 2-й. Я – в резерве второй день. В отряде уже есть потери – убит поручик Лукьянов и шесть нижних чинов.

18 марта 1925 г. Утром 15-го числа, можно сказать, на плечах противника, после упорного боя, наша бригада ворвалась в Таянфу. За все время похода наши потери – убиты трое офицеров и десять нижних чинов. Ранено два офицера и 24 нижних чина. Для китайской войны – это много. Китайцы, почему-то начинают оказывать сильное сопротивление и проявлять стойкость в бою. Кто лихо действует – так это броневой дивизион Кострова. Мы расположились в городе, а он полетел дальше, преследовать противника.

19, 20 марта 1925 г., Таянфу. Таянфу – типично китайский город. Скученное население, одна широкая, пыльная улица, от которой в стороны расходятся узенькие улочки, застроенные маленькими грязными фанзами. Все целый день торгуют, кто чем. На каждом углу харчевки. Менялки – закрыты, большие лавки – тоже, т. к. город дважды подвергался разграблению китайскими солдатами. Они грабили главным образом купцов, большие магазины, менялки и т. п. О Кострове сведений нет. Он по собственной инициативе двигается дальше по железной дороге на Кайфын.

22 марта 1925 г. Костров продвигается вперед, забирает массу пленных. Он совершенно оторвался от главных сил, и возникает опасение, как бы он не попался, если китайцы узнают, что его никто не прикрывает.

2 апреля 1925 г. Сколько здесь простоим – неизвестно. Надо привести в порядок части, пополнить запасы патронов. Для продолжения наступления надо подождать подхода наших кавалерийских частей, которые еще оставались в Цзинани, поскольку они ещё не были готовы к походу.

Операции расширяются, и части нашей группы совместно с китайской бригадой идут на юг. Командир последней генерал-майор Бао – храбрый офицер и хороший командир. Он отлично командовал полком в начале кампании, а затем получил бригаду.

3–5 апреля 1925 г. Наш полк погрузился в поезда и отправился обратно в Цзинань для того, чтобы развернуться в дивизию. Тут остаются броневой дивизион, заслон из отрядов пехоты и кавалерии (эскадрон). После переформирования планируется взятие Кайфына и затем – начало операции в сторону Тяньцзиня и Пекина. Чжан Цзучан непременно хочет сесть на пекинский престол.

20 апреля, Цзинань. Снова на зимних квартирах. Говорят, что начальником штаба дивизии назначат полковника А.А. Тихобразова. Ходят слухи, что человек он – хороший. Штаб расположился за городом, в трех верстах от шоссе, проложенному ещё немцами, в бывших же немецких казармах. Тут в мирное время стояла какая-то охранная часть.

Дело ставится хорошо и широко: говорят, что заводят собственный оркестр, закончено формирование личной охраны Дубаня из русских. Наша бригада переформирована в 65-ю дивизию особого назначения, куда входят все русские части. Имеется артиллерия, формируется кавалерийский полк и казачьи сотни. В занятых городах учреждены этапные пункты. Зато усиливаются интриги, каждый тянет в свою сторону. Меркулов думает о том, как бы побольше нахапать, и воровство, по-видимому, идет просто оглушительное. Сыновей своих он попристроил: двоих он поставил во главе контор, которые учредил в Дайрене и Тяньцзине, а третьего устроил майором китайской службы и определил при своей особе в качестве «штаб-офицера для поручений». Этот последний целыми днями сидя в штабе, пьянствует или уезжает в Тяньцзинь, где пропадает по барам.

1, 2 мая 1925 г., Цинан. Смертельная жара начинается. Душно, мокро как-то мокро. Ничего не хочется делать, а выпьешь водки так беда – все разморит.

У нашего Дубаня – 22 жены. Как говорят, из них несколько русских. Он устроил у себя банкет, конечно, пригласил Нечаева, Меркулова и нашего Чехова. Дубань говорил, что любит русских. Он всегда защищает провинившихся нижних чинов и запрещает расстреливать русских солдат. Он не раз заявлял: «Китайский люди – много, его можно расстреливать, а русских – нет, его – шибко хороший солдат».

20 мая, Цинан. Был смотр, на котором присутствовал Дубань. Он – высокий, огромного роста китаец, с гладким калмыцким лицом. Наш Нечаев перед ним прямо карлик со своими слегка выкривленными каваллерийскими ногами за ним едва поспевал. Он все спрашивал: как получаем довольствие, вовремя ли платят ли жалование, есть ли табак и все такое прочее. Кажется, этот китаец заботится о нас лучше, чем наш русский Меркулов.

1 июня 1925 г., Цинан. Жара – ужасная, ничего нельзя делать. Ночью из-за этого почти не спишь. Кроме того, не дают покоя москиты, от них нет спасения, не сомкнешь глаз, а если чем накроешься, то нельзя дышать. В такую жару все, что прикасается к телу, сейчас же вызывает испарину и на этом месте выступают мокрые пятна. Все ходят, как сонные мухи.

25 июня 1925 г. Стоим на месте. Учимся, пьем водку и пиво. Наверху – грызня и интриги. Все переругались и ненавидят друг друга и со всеми сварами и спорами лезут к Дубаню. Вот наш русский характер!

Генерал Нечаев приказал сформировать из лучших людей свою ударную юнкерскую роту и назначил меня ею командовать.

28 июня, Цинан. Принялся за формирование юнкерской роты. Я подчиняюсь непосредственно генералу Нечаеву. Он сказал, что никакого отношения к Михайлову и школе Тарасова мы не имеем.

2 июля, Цинан. Моя рота, так сказать, будет образцовой. Людей я подобрал, обмундирование получил и назначил в нее четырех офицеров. Среди них есть нижние чины – георгиевские кавалеры периода Германской войны и с медалями за храбрость.

Все части сейчас стянуты в Цинан. Летом, во время полевых работ, когда китайцы убирают хлеба, воевать избегаем и мы, и противник – иначе и самим будет есть нечего. В Китае существуют свои законы гражданской войны. Во-первых, чаще всего воюют тогда, когда вырастает высокий гаолян, который может скрывать передвижение войск. Потом осенью, когда уже все убрано, у крестьян есть несколько скопленных серебряных долларов. Друг в друга китайцы больше стреляют для вида, потерь стараются наносить как можно меньше, только в последнее время мы, русские, научили их другой войне – с одной стороны большевики, с другой – белые. Китайцы этим недовольны и говорят: «Так воевать – негодная, наша мало-мало стреляй, играй, играй, и довольно, а ваша шибко много стреляй, много убивай пухао, пухао, шибко пухао!»

10 июля, Цинан. Занятия, обед в собрании, после которого – часа два томительного сна из-за ужасной жары и потому еще, что большую часть ночи спишь очень скверно, из-за духоты и москитов. Что скверно, так даже под утро прохладнее не становится и духота почти не спадает, воздух все такой же неподвижный и тяжелый. Живем в китайских домах с бумажными потолками, с окнами в мелком переплете, заклеенными тонкой рисовой бумагой. Здесь нет никаких уборных ни в самих строениях, ни во дворе. Их заменяет любое место – на задворках или у забора. И оставленное не пропадает: с раннего утра бегают китайцы с корзинками, собирая туда отбросы и все остальное, все это прессуют, утрясают и, набрав целую корзину, садятся и начинают лепить из этой массы круглые плоские лепешки, которые затем уже бегут продавать. Они выкрикивают название своего драгоценного товара и быстро от него освобождаются – все это идет на удобрение и охотно раскупается.

15 июля, Цинанфу. Наступает период дождей. Раз пять в день принимается лить ливень. Окатит, словно из ведра. Грязь и слякоть в результате на улице, в воздухе – дым харчевок и душная мокрота. Потом, через час-другой – снова принимается ливень. Температура – точно в бане на полках, не находишь себе места. А наша солдатня – хоть бы что – весела, плевать ей на все климаты, вот народ, думаешь и диву даешься, до чего он вынослив, ко всему привыкает и везде как дома. Только томятся – стоять на одном месте тяжело, вот и выпить и поскандалить любят, подлецы.

20 июля, Цинанфу. При Меркулове имеется и свой «придворный» журналист – толстый, жирный, пудов на десять – Всеволод Иванов. Он постоянно на чьих-нибудь хлебах. Кормился у Семенова, потом у Меркуловых, потом у Глебова, теперь опять у Меркулова. Пишет в газеты он хорошо, но только уж больно продается во все стороны.

Здесь невероятные интриги и грызня. Меркулов – видимо человек тупой, мстительный и мелкий – терпеть не может Нечаева и все старается ему сделать в пику, нисколько не думая о пользе дела. Он завидует Нечаеву, что его все так любят, и офицеры, и нижние чины, да и сам Дубань очень дорожит им и уважает его за храбрость.

23 июля, Цинанфу. Вероятно, в августе выступим в поход.

Хорошо было бы, пора уже, а то застоялись.

При нашем отряде в Цинанфу устраивается госпиталь, которым будет ведать доктор Парфенов, только что приехавший на службу в отряд из Харбина. Кажется, он специалист по женским болезням, но парень – славный, не дурак выпить и больше всего предпочитает коньяк. Я заходил сегодня вечером в штаб и встретил его там. Он, полковник Николаев, Танаев и я пошли в китайский ресторан, где ели китайский чифан, выпили какого-то коньяку, наверное поддельного, и затем пили пиво. Говорили о Харбине, о России, о том, когда кончится большевизм и удастся ли нам когда-нибудь еще увидеть Родину.

29 июля, Цинанфу. Нестерпимая духота, все время перепадают дожди, на улицах слякоть, всюду грязь и сырость, белье и платье – все мокрое, чернила расползаются по бумаге.

Жалование выплачивают, но не всегда аккуратно. Говорят, что причиной тому то, что Меркулов часто наши деньги пускает в оборот. Передают и такой случай, будто Дубань хотел всем наградные за последние бои, а Меркулов будто бы сказал, что мы хороши и без них. Но самое плохое, что ни один служащий в группе никак не обеспечен на случай своего ранения или, еще хуже, тяжелого увечья – он ровно ничего не получит и его ждет голодная смерть. Конечно, все это можно было бы урегулировать, служба должна ведь быть по контракту, по которому человек должен быть застрахован и т. д., но при нашей разобщенности ничего все равно не добьешься, а мерзавец Меркулов думает только о своем кармане.

2 августа, Цинанфу. Перед 12 часами, когда я уже кончал ротное учение, пришел Костя Нечаев, посмотрел на него и потащил с ним обедать. Пьет Костя здорово. Жена его – настоящая кавалерийская дама – пьет, не отставая, а потом кроет Меркулова, Михайлова и других, так прямо трехэтажным матом. И друг с другом – тоже не стесняясь, так и режут. Она верхом проделала весь Сибирский поход, а потом в Харбине, когда Костя стал извозничать, чистила лошадей, запрягала и мыла экипаж.

3, 4 августа, Цинанфу. Всего теперь в русской группе, если считать со всеми нестроевыми учреждениями и штабами, будет до четырех тысяч человек. Если бы была сплоченность да если бы не ругались и не интриговали между собой, могли бы держать в своих руках чуть не пол-Китая. Ведь куда мы только не ходили и где только не воевали, каких только городов не брали! И потом, Нечаев тоже напрасно нас ведет всегда впереди и китайцы на наших трупах делают свое дело и победы. Наша группа должна быть вроде как специальной части «особого назначения», только для того, чтобы служить примером для китайцев и посылать их в бой, а самим, оставаясь в тылу, подталкивать их, заставляя держаться. Вместо этого деремся мы, несем потери, наши люди погибают, ради кого и чего? Вот скоро мы выступим, сменим китайские части, стоящие на линии Таянфу, чтобы развить дальнейшее наступление. Как только наступление – так пожалуйте, русские! Тут бы, конечно, дело Меркулову и Михайлову поставить все как следует, но первый думает лишь о наживе. Второй же – форменный лакей Меркулова, а сам Костя – отчаянная голова, не жалеющий ни себя, ни других. Ему что! Пойти бы в атаку! Винтовок нет – возьмете у противника. Его пулями осыпает, а он так и прет на пулеметы.

10 августа, Цинанфу. Вызывали в штаб дивизии. Спрашивали насчет довольствия людей и снаряжения, запросили списки. Говорят, что наша бригада скоро выступает, т. к. получены сведения о скоплении войск У Пэйфу.

15 августа, Цинанфу. Дубань и Меркулов поехали в Тянцзин. Ждем их приезда, после чего выступаем. Меркулов – большой бабник, просаживает на женщин большие деньги.

Заходил в штаб Тупан-гуншу, посидели и выпили потом с Танаевым водки. Подошли Николаев и майор Меркулов. Последний с утра до вечера пьян, делать ему нечего, да кажется, он больше ни на что не способен. Потом меня проводили за ворота, по дороге смотрели, как кормят в пруду нашего Дубаня огромных сазанов и, кажется, лещей. Эти рыбы считаются неприкасаемыми и чуть ли не священными и только в особо торжественных случаях вылавливаются к столу самого Чжан Цзучана. Пруд – довольно большой, вокруг огороженный вымощенным тесаным диким камнем в виде плит. Над прудом склонились густые вековые криптомерии. Звонко и даже оглушительно в тяжелом неподвижном воздухе трещат цикады. Дворец Дубаня, как и все китайские дома – все обнесены большой высокой стеной. Ворота, первый двор, вымощенный камнем. Слева и справа – два строения в китайском стиле, с типичными крышами, окнами и пр. За этими домами слева – ворота и опять двор – тут пруд, на противоположном конце которого – большой дом, по бокам которого – меньшие, и так опять ход через этот дом, и новая стена, и новый, еще больший дом – уже сам дворец. У китайцев чем выше по статусу лицо, тем больше дворов и домов, пока доберешься до его главного жилища. В богдыханском дворце так там без конца надо проходить дворы, ворота и пр., пока дойдешь до главного помещения.

18 августа, Цинанфу. Завтра выступаем в составе бригады и кавалерийского полка Бартеньева. Впереди пойдут броневики Косторова и батарея артиллерии. Маршал тоже идет с нами, с ним впереди выступает его сотня с Танаевым во главе. Служили молебен. Меркулов, конечно, говорил речь, на которой присутствовали Чжан Цзучан и весь штаб группы.

27, 28 августа. Идем походным порядком. Кругом китайские поля и фанзы. Дорога узкая-преузкая, таким образом, китайцы экономят место. Это не то что у нас в России, тут уже двум арбам не разъехаться. Ночуем на воздухе, в китайских фанзах уж больно противно пахнет. Люди веселые, поют песни, шутят, звучат прибаутки. Нечаев с Квятковским едут впереди верхом. С сумерками останавливаемся, выбираем место и располагаемся на ночлег. Из гаоляна и сухой травы разводим костры, после чего подъезжают обозы и кухни. Китайцы все-таки нас боятся и прячутся, но некоторые выходят и с любопытством нас окружают. Быстро-быстро лопочут на своем гортанном языке. Тут говор, не имеющий ничего общего с пекинским или тянцзинским диалектами или «нашим» маньчжурским. У китайцев чуть не столько наречий, сколько провинций. Север с югом могут говорить только через переводчика, да и пекинцы с другими провинциями, но зато пишут все одинаково, иероглифы понятны всему Китаю.

31 августа. В среднем идем походным порядком каждый день по нормальному переходу, то есть 25 верст. Наши броневики продвигаются вперед, конница Бартеньева ушла от нас на полтора перехода. В авангарде – 3-й батальон. Я со своей ротой состою в резерве командующего Нечаева.

2 сентября. В Таянфу мы сменили китайские части и бригаду Бао с тем, чтобы продвигаться затем дальше, если обнаружится противник. Произошел следующий случай во 2-й роте 3-го батальона. Какой-то молодец, не разобрав, что ли, изнасиловал китаянку-старуху. Прямо скандал! Вся китайская семья пришла к Нечаеву и стала ему жаловаться. Тот сначала ничего не мог понять, пока не нашелся переводчик. Тут же оказался и сам Дубань. Нечаев немедленно назначил военно-полевой суд и сказал, что, вероятно, виновный будет расстрелян. Действительно, суд вынес смертный приговор и Нечаев приказал тут же привести его в исполнение, но вмешался Дубань и ни за что не захотел, чтобы солдата казнили. Он сказал, что расстреливать можно китайцев, т. к. их много, а русских нельзя, их мало. Так и отстоял солдата. Тот прямо плакал от счастья, клялся, что все произошло спьяна, что ханшин подействовал и что он исправится. Нечаев сказал, что посмотрит, как он будет вести себя в походе, иначе после него в Цинанфу посадит его в тюрьму.

5 сентября, Таянфу. Сменили китайцев на железнодорожной станции Тай-фын. Предположительно, будем продвигаться дальше на Кайфын, где, по данным разведки, стоят главные силы У Пэйфу. Наши броневики завтра пойдут дальше. Жарко. В походе было лучше, потому что в поле кругом открытое место, тут же – опять смрад и грязь китайского города.

10 сентября, Таянфу. За Таянфу три дня вели бой. Части У местами пытались перейти в контрнаступление. Их отбросили с большими потерями. Дубань – храбрый китаец, все время находится с Нечаевым впереди и огня не боится. У нас – трое человек убитых и восемь раненых. Костров двигается вперед и громит своими броневиками противника.

16, 17 сентября, Таянфу. Стою со своей ротой в резерве. Наши части – впереди. Пришел приказ: «срочно выступать». Поступили сведения, что Костров окружен и находится в критическом положении.

18 сентября. Спешно идем на выручку. Как и следовало ожидать, Костров зарвался. Он еще 10-го числа оторвался от главных сил и пошел прямо на Кайфын. Там он, по-видимому, встретил главные силы У Пэйфу, которые побежали, охваченные паникой. Он гнал их, брал сотнями пленных, еще больше кося из пулеметов, пока китайцы не догадались, что броневики идут одни, без всякого прикрытия. И вот числа 14-го один отряд отстал и оказался в тылу, взорвал в нескольких местах железнодорожное полотно, а затем броневики были яростно атакованы. Тут выяснилось, что два небольших железнодорожных моста – впереди и в тылу – сожжены. Когда броневики взорвали, то оказалось, что китайцев – туча. Они принялись расстреливать наших со всех сторон. В числе первых погибли Костров, командир бронепоезда полковник Букас, майор Репчанский и более 200 нижних чинов были убиты или тяжело ранены и оставлены противнику. Пробиться удалось 137 нижним чинам броневых команд во главе с майором Ганелиным.

20 сентября. Весь бронедивизион погиб. Прорвавшиеся сегодня присоединились к главным силам. Говорят, что всем оставленным раненым китайцы рубили головы, предварительно мучая – выкалывали глаза и выворачивали члены. Дубань рвет и мечет, говорит, что каждому пленному китайцу будет лично рубить голову. Наступаем на Кайфын.

25 сентября, Кайфын. После двухдневных боев с главными силами У Пэйфу, которых, по нашим сведениям, здесь не менее 20 тысяч человек, мы разбили наголову и заняли Кайфын. Наши потери – небольшие: 10 человек убитых и 36 раненых, из которых трое – тяжело. Ранены, в том числе два младших офицера. Печальное зрелище представляют останки наших взорванных бронепоездов. Взяли много пленных, которых Чжан Зу-чан передал в руки своих китайских войск. О том, как с ними распорядились, лучше не говорить.

27, 28 сентября, Кайфын. Приказом Дубаня будут формироваться новые части – особый отряд под командой полковника Сидоманидзе и новый броневой дивизион под командой генерала Малакена. Приказано всем идти в район Цинан для новых формирований. Тут остается заслон из китайских частей и кавалерии полковника Бартеньева при взводе артиллерии.

2 октября. Идем походным порядком. Погода наконец-то стала хорошей. Нежарко, дни – тихие и теплые, ночами – прохладно, москиты исчезли, поэтому спится хорошо. Тут только в сентябре и октябре и можно дышать.

Пакет четвёртый

10 октября, Цинан. Прибыли на зимние квартиры. Служили панихиду и молебен по убиенным, и «на поле брани свой живот положившим», только неизвестно, за кого и за что! Потери на этот раз у нас большие – всего, оказывается, человек 250.

15 октября, Цинан. Штаб группы подал мысль – соорудить памятник всем погибшим и убиенным русским воинам за время службы в войсках Чжан-Зу-Чана тут же в Цинане. Пустили на это подписной лист. Проект еще пока не известен, но кажется, будет утвержден предложенный Соколовским – скала с орлом на ней, в клюве которого – Георгиевский крест.

17 октября, Цинан. Малакен – высокий, красивый блондин с пышными усами. Говорят, лихой и храбрый офицер. В мирное время он служил в одном из сибирских стрелковых полков, с которым и вышел на войну. Фамилия у него – французская, его предки – эмигранты, которые бежали в Россию от Французской революции. Вот теперь и правнуку пришлось бежать из своей новой Родины. Мы познакомились, разговорились. Конечно, хорошо выпили. Малакен – веселый и хороший парень, друг Кости Нечаева.

18 октября, Цинан. Создаются новые бронепоезда – «Маршал Чжан Цзучан» и «Цинанфу». После окончания их постройки заложат еще два броневика. Приказано сформировать инженерную роту под начальством полковника Макаренко.

25 октября, Цинанфу. С жалованием запаздывают, живем авансами. На верхах – оклады здоровые. Михайлов получает 500 серебряных долларов жалования да еще 300 представительских! Себе, конечно же, он денег не задерживает. Сегодня к людям заходил Костя Нечаев, делал опрос. Узнав, что до сих пор не выдано жалование за прошлый месяц и нет табака, матерился. Приказал купить сигарет из ротных сумм и тут же еще дал денег на покупку табака сейчас же. Все происходит от того, что вокруг – интриги, друг друга подсиживают, лезут с жалобами к китайцу Чжан Цзучану. Что в результате он будет думать о нас, русских? А ведь он – большой русофил и русских всегда очень любил и привык к ним. Около Меркулова кормится толстый Иванов. Он получает хорошее жалование, всюду разъезжает и пр. А вот заплатить вовремя людям не могут.

28 октября, Цинан. Сейчас хорошо. Погода – славная, жары больше нет, дождей – тоже. Каждый день – занятия, а вечером сидим в каком-нибудь китайском ресторане. Вот и все развлечения. Меркулов, Дубань и Иванов поехали в Тянцзин.

2 ноября, Цинанфу. У китайцев все просто: Дубань собрал налоги с населения Шаньдунской провинции вперед за несколько лет, а теперь выпустил свои деньги. Чтобы они котировались и шли на уровне серебра, он приказал, чтобы во всех менялках их меняли наравне с серебряными долларами и также принимали. Тем, кто закроет менялку или откажется разменивать по его курсу, – тут же рубят голову. Просто и хорошо! Посмотрели бы наши русачки на все эти поборы, на то, как живет и работает китайский крестьянин и как он питается! Всю землю он обрабатывает на своих плечах, как говорится, голыми руками. Плуг – просто искривленная, обточенная рукоятка. Боронят вручную особыми граблями, разбивая комья земли. Возделывают все поля грядками, словно в саду, а не под хлеба. Все сорные травы выдергивают руками, буквально ничего не пропуская.

3–5 ноября, Цинанфу. Постепенно становится холоднее, но пока еще хорошо – погода ясная и тихая. Жалование выплачивают за месяц назад. У нас чрезмерно большие штабы, много всяких должностей «для поручений», «ординарцев», «комендантов», «адъютантов» и прочих. Начштаба у генерала Нечаева – полковник Карлов – хороший и храбрый офицер. В общем мы, то есть вся строевая часть отряда, во главе с Нечаевым, совершенно отдельно держимся от штаба во главе с Меркуловым – Михайловым. Говорят, что оба они сильно интригуют против Нечаева, хотя Костю Нечаева Меркулов побаивается, потому что он его при случае так и кроет при всех трехэтажным матом.

10 ноября, Цинанфу. Кое-как в штабе дивизии с большим опозданием получают харбинские газеты. Много интересного. Большевики на КВЖД распоряжаются вовсю. Много из нашего брата, «белобандитов», повыгоняли, грозят это сделать со всеми, кто не возьмет советского паспорта. Жаль все-таки. До этого в Харбине жилось хорошо, а теперь товарищи все испохабили и все спустят. Они быстро разорили дорогу и все денежки ухлопали на пропаганду в Китае. А на самом деле – забавная штука. СССР с Китаем или с Мукденом заключил договор о совместном владении КВЖД – ладно. Половина доходов идет в СССР, а другая – китайской стороне – хорошо. Теперь, деньги, которые получает СССР, употребляются на пропаганду большевизма в Китае и на то, чтобы поднять китайцев против Мукдена и тамошних правителей! Таким образом, китайцы заключили договор как бы против самих себя, чтобы подрывать на своей же территории порядок и стабильность! Может ли быть еще что-то более оригинальное?

12 ноября, Цинанфу. Вечером зашли с доктором Парфеновым в ресторан, выпили коньяку, а потом налегли на пиво. Разговорились. Тоже жалуется на интриги! Другой доктор, который считает себя старше, служит младшим врачом, чем жестоко обижен и потому интригует против Парфенова, хотя сам приехал сюда позже его и знает, что не может по праву претендовать на его место. И так почти каждый завидует другому, интригует и пишет жалобы… самому Дубаню! Тот все передает Меркулову – куда ему, в самом деле, разбираться в этих склоках! А Меркулов жарит виновных и невиновных трехэтажным матом, и на этом дело и кончается. Все у нас так, никто не может жить сплоченно, в мире, даже среди совсем чужой среды и в чужой обстановке.

15 ноября, Цинанфу. Мои юнкера – молодцы, ничего не скажешь. Сегодня спрашивали, скоро ли пойдем в поход, надоело стоять в бездействии.

Сегодня была устроена вечеринка в нашем собрании. Играли наши музыканты. Оркестр организован у нас совсем неплохо. Собралось много офицеров, почти все – с женами, прибывшими сюда недавно. Танцевали, играли в карты, потом ужинали – ну, словно совсем как будто бы в старое доброе время в каком-нибудь провинциальном городе в офицерском собрании. Правда, само-то помещение – не ахти какое – китайский дом, но устроили все хорошо. Все было такое наше, русское, что китайская обстановка не бросалась в глаза – денщики, столы, накрытые белой скатертью, буфет устроили со стойкой, штаб-офицеры за винтом и преферансом, младшие офицеры – с дамами. В общем, провели время здорово и разошлись часа в четыре утра. За ужином были Меркулов, Нечаев и Чжан Цзучан. Последний изрядно выпил и все хвалил «русский люди, который шибко храбры».

16–18 ноября, Цинанфу. После вечера в собрании все три дня поправлялись с доктором Парфеновым. Занятия в роте идут нормально. Жалование обещают выдать в этом месяце вовремя, младшим – тоже, за октябрь месяц. Говорят, что, возможно, выдадут и за половину ноября. Было бы хорошо, хотя нам, холостякам, все равно – пропьем, получим за месяц или за полтора.

20 ноября, Цинанфу. После занятий днем обедал с генералом Малакеном. Он – петербуржец, там же воспитывался, потом в корпусе и во Владимирском военном училище и вышел в Сибирь. Лихой парень. Вероятно, его бронепоезда будут не хуже, чем при Кострове. О последнем говорили: «Бедняга, сам кругом виноват». Конечно, воевать с китайцами – дело особое и очень стесняться нечего, но тоже нельзя же совсем пренебрегать всеми правилами и на все так плевать! Он ведь катил, сломя голову, прямо, можно сказать, среди толпы вражеских солдат. Естественно, что те в конце концов просто опомнились да и взяли их в оборот! Вот в результате почти все и погибли, да еще так ужасно!

25 ноября, Цинанфу. Говорят, что против нашего Чжана выступил и христианский генерал Фын. Его так называют из-за того, что он христианин-методист и все его солдаты – тоже. При нем также постоянно находятся американские миссионеры-методисты. И вот этот самый «христианский» генерал даже среди китайцев славится своей продажностью. Сейчас он выступает со стороны Внешней Монголии, от границ СССР. Видимо, содержит он свою армию на большевистские деньги. Она уже заняла Калган. Что касается У Пэйфу, то кажется, что после своего недавнего поражения, он не может набрать новую армию и теперь отошел совсем на юг. Вообще, все китайские генералы действуют под чьим-нибудь влиянием и на чьи-нибудь деньги. Таким образом, разные заинтересованные в китайских событиях державы имеют здесь своих подкупленных генералов, с которыми оперируют все время, поддерживая гражданскую войну в стране. Разоряются одни крестьяне да нет-нет – выколачивают в боях некоторое количество солдат. Но так как людей больше, чем надо, а солдаты – вообще элемент бросовый, то это даже и полезно. Так вот и идет жизнь, и будет идти, пока в один прекрасный день Китай просто не поделят или он сам не развалится!

28 ноября 1925 г., Цинан. Вот уж на носу и декабрь, а холодов нет и в помине. Погода – пока очень хорошая, все-таки сказывается близость моря. Дубань приказал всем выдать наградные по полумесячному окладу жалования за последние бои, а Нечаеву подарил дом в Циндао. Он хороший китаец, щедрый, любит наградить и быть широким! Он и компанейский, может здорово закутить, насчет женщин – не дурак и держит их целый гарем – аж 22, шутка ли сказать! Из отпуска приехал генерал Чехов, был в Тянцзине. Говорит, что там настроение тревожное в связи с выступлением христианского генерала. Конечно, вряд ли иностранным концессиям что-то угрожает, но зато китайские купцы бегут, и учреждениям Чжан Цзучана тоже надо эвакуироваться.

1 декабря 1925 г., Цинанфу. Утром у меня в роте повзводное учение, потом – обед, после которого нам выдали наградные. Вечер провел с Парфеновым, Николаевым и Меркуловым-сыном, который присоединился к нам. Изрядно выпили. Николаев никому не давал сказать и слова, все время бубнил о Кирилле, о престолонаследии и прочем, а Меркулов просто напился, и его пришлось отводить в Тупан-гуншу, где он живет.

2–4 декабря 1925 г., Цинанфу. Фын развивает свой успех. Его войска продвигаются, не встречая, разумеется, никакого сопротивления, потому что откуда ему взяться. Говорят, что у него в войсках иностранные инструкторы. Значит, выходит так: У Пэйфу – американский ставленник; мы, то есть наш Дубань – действует не без одобрения японцев, а Фын – ставленник СССР. Так вот и крутится политика в Китае. А народ молчаливо работает, разоряется, мрет с голоду, снова работает, снова разоряется, и так без конца до тех пор, пока будет жизнь на земле. Печальная участь!

10 декабря 1925 г., Цинанфу. Генерал Нечаев сегодня делал смотр и говорил, что, возможно, скоро пойдем в поход, на войну. Части выглядят хорошо, Нечаев остался доволен. Тревожит одно – вовремя не выдают денежное довольствие и с другим тоже опаздывают. Видимо Меркулов и другие наверху руки греют.

Пакет пятый

12 декабря 1925 г., Цинанфу. Начались заморозки и холодные ветра, которые поднимают тучи отвратительной пыли. Снегу никакого и в помине нет, его тут вообще не бывает. Жуткий климат. Юнкерская школа Тарасова организована с двумя курсами, как прежнее военное училище. По окончании двух лет службы юнкера выпускаются в подпоручики. Очень трудно понять – для чего это учреждение? Можно подумать, что Дубань собирается создавать постоянную русскую армию с училищем, кадровыми офицерами и прочим. Чжан Цзучан просто соглашается на почти все предложения русских и отпускает деньги на то, в чем его убедили. Для Меркулова эта школа – лишний козырь для поставки сапог, обмундирования и прочего. Вот Михайлов и поставил во главе ее своего приятеля Тарасова. Ну, вот и существует теперь в Цинани русское военное училище!

13 декабря 1925 г., Цинанфу. Сегодня с утра было батальонное учение, а потом полковое. Их производил генерал Чехов. Затем пришел Нечаев со своим адъютантом Квятковским. Учились хорошо, все остались довольны. После учения мы во главе с Костей пошли в собрание и славно закусили. Вспоминали «минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Нечаев на чем свет стоит ругает Меркулова и Михайлова. Говорит, что последний – канцелярская крыса. Действительно, тот копит деньги и думает только о наживе да о том чтобы ни на что и копейки не истратить. Он пишет приказы, устраивает новые формирования, вместо того, чтобы хорошо снабжать то, что есть, и больше заботиться о строевых частях. Меркулов играет в какого-то вельможу, набивает карманы и только и делает, что старается использовать отношения с Дубанем в своих интересах. А вообще – рознь, интриги, грабеж. Сами о себе позаботиться не умеем. Солдаты наши – тоже, все что ни получат и что ни награбят, – большей частью пропивают. Поедут в отпуск и сразу все спустят. Да мы все такие, кроме немногих нескольких человек, которые живут аккуратно. Копят и думают о завтрашнем дне.

14, 15 декабря 1925 г., Цинанфу. Вчера вечером в собрании все было очень хорошо и весело. Были Дубань и Меркулов. Китаец держит себя хорошо и просто, пьет водку, а Меркулов все валяет дурака. Первое, что ему больше всего нравится, – чтобы его называли «превосходительством», потом старается делать вид «гордый» и «неприступный». Михайлов и присные все это поддерживают, подлизываются к нему, ходят около него на цыпочках, ползают перед ним на брюхе, а купчишка распоясался – смотреть противно. Вот если бы не это, то все остальное можно считать поставленным отлично. Ужинали отменно, подали отличную закуску на китайский манер. После ужина совсем разошлись и танцевали мазурку. Меркулов изображал из себя «голландского» кавалера.

20 декабря 1925 г., Цинанфу. С моря дуют холодные ветры. Пыль носится облаками. Сухо и морозно. Генерал Чехов ездил в Циндао. Говорят, что туда пришла американская эскадра, отряд подводных лодок. Сейчас же бешено заработали бары, которые обычно открываются, когда только в порт приходят какие-либо иностранные суда. Бары на 90 % заполнены русскими девушками, в кафе тоже русские кельнерши. Чехов говорит, что нет ничего на свете распущеннее американских матросов. Хочу съездить в Циндао.

26 декабря 1925 г. Ездили с Николаевым в Циндао. Недурно провели время. За два дня оставили там без остатка все деньги – 200 долларов. Хороший город, в котором еще не выветрилось немецкое влияние. Отличные дома, хорошие улицы, везде чистота и порядок. Остановились в хорошей русской гостинице. Пошли обедать в русский кабачок, а после отправились «обследовать» бары, которых целая улица. И справа и слева мелькают фонари и названия «Бар». Есть учреждения – положительно ничего! Застревали в двух, пили шампанское и в последнем пробыли до утра. Видели нескольких американских матросов. Хорошо они одеты, молодые розовые лица, но не дай бог, какие расхлябанные и распущенные. Особенно был хорош один, который изрядно подвыпил. Махал руками, приставал к женщинам, кричал, швырял фруктами через весь зал…

27, 28 декабря 1925 г., Цинанфу. Наговорили про Циндао такого, что кто еще не был там – обязательно хотят туда съездить. Говорят, что в январе выступаем туда в поход. Вернее всего, пойдем на север, против Фына.

2 января 1926 г., Цинанфу. Вот наступил и Новый год. Встретили его хорошо, все свободные от службы офицеры были в собрании. Были и дамы, которые тут пока живут. Новый год с нами встречал и Дубань, был и Меркулов с двумя сыновьями, в том числе со старшим, который перебрался сюда из Тянцзина из-за того, что к нему подходит христианский генерал. Было весело и оживленно. Конечно, Меркулов говорил речи, это он любит – страсть. Болтал о Родине, о том, что «свет придет с Востока», что освобождение России начнется чуть ли не из Цинана и т. д. Можно сказать, договорился! Ну, конечно, подхалимы ему вторили. А в остальном все было хорошо.

6 января 1926 г., Цинанфу. Можно сказать, дождались! Пришло известие, что Фын занял Тянцзин и входит в Пекин. В этой связи нам приказано выступать. Первыми пойдут броневики Малакена. Наша дивизия частью пойдет походным порядком, частью погрузится в эшелон. Конница Бартеньева идет походным порядком. Моя рота юнкеров – при штабе Нечаева. Она пойдет в голове отряда, в поезде. Кое-что получили, к Новому году выплатили жалование за декабрь, а за январь взяли частично из хозяйственных сумм дивизии. Да, собственно, зачем в походе деньги? Вот разве что пригодятся в Тянцзине.

7—10 января 1926 г. Вчера наши передовые силы во главе с броневиками вошли в соприкосновение с противником. Сейчас выступаем на Тянцзин, авангард ведет бой. Войска Фына против ожидания сражаются здорово, и у нас уже, кажется, есть потери.

11, 12 января 1926 г. Наше наступление развивается хорошо. Передовые части смяли китайцев, моя рота и 105-й полк обходили Тянцзин с северо-востока. Вероятно, завтра или послезавтра возьмем город. «Христиане» сражаются совсем не по-китайски. В их подготовке видна чья-то рука. Говорят, среди них есть советские инструкторы. Местные жители в страхе приветствуют наши части, сами выносят фацай в виде пампушек и разной несъедобной снеди. Наши, несмотря на это, кажется, кое-где грабят, но мы за этим строго следим. Нечаев за это обещал расстреливать на месте.

13 января 1926 г. Наши броневики сегодня заняли вокзал Тянцзина, фыновцы отходят на север к Пекину и вверх на северо-восток к Калгану. Моя рота и 105-й полк вышли им во фланг и сегодня утром атаковали противника. Сначала они было пытались удержаться, даже в одном месте открыв огонь из пулеметов, так что 2-й взвод, легкомысленно не приняв предупредительных мер, сразу потерял восемь человек. Но тут в центре Нечаев бросил в атаку 2-й батальон. Мы охватили врага с фланга, говорят, порядочные потери. Ранены полковник Сидоманидзе, командир отряда особого назначения, Размазин и Пыхало. Есть убитые и раненые среди младших офицеров и нижних чинов.

15 января 1926 г., Тянцзин. Вот что значит принять христианскую веру! Со времени революции в Китае сами китайцы оставили в полной неприкосновенности дворец в Пекине и находящегося в нем молодого императора со всем штатом его придворных, жен, прислуги и пр. Назначили ему и ежегодную пенсию. И так продолжалось больше 13 лет, пока не появился «христианский генерал». Когда он взял город, то первым делом выселил из покоев бывшего императора. И еще издевался, пришел под утро ко дворцу, послав туда своих людей. Те разбудили спящих слуг, выгнав их всех прямо на улицу вместе с женами, а самого богдыхана арестовали и отправили сюда, в Тянцзин. Они его, правда не убивали, как мы, русские, но все-таки: как только посмел тронуть китаец европейской христианской культуры императора, так сейчас же новые власти пошли расправляться с прошлым. Дворцы подверглись разграблению, и драгоценнейшее имущество распродавалось христианским проповедникам любви и мира – методистам-американцам!

16, 17 января 1926 г. Операция принимает большие размеры – у Фына оказались серьезные силы. Наши броневики с передовыми частями заняли Пекин, куда и выехал наш Дубань. Говорят, Фын здорово пограбил дворцы. Его главные силы, отступив на Калган, укрепились в горах и труднодоступных местах, где имеется лишь одна дорога, идущая между горами. Наши главные силы пойдут в этом направлении для того, чтобы выбить китайцев оттуда и очистить весь этот район.

20 января 1926 г. Тяжелые бои. В 105-м полку – серьезные потери. Убит командир кавалерийского полка Бартеньев. Этот лихой офицер атаковал в конном строю окопавшихся китайцев. Атака была удачной, врага почти целиком повырубили. А кто уцелел – бежал, но Бартеньев, уже проскочив линию окопов, был сражен наповал.

22 января 1926 г. Убиты полковник Покатилов, командир батальона, полковник Погорелов, тоже командир батальона. Ранен полковник Размазин. В общем, Тянцзин и Пекин взяты и наши части теперь атакуют противника на калганском направлении. Китайцы оказывают упорное сопротивление.

27–29 января 1926 г., позиция. Ходили два раза в атаку. Китайцы подпустили почти до штыкового удара, но потом кинулись бежать. Часть догнали и перекололи. В следующий раз приказали обязательно одному взводу заходить противнику во фланг. Нечаев все время стоял под огнем со стеком в руках и наблюдал за нашей атакой. Ругается, что у нас мало артиллерии. Наши потери – у меня в роте двое убитых и пятеро раненых, из них один тяжело, в живот.

2 февраля 1926 г. Нечаеву, кажется, придется ложиться в госпиталь, потому что он ранен серьезнее, чем предполагалось. Доктора боятся, как бы не было заражения крови.

С утра – перестрелка. Сегодня мы несколько продвинулись вперед, но, вообще говоря, вероятнее всего, что линия фронта тут стабилизируется, потому что у Фына позиции почти неприступные. Кроме того, он через Калган из Монголии снабжается советскими припасами и инструкторами. Говорят, во время боя в цепях среди бойцов слышалась русская речь. Я лично ничего сказать в подтверждение этих слов не могу, т. к. сам этого не слыхал, но, конечно, фыновские солдаты дерутся «не по-китайски» и видно, что ими руководит кто-то посторонний. Потом, у них еще очень хорошее снаряжение и вооружение.

11–13 февраля 1926 г., позиция. Среди захваченных в плен солдат Фына оказались вооруженные русскими «трехлинейками», на которых обнаружили звезды и марки тульского оружейного завода с пометкой «1923 г.» Это значит, что теперь доподлинно установлено, что войска «христианского» генерала снабжаются и вооружаются большевиками. Говорят, что сам Фын получил чуть ли не несколько миллионов от Москвы!

Вместо Нечаева командование отрядом передано генералу Чехову.

15 февраля 1926 г., позиция. Как говорят, фыновские солдаты все или почти все императорские могилы разграбили, растащив богатейшие сокровища – драгоценные камни, золото, серебро и разные замечательные изделия культуры, там находившиеся. Ежедневная перестрелка».

Игры разведок

«Совершенно секретно. Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

Источник сообщает, что 16 февраля с.г. в Харбине был проездом к атаману Семенову амурский казачий атаман Сычев. Он остановился у казачьего генерала Власьевского. Насколько удалось выяснить, разговор велся о необходимости проведения на К.-В.ж.д. диверсий. Диверсии должны заключаться в том, что бригады грузчиков, которых нанимает китайская сторона, состоят из бывших белых и должны создавать путаницу при погрузке-разгрузке грузов, проводить подмену маркировок грузов, задерживать подачу угля и воды, ремонт паровозов и подвижного состава, также под видом ремонтных бригад портить рельсовый путь для того, чтобы нарушать режим грузовых и других перевозок. При этом вся вина за подобные ситуации китайская сторона будет возлагать на советского партнера, обвиняя его в нерасторопности и нерачительности. Подготавливаются террористические акты против совсостава управления дороги в Харбине и на станциях: Хайлар, Ананьци, Маньчжурия и других. Одновременно продолжается подготовка боевых отрядов белоэмигрантов для выхода на сопредельную территорию для разведки совграницы и проведения диверсий и террористических актов на совтерритории.

Достоверно установлено, что на территории Особого района Восточных провинций (ОРВП) организована и действует нелегальная японская жандармерия. Руководство ею осуществляется неким переводчиком Номура Константином, 1893 г.р., уроженец Южного Сахалина, имеет среднее образование, хорошо владеет русским языком, женат на русской. Номура является владельцем нескольких публичных домов и опиекурилен, а также крупным оптовым продавцом опия. Обладая большими денежными средствами, Номура осуществил подкуп начальника городской полиции и нескольких начальников отделов городской полиции, в частности уголовного сыска и политического отдела (установочные данные будут сообщены отдельно). Одновременно подтверждаю, что в Харбин и некоторые другие города Маньчжурии направлены и уже несколько лет, как приступили к исполнению своих обязанностей офицеры 2-го управления Генерального штаба японской армии для усиления разведывательной работы против СССР: г.г. Харбин, Маньчжурия, Сахалян, Фуюань, Хунчунь и Суйфенхэ. Их задачей на данном этапе является вербовка из числа белоэмигрантов лиц, недовольных своим положением, для выхода на сопредельную территорию с разведывательными задачами относительно состояния вооружения и боевой подготовки расквартированных в приграничной зоне частей Красной армии. Ведется усиленное изучение погранрежима и кадрового состава совпогранвойск. Особое внимание уделяется получению данных о состоянии Амурской военной речной флотилии.

«Барс» 20 февраля 1926 г.».

«Совершенно секретно.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Москва

Начальнику ИНО ГПУ тов. Трилиссеру М.А.

30 апреля 1926 года

Об оперативной обстановке в Особом районе Восточных провинций (ОРВП) Китая (Маньчжурия)

Как сообщалось ранее, контрразведывательные органы губернатора ОРВП маршала Чжан Цзо-линя с помощью нелегальной резидентуры японской жандармерии (рук. Номура) раскрыла тайный союз (Дело групповой оперативной разработки – ДГОР «Альянс») между генералом Фэн Юй-сяном и воспитанником губернатора Чжан Цзо-линя молодым генералом Го Сун-лином. Утечка информации о союзе произошла из близкого (родственного) окружения генерала Го Сун-лина. В результате в опасном положении оказалась наша агентурная пара «Марьяж» (агенты «Василиса» и «Томсон»), осуществлявшая связь между женами генералов Фэн Юй-сяна и Го Сун-лина (русские белые эмигрантки). В настоящее время «Томсон» и «Василиса» укрываются на территории нашего Генерального консульства в Харбине. В целях обеспечения их безопасности, прошу вашей санкции на вывод их из дальнейшей разработки ДГОР «Альянс» и нелегальную переброску на юг Китая. Из Харбина они будут доставлены в Дайрен, где с документами граждан США сядут на пароход до Кантона. В Кантоне «Марьяж» будет передан на связь нашему резиденту «Романову» для продолжения разработки объекта «Славянин». В отношении объекта Дела оперативной разработки «Славянин» (бывший сотрудник городской харбинской полиции Ли Чунь-минь) известно, что в настоящее время он вошел в ближайшее окружение маршала Чан Кай-ши. После смерти временного Президента Китая Сунь Ят-сэна (12 марта 1925 г.) и при поддержке левого крыла Гоминьдана совместно с коммунистами, Чан Кай-ши постепенно продвигался на лидирующее положение в партии Гоминьдан, что фактически подтвердил прошедший в январе 1926 года Второй конгресс Гоминьдана в Кантоне. Ситуация коренным образом изменилась 20 марта 1926 года после того, как Чан Кай-ши объявил в Кантоне военное положение, ввел войска и произвел аресты десятков коммунистов. События 20 марта можно считать военно-политическим переворотом, поскольку реальная власть сосредоточилась в руках Чан Кай-ши. Он стал председателем ЦИК Гоминьдана, заведующим организационным отделом военных кадров, председателем военного совета и Главнокомандующим Народно-освободительной армии Китайской республики. Представляется, что в ближайшее время маршал Чан будет выбирать направление своего дальнейшего развития. Точек соприкосновения у КПК и партии Гоминьдан меньше чем противоречий, а кроме этого нельзя не учитывать влияние, которое пытаются оказывать на Чан Кайши англичане и американцы. Наличие рядом с Чан Кай-ши наших советников, к сожалению, не дает гарантии того, что маршал продолжительное время будет находиться под нашим влиянием. От этого во многом будет зависеть прочность его сотрудничества с СССР. В данных условиях считаем крайне важным приобретение в ближайшем окружении Чан Кай-ши надежных источников информации, в связи с чем прошу вашей санкции на дальнейшую разработку «Славянина» нашими агентами «Томсоном» и «Василисой» (агентурная пара «Марьяж»).

Как стало известно из надежных источников, маршал Чан Кай-ши готовится к военному выступлению на север против войск Чжан Цзу-чана. В связи с этим группировка войск Чжан Цзу-чана в лице т. н. Русской группы под командованием белого генерала Нечаева (около 3 тыс. штыков и сабель при 3 бронепоездах), после взятия г.г. Пекина и Тяньцзиня для того, чтобы обезопасить себе тыл, развернулась и осуществила наступательную операцию в северо-западном направлении на г. Калган против войск генерала Фэн Юй-сяна. Контрразведке штаба группы удалось захватить в плен военнослужащих войск Фэн Юй-сяна, а также вооружение, которым снабжается армия генерала и доподлинно установить, что снабжение его войск производится из СССР. Это может привести к дальнейшему осложнению отношений с губернатором ОРВП Чжан Цзо-линем на К.-В.ж.д. и активизации антисоветской деятельности белоэмигрантских элементов и организаций.

Начальник ПП ОГПУ по ДВК

Т.Д. Дерибас

г. Хабаровск».

«Секретно.

Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

Источник сообщает, что с осени 1925 года в гор. Харбин действует т. н. Российский фашистский союз. Группа студентов Юридического факультета под водительством Покровского, подражающая итальянцу Муссолини существовала и раньше.

Однако за время летних каникул 1925 года и после начала учебного года участники этой группы сумели сформировать объединяющее, организационное зерно. В 1925 году руководители существовавшего Русского студенческого союза Матковский и Покровский создали тайную группу Русского фашистского движения (РФД), идеологом которого стал Покровский. Тогда же руководители тайной группы РФД установили связь с проживавшими в шаньдунской провинции Китая бывшими членами белого правительства во Владивостоке – Меркуловым и Разумовым, в результате чего была создана Русская фашистская организация (РФО). Был избран центральный комитет РФО, и было принято решение об учреждении печатного органа РФО, газеты «Наш путь» с целью проведения через нее пропаганды взглядов русского фашистского движения.

Задачей РФО является объединение студенческой молодежи на борьбу с советской властью, распространение и пропаганда антисоветских фашистских идей. Члены организации в практической работе используют организуемые на Юридическом факультете гор. Харбин диспуты и доклады для пропаганды своих взглядов. В дни советских революционных праздников в гор. Харбин и других городах Маньчжурии распространяются антисоветские листовки и собираются деньги для лиц, перебрасываемых с заданиями на территорию СССР.

«Барс» 20 апреля 1926 г.».

«Секретно.

Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

В целях приобретения источников в харбинских китайских городских органах власти, а главное в составе полицейско-репрессивного аппарата губернатора Чжан Цзо-линя, источник обратил пристальное внимание в числе других на сотрудника секретного политического отдела городской полиции г. Харбина Сорокина Михаила Капитоновича, 1900 г.р., уроженца г. Омск, поручика царской армии, беженца из СССР, беспаспортного, с октября 1922 по август 1924 г.г. безработного.

Сорокин М.К. кончил омскую гимназию, а в 1917 году выпустился из артиллерийского училища подпоручиком, воевал на германском фронте, участник сибирского похода. Его родители: мать дворянка, отец омский хлебопромышленник, гласный омской городской думы, кадет, погибли при невыясненных обстоятельствах во время отступления белых из Сибири. Сорокин имеет хорошее домашнее воспитание, однако по характеру человек не активный и в настоящее время не относится ни к какому политическому движению или объединению белых сил в Маньчжурии. В полицию он попал случайно, благодаря случайному знакомству с инспектором уголовного сыска Ивановым И.М. (Розенталь Израиль Моисеевич, 1886 г.р., бывший царский политзаключенный, выкрест), однако, обладая определенными аналитическим способностями и будучи опытным боевым офицером, быстро завоевал уважение Иванова И.М. и по рекомендации последнего был принят на работу в городскую полицию. В настоящее время, после подписания соглашения о совместном управлении К.—В.ж.д. СССР и Китаем, Сорокин не принял никакого гражданства и был переведен китайцами в секретный политический отдел. По характеру Сорокин человек слабохарактерный и ведомый. Каких-либо пристрастий и увлечений не имеет, весьма скромен в своих жизненных притязаниях, аморфен, склонен к пьянству, однако способен быстро учиться. Так, будучи введенным для обучения в бригаду наружного наблюдения С.М. Волка (установочные данные сообщались ранее), быстро своими успехами снискал его уважение и дружеское расположение. До настоящего времени они находятся не только в служебных, но и в дружеских отношениях, несмотря на происхождение из разных социальных слоев, которые в Харбине, из-за особенностей жизни этого города, сильно стертые.

Близкие связи Сорокина М.К.: прапорщик белой армии Георгий Вяземский (сын офицера кавалергардского полка, погиб в конце 1916 года на германском фронте) выехал с семьей в Канаду; майор китайского производства командир роты юнкеров в составе т. н. русской группы генерала Нечаева Штин (по данным используемого нами втемную главного редактора и хозяина информационного агентства «ДИНА» журналиста В.Н. Иванова Штин в конце февраля с.г. погиб во время боевых действий группы против войск генерала Фын Юй-сяна на калганском направлении); князь Давид Суламанидзе, харбинский торговец мясом, имеет политическое пристрастие к «Союзу мушкетеров» и «Русскому фашистскому движению»; английская журналистка, корреспондент лондонской газеты «Таймс» Элеонора Э. Боули. По данным В.Н. Иванова Боули весьма возможно, что она связана с английской разведкой. В.Н. Иванов в настоящее время работает корреспондентом нескольких русских харбинских и других изданий в войсках генерала Нечаева.

Для нас Сорокин большого интереса не представляет, если бы он не служил в секретном политическом отделе полиции г. Харбина, непосредственно связанном с нелегальной японской жандармерией под руководством японца Константина Номуры. Считаю возможным использование Сорокина М.К. втемную.

«Томсон»

3 мая 1926 г.».

Войны Сорокина. Элеонора

Элеонора держала в руках снимок с церемонии венчания Георгия Вяземского. Она показала его Сорокину:

– А ты возьмешь эту фотографию?

Михаил Капитонович бросил на открытую крышку чемодана вещи и взял снимок.

– Конечно, только надо завернуть, чтобы стекло не треснуло. – Он собрался положить снимок в чемодан, но Элеонора снова взяла его.

– Я так долго смотрела на твоих товарищей… Ты знаешь, мне кажется, вот этот высокий молодой человек… я его, по-моему, уже когда-то видела! – Она села к столу. – Только не помню когда!

Она положила фотографию на стол. До отъезда оставался час, вещи были собраны, и она обвела взглядом комнату. В возникшей паузе Михаил Капитонович тоже обвёл взглядом комнату, и вдруг ему стало грустно. На окне висела белая занавеска, на столе лежала салфетка, они были кем-то повешены и расстелены полгода назад, так пожелала Элеонора. А вот тут вдоль плинтуса когда-то спал Штин, головой на папахе и лицом к стене, и Михаил Капитонович видел его так ясно, как будто бы он и сейчас лежал здесь. И в углах клоками шевелилась пыль, до приезда Элеоноры она месяцами накапливалась и была похожа на огромные, оживавшие при малейшем сквозняке одуванчики. Сейчас было чисто и пахло свежевымытыми полами, а в верхней филёнке двери со стороны комнаты чернели три пустые дырочки от гвоздей для одежды – последние следы холостого жительства Михаила Капитоновича. Элеонора тоже видела и эти занавески на окне, и салфетку на комоде, и другую посередине стола. Над столом висело кана́ковое пятно купленного ими вместе абажура, она видела его не ясно, под потолком и одновременно отражённым на стекле фотоснимка, который сейчас был перед ней. И она вспомнила – стекло!

– Да, это он. – Она уверенно указала на самого высокого рядом с остальными на снимке Сергея Серебрянникова. – Я его видела в день отъезда, тогда в августе… Ещё дождь полил, а я в это время была в ювелирном отделе у Чурина. – Она посмотрела на Михаила Капитоновича. – А он нахал!

Сорокин с удивлением смотрел на Элеонору.

– Он стоял под маркизом, на улице… Был сильный ливень, и под маркиз набежали люди… Он посмотрел на меня… прямо так… нагло… у него были наглые глаза и очень нахальный взгляд.

У Михаила Капитоновича внутри ёкнуло, он присел и положил Элеоноре руки на колени.

– А рядом стоял я! Ты меня, случайно, не видела?

– Нет! – удивилась Элеонора. – А где ты был?

– Рядом!

– Рядом? Как? – Элеонора в замешательстве не знала, что сказать, она только видела, что глаза Михаила Капитоновича смеются. – Ты шутишь?

– Не шучу! Очень просто! В тот день мы с ним случайно столкнулись в Фуцзядяне, и он повел меня отмывать и скоблить!

– Скоблить? Что это?

Когда он рассказал ей о той встрече в китайском районе, в Фуцзядяне, они смеялись и тёрли болевшие от смеха скулы. Он ещё продолжал смеяться, а Элеонора вдруг замолчала. Михаил Капитонович глянул на неё.

– Ты чего? – спросил он.

– Ничего! – ответила Элеонора. – Всё лицо болит от твоего Серебрянникова.

Михаил Капитонович поднялся и повернулся к раскрытому чемодану, а Элеонора вдруг подумала, что она поступила нечестно, она слукавила, потому что, ещё смеясь над «нахалом» Серебрянниковым, она вспомнила другого нахала – Сэма Миллза. За последние полтора года, которые она прожила в Харбине, в английское консульство от него на её имя пришло ещё пять писем. Она не заметила, что Михаил Капитонович смотрит на неё, и вдруг увидела.

– Что? Что с тобой? Что ты так смотришь?

– Ничего… – Он снова присел около её колен. – А ты уверена? Нам действительно надо ехать?

Элеонора вздохнула и поднялась.

Она читала письма Сэма у себя в гостинице, когда возвращалась от Сорокина, а сейчас их целая пачка лежит на дне её чемодана здесь в этой комнате, потому что они решили, что последние сутки перед отъездом в Дайрен они проведут здесь, несмотря на то что это было неудобно: тесно и не было горячей воды. Но так было удобно ему – только сюда мог прибежать посыльный из городского управления полиции, чтобы принести ответ на написанное им вчера прошение об отставке. А ещё она его любила и не могла ответить себе на вопрос, почему же она хранит письма Сэма.

Её мысли прервал Михаил Капитонович.

– Посмотри, – он показал на окно, – по-моему, там уже стоит автомобиль! Что будем делать? Здесь ещё посидим, подождём посыльного или бог с ним, и поедем на вокзал, посидим в буфете? Я хочу забрать с собой фляжку!

Она подошла и положила руки ему на грудь.

– А ты с ней расставался, когда-нибудь?

– Нет, – соврал Михаил Капитонович, всё же помня, что несколько месяцев она лежала забытая в кабинете у Серебрянникова.

– Тогда, конечно, возьми! А когда ехать, реши сам!

Элеонора смотрела на него, и Михаилу Капитоновичу казалось, что она видит его насквозь, и отражённым от стены комнаты взглядом в затылок, потому что его затылку было тепло. Он сжал её пальцы.

Элеонора спросила:

– А ты договорился с хозяином квартиры?

– Да, я, как мы и договаривались, попросил его не сдавать ещё месяц-другой, и дал аванс! А твоя бронь в гостинице сохраняется?

– Сохраняется! – сказала она и пошла к окну. – Только не моя, а редакции «Таймс».

– Тогда поехали! – решительно сказал Сорокин, дотолкал вещи в чемодан и захлопнул его.

* * *

До поезда на Дайрен оставалось ещё пятнадцать минут, они допили кофе, и Сорокин стал смотреть билеты.

– Та-ак! – промолвил он. – Сегодня… всё правильно, шестое мая, поезд Харбин – Дайрен… отправление… 18.45…

– Как ты думаешь, мы ещё вернёмся сюда? – вдруг спросила Элеонора.

Михаил Капитонович оторвался от билетов, удивлённо посмотрел на неё и, не произнеся ни слова, развёл руками, и тут она осознала нелепость своего вопроса… Она смотрела на Сорокина, а тот не знал, что ответить. Элеонора пожалась, как от холода, однако постаралась улыбнуться – получилось натянуто, – и она сказала:

– Я слышала умную фразу, не помню, как звали того человека, это было перед тем, как я вышла из поезда, а потом от него отстала, в конце 19-го года… в обозе… когда мы отступали…

Михаил Капитонович не шевелился.

– …он сказал: «Заречёмся зарекаться!» Я очень долго не могла понять это выражение, что такое «Заречёмся зарекаться»? – Элеонора говорила и чувствовала, что получается не очень убедительно, но она уже не могла не закончить, и не могла себе этого простить. – По-английски тут получается двойное отрицание, а при двойном отрицании в голове англичанина всё ломается, но потом я поняла весь глубокий смысл… А тебе он понятен?

Сорокин чувствовал себя, как тот англичанин, голова которого перестала что-то понимать, но по инерции кивнул.

– Ну и хорошо! – подвела итог Элеонора. – Надо идти?

Просительная интонация последней фразы вывела из состояния растерянности Михаила Капитоновича, и он поднялся.

Когда вагон дрогнул, они оба, повинуясь привычке, вероятно сохранившейся в каждом человеке с детства, если он когда-нибудь садился в поезд, прислонились к окну и стали смотреть на провожающих на перроне, на их заплаканные лица и махающие руки и платки и вдруг увидели Ива́нова. Ива́нов шёл с цветами, значит, он только что откуда-то приехал, без чемодана, его чемодан и другие вещи несли несколько человек, которые выстроились в шеренгу рядом с журналистом и с боков заглядывали ему в лицо; он был в китайской военной форме без погон и в форменной фуражке без кокарды. Сорокин вскочил и попытался открыть раму, раму заело, как заедает перекошенный патрон в патроннике, и он начал махать руками и стучать кулаком в стекло. Элеонора пыталась помочь Михаилу Капитоновичу. Ива́нов, – судя по улыбке, он был пьяненький, и это было неудивительно, – вдруг увидел Сорокина, потом он увидел Элеонору и стал им кланяться и слать воздушные приветы, потом вроде бы сообразил и стал кричать: «Куда вы едете?» Это по губам разобрал Сорокин и губами же ответил: «Дайрен!» Ива́нов быстро сообразил, ткнул в себя и показал пальцами – сначала «три!», а потом стал щепотью имитировать телеграфиста, как тот ключом отбивает текст. Сорокин понимающе закивал, они друг другу прощально помахали, и Сорокин сел.

– Что он сказал? – спросила Элеонора.

– Он показал, что будет в Харбине три дня и чтобы мы ему дали телеграмму!

– Good! – по-английски сказала Элеонора. – Я ему напишу! Пусть опишет боевые действия, то, что видел своими глазами! Для моих репортажей из Шанхая это будет очень даже кстати!

– Надо только не забыть сообщить ему наш шанхайский адрес, а то он ответит в Дайрен, а нас уже там не будет!

Садясь в поезд, Элеонора и Сорокин прощались с Харбином навсегда. Они оба так чувствовали. Всё, что требовалось от этого города, Элеонора получила. Она собрала материал на – она была в этом уверена – несколько книг. Она общалась с русскими, английскими, американскими и японскими журналистами, у неё образовалась переписка с Шанхаем, Кантоном, Токио. Она создала нечто похожее на штаб, и была в нём хозяйкой. У неё всё шло, как говаривал Ива́нов, «в гору», однако всё когда-нибудь превосходит себя, и Харбин стал ей мал. Печальная история с Екатериной Григорьевой, которой, она боялась, ей будет не хватать, неожиданно обернулась тем, что Сорокин стал лучшей заменой – он хорошо знал английский язык и даже неплохо писал сам, когда Элеоноре требовалось что-то специфическое, особенно про войну. Помогало и то, что он работал в политическом отделе городской полиции, – он знал всё, что происходит в городе. Весной же 1926 года, после военного переворота в Кантоне 20 марта, Элеонора поняла, что ситуация в Китае перестала иметь вид хаоса: противоборствующие силы определились относительно друг друга и выстроились. Уже были ясны проамериканские и проанглийские настроения гоминьдановского лидера Чан Кайши, намерения просоветского генерала Фэн Юйсяна, за спиной маньчжурского губернатора Чжан Цзолиня ясно обозначились японцы. Позиция китайских коммунистов тоже не требовала особого разбирательства – они держались руки Коминтерна, а значит – Москвы. Всё стало окончательно понятно и с русскими эмигрантами – из ядовитого киселя времён Гражданской войны они превратились в застойное, злопахнущее болото. Поэтому для завершения работы на Дальнем Востоке Элеонора наметила себе – месяц в Шанхае, месяц в Кантоне и месяц в Токио. И можно возвращаться домой. Михаил Капитонович участвовал во всех её делах, между ними было согласие, она была уверена, что он тоже может покинуть Харбин со спокойным сердцем. Сорокина здесь ничего не держало: Штин воевал, Вяземский навсегда уехал, Суламанидзе богател и матерел на глазах. И она приняла решение. Правда, ещё было что-то, ещё не понятое, что не давало Элеоноре душевного равновесия и звучало одной фразой, «заречёмся зарекаться», но она только отмахивалась.

Вчера, после того как Сорокин закончил переписывать дневники Штина – по просьбе Элеоноры он сделал копию и кое-что перевёл на английский язык, – они пошли в Свято-Николаевский собор. Михаил Капитонович ставил свечки «за упокой» тем, кого он здесь оставил, и «за здравие» тем, кто в Харбине оставался. Элеонора, как православная прихожанка в скромной шали на волосах, зажигала свечи. Они поклонились иконе святителя Николая, и после этого каждый пошёл по своим делам: Элеонора в гостиницу сделать последние распоряжения, а Сорокин в полицию, а потом домой укладывать вещи. Вечером она пришла к нему, и они поужинали с бутылкой дорогого французского вина. Сорокин с непривычки даже захмелел.

* * *

Они были в пути уже час. Поезд выехал из Харбина и, не особо разгоняясь, ехал по равнине, такой плоской и скучной, что не хотелось смотреть в окно. Только что состав переехал мост через Сунгари и подъезжал к станции Сунгари-2.

– Можешь мне дать письма Штина? – попросила Элеонора.

Михаил Капитонович оторвался от газеты и спросил:

– Я не помню, где они, в твоём чемодане или в моём?

Тебе сами письма или копии?

– Копии! В моём! – ответила Элеонора и тут же спохватилась, но Михаил Капитонович уже стоял и стаскивал её чемодан с верхней багажной полки. Он положил его и открыл.

– Я сама, – придвинулась Элеонора.

– Да вот они!

Михаил Капитонович отодвинул от задней стенки сложенную одежду, взял толстый пакет и подал его. Мельком он увидел на дне какое-то письмо с красивой маркой. Он сел на место и взял газету, но память подсказала, что на марке только что увиденного им письма было изображение королевы Виктории. Он хмыкнул и стал искать место в статье, где его прервала Элеонора. Однако память снова предъявила ему стенку чемодана, аккуратно уложенную одежду, пакет Штина и уголок письма с маркой королевы Великобритании Виктории, и не одно, а несколько. Он украдкой глянул на Элеонору и с удивлением увидел, что у неё в пальцах дрожат листы копий штиновских дневников. Михаил Капитонович снова хмыкнул, ему в голову ничего не пришло, и он снова стал искать место, где было прервано его чтение.

А Элеонора сидела и вдруг почувствовала, что у неё внутри всё дрожит. Поезд остановился. Она положила копии штиновских дневников и стала смотреть в окно, за окном были люди. Она уже поняла, что взволновалась потому, что Сорокин только что наткнулся на письма Сэма Миллза. Несколько раз она хотела украдкой посмотреть на Сорокина, но он сидел к ней боком и заметил бы, а ей этого не хотелось. Она попыталась сосредоточиться на людях, которые были на перроне, и вдруг почувствовала себя виноватой, и подумала, что поступает по отношению к Сорокину нечестно, однако если поступить честно, то надо или выкинуть эти письма, но сделать этого в купе она не могла, или всё о них рассказать, а на это она почему-то не могла решиться. Она пошевелилась. Михаил Капитонович отложил газету.

– Что! Ты что-то там увидела? – Он вплотную придвинулся к ней и тоже стал смотреть в окно. Только сейчас у Элеоноры сфокусировался взгляд на том, что происходило на перроне. А на перроне ничего не происходило: просто прямо под их окном стояли китайские солдаты с винтовками и между ними два европейца, бородатые, в тюремной робе и в кандалах.

– Что это? – спросила она.

Сорокин пожал плечами:

– Конвоируют кого-то!

Через минуту поезд тронулся, и все, кто был по ту сторону стекла, там и остались, и Михаил Капитонович снова отсел и взял в руки газету.

Элеонора волновалась: «Ну и что? Письма Сэма… А почему он?.. – Она не смогла закончить. – А всё-таки?.. А почему он?..» Она пыталась сформулировать то, что стало толкаться изнутри и не могло пока обрести ясной формы. Она не понимала, почему она должна волноваться, и от этого волновалась ещё больше. И тут её охватила злость…

Михаил Капитонович наконец-то нашёл, откуда читать, статья была о «христианском генерале Фэн Юйсяне», о том, что тот воюет против маршала Чжан Цзолиня в интересах Москвы, но он не мог сосредоточиться, он думал: «В Шанхае сразу пойду в полицейское управление, надо не тянуть с работой. Рекомендательное письмо попрошу отправить по почте. И к венчанию надо будет вызвать Штина и Давида, только сначала – устроиться на службу!» Вчера, когда он подал прошение об увольнении, он напомнил Ма Кэпину о его общении написать рекомендательное письмо в шанхайскую городскую полицию. Ма Кэпин, наверное, написал, но Сорокин не дождался посыльного с подписанным прошением и рекомендательным письмом.

Элеонора продолжала смотреть в окно.

«А почему он молчит? – наконец-то то неясное, что взволновало её, обрело форму. – Почему он не делает мне предложение? Мы вместе уже больше года!.. Я про него даже написала матери… Кстати, Джуди тоже молчит… А Сэм всего-то видел меня несколько дней, а уже сколько всего… Да, я старше, но разве?.. Мы ведь и сейчас едем вместе… Ради чего-то же он бросил полицию?.. А если будет ребенок?.. Я не хочу воспитывать баста́рда! Может, это у них после их революций и бегства так положено… А… как я появлюсь в Лондоне?.. Мы!.. Почему только я должна быть честной?» За окном стояли полицейские и арестанты в кандалах, она моргнула, полицейские и арестанты пропали, и за окном поползали заборы, кусты и дома.

«А почему он не сказал, что это он убил Огурцова? Почему я должна быть правдивой и честной во всём, а он солгал?» Она стала об этом думать, в душе чувствовала, что эти события не связаны, она связывает их сейчас искусственно, но разорвать эту связь не могла. Или не хотела. Это было мучительно.

«Нет! – подумала она. – Так нельзя! Надо как-то успокоиться, а то…»

Михаил Капитонович смотрел в газету и вдруг подумал: «А зачем ей понадобилось, чтобы я оставил за собой квартиру?» Элеонора внезапно повернулась:

– Я хочу спать… у меня разболелась голова…

– А поужинать? – Михаил Капитонович мысленно встряхнулся.

– Я не хочу есть! У меня разболелась голова. – Она сказала это твёрдо.

Он подсел.

– Дорогая, что-то случилось?

– Ничего, – ответила Элеонора, – всё в порядке, я просто устала! А ты иди ужинай! – помолчала и добавила: – Может быть, я подойду.

Возникла пауза. Пауза испугала Сорокина, она показалась ему похожей на пустоту. Он поднялся, секунду постоял, Элеонора уже не смотрела в его сторону и продолжала сидеть, он склонился и поцеловал её в висок, в ответ она только пошевелила пальцами. Как только он вышел, она легла, но куда там было спать, ей было нужно не это, ей вдруг понадобилось остаться одной и даже заплакать. Ах, господи, как хорошо, как покойно они прожили эти полтора года…

Сорокин открыл дверь ресторана. Свободных мест было много, но только один стол был не занят, за другими пассажиры сидели по одному, по два, и он выбрал свободный. Рядом через проход были четыре русских офицера в китайской военной форме. Когда Михаил Капитонович усаживался, они громко смеялись, и один разливал по рюмкам водку. Михаил Капитонович похлопал себя по пиджаку и обнаружил, что забыл портмоне в пальто. Он поднялся и попросил официанта, чтобы стол не занимали.

– Вас будет несколько персон? – спросил тот.

– Возможно, – ответил Михаил Капитонович, у него была надежда, что Элеонора передумает и пойдёт. – Надеюсь, что – да!

– Будет исполнено! – с поклоном ответил официант.

Она лежала и думала о том, что с нею стряслось. Она старалась что-то понять, но произошло другое – она вдруг вскочила и полезла за своим чемоданом. Чемодан был тяжелый, но она его стащила и бросила на полку, открыла крышку, схватила письма Сэма и затолкала в стоявшую на столике дорожную сумку. Только она это сделала, открылась дверь, и вошел Сорокин.

– Извини, Нора, я забыл портмоне. – Он посмотрел на чемодан. – Он тебе больше не нужен? Я могу положить на место? Всё же тяжелый!..

Она кивнула.

– У тебя всё в порядке? – спросил Михаил Капитонович, секунду постоял и, не дождавшись ответа, вышел.

Элеонора легла.

«Он убил этого солдата! Но если бы он его не убил, то тот наверняка убил бы его! Я, наверное, сошла с ума! Но как можно убивать человека? Как можно убить человека и после этого не чувствовать себя убийцей?» Почему ей в голову пришла эта мысль, она не понимала. А о том, как на самом деле был убит Огурцов, ей рассказал Всеволод Никанорович Ива́нов на коктейле для прессы у консула Великобритании в декабре прошлого года. Ива́нов выпил и стал хвалить Сорокина, какой тот отважный, быстрый, и умелый, и верный, как он хотел защитить своего замечательного начальника, но судьба военного человека, а тем более полицейского находится в руках Провидения… Он ещё многое рассказал, но Элеонору так поразило это известие, как удар, и дальше она уже ничего не слышала – она вдруг почувствовала брезгливость. После коктейля она сказала Михаилу Капитоновичу, что ей надо заниматься книгой, и они неделю или около того не виделись. Она переживала. Она, конечно, всё понимала, её Мишя «военный человек, тем более полицейский», а Огурцов настоящий бандит, и он дважды мог убить Сорокина и хотел этого. «А другие, которые прошли войну, разве они не убивали? Тот же Ива́нов? Ведь он сам рассказывал, как «рубил из пулемета», как «рубал шашкой». Всё это она слушала с ужасом, однако брезгливости к журналисту у неё не возникало. А Мишя? А это другое дело! Она была в курсе дикой военной лексики: «рубил», «рубал»! Она просила Михаила Капитоновича переводить ей, что это такое и какие можно подобрать английские синонимы. Что же получалось, что то, что она могла простить другим, она не могла простить человеку, которого любила? Тогда ему что же – погибать? Она так думала всю ту неделю, когда была одна, в книге писала практически про это и постепенно успокоилась. А сейчас что? Она не понимала. А ведь он скрыл! А тут ещё вошёл в купе именно тогда, когда она перепрятывала письма! Да будь они неладны, эти чёртовы письма! Но почему он ей солгал, почему сам не сказал, что это он убил Огурцова? Элеонора чувствовала, что запутывается, и осознавала, что никто не поможет ей распутать. И почему именно сегодня?

А потому!

Михаил точно видел письма Сэма и промолчал! Из вежливости? От русского воспитания?

«Вот в чём дело! – сказала она себе. – Значит, обманщица и лгунья – я!»

Сорокин вернулся в ресторан, стол был свободен, и он сел. Официант подошёл с молчаливым вопросом, и тогда Михаил Капитонович объяснил, что ждёт жену, что у неё разболелась голова, но весьма вероятно, что она придёт. Официант на это ответил, что не стоит беспокоиться, что уже ночь и вряд ли ещё кто-то появится.

Михаил Капитонович огляделся. В ресторане сидели всё те же, включая офицеров: полковника, подполковника и двух майоров. Они громко говорили, это были, как предположил Михаил Капитонович, интенданты из Русской группы, вероятнее всего, из штаба Меркулова. Они ехали в Дайрен для переговоров с японцами о каких-то поставках. Михаил Капитонович сразу вспомнил письма Штина, в которых тот давал очень меткие характеристики Меркулову и его тыловой службе, и у него отпало возникшее было желание завести разговор. А офицеры были шумные. Они уже много выпили и не слышали себя, говорили все разом и громко смеялись. Но в один момент Сорокина осенило, ведь оба штаба, и генерала Нечаева, и штаб Меркулова, были рядом, а рота Штина была прикомандирована к штабу Нечаева. С февраля от Штина не пришло ни одного письма.

И вдруг он услышал фразу, сказанную полковником:

– Япошки потребуют общую сводку потерь… За январь Дубань им передал, а вот с февраля мы это дело профилонили… Они у вас с собой? – спросил он у одного из майоров.

– Ваше высокоблагородие, Николай Николаевич, я вчера вам докладывал вместе с балансом: «прибыло», «убыло», «суточный расход»…

– Помню, голубчик Порфирий Никанорович, помню, «убито», «ранено», «пропали без вести»! Как всё это грустно, утомительно и неинтересно! Вы же знаете, господа, я не по этой части!

Вступил подполковник:

– Конечно знаем, вы герой Порт-Артура! Мы понимаем, как вам грустно наведываться в эти места, но в разговоре с Григорием Михайловичем надежда только на вас!

– Да, только на меня! – промолвил полковник и выпил услужливо налитую майором рюмку. – С Семёновым я знаком ещё по Сибирскому округу…

«Вот они, тыловые крысы!» – подумал Михаил Капитонович, вспомнив письма Штина, свои прежние, далеко не самые хорошие впечатления от тыловых служб и только что услышанное. Он уже точно знал, что это офицеры штаба Меркулова, которые едут к атаману Семёнову, чтобы тот уломал на что-то японцев. Он уже готов был мысленно плюнуть в их сторону, но снова вспомнил, что давно от Штина не было писем, хотя офицеры из Русской группы довольно часто наведывались в Харбин.

«Ладно, чёрт с ними… Дело важнее!» – подумал Михаил Капитонович и стал подниматься.

– Господа! Ваше высокоблагородие, прошу простить моё вторжение, разрешите представиться! – Он обратился к полковнику.

Полковник стал поворачивать к нему голову, и Сорокин увидел, что глаза полковника за головой не очень-то успевают.

«А однако, основательно они его!..» – успел он подумать, и в этот момент за полковника ответил подполковник:

– Слушаем вас, молодой человек!

– Поручик Сорокин! Могу я обратиться к господам офицерам с просьбой? Надеюсь, она будет для вас необременительной!

– Слушаем вас, господин поручик! – повторил подполковник.

– Вам или кому-то из вас не знакома ли фамилия Штин, майор Штин?

– Знакома! – глянув на подполковника, ответил майор, которого звали Порфирием Никаноровичем. – Он убит 20 февраля на Калганском направлении! Что-нибудь ещё, господин поручик?

Сорокин сел. Он понимал, что он услышал именно то, что только что было сказано, но не поверил! Штина не могут убить!

– Господин майор уверен?..

– Господин майор никогда не ошибается, – вступился за майора подполковник. – У нашего Порфирия Никаноровича феноменальная память! Вам что-нибудь ещё?

Сорокин увидел, что и майор пьян, как и полковник и подполковник. Он не хотел верить сказанному, надо было удостовериться… Да ведь у него же в купе есть фотография Штина!

– Минуточку, господа, одну минуточку! Если можно, не уходите, я вернусь буквально… – Он увидел, что майор посмотрел на подполковника. – Я очень вас прошу подождать меня всего лишь одну минуту!

Не дожидаясь ответа, он встал и пошёл по проходу так быстро, что чуть не сбил официанта, тот крутанулся юлой и только благодаря этому удержал поднос – заказ Сорокина. Сорокин прошёл тамбур, он торопился и в то же время волновался, что снова придётся беспокоить Элеонору, он думал, что сейчас лучше не входить в купе, но какое это было известие… он обязательно должен показать фотографию и дневники Штина офицерам, ведь они выпили, крепко, и мало ли что? Он взялся за ручку, вагон качало, он не удержал дверь и громко ударил ею.

В купе было темно, на фоне окна он увидел дорожную сумку, открыл её и вынул пакет. Элеонора приподнялась.

– Что случилось?

Голос Элеоноры показался Сорокину резким, это его неприятно взволновало, но он подумал, что ведь она же ещё ничего не знает. Он присел, нащупал её ладони и стал шептать:

– Ничего, милая, ничего, ты отдыхай, я скоро…

Чемодан с багажной полки поддался, он поставил его на пол, открыл и схватил рамку с фотографией, подхватил со стола пакет с письмами, сказал: «Извини, дорогая!» – и вышел.

Офицеры сидели в тех же позах. Сорокин боком сел на своё место и положил перед ближним к нему Порфирием Никаноровичем фотографический снимок.

– Вот! – Он показал пальцем на Штина. – Это – Штин!

Порфирий Никанорович медленно поднёс снимок к глазам.

– Господа, здесь мало света… я без очков…

Его сосед, другой майор, взял снимок, посмотрел и вернул Сорокину.

– Сожалею, господин поручик, однако, если я вас правильно понял, ваш друг, командир роты юнкеров майор Штин погиб! Глубокоуважаемый Порфирий Никанорович – прав!

Подполковник стал подниматься.

– Господа! Нам пора! Завтра надо быть в форме, поэтому надо бы выспаться хорошенько! Любезный! Подайте счёт!

Счёт у официанта уже был готов, и он положил его на стол, полковник, подполковник, майор, которого звали Порфирием Никаноровичем, и другой поднялись и, теснясь, стали выходить из-за стола.

Дальше Сорокин их не видел. Он выпил полный фужер водки и уставился на фотографию: «Как погиб? Этого не может быть!»

Когда Сорокин неожиданно во второй раз вошёл в купе, Элеонора перепугалась. Она видела, как он что-то ищет в дорожной сумке, что-то оттуда достаёт, потом из чемодана, и даже забыл его поднять на полку… Она понимала, что что-то произошло, но что? И вдруг она встрепенулась: «Боже! Там же письма Сэма, вместе с копиями Штина… в пакете! – И она похолодела – Как он посмел?..»

Она села и потянула к себе сумку. Поезд приближался к какой-то станции, стали мелькать фонари, освещая купе, но свет ей был уже не нужен, она не нашла в сумке пакета с копиями писем Штина и письмами Сэма.

«Зачем я их не уничтожила? А теперь, значит, я – лгунья! А ведь я его… А через три месяца я буду Лондоне! …а через два в Токио… И Джуди молчит!» Элеонора не говорила Сорокину о планах уехать в Англию вместе. Она давно придумала это, но сначала она хотела получить ответ от Джуди. Это желание стало возникать после Сретенья 1925 года, когда она из Шанхая вернулась в Харбин. Она не собиралась уезжать в Шанхай неожиданно, так получилось – пришла телеграмма из редакции, и шеф настойчиво рекомендовал ей посетить южные районы Китая. Оттуда она должна была дать широкое описание происходивших на юге событий. Однако поездка была неподготовленной и поэтому не удалась. К этим неприятностям добавилось то, что на юге была холодная и дождливая зима, и английская колония на это время, как обычно, за редкими исключениями, разъехалась по тёплым странам – в Аннам, Индонезию и Бирму, поэтому возвращение в Харбин казалось похожим на возвращение из пустоты. В день своего неожиданного отъезда она пыталась найти Михаила Капитоновича, но не смогла. Это было неприятно, хотя он предупреждал, что будет занят, и получилось так, что и отъезд был нерадостным. С дороги она дала ему телеграмму, однако указала только день и не написала ни номера поезда, ни времени прибытия. Она не строила никакого особенного расчета, просто ей хотелось сделать сюрприз, и он получился – Сорокин сидел дома и ждал её. Утром она проснулась в его узкой постели и поняла, что уже не хочет с ним расставаться. Именно тогда в её голове стал созревать план, и в него входил их совместный переезд в Англию. Об этом два месяца назад она написала матери. Зачем она это сделала? Она задавала себе этот вопрос и отвечала, мол, на всякий случай, а сама пони мала, что в отношении матери не может быть никаких сюрпризов. Она хорошо помнила семейную историю – историю своего дедушки, женившегося на индианке и точно знавшего, что лондонское общество её не примет. Когда его жена, её бабушка, умерла, дед покинул Индию, вернулся в Англию, уехал в имение в графстве Чешир и прожил там до самой смерти. Конечно, времена изменились, и ей бы не пришлось уединяться со своим русским мужем, и общество уже другое, и она – журналист, но мать! Тут девятнадцатый век не подался ни на фут. Она прожила с Сорокиным почти двадцать месяцев, как говорят русские, душа в душу, но почему он не делает ей предложение? Месяц назад она начала планировать отъезд, она не скрывала этого от Сорокина, а он ни о чём её не спрашивал. Она завела переписку с гостиницами в Шанхае, Кантоне и Токио, и иногда он писал письма за неё. Она запрашивала двухместные номера, и какие-то письма он писал под её диктовку или сам, когда она просила, и ни разу не спросил о том, для кого предназначается второе место в гостинице. Может быть, он думает, что так ей просто будет удобно, ведь не всегда нужен люкс, а может быть, редакция экономит. Она смотрела на него, в самой глубине души что-то ей смутно и глухо шептало… она не понимала, что он думает! И Джуди молчит. Прямо какой-то заговор! И снова в глубине души ей смутно и глухо шептало, что, может быть, ему всё равно, расстанутся они, когда она покинет Харбин, или будут вместе. А Сорокин был спокоен, мягок, ласков и ни о чём не спрашивал. Это стало её пугать, она не выдержала и задала вопрос. Михаил Капитонович ответил, что согласится с любым её предложением. И снова всё развивалось, как будто бы они давно венчанные муж и жена. А «как будто бы» её не устраивало. А он молчал.

Сорокина из ресторана не было долго. Элеонора понимала, что надо решаться, и не спала, она готова была объясниться и ждала его. Наконец дверь открылась, Элеонора зажмурилась от света, дверь закрылась, Сорокин присел около неё, и на неё сильно пахнуло водкой и запахом лука из селёдочного салата. Она снова почувствовала брезгливость.

– Штин погиб! – сказал Сорокин. – Ты завтра поплывёшь одна! Я тебя догоню, когда всё выясню.

Элеонора отвернулась к стене, а он полез на верхнюю полку, не дождавшись от неё ни реакции, ни ответа.

* * *

7 мая в 21.25 из грузопассажирского порта Дайрен от стенки отвалил японский каботажник «Хи́но Ма́ру». Он совершал рейсы по маршруту Ниигата – Пусан – Дайрен – Циндао – Шанхай. Однако две недели назад в проливе между островом Цусима и корейским берегом в ночном тумане он не смог разминуться с корейской рыболовецкой шхуной, покорябал борт и намотал на винт толстый канат. Что стало со шхуной, капитану «Хино Мару» Сасаэ́ Каконо́сукэ так и осталось неизвестным, только они с помощником Имаёси Марио́ и вахтенным матросом поняли, что шхуна была корейской, потому что за бортом кричали на корейском языке, судя по всему, тонущие рыбаки. Это место считалось опасным, и малым судам рекомендовалось не ходить здесь в тёмное время суток. Капитан был страшно раздосадован происшествием, потому что сбивался график, но и корейцы отомстили – на винт намотался канат с их шхуны. Исходя из этого, Сасаэ Каконосукэ считал, что они квиты.

Прошло уже двадцать минут, как «Хино Мару» отвалил от стенки.

– Пассажирку устроили? – спросил Сасаэ Каконосукэ Имаёси Марио.

Тот кивнул. Старые моряки, ветераны императорского флота, герои Цусимы, они были вместе очень давно, и объясняться подробно и подолгу у них не было необходимости.

– Как она тебе?

– Ба́ка га́йдзин!

– Это понятно! Она же иностранка, а значит – дура! – Каконосукэ отвлёкся от разговора и скомандовал рулевому, тот повернул штурвал и направил нос «Хино Мару» на свет дальнего, выводящего из порта бакена. – А мне показалось странным!..

– Что?

– Когда она прощалась с этим длинноносым, она была спокойная, как скала, а сейчас постой около двери её каюты, послушай!

– И что я услышу?

– Рыдает, как простая баба!

– Они, русские, все такие!

– В том-то и дело, что она не русская!..

– А кто?

– Она англичанка!

– Тогда действительно странно!

Когда «Хино Мару» исчез в темноте и Сорокин перестал различать его бортовые огни среди бортовых огней других судов, он вынул из кармана пальто фляжку и приложился.

«Леди Энн ожидает в шанхайском порту Сэм Миллз! Он ей будет делать предложение!»

Он размахнулся выкинуть фляжку в море, но передумал, в ней ещё было больше полупинты отличного шотландского виски.

Войны Сорокина. Игры разведок

По кабинету следователя перед глазами Сорокина ходил странный японец. Спокойный.

Следователь, хозяин кабинета, тоже был японец, однако другой – крикливый и большой драчун. Он бил Сорокина, когда тот отвечал на вопросы не так. Вот только что Сорокин получил удар в солнечное сплетение, потому что на вопрос, за что он убил корейца, вышибалу в публичном доме, Сорокин ответил, что не помнит ни корейца и ни того, чтобы он кого-то убивал. Однако каждый раз следователь успевал нанести только один удар, а перед вторым другой японец, странный, – его Сорокин успел назвать про себя «хромой» – останавливал следователя словами: «Вы его убьёте, господин следователь!» Следователь замирал, вопросительно смотрел на «хромого», а тот заходил за спину сидевшему привязанным к стулу Сорокину, клал ему на плечо руку, наклонялся и на ухо тихо спрашивал: «Мы понимаем, вы были пьяны, но почему вы были так пьяны и почему вы убили Кван Юн Бона?» Сорокину было больно. По трём причинам. Во-первых, ему было больно, потому что следователь бил каждый раз очень точно, во-вторых, ему бы вспомнить этого Кван Юн Бона, а в-третьих, это не их макакино дело, почему вчера вечером 7 мая он напился. Макакими японцев называл ветеран обороны Порт-Артура Мироныч. Следователь говорил по-русски очень плохо, но понятно, а странный японец – так хорошо, что Сорокину, когда тот говорил из-за спины, было не понятно – это говорит японец или русский.

Сорокин оказался в незавидном положении: сейчас он хотел быть одновременно в трёх точках: в Харбине, потому что он решил поступить в Русскую группу и отомстить за смерть Штина; в Цзинани, потому что там было кладбище, где хоронили всех погибших в войсках маршала Чжан Цзучана русских офицеров и нижних чинов; и в Калгане, поскольку Штин погиб на подступах к этому городу. А он был здесь.

Была ещё одна точка, куда его очень тянуло, однако, в отличие от предыдущих трёх, которые не двигались и стояли на одном месте, четвёртая двигалась. Это было японское каботажное судно «Хино Мару». На нём Элеонора Э. Боули с каждой минутой удалялась от Дайрена и приближалась к Шанхаю.

Когда Сорокин думал об этой четвёртой точке, на него начинала давить страшная обида – он нашёл в пакете с письмами Штина письма некоего Сэма Миллза и прочитал верхнее из пачки. Оно же было последним, поскольку было датировано 3 апреля 1926 года, то есть Элеонора получила его в Харбине, судя по штампу, 12 апреля. Сорокин знал, что читать чужие письма дурное дело, так ему изнутри шептал омский гимназист Миша Сорокин, однако он его прочитал, потому что на этом настаивал сотрудник китайской секретной полиции Сорокин Михаил Капитонович. Письмо было коротким, всего на двух страничках, и прочитал он его не всё. Он дочитал только до середины первой страницы, и ему этого хватило, потому что Сэм Миллз писал Элеоноре, что будет встречать её в порту Шанхая, чтобы сделать предложение. Когда встречать, Сэм не написал.

В тот момент, когда выяснилась интрига Элеоноры с каким-то Сэмом Миллзом, Михаил Капитонович почувствовал, что под ногами у него обрушились две главные опоры – в один вечер он потерял самого близкого друга и самую большую любовь в своей жизни.

Ещё сидя в вагоне-ресторане, уже почти опустевшем, и пытаясь как-то выстроить то, что произошло, он старался не напиться, потому что Элеонора была близко. И ему это почти удалось – официант говорил, что буфетная закрылась, и водки до завтра не будет. Официант, конечно, врал, это было ясно, видно, ему уже очень хотелось спать, но Сорокин не стал настаивать и обошёлся одним графином. Ему не хотелось возвращаться в купе, он понимал, что Элеонора не спит и ждёт его. За прожитые вместе месяцы у них ни разу не возникло необходимости объясняться, а тут эта необходимость встала в полный рост.

Михаил Капитонович хотел этого избежать. Он думал, что, может быть, это и не интрига, а какая-то случайность, но любовный тон письма англичанина говорил сам за себя, а ещё удивительно было то, что Элеонора никак не предупредила этой ситуации, поэтому Михаил Капитонович решил, что он в Шанхай не поплывёт, он отправит Элеонору туда одну, двух месяцев ему хватит, чтобы разобраться с гибелью Штина, и, если к тому времени Элеонора что-то прояснит, он догонит её уже в Кантоне. Ещё чего-то обнадёживавшего он ждал на следующий день. Однако на следующий день, 7 мая, Элеонора не стала поселяться в гостинице, она оставила там вещи и ушла. Сорокин ходил по городу в надежде встретить вчерашних офицеров из штаба Меркулова и выяснить, можно ли поступить на службу к генералу Нечаеву, а когда вернулся, Элеонора сообщила ему, что она сдала два билета на пароход на 8 мая и взяла на сегодня, с отправлением на 21.25 – один.

Михаил Капитонович понял, что ему не о чем спрашивать.

Оставшееся время до вечера они провели в холле гостиницы, почти не разговаривая. Сорокин ждал, но Элеонора что-то всё время писала и старалась на него не смотреть. Образовалась огромная пустота. И немота. Поэтому, когда каботажник растворился в темноте, он пошёл в город, нашёл какой-то публичный дом, там напился и больше ничего не помнил. Очнулся сегодня рано утром в тюремной камере.

– Ладно, Михаил Капитонович, понятно, что у вас алкогольная амнезия! Поскольку вы человек беспаспортный, вам за убийство подданного Японской империи полагается смертная казнь, но вы, как вы обмолвились, сотрудник китайской полиции и приехали сюда, судя по билету, из Харбина?

Сорокин кивнул.

– Мы поступим с вами так: отправим вас в Харбин, естественно в кандалах, а там пусть с вами решают ваши начальники!

Это действительно был выход из положения, хотя с похмелья и во всём так внезапно произошедшем всё это представлялось как мелкая суета, и хотелось опохмелиться и хоть что-то выяснить про смерть Штина.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Дайрен – Харбин

Уважаемый господин Номура!

Сообщаю Вам, что дайренской полицией в ночь с 7 на 8 мая был арестован сотрудник политического отдела Харбинской городской полиции Сорокин Михаил Капитонович. Полагаю, что он Вам известен. Сорокин был арестован в пьяном виде за дебош и драку в корейском публичном доме, которую он устроил, поскольку отказался платить за услуги проститутки. На предложение покинуть заведение он начал драку с вышибалой, тот попытался его вытолкнуть и для устрашения достал нож, но Сорокин у него этот нож отобрал, и вышибала сам на него наткнулся и погиб от кровотечения. Сорокин был сильно пьян, ничего не помнит и ничего не может предъявить в свое оправдание.

Предлагаю использовать данную ситуацию для вербовки Сорокина на компрометирующей основе. Полицией г. Дайрен ему предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве, что влечет за собой лишение свободы на 20 лет. Думаю, эту ситуацию можно использовать в наших целях.

Сорокин прибудет в Харбин дайренским поездом 9 мая с. г., вагон № 8 с сопровождением.

С глубоким уважением,

всегда Ваш,

поручик Асакуса Сюн.

8 мая 1926 г.».

Опохмелиться Михаилу Капитоновичу не дали, вместо этого его поместили с конвоиром в купе скорого поезда Дайрен-Харбин.

Михаил Капитонович смотрел в окно. «Какое сегодня число? – спокойно, будто с ним ничего не произошло, подумал он и сам себе ответил: – Восьмое мая! А какое было вчера? – Его мысли текли так же ровно и спокойно, каким ровным и спокойным было лицо сидевшего напротив конвоира. – Вчера было седьмое! А что было вчера в это время?..» За окном был ровный и спокойный вечер. «…В девять с копеечками!.. Если так, то вчера в это время, в девять с копеечками, я был на причале с леди Энн». Но об этом ему вспоминать не хотелось, потому что леди Энн уже была чужая. Его мысли текли медленно и ровно, мешало только страстное желание опохмелиться. Он посмотрел на руки, на них впереди были застёгнутые браслеты: «Вот это они промахнулись, надо было застёгивать за спиною, сзади!» Он наклонился к конвоиру, как будто с вопросом, конвоир наклонился к нему, и Сорокин ударил его снизу вверх в нос. Глаза конвоира сошлись у переносицы, и он обмяк. Сорокин стал рыться в его карманах и, конечно, нашёл ключик от браслетов и немного денег. «Фацай!» – подумал он, вышел из купе и пошёл наугад. Его выбор оказался верным, и через два вагона он вошёл в вагон-ресторан. Он забыл это сделать раньше, но, как только сел за столик, стал смотреть по своим карманам и нашёл портмоне, открыл его и обнаружил много денег, много маньчжурских даянов, с которыми он позавчера сел в поезд с Элеонорой, и ещё английские фунты. Он пересчитал фунты – их было пятьсот, с портретом королевы Виктории. Он сразу понял, что их положила ему Элеонора, и подумал, что это она таким образом рассчиталась с ним за прожитое вместе. Он хмыкнул. Подошёл официант, тот же самый, позапозавчерашний, и принёс не заказанный Сорокиным графин водки и селёдочно-картофельный салат. Они молча посмотрели друг на друга. У Сорокина взмыло желание отдать официанту за такую предупредительность все деньги, которые были в его портмоне, но он вовремя одумался.

– Благодарю!

– Не за что!

Он стал пить водку, в голову полезли одно воспоминание за другим, но он перед ними последовательно захлопывал двери: «Незачем! Вы откуда? Пошли вон!» Он пил рюмку за рюмкой, смотрел в одну точку, где-то далеко, но близко в этой точке в полный рост стояла Элеонора, она была странно одета: в длинное простое белое платье с воротничком под горлышко с большими, громадными рукавами, и она махала ими, намахивая на Михаила Капитоновича воспоминания, а он только и делал, что захлопывал перед ними двери. В его голове всё это время пульсировала фраза, происхождение которой он не мог вспомнить: «А счастье было так возможно!» Он не заметил, как до капли выпил водку и до крошки хлеба, которым вылизывал тарелку, съел салат.

– Вам, наверное, пора! – тихо сказал ему официант и получил богатый расчёт.

«Чёрт, откуда он знает? – подумал Михаил Капитонович, когда подошёл к своему купе. – Наверное, видел, как меня конвоировали!»

Когда он вошёл в тёмное купе, конвоир ещё только начинал шевелиться. Сорокин накинул на себя браслеты и уселся на место. Конвоир застонал и открыл глаза. Минуту он ничего не мог понять, только размазывал по лицу уже подсохшую кровь, потом что-то понял и забился в угол. Сорокин привалился к стенке и уснул.

Утром конвоир отомстил, он разбудил Сорокина, ударив его в нос, и даже подлез вытащить портмоне, но Сорокин глянул на него так, что тот попятился и сел. Однако он всё же отомстил, ударил в спину так, что Сорокин свалился с подножки вагона и сильно расшиб колени и ладони об асфальт харбинского перрона.

В кабинете перед ним сидели Номура, Ма Кэпин и Хамасов.

«Две макаки и хам!» – подумал про них Михаил Капитонович.

– Как вы так смогри нариза́ться, чтобы не помнить, что убири черовека? – Номура вместо «л» говорил «р».

– Господин Номура! – Сорокину хотелось сказать «Номула», но он решил не дерзить. – Это не ваше дело! – всё-таки надерзил он. – Я не помню, чтобы я кого-то убивал. В публичный дом я пришёл пьяный, там выпил ещё, а дальше ничего не помню…

– Вам… – перебил его Номура, но Сорокин продолжил:

– Мне показали какой-то труп со стёртым лицом, может быть, это и был кореец, но корейских трупов на каждом углу Дайрена – сколько угодно.

– Есть свидетери…

– Я готов понести заслуженное наказание, – отрезал Сорокин и стал думать, что больше ничего не скажет.

– Вам грозит двадцать рет китайской тюрьмы!

Сорокин молчал.

«Да хоть тридцать! – подумал он. – Ха-ха! А в Дайрене вообще грозили смертной казнью!»

– Однако… – сказал Номура и посмотрел на Ма Кэпина и Хамасова.

Хамасов поднялся, открыл браслеты и подал Сорокину влажную салфетку.

– …езжайте домой. – Номура закрыл тощую папку, видимо со следственными материалами по уголовному делу. – Приведите себя в порядок. Завтра мы продоржим разговор. Судя по всему, вы надорго вернурись!

Когда Сорокин вышел из управления, у подъезда его ждал в коляске Мироныч. До ближайшей бани они доехали молча.

Мироныч взял из-под сиденья саквояж и пошёл вперёд.

Баня была обычная: омская, тверская, смоленская, московская, наверное. Сорокину было не с чем сравнивать, до Харбина он мылся в банях только окопных.

– Да, Михал Капитоныч, знатное это дело – баня! – Мироныч снимал одежду, развешивал её на крючки, тряс веник, развернул платок, в котором было сало и хлеб, достал полштофа и кликнул банщика: – Ты, любезный, как мы третий раз попаримся, сперьва квасу нам принеси, а после пива!

Любезный, во влажной белой полотняной рубахе и штанах, поверх которых был повязан кожаный фартук, с важным видом кивнул и спросил:

– А мозоли резать будете, Сергей Мироныч?

– А как же! Нам без этого – нельзя! И вот, одёжу возьмёшь, – он указал на Сорокина, – постирать… – Будет исполнено!

Сорокин раздевался. Ему казалось, что, пока он сидел в камере, а потом ехал с конвоиром, он весь прокис, и на нём всё прокисло. Хотелось всё сбросить, отмыться и одеться в чистое, свежее и обязательно новое. Мироныч, уже раздетый, сел на лавку и похлопывал по коленям сухим берёзовым веником.

– Эт что?.. Наша харбинская баня-то, эт как в Ярославле или в Кинешме, а вот тятя… мы с ним лес в Москву возили… как распродастся, ежли с хорошим барышом, так нас с братом водил к мадам Сандуновой! Бывал в Москве?

Сорокин сказал, что очень коротко – проездом.

– Во-от! Видишь как? Проездом! А в Москве, если на Красную площадь не сходить, да в Кремль, если у Тестова поросёночка с грешневой кашей не откушать, а после у Сандуновой не помыться, считай, что в Москве и не был.

Сорокин ничего про это не знал, только слышал, а про баню мадам Сандуновой и даже не слышал.

– Знатная баня была, а может, и сейчас есть, большевикам тоже иногда помыться надо! В разряд тятя нас водил, в самый перьвоклассный, для купцов и интеллигенции. Диваны там кожаные, потолки резные, как в католической церкви, банщики всё наши, ярославские, тятя знавал некоторых, важные, как генералы или министры, но дело своё туго знали. Знали, когда квасом надо оттянуться, а когда пивом, а когда чаем и каким, по десяти рублей за фунт или по пятидесяти, однако парная там была не очень… баня красивая, дворец, а парная не очень! А тут никакой тебе не дворец, а парная – знатная! – Он посмотрел на Сорокина, тот разделся. – Ну что, ваше благородие, готов?

– Я, Мироныч, парных не люблю, я в них задыхаюсь! – ответил Сорокин.

– Это ты задыхаешься, потому что тебя в парных, других-то, мучили, а я из тебя буду тюремный дух вышибать! Ты же сутки был на параше да на баланде! Рази́т! Только в парной этот дух вышибить и можно, и не спорь! Пойдём!

Мироныч поднялся и лёгкой походкой пошёл по мокрому, скользкому полу, балансируя иной раз на манер канатоходца. Мироныч был сухой, смуглый, с тонкой матовой кожей, под которой не было ни жиринки, только эластичные мышцы. Со спины ему можно было дать не больше двадцати пяти лет. И шрам от правой лопатки вдоль позвоночника до самой поясницы.

– …Чё молчишь, Капитоныч, на шра́мину мою любуешься? Так это япоши́ так проверяли: на поле боя… остался ли кто живой? Мне повезло, я на животе лежал, когда контузило, а многие были на спине, а мечи у японцев знаешь какие острые?..

Оказывается, пока Сорокин разглядывал спину Мироныча, тот что-то рассказывал. Они вошли в парную, и Сорокин сразу присел и схватился за уши.

– Не был, што ли, ни разу? – оглянулся Мироныч. – Тогда посиди, привыкни, а я место подготовлю, а сначала дух обновлю…

С этими словами Мироныч взошёл на самый высокий поло́к и открыл маленькую форточку. Потом взял черпачок, набрал воды, полил на каменку и присел сам. Потом ещё несколько раз лил воду на каменку, а между этим в деревянную шайку с кипятком насыпал сухой травы и дважды полил на каменку из этой шайки, после этого закрыл форточку.

– Теперь понюхай и пощупай! – сказал он Сорокину.

Михаил Капитонович принюхался: воздух в парной стал лёгкий, сухой и ароматный.

– Чувствуешь, полынь и… как на сенокосе!.. Ложись-ка вот сюда!

Сорокин послушно лёг на живот, и ему захотелось вытянуться и с краёв лавки обмякнуть и оплыть как опа́ра. Мироныч присел у него в головах.

– Я тебя сюда не зря привёл, здесь нас никто не услышит!

Сорокин удивлённо поднял на него голову.

– Именно што так! Ты, когда со своей королевишной английской в гостиницах кувыркался, вас слушали от перьвого оха до последнего вздоха!

Михаил Капитонович опустил голову. Мироныч посидел ещё минуту, видимо, ждал, что тот скажет, потом со вздохом поднялся, и Сорокин перестал его видеть и даже чувствовать, стал чувствовать только, как над его спиной начал гулять воздух мягкими и горячими волнами. Он понял, что хочет уснуть, он понял, что если он не будет прилагать усилия, чтобы держать пальцы в замке, то руки сами собой распадутся с лавки и будут по обе стороны висеть бессильными плетями. Он понял, что умер и воскресает. Дурной угар стал покидать его организм. И тут сквозь горячий ветер и бархатные шлепки веником по мокрой спине он стал слышать голос Мироныча.

Тот говорил:

– …До тебя у него интереса никакого не было, а до англичанки до твоей… Япония с Англией злейшие друзья-враги, с давних пор, потому у них было подозрение, што она шпионка! Вот и слушали и топали за ней, каждый шаг следили, однако, как я понял, ничего не выследили, потому и дали спокойно убыть… В «Модерне» каждый портье – осведомитель, и недаром, там все иностранцы живут и советские тоже, там вам было не скрыться, хотя, как я понял, ты и не старался…

«Я и не старался…» – слушая Мироныча, думал Михаил Капитонович.

– Ты и не старался, – повторил Мироныч. Он говорил, а Михаил Капитонович слушал и только чувствовал, как всё его тело и душа освобождаются и очищаются от налипшего слоя грязи, и вдруг он дёрнулся всей спиной.

– Ты чё, как конь на лугу, будто тебя как пауты́ обсели?

А Михаил Капитонович затих и стал вслушиваться в себя – а душа у него взбунтовалась! Он только что понял, что снова оказался… в Харбине!

«Зачем? – заорала на него душа. – Какого чёрта ты снова приехал в этот город? Это же убийца! Какого чёрта тебе тут надо?» Михаил Капитонович перестал ощущать Мироныча.

«Ну и что, что ей писал письма какой-то Миллз? Откуда ты знаешь, что это… – Тут душа проявила такт и никак не назвала Сэма Миллза, ну, не любовником же, когда Элеонора почти каждую ночь спала в его постели и в свою первую постель она легла с Сорокиным. – И что ты тут будешь делать? Это западня! Капкан! Пропасть хочешь? Смерти захотел?» Тут Михаил Капитонович снова весь вздрогнул и услышал и почувствовал Мироныча, потому что тот хлёстко ударил его веником и закричал:

– Береги-ись!!!

И на Сорокина обрушилась… ледяная Сунгари! Нет – Иртыш! Весь Северный полюс! Сорокина шибануло током, обожгло льдом, его спина разорвалась вдоль позвоночника и выпустила душу. В глазах потемнело.

– Живой? – через мгновение, как будто издалека, он услышал голос Мироныча. – А? Ледяной тебя водичкой!.. Щас твоя душенька полетает и в тебя же и вернётся, только ты уже будешь чистый, аки младенец! А? Как чувствуешь себя?

Михаил Капитонович слизнул с верхней губы каплю и не знал, что сказать.

– Мироныч! А меня научишь так па́рить? Тебя ведь некому!

Все мысли, которые за секунду до этого ядовито змеились в его голове, кудесник Мироныч смыл единой шайкой ледяной воды.

Лёгкий, сухой и ароматный Сорокин бежал по Биржевой.

«Сегодня девятое… Сегодня девятое… Сегодня девятое!..» – твердил он.

Сегодня было 9 мая, они с Элеонорой уезжали 6 мая, Ива́нов сказал, что он приехал в Харбин на три дня.

«Успею?.. Застану?.. Ч-чёрт!»

Он взбежал на третий этаж и дёрнул за шнурок дверного звонка. Открыли сразу. Это был сотрудник агентства, пожилой мужчина в чёрных суконных нарукавниках. Он узнал Сорокина и отступил в сторону. Сорокин с облегчением вздохнул – значит, Ива́нов ещё здесь! Ива́нов вышел ему навстречу, он был одет в китайскую военную форму без погон.

– У меня, – он обратился к Сорокину, как будто бы ждал его, – сорок минут до отхода поезда, если вы можете, проводите меня, я смогу вам что-то рассказать в буфете… ну и по дороге… Элеонора Боули мне дала телеграмму! Если вас это ещё интересует.

– Нет! – с ходу ответил Сорокин. – Меня интересует только Штин.

Ива́нов помешивал ложечкой в чашке уже двадцать минут, но до кофе не дотронулся. Сорокин смотрел на него и чувствовал себя неловко, как будто бы он пристаёт с вопросами к глубоко больному человеку, в тот момент, когда больному надо лежать и спать, или сидеть записанным к доктору, или быть уже на процедурах. Ива́нов не стал ни больше, ни меньше, не похудел и не сник с лица. На нём просто не было лица. Он смотрел остановившимся взглядом на Михаила Капитоновича, мешал ложкой остывший кофе и отказался от коньяка, который заказал Сорокин.

– Отвечаю на вашу просьбу! Я, молодой человек, чувствую себя старым и больным, я чувствую, как меня все ненавидят. Вас это не может интересовать, но я не советую вам ехать в группу со мной. Вас примут не как боевого каппелевского офицера, а как очередного кровососа в штабе Меркулова… Я же служу в штабе не уважаемого мною Николая Дионисьевича… – Всеволод Никанорович постучал ложкой по краю чашки, сбрасывая каплю, и снова стал размешивать. – Ваш Штин действительно погиб! Я уже второй раз сообщаю вам плохие вести. Не хочу, чтобы это стало привычкой. Лучше бы мы поговорили про Элеонору.

Михаил Капитонович упрямо мотнул головой.

– Да вы упрямец! Ну что ж! Про Штина так про Штина! Это случилось 19 февраля или 20-го, на станции Сюаньхуа́… или как-то так… у нас почти не бывает точных карт с правильными китайскими названиями. С бронепоезда «Хуна́нь» он высаживал десант, свою юнкерскую роту… Он даже не почувствовал боли, потому что пуля попала ему в голову, он умер мгновенно… А похоронили? Благо было холодно, поэтому довезли, на русском военном кладбище в Цзина́ни, это провинция Шаньду́н, и, если хотите, я нарисую вам план, как найти его могилу, а в общем, там служат приличные инвалиды, их как-то странно зовут, не помню, как два брата, хотя и не родственники…

«Моня и Ноня, что ли?» – невольно подумал Сорокин.

– …и батюшка, они про захоронения всё знают… Никуда неохота ехать, – без всякого перехода сказал Ива́нов, – но некуда деваться, моё информационное агентство меня не кормит, а терять его неохота, вот и приходится наниматься борзописцем, то к Семёнову, то к подлецу и вору Меркулову… Платит приличные деньги, и надо отрабатывать, а в целом всё дерьмо! Неприятно только, что приличные люди перестали принимать меня за приличного человека. Поэтому и говорю вам, со мной не ездите, поезжайте сами в Цзинань, помолитесь на могиле вашего друга, а там решайте, что делать дальше… А Элеонора…

Война Сорокина. Конец Русской группы

Михаил Капитонович сидел в углу теплушки, старался ни на кого не смотреть и думал: «Интересно, как меня встретит Ма Кэпин… если он ещё цел… а ведь он ещё цел… если верить тому, что писал Мироныч!» В вагоне пили офицеры.

– Что, господин поручик, не выпьете ли с нами за победу русского оружия на китайских фронтах? – пропел ему человек в форме майора.

– Нет, господин майор, не выпью… – Что так, домой ведь едем!

– Сил нет пить… и едем ли?

Эшелон, в котором находился поручик Сорокин, шёл в Харбин, но в данный момент он стоял. Он стоял уже сутки на станции Сунгари-2 в тупике, и из вагонов никого не выпускали. На этом настояло советское руководство Управления КВЖД. Однако тем, кто находился в вагонах: 25 белых офицеров и 210 нижних чинов, – об этом не сообщили.

«Он меня так и не узнал, – подумал Сорокин про майора Порфирия Никаноровича. – И немудрено, они тогда сильно выпили!»

А Порфирий Никанорович Сажин обыгрывал офицеров в карты. Сорокин помнил, как его охарактеризовал другой майор, тот, который подтвердил, что Штин погиб: «феноменальная память». Это было очевидно, потому что в таком узком кругу – в вагоне было всего девять офицеров – мухлевать было невозможно. Тем не менее, хотя Сажин уже вызвал к себе неудовольствие остальных, он выигрывал и деньги брал. Денег у офицеров было мало! А какая в апреле этого года была эвакуация с основной базы Русской группы в Цзинани? Почти паника, когда подошли войска маршала Чан Кайши! Но нескольким десяткам офицеров удалось получить свои за много месяцев задержанные зарплаты у начштаба группы полковника Тихобразова. Враг наступал на город, а они штурмовали штаб группы. Вот эти деньги сейчас проигрывались и пропивались.

– Который час, господа? – не отрываясь от карт, ни к кому не обращаясь, спросил Сажин.

Через минуту кто-то ответил:

– Десять пополудни!

– Сейчас лаобайси́ны начнут предлагать! Чья очередь, господа, покупать ханшин?

Никто не ответил.

Сорокин видел это боковым зрением, он держался от соседей по вагону стороной, не пил и не играл. Таких, как он, было двое: он и ротмистр русской службы Виталий Евстигнеевич Борин, недавно сорвавший с себя подполковничьи погоны армии Чжан Цзучана. К Борину относились с пониманием, у него была большая семья, для прокорма которой он и пошёл воевать в китайские войска, – три старшие дочери и три маленьких сына. К тому, что Сорокин не пил и не играл, с пониманием относился только Борин и ещё один обитатель вагона, майор китайской службы кавалерист и сорвиголова Ставранский. Борин, потому что сам по себе был не транжира и вразумительный человек, а Ставранский – просто так. Как раз он-то проигрывал Сажину больше всех.

Сдвинулась дверь, и в вагон влез полковник Тихобразов.

– Господа! – обратился он, но никто в его сторону не посмотрел. – Вот-вот трогаемся! По имеющимся сведениям, нас повезут мимо Харбина до Цицикара. И только оттуда колоннами, обещали автомобили, после переформирования, – в Харбин. Обещали составить специальный отряд и предложили штат – 6 офицеров и 155 нижних чинов. Прошу, кто пожелает, подать в список!

Сказав это, он стал ждать, однако из девяти офицеров, которые находились в вагоне, никто не ответил. Тихобразов постоял ещё минуту, мотнул головой, как бы вправляя её в верблюжий воротник старой вытертой шубы, и спрыгнул.

– Хоть бы дверь закрыл! – пробормотал вслед ему Борин и поднялся. Кряхтя, на онемевших негнущихся ногах, он пошёл к двери.

– Шурочкин шлейф! – процедил сквозь зубы Порфирий Никанорович в адрес Тихобразова и треснул картой об ящик, заменявший обитателям вагона и карточный стол, и обеденный, и всю мебель.

– А вам какое дело, чей он шлейф? – не поднимая глаз, на одной ноте проговорил Ставранский и поверх сажинской карты тихо положил свои две.

– Да нет мне никакого дела, только немалая часть нашего с вами жалованья исчезла в её кошельке!.. – Сажин смотрел в карты то у себя на руках, то на столе. – А вы что, не знали?

– А вы бы не совали свой тыловой нос в чужие дела…

– Ах, вот вы как? А вот и нет вашего марьяжика, господин Ставранский! – пропел Сажин и треснул две карты на стол. – Извольте рассчитаться!

Ставранский полез в карман, и в это время в дверь вагона тихо постучали.

– Я возьму! – сказал Сорокин и перед тем, как встать, стал тереть затёкшие колени.

Сажин удивлённо посмотрел на него.

– Сегодня я заплачу за ханшин, господа!

Секунду назад, слушая перепалку лихого кавалериста Ставранского и тыловой крысы Сажина, Сорокин наконец-то понял, чего он хочет. Оказалось, что он хочет в баню с Миронычем, смыть с себя всё дерьмо, в которое он вступил два с половиной года назад, как на нечищеном полковом манеже у дурного командира.

– Что-то вас разобрало, господин поручик! – Сажин пересчитывал ветхие купюры мексиканских долларов, которыми офицерам Русской группы выплатили последнее жалованье. – Ещё партию, господин Ставранский? Ну и фамилия у вас, чёрт бы вас побрал, язык сломаешь! Или вы уже на мели?

Ставранский тихо, долго и внимательно смотрел на Сажина и вдруг округлил глаза и заржал:

– А я и был на мели! А мель не киль, и под нею не бывает семи футов! – Он повернулся к Сорокину: – Браво, Сорокин, а то ведь очередь была моя, но все мои возможности перекочевали в карман этого досточтимого господина! – Ставранский поднялся и подошёл к Михаилу Капитоновичу – Однако хам! – Он кивнул в сторону Сажина. – Вам ведь, Михаил, остался час, если сейчас тронемся, не так ли? Вы ведь с нами в Цицикар не поедете? Я вас правильно понимаю? – почти не шевеля губами, шептал Ставранский. – Отвальная? – Он показал глазами на кулак, в котором Сорокин держал деньги.

Михаил Капитонович молча кивнул.

– Я найду вас в Харбине? – спросил Ставранский.

– Скорее я вас найду!

Ставранский напоминал Сорокину его друзей, одновременно всех: юного Вяземского, неунывающего, весёлого Давида Суламанидзе и даже Штина. Сорокин познакомился со Ставранским в конце октября под Кайфэном. Бронепоезд «Пекин», на котором служил Сорокин, подбили, и его взял на буксир другой бронепоезд – «Тайша́нь». На следующий день в одном месте собралось уже четыре бронепоезда Русской группы. Пути перед ними были разобраны, их пыталась чинить команда передового, самого мощного бронепоезда «Хуна́нь», но кантонцы попали в паровоз, и «Хуна́нь» встал без движения. Высадился 105-й полк и наступал на противника, стрельба велась всеми и отовсюду, и не выдержал китайский полк – 106-й и побежал. Русских окружили, они пошли на прорыв, прорвались и через полмесяца достигли северной базы группы в городе Цзинани. Ставранский дрался вместе с Сорокиным, а Сажин всё это время сидел в тыловом штабе.

Ставранский и Сорокин понимающе посмотрели друг на друга, и Сорокин пошёл к двери.

– Давай! – сказал он державшему в руках две бутыли скалившемуся беззубому китайцу.

– И́гэ? Ля́нгэ? – спросил тот.

– Ля́нгэ! Обе давай! – сказал Сорокин, подхватил две бутылки и поставил их на пол.

– А дайте ему сапогом в рожу! – услышал он голос Сажина. – Ещё не хватало, этой косоглазой сволочи последние деньги отдавать!

Сажину повезло. За полгода, пока остатки Русской группы с немыслимыми остановками и задержками добирались до Харбина, главный китайский начальник маршал Чжан Цзолин несколько раз их разоружил, поэтому Сорокину не из чего было застрелить Сажина. Он обернулся, улыбнулся Сажину и промолчал.

Когда офицеры сели пить, Сорокин снова отказался и ушёл в свой угол. Он сел на голые доски, туда, где лежал его худой заплечный мешок, закутался в шинель, пытаясь уснуть, и попал под шквал издёвок Сажина. Из всех щелей и пробоины под потолком в вагон задувал декабрьский мороз, и Сорокин даже пожалел, что не выпил, чтобы согреться. Он уснул с единственной мыслью о том, что завтра он найдёт Мироныча, однако проснулся оттого, что по вагону гулял настоящий ветер. Он открыл глаза и увидел, что на чуть более светлом фоне открытой двери стоят согбенные Борин и Ставранский, в руках которых провисло человеческое тело.

«Сажин», – с улыбкой подумал Сорокин и сразу заснул.

В следующий раз он проснулся от тишины и звонких стуков. Это обходчики своими молотками проверяли состояние колёсных пар, и он понял, что поезд стоит где-то на путях уже в Харбине, и подумал, как он был прав, когда не стал пить. Он поднялся, прощально оглянулся на богатырский храп спавших офицеров, тихо приоткрыл дверь и спрыгнул на насыпь.

Сорокин уже давно привык определять ночью время не по часам – было где-то около двух. На воздухе, на путях, было не так холодно, но он так замёрз в вагоне, что дрожал всем телом, начиная с зубов. Он перешёл через рельсы, увидел особенное очертание харбинского вокзала и вышёл на Железнодорожный проспект. До его квартиры оставалось минут десять.

Мела метель, большая редкость для этого времени года. Она началась, ещё когда их поезд только тронулся от Сунгари-2. Он видел её, когда смотрел, как Борин и Ставранский раскачивают тело Сажина.

«Заметёт! До весны не найдут! А где сошла эта сволочь, никто и думать не станет. Собаке – собачья смерть! – без всякого сожаления думал Сорокин. – Вот где эта поговорка как нельзя к месту! Интересно, – продолжал он думать, подставляя под ветер и снег лицо, – забрал Ставранский свои деньги? Если – да, то – молодец! И честь тут ни при чём! Хаму – хамово!»

Сорокин столкнулся с Сажиным, когда в мае 1926 года он приехал, как советовал ему Ива́нов, в Цзинань, чтобы найти могилу Штина. Сажин, конечно, узнал Сорокина – это с его-то феноменальной памятью, – но сделал вид, что не узнал. «Сволочь!» – в первый раз тогда подумал о Сажине Сорокин. На вопрос о Штине Сажин ответил грубо: «Вы думаете, я всех должен помнить? Ищите на кладбище, если это действительно ваш друг». Тогда Сорокин пожалел, что у него нет оружия, он его ещё не получил. Могилу Штина он нашёл, а Моню и Ноню – нет, это были не они.

На Железнодорожном проспекте горели фонари. Это была новость. Фонари были и раньше – редкие, газовые, а теперь горели электрические. До квартиры оставалось ещё несколько сотен шагов, и Сорокин уже полез в карман нащупать ключ, но мысль о Сажине его не покидала. Потом пантойфельная почта разнесла слух, что Нечаев решил за махинации с кормовыми деньгами отдать Сажина под суд, однако вскорости Нечаев окончательно распрощался с Русской группой, и Меркулов дело замял, но память-то никуда не денешь! И офицеры на Сажина нарисовали зуб. Все думали, что Меркулов будет выгораживать Сажина и дальше, однако, как оказалось, своя рубашка и правда ближе к телу, и Меркулов, снова заняв после расформирования Русской группы тёплое место возле маршала Чжан Цзучана – старая дружба не ржавеет, – бросил Сажина. Это выяснилось, когда офицеры увидели его в теплушке на общих основаниях.

Сорокину повезло. Он был принят на бронепоезд «Пекин» в группу с бронепоездом «Хубэ́й», а ими командовал полковник Мрачковский. Мрачковский был под стать Нечаеву и своих офицеров в обиду не давал. Поэтому сейчас, шагая по Железнодорожному проспекту, Сорокин искал в кармане ключ от квартиры в ворохе денег. Не зря Мрачковский только что со всей своей командой был принят Чан Кайши, получил назначение и снова возглавил группу бронепоездов. А Сажин… собаке – собачья смерть! Тем более что Сажин был холост, в смысле разведен с супругой и, как говорили, «зажирев на деньгах», бросил старую семью ради какой-то, как он говорил, будущей жизни.

Только теперь Сорокин подумал о водке. Сейчас он придёт домой, разденется и будет ложиться спать.

«А засну… без водки?» – подумал он.

Он уже видел свой дом. Простая трёхэтажная коробка. И его квартирка в третьем этаже.

«Интересно, а там столько же пыли? – подумал Михаил Капитонович, и его сердце сжалось. Он мотнул головой и решил, что, пока не найдёт водки, – в дом ни ногой, и повернул назад. – Однако напрасно я так легкомысленно пробежал мимо вокзала!»

До вокзала он дошёл быстро. На площади под стены жались извозчики. «А может, к Давиду?» – подумал Сорокин, но сразу же отверг эту мысль, потому что три месяца назад Давид прислал ему приглашение на венчание! Сорокин не смог приехать, как раз в это время догорали последние, очаговые бои с кантонцами, вспыхивавшие то там, то здесь, и никого не отпускали в отпуск и не увольняли, а если увольняли, то с плохой репутацией и без денег. А нынче ещё и Рождественский пост.

«Рождественский пост! Кто же сейчас продаст водку? Да ещё ночью!» Эта мысль было остановила Сорокина, но ему уже призывно махали и кричали два извозчика.

«А кто первый!» – подумал Сорокин, давая преимущество самому расторопному.

Один извозчик стал разворачивать коляску, а другой соскочил и подбежал к Сорокину сам.

– Чего изволите, барин? – спросил он и похлопал себя по груди, сбивая налипший снег.

– А водки мне, любезный! – сказал Сорокин голосом, будто это была не ночь, декабрь и метель, а день, жаркий июль и свежесть после ливня и речь шла не о водке, а о прохладном пиве на речном берегу.

– А щас водку можно раздобыть только у жидов, вашбро.

Ежли только у синагоги на Биржевой!

– Так вези!

– Мигом, вашбро! Прошу в коляску или подъехать?

– Подъедь, любезный! – Сорокин понимал, что куражится, но сейчас ему это нравилось, и он остался стоять, обдуваемый ветрами и заносимый снегом в центре площади.

Другой извозчик, который разворачивал коляску, заехал как-то неловко и стегал лошадь, которая упорно не хотела давать задний ход.

– Зовут как? – усевшись и накинув на ноги полость, спросил он своего извозчика, ловкого.

– Кузьмой, вашбро!

– И что у вас здесь? Как у вас тут?

– Обноковенно, вашбро, а вы никак с войны?

– А ты откуда знаешь?

– А гляньте на себя!

– А что, так уж видно?

– А к гадалке ходить не надобно! Шинель тонкая, фуражка – летняя, а карман пузы́рится! Тятя мой на прииска́х золото мыл, на Зее, так три дни, как вертался, на трёх извозчиках до кабака ехал, на одном сам, на другом картуз, а на третий ширинку клал… Так на седьмую осень так и порешили его – самого выкинули в канаву, картуз повесили на ворота́х, а ширинка и по сю пору где-тось гуляит!

Сорокин понял, что извозчик ему попался «вострый на язык», и прикусил свой. В конце концов, он сел к нему не для ёрничества, а чтобы купить водки, согреться и выспаться.

На Биржевой улице извозчик Кузьма остановился у третьего дома от синагоги, маленького домика с садом, непонятно как сохранившегося среди недавно построенных больших доходных домов. Он подошёл к калитке, отворил её и ушёл. Через несколько минут вернулся и спросил:

– Вам сколь?

– Четверть, – сообразил Сорокин, он знал, что запас никогда не помешает.

Кузьма приблизился к Сорокину и тихо сказал:

– Сучок, вашбро, ей-ей, сучок, такая сивуха без чесноку или луку в глотку не полезет, да сала бы вам или колбасы с горчицей!

У Сорокина дома, само собой, было пусто, и он согласно кивнул.

Дома Михаилу Капитоновичу стало скверно – пыли почти не было, только тонким, малозаметным слоем она лежала на поверхности стола и на комоде. Так же как при Элеоноре, висели белые занавески на окне, лежала белая салфетка на столе и в углу валялась фляжка, которую он по пьяному делу, когда, проводив Элеонору, возвратился в Харбин, со зла швырнул в угол, допив, а она не разбилась. Михаил Капитонович поднял, открыл пробку и понюхал: из фляжки пахло виски – тем. В нём поднялась такая злоба, что он захотел выкинуть фляжку на улицу, но вдруг передумал и с сардонической улыбкой стал наливать плохо очищенную, с сильным сивушным запахом жидовскую водку. «Произведена холодным способом могилёвскими евреями!» – вспомнил он фронтовую истину германской кампании.

Вся четверть во фляжку не вошла, он взял со стола белую салфетку, смочил её сивухой и стал протирать комод и стол: «А надо бы ещё и подоконник, и полы бы помыть не мешало…» Наконец, как ему показалось, он стёр дух Элеоноры, налил стакан, крупно нарезал чесночной колбасы, отломил кусок хлеба и выпил. Его чуть не стошнило, но он внюхался в хлеб, чёрный, настоящий, свежий и пахучий, и вдогонку налил ещё. «Неужели забыл про табак!» – с ужасом подумал он и вспомнил, что в комоде Элеонора раскладывала по сигарете в каждом ящике от моли. Он стал искать – сигареты были, он закурил. И стал вспоминать: обоз, Огурцов, фляжка, тиф… возвращение Элеоноры и встреча в тёплой компании в ресторане «Модерна», их первый танец…

«А всё-таки слова были неподходящие – не те…» – подумал он про песенку «Шёлковый шнурок».

«Шёлковый шнурок» он часто вспоминал на китайской войне. Иногда в затишье он видел себя висящим на шёлковом шнурке. Когда по первости образ повещенного себя, то есть повесившегося Сорокина, стал приходить ему в голову, он почему-то представлял, как Элеонора получает письмо от Ива́ нова, а от кого же ещё, и жалеет о том, что сделала, даже рыдает и заламывает руки. Потом он понял, что образ висящего Сорокина – это слишком по-русски и ещё более по-русски – это Элеонора, заламывающая руки, тогда он хмыкал и пытался думать о чём-то другом. Однако, когда в очередной раз он начал играть в эту игру с «шёлковым», или, как он стал его называть «чёртовым» шнурком, он понял, что заигрался и надо или бросить это дурное дело, или исполнить его, потому что, как оказалось, в своей не очень долгой жизни ему не о чем вспоминать.

Сорокин блуждал пьяными глазами по потолку и стенам и не находил места, где он мог бы привязать шнурок, чтобы повеситься. И заснул.

Михаил Капитонович проснулся бодрым, он даже удивился. Водка ничем о себе не напоминала, оказалась, что она хорошая. На столе лежала полная фляжка, и в бутылке осталось ещё много. Сорокин даже помотал головой, голова не болела и нисколько не шумела. Он почистил зубы, вскипятил воду, побрился, с омерзением оделся в то, в чём приехал, но он знал, что сейчас он пройдётся по магазинам, купит всё новое, найдёт Мироныча, отпарится в бане и тогда переоденется. Тогда можно будет являться к начальникам. По опыту он знал, что легко казнить униженных, бедных и больных оборвышей, какими были русские солдаты и офицеры в китайской армии, и сложно это сделать с человеком, если тот выглядит достойно. Михаил Капитонович даже обнаружил одеколон, один из тех, что когда-то забраковала Изабелла. Запах из флакона ничуть не изменился.

Он спустился на улицу и, ни о чём не думая, направился к вокзалу. На привокзальной площади он снова увидел Кузьму и помахал ему. Кузьма шустро развернулся и подъехал к Сорокину.

– Куда изволите, вашбро!

Сорокин улыбнулся ему и махнул рукой:

– На Китайскую!

– А куда ж ищё? Конечно, на Китайскую!

Сначала Сорокин посетил мануфактурный магазин «Лондон», в котором продавали готовое платье. После «Лондона» он позволил себе выпить чашку кофе в «Модерне». В ресторане он сел за столик, за которым был с Элеонорой. За кофе он понял, что все воспоминания – собачья чушь, что прав Штин, утверждавший, что, если Господь Бог даровал жизнь, значит, надо жить. Только он чувствовал себя немного смущённо, потому что надо было сначала всё же выпариться, а уже потом одеваться в новое. Ему даже показалось, что официант от него немного повёл носом.

«А чёрт с ним, – подумал он, – всё равно – помывка неизбежна. А когда я сюда же приду ужинать, пусть морщится, быдло, чёрная кость, подлое сословье!»

Очень похорошел Харбин. Ужасно красивыми на Китайской были женщины. За два с половиной года на китайской войне он только дважды приезжал, чтобы рассчитаться с хозяином квартиры, хотя мог и не тратить деньги, а когда вернётся, просто снять другую квартиру, больше и лучше. Но он думал, что если он откажется от этой квартиры, то его убьют, а так быть не должно, только он сам мог распорядиться своей жизнью, думал он, не боясь умереть, а боясь умереть в грязи китайской гражданской войны. Поэтому он в городе находился минимум времени, необходимого только для того, чтобы сделать дела.

Его так обрадовал новый Виадук, построенный в этом году и соединивший привокзальную площадь с Диагональной улицей, то есть Новый город и Пристань. Это была Широта, Мощь, Стать и Простор, вот бы ещё пустить по нему Трамвай! Европа! Право слово! Ни один китайский город не шёл в сравнение с Харбином: ни большая деревня, по сути, личное имение китайского императора – Пекин; ни расползшийся по плоской равнине, как стол, который забыли украсить скатертью, Тяньцзинь, где и было приличного что иностранные концессии, эдакие узоры, за границами которых начиналась китайская теснота и грязь; ни Шанхай, правда, он мог разглядеть его только через прицельную щель бронепоезда; ни ставший почти родным Цзинань, китайский до мозга костей. До немецкого Циндао он не доехал.

Из «Модерна» Сорокин поехал на «кукушку». Кузьму отпустил. На «кукушке» он застал дежурного другой смены.

– Михаил Капитонович! – неподдельно изумился тот. – Какими судьбами? А мы думали, что пропала ваша бедовая головушка… Мироныч, друг ваш, загрустил, даже попивать стал… Как бы его оповестить?.. Вот обрадуется!

Михаил Капитонович был радостно возбуждён от такой встречи и не знал, что предложить.

– А знаете что, мой друг! – обратился он к дежурному. – Пойду-ка я в баню, Мироныч знает в какую, а он, если найдётся, пусть приходит туда!

– В какую?

– Мироныч знает, где мы с ним были в последний раз! – Сорокину было невтерпёж что-то ещё объяснять, он махнул дежурному рукой и вышел на воздух.

В бане было всё то же. Тот же запах, те же скользкие полы, тот же банщик. Он встретил Сорокина важным, молчаливым полупоклоном и предложил место – то же!

– А будут ли Сергей Миронович? – спросил он.

Сорокин ответил:

– Непременно!

Банщик показал Сорокину два веника на выбор – дубовый и берёзовый. Сорокин с видом знатока важно указал на берёзовый – он помнил этот запах – и случайно глянул на банщика, тот удивленно повёл бровью и поджал нижнюю губу, но ничего не сказал, и Сорокин понял, что его выбор удивил банщика, – значит, был не верен.

«Ладно, придёт Мироныч, разберётся!»

Мироныч ворвался в баню, как огненная комета. Сначала он нашумел на банщика, потом опалил гневом всех, кто находился в раздевальной зале. Сорокин уже слышал его приближение и радостно ждал встречи, не разбирая, отчего возбуждён Мироныч. Мироныч остановился перед ним, махнул рукой на банщика, тот с важным видом ливрейного, мол, барин занят, и просьба не шуметь, удалился.

Счастливый Сорокин сидел в белье и в одной ещё не снятой брючине. Он протягивал руку Миронычу, а тот, как бы не замечая этой руки, тихо полубоком присел рядом и продолжал смотреть в глаза Сорокину.

– Вас хотят казнить, Михаил Капитонович, а вы гуляете по городу, пьёте кофей в «Модернах», покупаете у жидов водку в пост… Погубить себя хотите? Вас на войне пуля не нашла, так вы петлю ищете?..

«Шёлковый шнурок…» – невольно мелькнуло у Сорокина, и он прервал Мироныча:

– А попарить-то, Мироныч!..

Сергей Миронович Волк глядел на Михаила Капитоновича Сорокина. Перед ним сидел здоровый – прикидывающийся сумасшедшим – или сумасшедший, очень похожий на здорового.

– Вас разыскивают, господин Сорокин, на вас столько бумаги извели на рапорта Нечаеву, чтобы вас выдали, что из неё можно было бы обратно целый лес посадить. Так на Нечаева молитесь, что всё оставил без ответа, видать, воевали вы больно хорошо!

Только тут Сорокин услышал, что Мироныч величает его на «вы»!

«Что это он?» – подумал Михаил Капитонович. – Уже сорок минут облава волной идёт по всему городу… – А может, попаришь, Мироныч!..

Мироныч потерял дар речи, Сорокин видел это, он решил не мешать Миронычу прийти в себя, тот через несколько секунд пришёл в себя, выдохнул, будто сдулся, и начал раздеваться.

В парной Мироныч всё делал молча. Это снова удивило Сорокина, он видел, с каким видом Мироныч ворвался в баню, будто команда пожарных, которая лезет в окна горящего дома, чтобы спасти последнего его обитателя. Сорокин думал, что Мироныч, как в прошлый раз, воспользуется тем, что их здесь никто не может подслушать, и расскажет, чего он так разволновался. Однако Мироныч махал и шлёпал веником, потом стал мылить Сорокина и омывать его: то тёплой, то горячей, то ледяной водой, а потом снова тёплой.

«Омывает тело, как в гроб класть!» – думал Сорокин спокойно, потому что понял, что дела обстоят действительно серьёзно, а у него в голове нет ни одной мысли по этому поводу.

– Вас тут ждут уже месяц! – вдруг сказал Мироныч и полил Сорокина нежно-тёплой водой.

– Меня?

– Нет, я имею в виду, что вас, в смысле тех, кто возвращается из Русской группы.

– Ну, это понятно!

– Ничего вам не понятно! Вы все – большая угроза!

– Какая?

– Непонятно?

Сорокин помотал головой.

– Што же тут непонятного? Народ избаловался войной, в кармане деньги, а кто и без денег! Одни пьют и хулиганят! А другие пьют и грабят, это у которых нет денег, которые уже пропили всё. Все, кто в форме, тайно объявлены вне закона!

– Тогда понятно! – попытался отговориться Сорокин, но Мироныч ему не дал:

– Ничего вам не понятно!

– А что же?

– А то, что как-то от вашего брата надо избавляться! Вы же вчера соскочили с поезда?

– Сегодня!

– Я имею в виду, что в ночь со вчера на сегодня, так?

– Так!

– Чугунка обложена полицией! Наблюдать и никого не выпускать из виду, кто в форме – по ней же всё видать, – кто из гостиной или ресторана, а кто из окопа или похода!

– Так про меня все всё знают? – пытался пошутить Сорокин.

– Лично про вас – нет! – Мироныч говорил зло. – Однако знают, что несколько офицеров и нижних чинов сошли в Харбине, спрыгнули на подходе к городу! А про вас, так вы сами объявились! Потому и переполох!

– Объясни, Мироныч!

– После! – сказал Мироныч и бросил на спину лежавшего на лавке Сорокина сухую простыню. – Я вот думаю, где тебя спрятать! Домой нельзя! Если за решётку попадёшь, это уже будут совсем другие обстоятельства, оттуда тебя будет сложно вытащить, потому – нельзя тебе в подвал! Не забыл ещё? – Он насухо вытерся. – Сиди в раздевальной… Подойдёт банщик и скажет, што делать! Уразумел, вашбро?

Сорокин удивлённо поднял глаза на Мироныча.

– Так-то! Михал Капитоныч!

Сорокин обтёрся, вышел в раздевальную, и к нему тут же подплыл банщик.

– Сергей Миронович приказали одеться в это… – Он положил на лавку простое солдатское бельё, повесил на плечиках плисовые штаны и косоворотку и подал картуз, поставил рядом с лавкой смазны́е сапоги: всё новое или тщательно приведённое в порядок. – Кожух дам на выходе, а то взопреете. Я подожду.

Сорокин оделся и пошёл за банщиком. Тот водил его по коридорам и лестницам, а в конце вывел в кочегарку и перед выходом на улицу снял с крючка у двери большого размера кожух.

– Завернитесь плотно и садитесь к извозчику, он знает куда!..

Сорокин сказал: «Спасибо!» – сунул в карман руку, но одежда была не его, и он беспомощно поглядел на банщика.

– Премного благодарны! Сергей Миронович велели с вас денег не брать, а вещички ваши у извозчика! Прощавайте и об нас не забывайте!

Сорокин вышел на хозяйственный двор – справа от него была куча угля и тамбур кочегарки, слева дощатый сарай, из которого раздавалось куриное кудахтанье, впереди у закрытых ворот на козлах сидел Кузьма. Сорокин узнал его. Кузьма приподнялся и снял шапку.

– Извиняйте, вашбро, служба! Садитеся, мигом домчу, куда Сергей Миронович приказали!

Сорокин уселся, рессоры под ним поскрипели, чего он не услышал ночью, коляска покачалась, Кузьма спрыгнул и открыл ворота.

– Укройтеся воротником, штоб не опознали ненароком, да и штоб не помёрзли! Мироныч парил? – с улыбкой спросил он обернувшись.

Сорокин кивнул.

– Милое дело, Мироныч, он – мастер! С ветерком прокачу!

«А ведь промашку дал Мироныч! – подумал Сорокин. – Для такой коляски слишком просто он меня одел, но, наверное, не было времени выбирать…»

Кузьма махал кнутом и мчал по Пекарной, не сбавляя ходу, пересёк Китайскую, пролетел мимо Южного рынка и выскочил на Путеву́ю, шедшую вдоль линии отчуждения и путей КВЖД. На Мостовой повернул налево и втянулся в Фуцзядянь. За десять минут домчал до 16-й, соскочил около драконьих китайских ворот в длинном кирпичном заборе и пошёл открывать тяжёлые, железом окованные створки.

– Вот здеся вы и передохните! И вот ваши вещички. – Он подал саквояж. – Так Сергей Мироныч распорядилися. И просили покуда никуда не выходить, тама, сказывал, всё есть! Это новая «кукушка»! Он её уже надыбал, тока бумаги ищё не оформил! Прощавайте до скорого!

Во дворе кирпичной «фанцзы», судя по всему недавно построенной, лежал нетоптаный снег.

«Парадный вход с улицы!» – понял Михаил Капитонович, взял у Кузьмы ключ, поднялся на боковое крыльцо под козырьком и вошёл.

Когда подъезжали к воротам, дом был впереди и Сорокин не мог его разглядеть со стороны парадного. Внутри дом оказался очень солидный и натопленный. Сорокин вошёл в маленькие сени, внутренняя стеклянная дверь была открыта, и вглубь уходил длинный коридор. Он пошёл и дошёл до прихожей слева с распашными стеклянными дверями, это была парадная; справа поднималась широкая лестница с красивыми деревянными перилами и синей ковровой дорожкой во второй этаж. Вдоль стен стояли высокие китайские вазы и низкие вазоны с пальмами и другими тропическими растениями. На стенах висели картины и офорты, окна были занавешены плотными темными шторами и портьерами.

«Богато! – подумал Сорокин. – Что-то не очень похоже на «кукушку»!» Он остановился и не знал, куда идти, но стоял недолго и пошёл наверх по лестнице. Во втором этаже тоже был коридор во всю длину дома, с ковровой дорожкой, пальмами, картинами и дверями. Он толкнул ближнюю и оказался в маленькой кухоньке или сервировочной. На столе стояла бутылка водки «Антипас» № 50 рядом с большой супницей, накрытой крышкой. Михаил Капитонович сбросил кожу́х в углу и открыл крышку супницы: в ней был хлеб, колбаса и пахло чувствительно.

«Пить не буду! Без Мироныча! А хлеба-колбасы – съем!» Он нарезал бутерброд и пошёл осматривать «кукушку». За каждой дверью была комната с широкой кроватью, ширмой и будуаром. Комнаты отличались друг от друга только расцветкой обоев, ширм и покрывал на кроватях. В конце коридора в последней комнате направо, кроме кровати, ширмы и будуара был камин. «Каминная!» – подумал он и пошёл в другой конец коридора. Там симметрично каминной тоже была дверь, он открыл её. Обстановка этой комнаты отличалась. Во-первых, комната была не одна: ещё была боковая дверь, незакрытая. Михаил Капитонович огляделся: слева стоял шифоньер, рядом секретер, в углу кресло, справа дверь в примыкавшую комнату. Сорокин встал как вкопанный – над секретером висела в резной рамке фотография Доры Чуриковой – она была сфотографирована в этой комнате, сидящая в глубоком кресле, модно одетая и красивая.

«Вот это «кукушка»! Ещё неизвестно, кто тут ку… – подумал он и услышал, как внизу стукнула дверь и по коридору пошли шаги, – кушка! Ку-ку!!! Чёрт! Кто?» – подумал он и вышел из кабинета Доры Михайловны.

– Вот, дорогой Михал Капитоныч, и не знаю, пить с тобою или не пить! Помнишь, как на войне… вновь прибывшие, особенно офицеры, молодые… пополнение… так и нет желания с ними дружбу заводить!.. Кого завтра из них убьют! Все хорошие, а завтра – мертвяки! Я што думаю. – Мироныч налил водки и поднял лафитник. – Во-перьвых, Капитоныч, што ты остался живой! Ныне! Тут нету выбора – вижу тебя в живых… Прими мои поздравленьица! А теперь давай думать, как от Номуры уберечься! Горько это всё, а не плакать же! Он с твоею особой и Ма Кэпин на пару с ним потеряли лицо! Знаешь, что – это?

– Слышал, но точно не знаю…

– Это когда китаец, а пуще того японец терпит какой-либо позор от неисполненного своего обещания или когда их кто-то объегорит! Понятно?

Понятно было не очень, однако Михаил Капитонович кивнул.

– Ну, они же сказали тебе тогда, сколько уж годов прошло, а всё помнят, мол, отдыхай до завтра, а завтра мы твою судьбу решим, а ты не стал дожидаться и подался к Нечаеву!

Сорокин слушал.

– Ты и вправду убил корейца-вышибалу в публичном доме, там в Дайрене. Я сам ездил и у свидетелей всё выспросил. Ты расстроенный был чем-то, догадываюсь чем, и, когда он тебя за шиворот ухватил, ты стал его бить, а он нож достал, да на него же и напоролся… Он на тебя полез, не знал ведь, с кем дело имеет, што сколь фронтов прошёл и за себя постоять умеешь! Корёзу этого не жалко, сам напросился, да и много их, как собак нерезаных, японцы их без счёту жизни лишают, а японцы их терпеть не могут, и им только на радость, што какой-то русский кого убил, а Номуре это и вовсе на руку было… ежели человек ошибается, то с ним потом легче разговаривать… Теперь понял?

Теперь Сорокин всё понял.

– Значит, он всего-то собирался меня вербовать?

– А ты бы и вербовался, всё одно на них работаем, вербованные или на контракте! А теперь не знаю… много нервов они на тебя извели с Макакиным, и Хамасов ещё – их подпевала, даром што наш – россейский… Вот таких гнусов топтать надо, без всякого сожаления… А тут, как губернатора Чжан Цзолиня взорвали, японцы, так много чего изменилось… Теперь Номура и есть главный полицейский в городе, вроде в тени, а все на поклон к нему ходят, и сынок убиенного, молодой Чжан Сюэлян, совсем под япошей лёг! Малый хваткий, а китайцы всегда чуют, с какой стороны ветер сильнее дует, и туда и клонятся, это у них понятие такое есть – крепость бамбука! Щас на дворе 1928 год, уже самый конец, а помяни моё слово, немного лет пройдёт, и японцы тут будут полными хозяевами! Так што как-то надо придумать, штобы ты пришёл к ним с повинной головой, мол, отработаю! Об этом покумекать надо! А этот дом-то знаешь чей?

– Знаю, – ответил Сорокин.

– Походил, поглядел?

– Да!

– Вот, хоть и считается, что это «кукушка» харбинской полиции, а по правде это полное владение Номуры, потому тебя сюда и привёз, что везде он будет искать, только не здесь, если только Дора сюда не заявится! Да ты ведь её знаешь!

Сорокин кивнул.

– Вот, а если заявится…

– Я с ней поговорю…

– Так, так, так! – Мироныч поднял палец. – Это, промежду прочим, хорошая мысль! Может, привезти мне её сюда?

– Привези!

– А давай так и сделаем! Она для Номуры теплый бочок для ночного обогрева, а ночная кукушка, как известно, дневную всегда перекукуёт!

Когда Мироныч уехал, Михаил Капитонович выбрал для ночлега каминную.

Трое суток Сорокин никуда не выходил. На четвёртые, в сочельник, приехал Кузьма и привёз еду. Он приехал возбуждённый.

– Во какие дела, вашбро!

– Какие? – спросил Сорокин.

– Привезли ваших из Цицикару, цельный полк, несколько сотен рыл…

– И где они?

– А держат их возля вокзалу, такой морози́ще, а их загнали в деревянные бараки, ни печки, ни одеял, поморозят ни за понюх табака… – И офицеры?

– Не, офицеро́в распустили, а им многим некуда деваться, у кого дома здеся нет… так многие в тех же бараках и обретаются…

– Ты знаешь, Кузьма, что мне покидать это место нельзя, просьбу мою выполнишь?

– А как же, вашбро… Вы же Миронычу самый ближний друг-товарищ, а што Мироныч приказал, то – закон!

– Я сейчас напишу записку, ты грамотный?

– А как же, маленько разумею…

– Спроси в бараках Ставранского и передай ему то, что я тебе вручу, подожди!

Через несколько минут Сорокин дал Кузьме записку и ключ от своей квартиры.

– Мироныч ничего передать не велел? – спросил он напоследок Кузьму, тот отрицательно помотал головой и уехал, а через час привёз Мироныча и Дору.

Дора вошла по-хозяйски, Мироныч рядом с ней вёл себя с достоинством. Со стороны могло показаться, что приехали городская дочь и деревенский зажиточный кулак-отец, только для кулака Мироныч был слишком тощ и прогонист.

Дора пригласила Михаила Капитоновича к себе в кабинет. Разговаривали вдвоём, Мироныч сказал, что он и так всё знает, и пошёл в сервировочную к бутылке «Антипаса» № 50.

Разговор начала Дора:

– Я, Михал Капитоныч, кажный месяц на могилку хожу к уважаемому Илье Михайловичу, и цветочков положу, и приберусь, свечку поставлю, много доброго он за те дни успел мне сделать…

Сорокин слушал.

– …Да кто-то ещё к нему на могилку приходит, не уловлю кто? Вы, часом, не знаете?

Сорокин не знал, но сразу догадался, что это могла быть, скорее всего, Изабелла, ничего другого он придумать не смог, но ответил отрицательно.

– Очень жалко, интересно, кто бы это мог быть?..

Михаил Капитонович удивился: «Какое тебе до этого дело?» – но промолчал.

– А в вашем деле я вам подсоблю, как знаю вас, как хорошего приятеля Ильи Михайловича, только вы ещё сколько-то дней здеся поживите!

Она встала, разговор был кончен. Дора Михайловна окончательно превратилась в даму, на ней было красивое платье с дорогой брошью на груди и нитка не речного китайского, а настоящего, видимо, японского жемчуга в гарнитуре с серёжками, шёлковые чулки и туфли, угадывалось бельё, которого деревенские бабы и казачки сроду не носили. Ещё в ней была настоящая стать и хозяйская осанка, это было природное, а природе не поможешь и не помешаешь. От Доры пахло хорошими духами, и, если бы ей не говорить, а только молчать, никто бы никогда не подумал, что она родилась не в городе и не заканчивала гимназии.

Дора протянула руку для поцелуя, но, видимо, одумалась и руку отняла, однако Михаил Капитонович её взял и пожал.

Дора была ему благодарна.

Кузьма отвёз Чурикову в город, а Мироныч остался с Сорокиным. Михаил Капитоныч рассказал о разговоре с Дорой и предположении, что Изабелла снова в Харбине.

– Знаю я!

– А Ремизов?

– Ремизов в Шанхае, вместе с Ли Чуньминем! Изабелла тут в советском консульстве обретается, уже несколько недель, чё делает, не знаю, а только ни из консульства, ни из машины просто так не выходит, Номура от этого от злобы уже все зубы искрошил… однако око видит, а зуб неймёт.

Игры разведок

«Совершенно секретно.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

3 декабря 1928 год

Москва

Начальнику ИНО ГПУ тов. Трилиссеру М.А.

О положении Русской группы

В апреле 1928 года началось фактическое расформирование т. н. Русской группы. В основном это связано с тем, что маршалу Чжан Цзу-чану стало нечем платить более чем тысяче белогвардейских наёмников. Финансовая политика маршала, которая заключалась в том, чтобы взять налоги с населения за несколько лет вперед, не оправдала себя, потому что расходы на армию, её снабжение, постройку бронепоездов, приобретение летательных аппаратов и т. д., в значительной степени превышают возможности беднейшего китайского населения. Поэтому к концу июня 1928 года большая часть его войск китайского формирования изменила и перешла на сторону кантонского маршала Чан Кай-ши и генерала Фэн Юйсяна.

Другая причина, по которой было принято решение о роспуске русских наемников, заключается в усилении военной мощи других милитаристов, поддерживаемых Японией, Англией и США, а главное, в политических переменах, связанных с убийством 21 июня с. г. японскими офицерами штаба Квантунской армии (данные уточняются) губернатора и фактического хозяина Маньчжурии Чжан Цзо-линя, самороспуске уханьского правительства и возвращении к власти маршала Чан Кай-ши. Таким образом, дальнейшая борьба за овладение территориями без какой-либо другой, более определенной цели и внятных политических лозунгов потеряла для всех смысл и превратилась в бессмысленные бои на соприкосновении фронтов.

Помимо этого, как сообщают источники внутри группы, уже стала притчей во языцех борьба за власть и деньги, их распределение внутри руководства Русской группы. Воровство и мздоимство со стороны ближайшего друга и советника маршала Чжан Цзу-чана Меркулова и его приближенных стала основным раздражителем для офицеров и солдат наёмных войск. Вызывают недовольство не только нерегулярные выплаты денежного содержания, а их урезывание без видимых причин, уменьшение всех видов кормовых, наградных, отсутствие закупок нового оружия при полном износе старого и многое другое.

На сегодняшний день в строю, после ухода по ранению Нечаева, остается не более нескольких сотен штыков и сабель, при неоправданном росте количества тыловых офицерских должностей.

Моральный дух наёмных русских частей стал низок потому, что перестали выплачиваться деньги по инвалидности и ранению, а также семьям погибших офицеров и солдат, что делает бессмысленным пребывание наёмников на боевой службе.

Настроения в харбинском эмигрантском обществе в связи с роспуском Русской группы весьма негативные. Общий посыл при создании группы в 1924 году заключался в том, что эмигранты шли воевать «против большевиков в Китае», с перспективой перенести борьбу на территорию СССР, однако они погрязли в китайских противоречиях, а китайским милитаристам не было дела до т. н. русского вопроса. В связи с этим, по нашим данным, в настоящее время, когда уцелевшие наёмники возвращаются к местам своего постоянного проживания, из них начинают складываться группы антисоветски настроенной молодежи и старого офицерства. Возрастают агрессивные настроения в создающихся кружках и обществах, что соответственно требует активизации нашего агентурного проникновения.

По данным, полученным от доверенного лица «ИВН», бывший командир броневой группы полковник Мрачковский получил из военного окружения маршала Чан Кай-ши предложение возглавить аналогичную броневую группу войск партии Гоминьдана. Есть сведения, что Мрачковский уже формирует такую группу для выезда в Шанхай и далее в Кантон.

Оперативная обстановка

Информирую, что внедрение «Славянина» в ближнее окружение Чан Кай-ши может не принести ожидаемых результатов. После его двухлетнего изучения и проверки он не вышел из-под подозрений контрразведки маршала Чана – результат традиционного недоверия южан и северян друг к другу. Соответственно под подозрением было всё его ближайшее окружение, в том числе наши агенты «Томсон» и «Василиса». Мы были вынуждены вывезти «Василису» в Харбин, где она в настоящее время находится на нелегальном положении и проживает на территории совконсульства. Необходимо срочно вывезти её на территорию СССР для лечения и реабилитации, поскольку она находится в состоянии глубокой депрессии. Агент «Томсон» также находится на нелегальном положении и проживает на территории нашего генерального консульства в Кантоне. Нами разрабатывается вариант его переброски в Соединенные Штаты Америки с последующим возвращением в СССР.

Считаю необходимым косвенно, через третьих лиц, стимулировать «Славянина» вернуться в Маньчжурию для передачи под контроль нашей консульской резидентуры с последующей его вербовкой и внедрением в разведывательные органы Японии, нелегально работающие на территории Маньчжурии.

Резидент Романов.

Шанхай».

«Совершенно секретно.

Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

Источник сообщает, что на сегодняшний день уже достаточно четко обозначилась, как вполне самостоятельная, Русская фашистская партия, которую фактически возглавил бежавший из СССР в 1925 году Константин Владимирович Родзаевский, 1907 г.р., ур. гор Благовещенска, студент Юридического факультета гор. Харбин. В СССР у него остались мать и сестра.

С прошлого года у Родзаевского наметились идеологические разногласия с начинателем фашистского дела в русской эмигрантской среде с т. н. первым русским фашистом в Маньчжурии А.Н. Покровским (установочные данные сообщались ранее). По имеющимся неуточненным данным суть разногласий заключается в т. н. еврейском вопросе, в кот ором Покровский ближе к Муссолини, Родзаевский же – ближе к вождю германских фашистов – Гитлеру, т. е. отношение Родзаевского к евреям более жесткое. В наметившемся конфликте большая часть фашистов, похоже, принимает сторону Родзаевского, в частности, Матковский Михаил Александрович, 1903 г.р., ур. г. Санкт-Петербурга, сын генерала царской армии, бежал в Маньчжурию в годы гражданской войны, с высшим образованием, окончил Харбинский политехнический институт. В состав руководства, помимо Покровского, Родзаевского и Матковского также входят: Меди Николай Петрович, Василенко Владимир Иосифович, Долов Сергей Иванович, Голицин Василий Владимирович, Румянцев Борис Сергеевич, Грибановский Павел Иванович, Кибардин Владимир Владимирович, Левенцов Борис Алексеевич (установочные данные будут сообщены дополнительно).

В студенческой среде фашистское движение является довольно популярным, по крайней мере, потому об этом можно судить, что российское студенческое объединение в Харбине в основном находится под влиянием фашистов.

Расширяется сфера деятельности фашистов. Так, в 1927 году был создан «фашистский синдикат» – организация, привлекающая в свой состав широкие слои эмиграции. Можно сказать, что первой организационной формой существования фашистов и был «синдикат» (ранее их организация просто называлась группа Покровского).

Главная цель, которую ставят фашисты – свержение СССР, построение национального государства, основанного на рабочих и крестьянах, ликвидация колхозов и совхозов, восстановление в правах русской православной церкви.

Известно, что харбинские фашисты пытаются влиять на другие молодежные организации, как то: легитимистов, мушкетеров, русских разведчиков и скаутов, с целью привлечь их к своей работе, а лучше, перетащить на свою сторону или заключить союзнические отношения. Однако тут отрицательную роль играет то, что вышеназванные организации, каждая, имеют шефов и покровителей в лице членов бывшей царской фамилии Романовых, а именно: великого князя Кирилла, великого князя Николая Николаевича, великого князя Никиты Александровича и уговорить их поменять своих шефов и покровителей на итальянского люмпен-пролетария Муссолини или, тем более, немца, даже австрийца ефрейтора Адольфа Шикльгрубера (Гитлера), не представляется возможным, хотя по основным целям все вышеперечисленные организации практически идентичны и преследуют одно – свержение в СССР советской власти, по большей части вооруженным путем.

Источник, будучи весьма близким к руководству Союза мушкетеров, установил личные отношения с фашистом Михаилом Матковским, который производит впечатление серьезного, спокойного человека, лишенного истеричности и поверхносности во взглядах и мышлении. Иногда у источника складывается впечатление, что Матковский, идейно убежденный, как противник советской власти, по большей части находится под влиянием более сильных и идеологически более активных личностей, таких как Покровский, а в особенности Родзаевский, тем более, что последний не так давно перебежал из СССР и в его окружении говорят, что он лично «хлебнул» от большевиков, то есть – жертва! Все остальные – дети эмигрантов и по малолетству сами советской власти и большевиков почти не помнят, т. к. прибыли в Маньчжурию 10–12 лет отроду, хотя помнят тяготы отступления, а от родителей им передалась «горечь утраты и поражения».

В настоящий момент известно, что Родзаевский и Матковский пытаются установить связь с местной китайской политической полицией, для того чтобы в её лице приобрести покровителей и обезопасить свою деятельность, т. к. китайские власти в целом смотрят на политическую деятельность русских в Маньчжурии, как на опасную для себя, потому что они в этом ничего не понимают. Другой вопрос, что им готова оказать помощь японская подпольная жандармерия, нелегально работающая в Маньчжурии. Такие контакты уже источником отмечены, однако они первичны и далеко идущих последствий пока не имеют.

«Барс».

20 февраля 1929 г.».

«Совершенно секретно. Экз. един.

Начальнику ИНО ГПУ тов. Трилиссеру М.А.

Вх. № 1/1856 от 16 ноября 1929 года

План

оперативного внедрения агента «Барс» в нелегальную резидентуру японской жандармерии в Маньчжурии

Нелегальные точки жандармерии, а также легальные органы разведки в лице японских военных миссий (ЯВМ), разбросанные по всей территории Маньчжурии, существуют с конца 19 века.

Попустительство местных китайских властей, удаленность Маньчжурии от центрального правительства и интересы ближних и дальних соседей к этому краю делает японское присутствие здесь вполне оправданным с точки зрения разведки и контрразведки.

Можно считать понятным интерес японских властей к китайской территории по следующим причинам:

– природные богатства Маньчжурии и других районов Китая, которые почти полностью отсутствуют на территории самой Японии;

– неограниченные людские рабочие ресурсы Китая, на которые весьма низкое влияние оказывает центральное правительство Китая;

– продажность китайских милитаристов и их готовность за поддержку политическую, финансовую и военную действовать против общекитайских интересов, что усиленно поддерживается такими мировыми державами, как США, Англия и Япония.

Особенно высокую активность японские специальные органы стали развивать после установления на Дальнем Востоке России советской власти, что подтвердилось в ходе оккупации японской армией во время Гражданской войны Дальнего Востока в период 1918–1922 г.г.

В настоящее время получены данные о действиях японских специальных органов, направленных на получение секретной информации о советском Дальнем Востоке. Отмечено, что белые организации через китайских подставных лиц поддерживают секретные отношения с японской разведкой и контрразведкой, а также напрямую. Эти отношения были выявлены при допросах захваченных при нелегальном переходе совграницы белоэмигрантов, которые от своих антисоветских организаций и шпионских центров получали разведывательные задания. Явно японские представители при их подготовке и заброске не присутствовали, однако разведывательные интересы противника по экономическим и военным вопросам в значительной степени превышают те, которые могут преследовать китайские власти или белоэмигрантские антисоветские организации: к примеру, экономический и производственный потенциал советского Дальнего Востока или партийная кадровая политика на Дальнем Востоке центрального советского руководства.

Все вышеперечисленное и прямо и косвенно свидетельствует о том, что японские специальные органы, пользуясь обстановкой, а именно, очень слабым административно-полицейским режимом в Маньчжурии, направляют свою работу против СССР. А после убийства северного китайского милитариста губернатора Маньчжурии Чжан Цзо-линя, совершенного офицерами штаба Квантунской армии, нет сомнения, что японские специальные органы прямо заинтересованы в получении разведывательной информации о Дальнем Востоке в широком смысле и, не исключено, имеют далеко идущие планы, в которые может входить и прямой захват Севе ро-Востока Китая, тем более что часть этой территории после Порт-Смутского договора о мире между царской Россией и Японией в лице Южно-маньчжурской железной дороги, порта Дальний и военно-морской базы Порт-Артур и без того принадлежит Японии. Прямым свидетельством этому является недавно перехваченный нами меморандум премьер-министра Японии Танака, в котором ясно и недвусмысленно декларируется вся завоевательная политика Японии на Тихом океане и Дальнем Востоке в целом.

С учетом вышеизложенного, считаю целесообразным приступить к отработке плана по внедрению нашей агентуры в специальные органы Японии, нелегально работающие в Маньчжурии, а именно, в жандармерию.

С 1922 года в Маньчжурии весьма продуктивно сотрудничает с органами ОГПУ агент «Барс». В прошлом белый офицер, участник Гражданской войны на Дальнем Востоке, завербованный нами непосредственно перед разгромом и вытеснением каппелевских войск из Приморья в Маньчжурию в сентябре 1922 года перед самым началом наступления на Спасский укрепленный район, «Барс» с нашей помощью весьма прочно обосновался в Харбине. Он, как представляющий себя окружению монархически настроенным белым офицером, практически с момента основания антисоветского белоэмигрантского молодежного «Союза мушкетеров» вошел в контакт с его руководством. «Барс» имеет авторитет, посещает собрания других антисоветских, в особенности военных организаций, и принимает активное участие в их деятельности, посещает собрания фашистов, приобретает там необходимые связи. «Барс» недавно женился на дочери белого офицера, что также добавило к его авторитету в данной среде.

Успешности его внедрения будет способствовать относительно недавнее возвращение из расформированной Русской группы бывшего сотрудника политического отдела городской полиции Сорокина М. К. (установочные данные и характеризующая информация на Сорокина М.К., в дальнейшем «Сибиряк», сообщалась ранее), с которым он поддерживает дружеские отношения.

В соответствии с предлагаемым планом на начальном этапе «Барс» распространит вокруг себя и через «Сибиряка» конфиденциальную информацию о разногласиях между лидером харбинских фашистов Меркуловым, оказывающим финансовую поддержку РФС и другим лидером фашистов Покровским. По своим убеждениям Меркулов ближе к Родзаевскому (информация достоверная, составлена на основании данных, полученных из надежных источников непосредственно внутри Русской группы). Меркулов намерен вкладывать деньги в Родзаевского. В наших интересах, в целях разложения антисоветской фашистской организации, чтобы Меркулов блокировался именно с Родзаевским, поскольку Покровский, как идеолог, намного сильнее Родзаевского и пользуется более высоким авторитетом, тогда, как Родзаевский часто ведет себя излишне эмоционально, по сути дела он является истеричкой, а такое поведения в данной среде не очень приветствуется. Меркулов же известен в русских эмигрантских кругах, как вор и стяжатель, обворовывавший офицеров и солдат Русской группы в войсках Чжан Цзу-чана. Таким образом, Родзаевский будет получать от Меркулова деньги, которые «пахнут», то есть они будет компрометировать и Меркулова и Родзаевского. Все мероприятия будут планироваться так, чтобы информация об этом достигала начальника городской полиции майора Ма Кэпина, тот в свою очередь, сообщит её руководителю нелегальной японской жандармерии в Харбине «Оми» (Константин Номура, контролируется нашим источником «Сапсаном»). Одной из главных задач «Оми», как руководителя нелегальной японской жандармерии в Харбине, кроме торговли опием и подкупа китайских должностных лиц, является контроль за ситуацией среди белоэмигрантов. Представляется, что поскольку речь в данной информации касается одновременно нескольких активных лидеров белой эмиграции в Маньчжурии, то «Оми» проявит интерес и к информации и к её источнику.

Надёжность агента «Барс» сомнений не вызывает. Он информирован о жестких методах проверки, которые применяются китайской политической полицией и готов к выполнению такого рода заданий.

В случае Вашего согласия, готовы приступить к подготовке агента «Барс» к внедрению в японскую нелегальную резидентуру.

Начальник ПП ОГПУ по ДВК

Дерибас Т.Д.».

«Совершенно секретно. Экз. един.

АГЕНТУРНОЕ СООБЩЕНИЕ

Источник сообщает, что, находясь в ресторане парохода кампании «Pacific» на трансокеанской линии Кантон – Сан-Франциско, источник стал свидетелем конфиденциального разговора двух японских военных атташе. Среди пассажиров первого класса они представлялись как коммерсанты с Формозы.

В конфиденциальном разговоре один из них рассказал своему собеседнику о том, что он недавно приехал из Берлина. Там в Посольстве Японии, куда он прибыл из японского посольства в Турции, было проведено большое совещание, на котором японские военные дипломаты со всей Европы, работники военных атташатов, заслушали доклад японского военного атташе в Турции (начальник рассказчика). Поскольку оба собеседника хорошо знали, о ком они разговаривают, они никаких фамилий не упоминали.

Однако из подслушанной беседы, которую оба японца вели на окинавском диалекте почти незнакомом для представителей других национальностей, в особенности европейских и поэтому они особо не конспирировались, источнику стало известно о том, что в Японии разработан специальный план разведывательной работы в отношении СССР.

Суть этого плана заключается в том, что борьбу против СССР необходимо вести по всему миру, с целью обострения внутренней классовой, национальной и идеологической борьбы. Необходимо создавать подпольные антисоветские организации, опираясь на царские элементы и оппозиционеров, даже из числа троцкистов и других бывших в России партий. Другая серьезная задача: подстрекать к борьбе с СССР государства, лежащие на его западных и южных границах, угрожать Советскому Союзу таким образом, чтобы не дать возможности перебросить на Дальний Восток много войск. Начать экономическую блокаду с целью помешать ввозу в СССР материальных средств и, в частности, предметов военного снаряжения. Разрушать транспортные сооружения, мосты, телеграф, создавать помехи мобилизации и концентрации войск. Задача – осуществлять всё это главным образом на транссибирской железной дороге. Необходимо уделить особое внимание ослаблению советской власти на Кавказе, как главном месторождении в России нефти для того чтобы в случае войны с СССР, создать там обстановку хаоса и межнациональных конфликтов, чтобы союзники Японии, например Англия, могла быстро оккупировать этот нефтеносный район.

Необходимо усиливать подрывную работу в Восточной Сибири, вести антисоветскую агитацию и пропаганду, засылать на советскую территорию антисоветские группы, чтобы мешать в случае боевых действий частям Красной Армии. В связи с развитием общего военного положения создать на русской территории антисоветское правительство и побудить свергнуть советскую власть одновременно в Сибири и на Кавказе. Надо сделать Внешнюю Монголию вполне антисоветской, а для этого – свергнуть правительство Монгольской Народной Республики.

Кроме этого необходимо в Европе помогать организовываться белым эмигрантам и создавать из них боевые разведывательные организации; необходимо их финансировать для того, чтобы они в интересах Японии вели разведывательную работу против Советского Союза.

Собеседник рассказчика спросил его, что-то говорилось ли на этом совещании о большой колонии русских белых эмигрантов в Китае, ведь в одной Маньчжурии проживает несколько сотен тысяч противников советской власти. На это рассказчик ответил, что на этом совещании белым эмигрантам в Китае было отведено отдельное место. Было сказано, что с белыми в Китае уже проводится большая работа с перспективой их использования в будущей войне против СССР, поскольку СССР является главной угрозой планам Японии относительно Северного Китая и Монголии. Поэтому война с СССР неизбежна: «Надо длинноносым отомстить за 1922 год!» – к такому выводу пришли оба собеседника.

В дополнение источник сообщает, что во время беседы в ресторане было немного посетителей, среди которых не было ни одного восточной национальности, поэтому оба японца, говоривших к тому же на особенном диалекте, могли не опасаться, что кто-то их понимает. Поэтому они были довольно откровенны. Потом беседа перешла на другую тему: создание нового японского танка, предназначенного для войны на севере в холодном и очень холодном климате. В беседе на эту тему им, вероятно, трудно было использовать окинавский диалект из-за его архаичности, поэтому специальные технические термины они упоминали на обычном японском языке. Из их разговора источник понял, что: для войны в северных районах, скорее всего речь идет о России, Маньчжурии и Монголии, где высокие снега и сильные морозы, ниже 20°, создается танк с короткоствольной пушкой, калибром 47 мм, средней броней и высокой скоростью хода. Имеется проблема, которую сейчас решают японские инженеры и химики, это проблема негустеющего, не замерзающего при низких температурах масла для мотора. Для испытания разного рода масел мотор планируется вывезти на стендовые испытания на Сахалин, где погодные условия похожи на монгольские, маньчжурские и русские.

«Томсон».

10 декабря 1929 г.».

«Совершенно секретно

Экз. един.

Обзорная справка по Делу групповой оперативной разработки (ДГОР) «Макаки»

С 1924 года Управлением ГПУ ДВК ведется Дело групповой оперативной разработки «Макаки» (в настоящее время перерегистрировано в ДГОР «Маки).

В результате проведенных агентурно-оперативных мероприятий, в которых были задействованы агенты «Карпов», «Татьяна», «Борис», «Пак-Си», «Хван» и другие, было установлено, что под видом японского консульства в г. Сахалян (напротив нашего Благовещенска, Маньчжурия) действует резидентура японской разведки (отделение Императорской японской военной миссии (ЯВМ) в Харбине), которым руководит офицер 2-го отдела штаба Квантунской армии Симамура.

Установлено, что в Сахаляне под различными прикрытиями действуют кадровые японские разведчики Кумадзава (владелец гостиницы «Сибирь), Миядзаки (владелец аптеки), Мимура (врач-протезист) Тамогучи (хозяин магазина) и Накано (владелец парикмахерской).

Целью работы нелегальной резидентуры в Сахаляне является организация разведывательной деятельности против советского Дальнего Востока, проведение диверсионных актов на объектах промышленности и транспорта, террора против советских государственных и партийных работников и активистов, организация выступлений крестьянства против советской власти, распространение антисоветской литературы, фальшивых денежных знаков и т. д.

В своей работе японская разведка опирается на перебежчиков из СССР в Маньчжурию из числа лиц русской, корейской, китайской национальностей и местных народностей. Активно японская резидентура использует контрабандистов, снабжая их в кредит товарами, имеющими широкий спрос по обе стороны границы.

Для установления первичных контактов с перебежчиками из СССР и контрабандистами японская резидентура произвела весьма рациональную расстановку сил, поскольку после перехода границы из СССР перебежчики и контрабандисты селятся в гостинице, пытаются приобрести нужные товары и т. п., где их встречают упомянутые японские разведчики, находящиеся под выгодным для ведения разведки прикрытием.

С целью внедрения в японскую разведсеть нами были произведены подставы нашей агентуры Кумадзаве и Миядзаки.

В результате удалось выявить их связи, как на территории Маньчжурии, так и на территории СССР. За время проведения ДГОР «Макаки» нами арестованы контрабандисты Кузьмин, Остапец, Темиркеев и его жена.

Однако в настоящее время разведывательные возможности упомянутой агентуры почти иссякли, что требует вывода части агентов из разработки и заведения оперативной игры с японской разведкой на более высоком информационно-оперативном уровне.

Для этих целей нами разработан план оперативной игры в рамках ДГОР «Маки-Мираж» (перерегистрировано из «Маки») с вводом в разработку других агентов и создания для них дополнительных и более широких оперативных возможностей.

План оперативной игры в рамках ДГОР «Маки-Мираж» будет доложен дополнительно.

Полномочный Представитель

ОГПУ ДВК

Дерибас Т.Д.

31 января 1930 года».

Войны Сорокина. Империя Генри

Михаил Капитонович сидел на лавочке рядом с могилой Ильи Михайловича Иванова. Он пил водку и закусывал варёными яйцами и листьями китайской капусты. Он давно здесь не был, и ему было за это стыдно. Могила была неухоженная, и за это ему тоже было стыдно, а всего-то в шестидесяти метрах за спиной находилась другая могила – Екатерины Григорьевой, и она была ухоженная.

«Ну как же! – думал Михаил Капитонович. – Конечно, ведь у неё есть и отец и мать… наверное, ещё живые, и, по-моему, младший брат…»

Когда Михаил Капитонович пришёл сюда, на могиле Ильи Михайловича горбом стоял ледяной сугроб. Михаил Капитонович пошёл к сторожу, взял лопату, старый вытертый веник, тряпку и ведро с водой. Вода сначала была горячая, добрый сторож не отказал и согрел воду у себя в сторожке, и из ведра сильно парило, но, пока Михаил Капитонович сбивал с надгробного камня и мраморного креста лёд, вода остыла. Сбивать ледяной горб было тяжело – нынешняя зима была сухая, снег выпал ещё в декабре прошлого года, слежался, конечно, и покрылся сверху толстой твёрдой коркой, а сейчас, в начале февраля, превратился в сплошной панцирь, как камень. Михаил Капитонович ободрал руки, а потом заморозил их в воде. Он совал руки в перчатки, но пальцы не отогревались, он снимал перчатки и дышал на пальцы, макал тряпку в воду, протирал ею крест, вода замерзала, пальцы снова леденели, а чёрный мрамор прямо на глазах становился седым.

Он сидел и смотрел на отмытый крест, теперь было всё как положено, по крайности можно было прочитать фамилию, имя, отчество и годы жизни – между датой рождения и датой смерти поместилась она вся, вся жизнь безвременно почившего Ильи Михайловича, в виде маленькой черточки-тире.

«Вот так! – думал Михаил Капитонович. – И это вместо детства-отрочества-юности, мамы, папы, студенческих бурь, друзей-революционеров, кокаина, каторжанской ссылки… чего ещё? – Сорокин налил ледяной водки, выпил, аж заломило зубы, и откусил от яйца. – Надо бы тут почаще бывать, а то ведь скучает, наверное, дорогой Илья Михайлович!»

Он налил в ладонь немного водки «Антипас» № 50 и стал растирать. В этот момент услышал шаги по гравийной дорожке и понял, что бутылка водки «Антипаса» № 50 мало чем отличается от медного кувшина, если её потереть, то явится Мироныч.

Мироныч подошёл и молча сел на лавку рядом с Сорокиным. Михаил Капитонович посмотрел на него, Мироныч сидел с потупленным взором и молчал. Михаил Капитонович налил водки и протянул Миронычу.

– Погоди, Михал Капитоныч! Не буду пока!

Сорокин удивился.

– Новость для тебя горькая…

– Что такое? – Сорокин даже не напрягся, он так привык, что всё время что-то происходит такое, отчего он должен напрягаться, что сейчас не напрягся.

– Помнишь, неделю назад взяли перебежчика из Советов?

Из Благовещенска?

– Помню!

– Он сразу всё рассказал, не молчал, но проверить надо было, и вроде всё сошлось!

– Ну и что? А почему эта новость для меня «горькая»? Разве он первый или последний?

– Не перьвый и не последний, а только он выдал несколько человек, к которым шёл на связь… в смысле главного человека… резидента Советов…

– Мироныч! – перебил его Михаил Капитонович. – Так это же хорошо, одним советским шпионским гнездом стало меньше! – Он сказал это и вдруг заволновался, как будто бы его душа что-то почувствовала. – Не тяни, Сергей Мироныч, при чём тут я?

– А при том, – произнёс Мироныч, – што только што мы арестовали советского резидента, твоего друга Суманидзе, Давидку…

– Суламанидзе, – поправил Сорокин, ещё ничего не осознав, о ком идёт речь, и в этот момент осознал: – Как? Суманидзе или Суламанидзе? Ты ничего не путаешь?

– А што мне путать, ежели я этого твоего Сумаманидзе сам лично знаю, забыл, што ли, кто он такой? Его полгорода знает, только вот с грузинскими фамилиями я не в ладах! Суламанидзе! Тока пока его жёнку, Юлию, не тронули, даром, што ли, дочь царского генерала…

Сорокин смотрел на Мироныча и молчал. Мироныч тоже смотрел и краем глаза видел, что стакан с водкой в руке Сорокина дрожит. Он тихо вынул из его негнущихся пальцев стакан и отпил.

– Ошибки быть не может! – сказал он, вытирая ладонью губы. – Уж прости, што принёс тебе такую дурную весть!

Сорокин молчал.

– И ещё одна новость! Китайцы отступают, вот-вот в город войдут! Пойдешь глядеть?.. Сейчас ты всё едино ничего для Давидки не сделаешь, сейчас к нему будет ходить только Номура, а переводчик Номуре не нужен!

Сорокин глядел в землю и молчал.

Мироныч сказал правду, это Сорокин знал точно – когда политический отдел харбинской полиции арестовывал кого-то по подозрению в причастности к советской разведке, первым начинал допросы Номура и переводчик ему действительно был не нужен. Был нужен только врач, но не Номуре. Сегодня было 7 февраля 1932 года.

Разбитая китайская армия втягивалась в город.

Священный японский ветер начал нагонять грозовые тучи над Маньчжурией задолго. Первый раскат грома ударил, когда японские офицеры взорвали вагон с маньчжурским губернатором Чжан Цзолинем, это было 21 июня 1928 года. Через три года, 18 сентября 1931 года, японские военные спровоцировали мукденский инцидент и начали завоевание Маньчжурии. После мукденского инцидента в китайском и русском Харбине появился ещё один город – японский: 19 сентября параллельная Китайской улице Участковая улица огородилась баррикадами, и бывшие парикмахеры, повара, портные и владельцы маленьких гостиниц и совсем даже не маленьких банков встали за баррикадами в военной форме и выставили оружие. Город счёл это за дурную шутку и полгода, пока японские войска продвигались по Маньчжурии с юга на север, жил, стараясь не обращать на японский город на Участковой улице внимания. Тогда исчез Номура, но не для Мироныча. Мироныч знал, что Номура прячется на Участковой. Через несколько недель город привык к такому японскому обособлению, через баррикады никто не собирался перепрыгивать, городская полиция и гарнизон вели себя так, будто это и не баррикады с вооружёнными людьми, а в город приехал цирк-шапито. И Номура явился в управление. Уже вся Маньчжурия была оккупирована японскими войсками, кроме Харбина. И город жил, как подводная лодка между поверхностью и дном, где не штормит. Объявленный комендантский час толком не начинался и не заканчивался, жители скупили продукты, мыло, керосин, соль и спички, но все прилавки ломились. И только когда начались бои в пригородах и у разъезда Юговича – это было уже начало февраля 1932 года, – китайские военные власти выложили на больших перекрёстках мешки с песком и закрылись гимназии.

Сорокин поднял глаза и увидел, что Мироныч что-то настороженно слушает. Новость об аресте Давида как советского резидента была бредовая, тут надо просто всё разъяснить, и он тоже стал слушать: от Большого проспекта, куда вплотную примыкало кладбище, его ушей достиг странный шум. Мироныч стоял тихо. Солнце было в зените, по земле позёмкой друг за дружкой гонялись сухой снег, пыль и песок, но по своей слабости и низком расположении они не могли шуметь. Сорокин и Мироныч подняли подбородки.

– Похоже, как тараканы в избе шуршат по деревянному полу, когда их много! – тихо произнёс Мироныч и тронулся к выходу с кладбища. Сорокин взял пустое ведро, бросил туда тряпку, сунул веник, подхватил лопату и пошёл за Миронычем.

В воротах оба остановились. По Большому проспекту шаркали тысячи ног бредущей мимо них китайской армии.

– Как французы в двенадцатом году! – тихо произнёс обомлевший Мироныч.

«Как мы в девятнадцатом!» – подумал Михаил Капитонович.

Китайские солдаты шли толпой, ни взводов, ни рот, ни батальонов; на них висели винтовки и косо сидели зимние шапки; они шли, шаркая по брусчатке обувью, их было так много, что шарканье одного человека, неслышное, слилось в единое движение тысяч и тысяч людей и стояло плотным шелестом на уровне человеческого роста.

Толпе не было видно начала, её голова уже миновала то место, где стояли Сорокин с Миронычем, и конца, потому что хвост ещё не втянулся в городскую черту.

– Вот и всё! Прости господи! – Мироныч крестился, бутылку водки и кулёк с недоеденными яйцами и капустой он сунул в просторный карман. – Всё, как я говорил, потому Номура и почувствовал себя хозяином. А завтра хозяином станет Генри Пу И, император китайский! Последний венценосный маньчжур! – Мироныч повернулся спиной к отступавшим, украдкой вытер глаза и приложился к горлышку бутылки. Отпив, он толкнул локтем Сорокина, но тот отрицательно помотал головой.

Сорокина к Давиду не пускали. Однако почти каждый день в течение прошедшего с момента ареста месяца вызывали к Номуре, или Ма Кэпину, или Хамасову и давали читать протоколы допросов. За этот месяц Сорокину пришлось написать десятки листов свидетельских показаний о том, где и как он познакомился с арестованным, о чём и когда они разговаривали, кто такие Штин и Вяземский. Номура давил на Сорокина, чтобы тот вспомнил что-то подозрительное про Суламанидзе, чего Михаил Капитонович не мог сделать.

Всё это время Давид сидел в подвале управления, в той самой камере, где 8 лет назад ждали своей судьбы Сорокин и Мироныч. Миронычу один раз удалось пробраться к Давиду, туда по большому блату – за бутылку водки и задушевную беседу после – его пустил главный тюремный надсмотрщик штабс-капитан из забайкальских сотников Иван Зыков. Мироныч вернулся успокоенный, потому что Давида не пытали. А почему, ни Сорокин, ни Мироныч не понимали. «Чего-то он от него хочет, что ли? – предположил Мироныч. – Да только чего?» Сорокин тоже об этом думал: «Если хочет, то чего?» Однако это была хорошая новость, что не пытали, была ещё одна хорошая новость, а может быть, и не очень хорошая – из города исчезли беременная Юля, её родители и два старших брата. По этому поводу Сорокин тоже писал свидетельские показания, но ему нечего было сказать, потому что он с ними толком не был знаком, не успел. А на Давида этот факт пал подозрением, и ему было предъявлено, что его семье помогли убежать в СССР.

Сегодня Михаил Капитонович поднимался в свою квартиру на третий этаж с одним желанием, в тишине, одному, чтобы никто не мешал, обдумать, что делать дальше, и, может быть, попытаться найти какой-то выход. Сведений для обдумывания было мало, всё, что касалось ареста советского шпиона и задержания Давида Суламанидзе, было секретом, и его держали Номура, Ма Кэпин и Хамасов. Роясь в кармане за ключом, он увидел, что из-под двери маленьким уголком торчит записка. Почему-то он заволновался и долго ковырял ключом замок. Замок поддался, он шагнул в комнату и поднял записку. Он не снял ни пальто, ни шляпы, в висках бухало: «От Элеоноры, от Элеоноры!» Для этого не было никаких причин, но последнее время он стал её вспоминать, как будто бы она вышла из квартиры минуту назад, или только что они расстались на углу, и она помахала ему рукой, а вечером они снова будут вместе. Пальцы дрожали, но, наконец, он развернул записку и прочитал: «Давно не виделись! Если не против – я загляну в 20.00. Ставранский». Разочарованный Михаил Капитонович бросил записку на стол и пошёл снимать пальто.

«Ну, Ставранский и Ставранский! И давно ли не виделись?

Ладно, чёрт с ним, пусть заглядывает!»

Элеонора стала посещать Михаила Капитоновича. Она снилась, он ощущал её рядом, он подходил к дому с предчувствием, что от неё лежит записка или пришло издалека письмо с вестью, что она скоро приедет в Харбин. Фляжка, которую Михаил Капитонович старательно закопал на самое дно комода, сама собой оказалась вытащенной и наполненной настоящим виски, и иногда он к ней прикладывался, а когда прикладывался основательно, то готов был выть от тоски и даже иногда выл. Иной раз, когда выть не было сил, он ночью выходил на улицу и бил первого, кто попадался под руку.

Довольно часто к нему приходил Ставранский, особенно в последние месяцы. Он объяснял это тем, что у его жены был выкидыш и она «ушла в себя», а кроме этого он был не в ладах с её отцом, старым генералом русской Императорской армии.

Тот не мог простить зятю участие в «китайских делах», то есть в Русской группе, хотя с того времени прошло почти четыре года, а в «китайских делах» Ставранский участвовал уже в самом конце и не слишком долго. Тесть был уверен, что молодой муж не должен был расставаться с молодой женой, а в китайскую войну против большевиков не верил с самого начала и считал, что надо беречь людей и силы для настоящей войны с большевиками, в которую верил свято. Он говорил: «Если начнётся война за нашу Россию, против большевиков, а вас, милчеловек, уже не будет в живых, кому воевать? Мне, старику?» Его дочь, жена Ставранского, от таких разговоров падала в обморок, Ставранский не любил обмороков и конфликтовал с тестем.

«Чёрт с ним, пусть заходит!» – повторил про себя Сорокин. Ставранский был русский компанейский пьющий человек, просто Михаил Капитонович не любил, когда кто-то появлялся рядом, когда в его мыслях поселялась Элеонора.

Он переоделся в домашнее и посмотрел на часы, было 19.45. «Ладно! Хотя бы не придётся долго ждать!» – подумал он, отрезал колбасу и начал откручивать с фляжки крышку.

В декабре 1928 года, после возвращения в Харбин остатков Русской группы, Сорокин, хотя судьба его самого висела на волоске, сумел помочь Ставранскому устроиться в городскую полицию и на время разрешил ему и его жене пожить в своей квартире, чтобы особо не досаждал старый генерал. Отношения с Советами тогда у китайских властей были как нельзя хуже, и они стали часто нарушать договорённости относительно приёма на работу русских беспаспортных эмигрантов. На зло! Когда осенью 1929 года эти отношения дошли до вооружённого конфликта, Ставранский даже сумел перейти с повышением в должности в железнодорожную полицию, а когда китайцы потерпели поражение, чтобы не терять работу, он оформил китайское гражданство. После этого тесть – старый русский генерал – перестал принимать его в своём доме, и Ставранский вздохнул с облегчением.

Ставранский пришёл ровно в 20.00 и сразу начал вытаскивать из портфеля бутылку и закуски.

– Есть новость! – сказал он и, не дождавшись встречного вопроса, глянул на Сорокина.

Тот сидел в халате и побалтывал пяткой турецкой туфли.

– Арестовали мстителя! – сказал Ставранский.

Михаил Капитонович смотрел на Ставранского, качал туфлей, курил папиросу и думал о том, что скоротает с гостем полчаса, час, а потом бы остаться одному. Элеонора не уходила, и надо было спокойно обдумать всё, что касалось Давида.

– Я вижу, вы не расположены?..

– Нет, что вы? Я немного устал и сейчас помолчал бы и послушал! – ответил Сорокин и взял рюмку.

– Ну что же, усталость – дело извинительное! А я предлагаю выпить за мстителя! – сказал Ставранский и выпил.

Тут Сорокин сообразил, что у Ставранского, видимо, действительно есть какая-то непростая новость, и даже мысленно перед ним извинился за свою отвлечённость и невнимание.

– Недалеко от вокзала нашли уже третий труп японского офицера…

– Я слышал об этих убийствах, проходили по городским сводкам!

– Нашли убийцу!

– И кто же?

– Некий Евгений Подзыря! Почти что местный уроженец, был привезён в Харбин во младенчестве.

– За что он так невзлюбил японских офицеров, что они ему сделали?

– Он узнал, что японские офицеры, или японский офицер, чтобы не платить китайским таксистам и рикшам, рубят им руки или убивают их, однако несколько китайцев, будучи только ранены, успели об этом рассказать нашим врачам, от тех сведения просочились в город и попали, как вы сами понимаете, в полицейские уши. Раненые китайцы быстро стали мёртвыми, и справедливость ушла на дно, а наш герой решил японским офицерам мстить! Несколько дней назад его арестовали, случайно, когда он тащил недоубитого им офицера к водосточной трубе под железнодорожным полотном! Здоровенный детина, надо сказать, когда арестовывали, сбрасывал наших шавок по десятку со своих плеч, но легавые, как вы понимаете, одолеют даже самого сильного волка.

Слушая это, Сорокин вспомнил согбенных Ставранского и Борина, в руках которых раскачивался труп убитого ими Сажина, но он смахнул это воспоминание. Весной 1929 года, когда Ставранский уже работал в полиции, встретившись, он шепнул Михаилу Капитоновичу: «Нашёлся!» – и стал внимательно смотреть ему в глаза. Сорокин тогда только хмыкнул. Про Борина Сорокин больше не услышал ничего, кроме того, что тот забрал семью, купил землю где-то недалеко от станции Яблоня и больше в Харбине не появился.

– И что? Какова его судьба? – спросил Сорокин, хотя знал, что судьба этого Евгения Подзырю ждёт самая страшная.

– Это неожиданно, но Вэнь Инсин настаивает на судопроизводстве с русскими адвокатами.

Сорокин хорошо знал начальника железнодорожного управления полиции Вэнь Инсина, ещё когда работал с Ильёй Михайловичем Ивановым. Вэнь Инсин был справедливый человек, и Михаил Капитонович подумал, что, может быть, этому Евгению повезёт.

– А вы что думаете по этому поводу? – спросил он Ставранского.

– Я думаю, что Подзыре надо устроить побег и помочь с документами! Япошки ему не судьи, они сами здесь враги всем, не хуже большевиков!

Сорокин в душе был согласен со Ставранским.

– И как? То есть – когда?

– Сегодня у нас что? Сегодня у нас 10 марта, вторник, всё правильно, а послезавтра, 12 марта – четверг. В четверг Подзырю повезут на следственный эксперимент, туда же к железной дороге. Он должен будет показать место, где его арестовали с трупом на руках!

– Так! – Сорокин кивнул.

– Место подходящее. Если снять с Подзыри браслеты – он на нашей баланде ещё не оголодал, сил много, – если он взбежит на полотно и сядет в быструю пролётку или в авто, никто его не догонит, потому что весь транспорт экспертов и полиции будет с этой стороны путей, да там ещё и две нитки железной дороги и насыпь высокая…

– А с той стороны дорога есть? Хотя бы просёлочная?

– Что вы, там отличное шоссе мимо южной оконечности Нахаловки, там давно всё построили. В Нахаловке спрятаться пока можно на несколько дней, а там сделали бы какую-нибудь Подзыре справку, и пусть идёт на все четыре стороны…

– Не совсем так, – сказал Сорокин, сам он в это время обдумывал мысль, неожиданно подсказанную ему Ставранским, о побеге для Давида Суламанидзе, но он ещё не знал всех деталей дела и можно ли как-то вытащить Давида из тюремного подвала.

– А что? – спросил Ставранский.

– Японцы намного организованнее и строже китайцев, и их не подкупишь, они развесят фотографии на всех городских стенах и даже с этой справкой быстро его поймают, и тогда русские адвокаты уже никогда не смогут помочь этому Евгению… А кто будет сопровождать группу?

– Пока не знаю, но Вэнь Инсин усиленно отбивается от услуг Ма Кэпина, который очень настаивает…

«Не Ма Кэпина, а Номуры, скорее всего… И скорее всего… – Сорокин ухватил внезапно возникшую мысль, – убить при попытке к бегству, они не любят, когда убивают их самих, даже если это справедливо!»

– А потом он пойдёт к своим, к рабочим, мостовикам, железнодорожникам, а те уж его как-нибудь устроят да спрячут понадёжнее, а может, и отправят куда-нибудь подальше!

Предложенная Ставранским идея помочь Подзыре понравилась Сорокину. Понравилась по причине того, что дело Суламанидзе затягивалось, Давид не сознавался в связях с советской разведкой, а в этих случаях Номура поступал просто, и человека не оставалось в живых. Сорокин не мог такого допустить. И если он поможет Ставранскому, хотя непонятно было, почему тот так заинтересован помочь этому бедному русскому парню, то, наверное, он не откажется помочь ему, Сорокину, если понадобится вытаскивать Суламанидзе таким вот, крайним способом. Пока Номура ещё не пытает Давида – врач к нему ещё не ходил – и он может передвигаться. А вот если?.. Михаил Капитонович помотал головой, отгоняя плохие мысли.

– Вы не поможете? – неправильно понял его движение Ставранский.

– Нет, нет! Это я о другом!

– А ну, слава богу!

– Но я ещё не сказал, что помогу, мне надо кое с кем поговорить!

– Тогда давайте выпьем, только разрешите напомнить, Михаил Капитонович, – эксперимент послезавтра в четверг!

– Это то, зачем вы ко мне пожаловали? – спросил Сорокин.

– Не совсем, – смущённо улыбнулся Ставранский, – и даже не главное. Тесть в гостях, старый хрен, явился, и перемывает кости мне и мозги моей жене, а ей, бедняжке, и так деваться некуда… а мне, как вы понимаете, совсем кисло… не на дуэль же его вызывать!.. А потом мы с моими мушкетёрами ещё подстроим какую-нибудь каверзу японцам, они нашу организацию не желают брать в расчёт…

Последняя ремарка Ставранского была неожиданной, Сорокин на это промолчал, хотя ему было о чём спросить, он ни разу не слышал о том, что Ставранский имеет отношение к мушкетёрам. И с чего он так быстро перескочил с тестя на мушкетёров?

Мироныч согласился не раздумывая.

– Я на ту сторону дороги поставлю Кузьму, зуб он имеет на Номуру, понятно, што здесь без него не обошлось… Сорокин удивлённо посмотрел на Мироныча.

– Номура – садист, он будет очень даже рад отыграться на нашем ком, русачке, это у них патриотизьм такой – высшей марки – отомстить за кого из своих! И Кузьма будет рад, после того как тот надавал ему по мордасам, тем более что Кузьма-то у нас из этой самой Нахаловки и знает её как свои пять пальцев…

12 марта в четверг Сорокину сообщили, что завтра его наконец вызовут на очную ставку с Давидом Суламанидзе подтвердить данные, которые тот о себе рассказал, а значит, снять подозрения. Поэтому он решил, что вторую половину дня он проведёт дома. Надо было сосредоточиться, собраться с мыслями и подготовиться к тому, что Давида завтра могут освободить.

Михаил Капитонович решил, что необходимо хорошо убрать квартиру и что это необходимо сделать под его непосредственным присмотром.

В три пополудни в квартиру постучалась уборщица и приступила. Сорокин пожалел. Женщина всё сделала очень тщательно, и на маленьких пятачках комнаты и кухни он ей только мешал. Она быстро справилась, получила расчёт и ушла, и Сорокин остался в одиночестве и без всяких занятий.

Было ещё только четыре часа, и он стал осматриваться: сначала комнату, потом заглянул в кухню, потом стал пересчитывать наличные деньги, потом сел и закурил. За месяц с лишним, пока Давид был в заключении, конкуренты успели разгромить его дело. Для начала они пустили слух, что Суламанидзе арестован за пропаганду красных идей и у себя в цеху держит китайских коммунистов. Конкуренты пустили и другой слух, что Суламанидзе коптит чем-то не тем, что вредно детям и беременным женщинам. Потом они во двор подкинули дохлую свинью, от которой воняло на весь квартал. В итоге приехала санитарная инспекция, рабочие разбежались без зарплаты, и двор и коптильню густо засыпали хлоркой, видимо, об этом тоже попросили конкуренты. Давид ничего этого, скорее всего, не знает, поэтому, если завтра, дал бы Бог, он выйдет на свободу, то будет, как десять лет назад, когда они, уставшие, голодные и вшивые: Штин, Одинцов и Суламанидзе, контуженый Вяземский и одинокий Сорокин – появились в Харбине на улице Садовая, 12, угол Пекинской.

В шесть вечера заявился Мироныч, он был уже слегка подшофе и, не останавливаясь, хихикал.

– Как прошло? – Сорокин стряхнул с себя одиночество и вспомнил, что сегодня за весь день он ни разу не подумал об Элеоноре.

– Ты бы, Капитоныч, видел их хари, когда этот силач, просто раздвинув руки, порвал наручники и пошёл махать вверх по насыпи, они даже выстрелить не успели, и не то чтобы выстрелить, а никто до кобуры не дотянулся! И бросились за ним, бросились, а ножонки маленькие, шажки коротенькие, гравий с насыпи вниз, а ещё какой-то маневровый чух-чух-чух! Тут они и вовсе потерялись! Тока крики да свистки!

Сорокин глядел на Мироныча с лёгкой укоризной – на этого уже почти старого, пятидесятилетнего человека – и завидовал его жизнелюбию!

– И где он сейчас?

– Вот тут, Капитоныч, и петля на манер капкана! Кузьма, как злой на Номуру, решил, как я тебя тогда, передержать в самом што ни на есть логове этой косоглазой сволочи… – У Доры?

– Так точно, у Доры, а её и нет сейчас в Харбине, она в Шанхае присматривает новых дурочек, будто здесь все перевелись. Им аннамок да индонезиек понадобилось, представляешь, Капитоныч! Вот фатера и пустая. Пару дней он там пересидит… потом я открою перед ним ворота!

– Не торопись открывать, сначала я для него бумаги передам и адрес…

– Ну, это ты как знаешь, Капитоныч, только умора мне с этим экспериментом… – Мироныч снова захихикал и стал наливать водку, однако долго он сидеть не стал и через полчаса ушёл.

Сорокин снова остался один и снова вспомнил, что сегодня за весь день он ни разу не подумал об Элеоноре. А когда он о ней начинал думать, ему сразу хотелось выпить. Он налил, но выпить не успел, в дверь постучали. Он открыл, на пороге стоял Ставранский, и он пригласил его войти. Ставранский стал вытаскивать из портфеля бутылку и закуски, но Сорокин остановил его:

– Сегодня я не составлю вам компанию, мой друг!

– Что так? Всё прошло как нельзя удачно, только куда он делся, этот Подзыря? – Ставранский стоял с удивлённым лицом.

– Он в надёжном месте. Давайте то, что вы хотели для него передать, а у меня завтра есть заботы, поэтому… – не договорил Сорокина и развёл руками. – Уж простите! В следующий раз!

Ставранский как стоял, так и остался стоять, он только недоумённо посмотрел на открытое горлышко фляжки.

«Не ваше дело! – подумал на это Сорокин и не переменил позы. – В следующий раз!»

Ставранский поклонился, оставил на столе бутылку и закуски и подал Сорокину запечатанный конверт.

– Это то, что ему надо передать…

– А что у вас с мушкетёрами? – неожиданно для себя спросил Сорокин.

– А… – Ставранский широко улыбнулся. – Давнее увлечение… Уже почти прошло, но дружба сохранилась, дело в том… мой дядюшка преподавал фортификацию в корпусе, где учился его высочество князь Никита Александрович Романов, сам-то я его, конечно, лично не знал, не имел чести быть знакомым, но, когда об этом узнал Виктор, извините, Виктор Барышников, вцепились в меня, как в талисман, мне даже странно стало… Я долго не мог от них отделаться, ведь ничего общего… а потом привык! Они хорошие, честные ребята! Вот только у них сейчас с японцами нелады, поэтому, назло японцам, и решили Евгения спасти, да и свежие люди нам нужны, тем более такие силачи, как Подзыря, пусть даже не нашего круга!

– Понятно! – сказал Михаил Капитонович и протянул Ставранскому руку.

Он остался один. Он всё же хотел выпить наедине с мыслями об Элеоноре, но рассказ Ставранского перебил это желание. Рассказ гостя был в точности похож на то, что в своё время рассказывал Давид, только дядюшка Давида не учил фортификации князя Никиту Александровича – далёкого заочного шефа харбинского «Союза мушкетёров». Весь рассказ от начала до конца показался Сорокину странным, эдаким дежавю.

«И всего-то, что прибавилось к тому, что про мушкетёров рассказывал Давидка, – это дядюшка!»

13 марта Сорокин, до того как идти в управление, решил, что надо отдать конверт, предназначавшийся Подзыре, и пошёл на «кукушку».

– Этому надо передать! – сказал он Миронычу и сунул ему конверт Ставранского.

Мироныч раскрыл и, удивлённый, протянул обратно. Сорокин посмотрел, в конверте была записка на французском, он с трудом разобрал, в записке не было адреса, а только:

«Поздравляю!» и «Жду!»

– Быстро к Доре! – проговорил он Миронычу.

Мироныч ничего не стал спрашивать, и через пятнадцать минут они уже открывали створки ворот.

Сорокин шёл по коридору впереди, в ушах у него гудел воздух, он сразу стал подниматься на второй этаж, распахнул дверь сервировочной и упёрся взглядом в лежавшую на столе открытую записку на французском: «Спасибо всем, особенно Кузьме! Ваш Евгений!»

Сорокин сел и передал записку Миронычу, тот помотал головой и смотрел на Сорокина непонимающим взглядом.

– Как думаешь, Номура может догадываться обо всём этом? – спросил он Мироныча.

– Откуда?

– Ты Ставранского…

– Из полиции на чугунке?.. Да!

– А его семью?

– Семью нет, только знаю, что жёнка его месяца два назад померла при родах, и она и ребёночек!

Сорокин всё понял.

– В управление!

Когда они приехали, примчались в управление, ни Номура, ни Ма Кэпин, ни Хамасов не приняли Сорокина. Хамасов только сказал, что необходимость в очной ставке отпала, и не объяснил почему. Мироныч всё время находился рядом. Вдруг Сорокина посетила мысль.

– Кто конкуренты Давида?

– Известно! Сам не догадываешься?

Сорокин готов был убить Мироныча.

– Не тяни!

– Кто, кто! Кто щас в городе хозяева́! – ответил недовольный жёстким тоном Сорокина Мироныч. – Давай-ка выйдем, проветримся! – сказал он и пошёл к двери.

На улице Мироныч медленно закурил, оглянулся на обе стороны и стал тихо говорить:

– Япоши в мясах ничего не смыслют, нет у них столько места, чтобы большую корову кормить, во множестве, нету у них столько земли, чтобы пастбища держать, а потому на коров, да даже и на коз – нету… только для риса… потому рыбу жрут…

Сорокин понимал, что Мироныч говорит что-то важное, но его уже душила догадка, и он от нетерпения жал кулаки.

– Не жми! – заметил это Мироныч. – Всё равно ситуация хреновая… хуже некуда… А здесь они увидели, что русские без мяса не живут, то есть без говядины, а на этом рынке у них нет ни возможности, ни умения, а очень хочется, вот и подговаривают кого ни попадя, чтобы устраняли конкурентов! Для Давида, конечно, не это причина, но… ты спросил!

– А что тебе известно об опознании советским этим, который перешёл… к кому он шёл?

Мироныч смотрел на него непонимающим взглядом.

– Ну, представь себе, Мироныч, – стал объяснять Сорокин, – что Давид – их, допустим, то есть советский! Только представь! Понятно, что это чушь! Как связник с той стороны должен был опознать Давида?

– Ничего не знаю об этом, всё в секрете хранят эти трое: Номура, Макакин и Хам! Знаю только, что связник много знает про мушкетов харбинских, прям всё в деталях, как будто сам с ними знаком, лично!

Мысли в голове у Сорокина неслись вихрем.

– Можешь сесть на хвоста Ставранскому?

– Уже сел, как только ты рассказал про его план, про этого… Подзырю!

– Где он?

– Сегодня сел в шанхайский поезд!

– Опоздали!

Мироныч промолчал.

– Можешь завести меня в камеру к Давиду?

– Если сегодня Зыков, могу, наверное!

– Заведи, разбейся, но заведи!

– Погоди, ща выясню! – сказал Мироныч и ушёл в управление. Через несколько минут он вернулся. – Договорился, тока поздно ночью!

– Хорошо!

– Щас куда?

– Не знаю!

– Кусок в горло полезет?

– Нет!

– Понимаю! Тогда сиди дома!

Мироныч приехал в два часа ночи.

– Зыков ждёт! Хотя уж пьяный совсем, невесёлая у него служба…

– А охрана?

– Обещал им тоже налить, вроде как у него день ангела, а только понимают ли китайцы в ангелах… Должны быть все в дежурке!

– Поехали!

– Поехали!

– А! – вдруг остановился Мироныч. – Не слышал небось новость!

– Какую ещё? – Сорокин испугался.

– Приехал сдаваться Ли Чуньминь, чего-то не понравилось ему у Чан Кайши, на родину потянуло!

Сорокина эта новость не тронула, но по инерции он спросил:

– И как? Он в Харбине?

– Нет! Куда ж ему в Харбин, тут его мигом схомутают. Говорят, к сыну убиенного японцами Чжан Цзолиня приехал, к молодому маршалу Чжан Сюэляну, в Мукден, тот, мол, современный и зла не помнит!

– Чёрт с ним! – выдохнул Сорокин. – Они все на одно лицо!

– Это верно! – сказал Мироныч. Они сбежали по лестнице, сели в коляску, и Мироныч хлестнул лошадь.

Не доезжая квартал, Мироныч вдруг затормозил.

– Здесь встанем, светиться ни к чему! Да вот, Капитоныч, пока ты дома сидел, я тут, – он показал на управление, – по кабинетам пошастал, вот чего нашёл. – Мироныч вынул из кармана сложенный лист бумаги. – Ты… у тебя пистолета, случаем, нет?

– Нет. – Сорокин удивился. – Зачем?

– И вправду што незачем! Ты встань под фонарь, прочитай пока. – И он подал Сорокину бумагу, ту, что вытащил из кармана.

Сорокин взял бумагу и встал под фонарь. На листе был большой машинописный текст, а вверху в правом углу напечатано: «Для газеты «Харбинское время» (на японском языке)», и в левом – «Для газеты «Наш путь» (перевод на русский язык)». И ниже – «В оба номера – 14-го марта 1932 г.». – Вишь, как они всё подготовили! Всё заранее спланировали!

Михаил Капитонович не понял, о чём говорит Мироныч, приладился под свет фонаря, и от названия у него похолодела спина.

«Смерть советскому шпиону!»

Он посмотрел на Мироныча, тот прикуривал. Сорокин стал читать.

«7-го февраля, накануне победного взятия героическими войсками Империи Ямато Харбина, после упорных и продолжительных боёв на подступах к городу, был арестован советский резидент, работавший не только на разведку большевиков, но и на войска маршала Чан Кай-ши. Наша славная политическая полиция, по понятным причинам мы не называем имен, раскрыла гнездо коммунистического заговора, которое как паутина оплела всю Маньчжурию от Севера и до Юга, от Востока и до Запада. В нелегальную сеть коммунистической пропагандой были вовлечены сотни, если не тысячи мало что понимающих граждан и жителей Харбина и других Маньчжурских городов. Они должны были не только вербовать честных граждан и выведывать военные секреты, но и взрывать мосты, портить железную дорогу – нашу кормилицу, – организовывать коммунистические забастовки на заводах, в мастерских и на фабриках, они должны были создавать склады для оружия, портить в элеваторах зерно, а на складах продовольствие, всыпать яд в харбинский водопровод, агитировать нашу молодежь за коммунистические идеи, благодаря которым мы все лишились нашей дорогой Родины.

По понятным причинам мы не объявляем имени этого шпиона, пусть его хозяева подумают и погадают, кого они лишились, они задали задачу нам, а теперь пусть решают нашу задачу!

Смерть шпиону!

Смерть шпионам!

Смерть всем разведкам!

Да здравствует наша славная полиция!»

Сорокин дочитал, он обратил внимание, что лозунг «Смерть всем разведкам!» был зачёркнут, а рядом ясным русским почерком было написано «Дурак!», но его это даже не рассмешило, и он беспомощно посмотрел на Мироныча.

– Што я тебе могу сказать, Капитоныч, уже два раза я принёс тебе дурные вести, а ты на дату посмотри, какой подписано?

Сорокин молча заглянул ниже текста – дата стояла «13 марта 1932 года».

– Выяснять не стал, но, судя по той суете, которую я застал в конце рабочего дня, тогда её и поставили, а Номура вне себя из-за беглеца, этого Подзыри… Так что, может быть, подложил он нам свинью, этот Подзыря. Только думаю, не он тут виноват… а кто – не знаю!

– Давай в камеру к Давиду! Он жив ещё? – Час назад был ещё жив, стонал тихонько… – Веди!

– Давай! – сказал Мироныч и, кряхтя, слез с козлов. – Идём! Только тихо! Пойдём с заднего ходу, дежурный-то небось уже спит…

Они обошли здание полицейского управления, зашли через служебный подъезд, за столом, уронив голову на руки, спал дежурный, Сорокин не разобрал кто. В тихом, почти не освещённом коридоре пахло спиртным. Они спустились в подвал, здесь было совсем темно, светилось только одно окошко в двери, из-за которой слышался храп.

– Охрана! – шепнул Мироныч. – Я с тобою не пойду, пойду к Зыкову, обещал, а камера вон, по правую руку, следующая, дверь открыта, только свет не зажигай, нащупай фонарик на столе, и железками не грохай… На всё тебе пятнадцать минут, и про побег не думай, у него ни одной целой косточки нет, если ещё живой!

Сорокин шёл, держась за рукав Мироныча, и обнаружил нужную камеру только тогда, когда тот приоткрыл дверь напротив. Он тихо потянул дверь, та открылась вместе с темнотой, он закрыл дверь, и в темноте ничего не изменилось, он вытянул руки и пошёл на ощупь.

– Друг! – вдруг услышал он. – Ты кто? Друг или… – Друг, Давидушка, друг! Это я – Миша Сорокин!

– Мишя!

Сорокин кожей почувствовал, что воздух в камере стал шевелиться. Голос Давида он услышал не от стены, а как будто из середины, из центра камеры.

«Господи, неужели он висит? – ещё не понимая собственной догадки, подумал Сорокин. – Тогда где стол с фонарём?» Темнота была кромешная, он стал шевелить пальцами и нащупал мягкую, тёплую кожу.

– Давид!

Давид застонал.

– Чёрт, – выругался Сорокин, – я сделал тебе больно!

– Чёрт с ним, иди прямо, как вошёл… стол с фонарём у меня за спиной у задней стенки!

Давид говорил еле слышно, Сорокин замер, иначе он ничего бы не услышал.

– Иди! Друг! Иди!

Тут Сорокин вспомнил, что камера невелика, два шага до двери и два шага до стены, он сделал шаг вперёд и нащупал край стола. Он стал шарить по поверхности стола и лежащих на нём предметов. Это были какие-то холодные железки, и тут он нащупал что-то плоское, это был электрический фонарь. Он зажёг его и повернулся. Давид действительно висел и немного раскачивался. Пальцами ног он не доставал до пола буквально одного сантиметра, пола касалась тень его пальцев.

Сорокин подошёл к Давиду и немного сбоку посветил ему в лицо, голова Давида висела, и были закрыты глаза, он был без сознания.

«Что делать? – подумал Сорокин и стал осматривать голое тело Суламанидзе. – Дотрагиваться до него нельзя!» Он сделал шаг назад и стал смотреть. Давид висел привязанный за руки верёвкой к крюку в потолочной балке. Его плечи были неестественно узки.

«Они ему их вывернули! – понял Сорокин. Он повёл лучом фонаря вниз, грудь Давида была как будто вымазана сажей. – Жгли ему грудь!» Ноги Давида были похожи на тумбы с утолщениями в середине: «Прав был Мироныч, они раздробили ему колени, то есть его отсюда можно вытащить только на носилках, но невозможно будет пронести по лестнице, не развернёшься и обнаружат… Вынести не дадут!» Вдруг он увидел, что сквозь полуопущенные веки Давид смотрит на него.

– Что, красывий Витязь в шкуре барса! – Давид улыбался.

Сорокин закрыл глаза.

– Ты, навэрно, хочешь меня выкрасть отсюда, как джигит нэвэсту? Нэ выйдет, друг! Я до утра нэ доживу… Сколко врэмени?

– Около трёх! – прошептал Сорокин.

– Так много… или уже мало. Уже мало!

Сорокин кивнул.

– Знаэшь, сколко я убил животных: свиней и коров, баранов, я в этом харашо панимаю. Они отбили мне пэчэнь, сегодня вэчэром, и там внутри сплошной кровъ…

Сорокин застыл, он не мог произнести ни одного слова.

Давид смотрел на него и улыбался.

– Я сэйчас ужэ почти как ливэрная калбаса, осталось толко каптитъ…

Сорокин готов был взвыть от бессилия, от темноты, от замкнутого пространства, от того, что он ничего не может сделать.

– Номура сказал, что я совэтский агэнт… рэзидент… А какой я совэтский агэнт? Я Совэтам своими руками горло перегрызу… что я должен стать японский агэнт. Зачэм? Я, грузынский княз, – агэнт… шпион…

Сорокин стоял оглушённый.

– Памаги мне, бррат, сили уходят, хочу, чтобы ты передал Юле и её отцу, он настоящий русский офицер, что я ни в чём не виноват, я не шпион, ни савэтский, ни грузинский, никакой. И японским не хочу стать. Я Номуре так всё врэмя говорю и сегодня сказал. Я сына хочу, жену, домой хочу и… – Давид уронил голову, он снова потерял сознание.

Сорокин начал кружить вкруг него, не зная, что делать, не снять ли его с этих верёвок, но что дальше… и вдруг он снова услышал голос Давида.

– Памаги, бррат, мнэ очень болно, вся тела балит. Памаги, прашу тебья! Памаги, сил болшэ нет! Спасиба!

Давид висел тихий, уравновешенный, его голова опустилась подбородком на грудь, но он ещё дышал, вдруг он приподнял голову, разлепил губы, но ничего не смог сказать.

«Невозможно человеку так мучиться!» – внутри себя закричал Сорокин, он уже понял со всей безысходностью, что может помочь своему другу только одним. На столе лежали зубоврачебные инструменты, он стал их перебирать и увидел тонкую спицу. Он взял её, подошёл к Давиду и перекрестил его. Спица вошла в правый бок ниже ребра мягко и до конца. Давид чуть дёрнулся и выдохнул.

Сорокин стоял возле коляски. Сзади подошёл Мироныч:

– Помог?

Сорокин кивнул.

– Один сдюжишь или побыть с тобой?

Сорокин помотал головой.

– Куда тебя? – Домой!

В квартире он находился недолго, не выдержал. Он вышел и пошёл пешком в сторону вокзала. Перед ним широко расстилался Железнодорожный проспект, но он его не замечал, он вышел на привокзальную площадь и понял, куда вышел, только когда свернул на Вокзальный проспект. Впереди на пригорке темно́ высился Святониколаевский собор, но он прошёл мимо. Большой проспект мягко ложился под ногами, но он его не чувствовал. Остановился только тогда, когда справа кончились сплошные высокие и низкие дома и над входом раскинулась арка Нового кладбища. Он вошёл. Сторожка была недалеко, он подошёл к ней, взял у стены лопату и пошёл к могиле Иванова. Около неё он немного посидел на лавочке, курил, потом решительно встал и стал лопатой собирать и скидывать понемногу в одно место землю. Когда накидал под колено, получился холмик, он стал обстукивать холмик лопатой, и в ногах могильного камня Ильи Михайловича получился могильный холмик. Михаил Капитонович огляделся, увидел рядом молодую берёзу, срезал две ветки, две палочки, подлиннее и покороче, достал носовой платок и платком связал палочки крестом. Крест воткнул в холмик.

Сорокин встал перед холмиком на колени и стоял, сколько не помнил.

Он продрог. Поднял голову. Оглянулся. Ночная темнота становилась лёгкой, и город стал отделяться от неё своими верхами: обозначились крыши и печные трубы. Михаил Капитонович отпил из фляжки, выкурил папиросу и пошёл к выходу.

Под аркой он оцепенел. Большой проспект был пуст, но он ясно слышал удаляющееся шарканье тысяч пар разбитых башмаков. Это уходила разгромленная армия умершей старой империи, имени которой он так и не выучил. Он стоял и слушал за удаляющейся армией приближающиеся шаги тысяч пар новых башмаков, это входила в город победившая армия новой империи, имя которой ему было известно, – Империя Генри.

«Совершенно секретно

Экз. един.

Справка о выводе из разработки агента «Барс»

Агент «Барс» был введен в разработку и изучение начальника нелегальной японской жандармерии в Харбине «Оми» в октябре 1924 года. За прошедшее время «Барс» полностью легализовался, вошел в контакт с окружением объекта и довел до него несколько дезинформаций о лидерах маньчжурской белой эмиграции.

В настоящее время «Барс» свою задачу по проникновению в японские специальные службы выполнил, подставив объекту разработки «Оми» трёх наших агентов.

В связи с коренными изменениями в военно-политической обстановке в Маньчжурии после оккупации её Японией, а также в оперативной обстановке и административно-полицейском режиме, считаю более целесообразным использование «Барса» в белоэмигрантской среде в Шанхае, где наш агентурный аппарат был сильно ослаблен после того, как Чан Кай-ши разорвал отношения с китайскими коммунистами.

Для того, чтобы отъезд «Барса» не привлек к себе слишком пристального внимания нами было проведено дезинформационное мероприятие по доведению до японской жандармерии компрометирующих материалов, в результате чего попал под подозрение и был арестован японцами активный белоэмигрант, бывший белый офицер, близко связанный с «Союзом мушкетеров» и «Русским фашистским союзом», сын известного грузинского меньшевика и ярый враг советской власти Д. Суламанидзе, который умер в застенках японо-китайской жандармерии, не выдержав пыток.

Для реализации вывода нами был использован арестованный при переходе границы из Маньчжурии в СССР связник (в дальнейшем «Связник»), который должен был выйти на советской территории на связь с ранее арестованным нами агентом из числа белых эмигрантов. В отношении «Связника», которому в СССР грозило уголовное наказание, было проведено мероприятие «ложная вербовка» и предложено вернуться в Маньчжурию с задачей восстановления связи с якобы советским резидентом. В качестве резидента «Связнику» был назван Д. Суламанидзе.

В результате данного мероприятия агент «Барс» был благополучно переброшен нами в Шанхай. В настоящее время он успешно легализовался.

Однако, непосредственно перед выездом в Шанхай «Барсом» был допущен самовольный поступок, грубая оплошность, поставившая операцию под угрозу срыва, которая заключалась в том, что «Барс» используя свои связи в политическом отделе городской полиции, помог бежать своему личному другу, арестованному жандармерией по подозрению в убийстве японских военнослужащих (офицеров).

Сообщаем для учета в работе с агентом.

Просим вашего разрешения на передачу «Барса» на связь резиденту в Шанхае Романову.

Резидент Нейман Харбин.

29 апреля 1932 г.».

Эпилог. Встреча

Михаил Капитонович Сорокин смотрел на шелестящий в печи огонь, и в этом шелесте ему слышалось отступление китайской армии. Несколько минут назад Светлана Николаевна и Гога Заболотный ушли устраивать Гогу в доме для приезжих.

Михаил Капитонович сидел возле открытой дверцы. Дрова уже не дымили, и пламя начинало подлизывать их снизу.

Было за полночь, весь день Михаил Капитонович и Гога вспоминали Харбин. Светлана Николаевна подавала на стол, убирала посуду, мыла её, снова и снова чистила картошку и жарила рыбу и только слушала.

Сейчас Михаил Капитонович был один.

«И никого-то я не уберёг, – думал он. – Ни Давида, ни Штина, ни Иванова, ни Элеонору! Только вот что сам уберёгся… а зачем?..»

Про то, как он не уберёг Суламанидзе, был его последний рассказ. После этого они с Гогой надолго замолчали, а Светлана Николаевна, в очередной раз убиравшая посуду, робко сказала:

– Страхи какие! Может, уже спать? Ещё завтра день!

Её слова прозвучали как избавление от всего тяжёлого, что пришлось вспомнить, и он ещё не всё рассказал. Он не рассказал про спицу. Тогда Михаил Капитонович оглянулся на Светлану Николаевну, вздохнул и закончил:

– И погиб мой последний товарищ в благословенном городе Харбине. – Он немного помолчал и добавил: – И остался самый последний…

– Кто? – прошептал Гога.

Сорокин пошевелился и стал наклоняться то вправо, то влево, разминая спину.

– Мироныч!..

– А что с ним стало?

– Этого я не знаю и, наверное, уже никогда не узнаю.

Он сидел и понимал, что его жизнь осталось в прошлом. И его рассказ подвёл ей итог. И все его мысли стали сходиться к одной точке. Он стал её искать. Точка нашлась – это была середина балки под потолком. Он вспомнил рисунок Штина – китайцы на выросшей в сторону ветке одинокого большого кедра там, в долине, возле разъезда Эхо. А ещё «Шёлковый шнурок». Он вспомнил: «Ржавый крюк в дощатом потолке», – и подумал: – А эта балка, она выдержала бы четырёх китайцев? – и ответил себе: – Четырёх китайцев, может быть, и нет, а одного некитайца… лёгкой жизни ты просил у Бога…»

Хлопнула дверь.

«Как быстро! – Михаил Капитонович вздрогнул и тряхнул головой. – Ладно, это успеется… завтра всё равно она уедет в управление…»

Светлана Николаевна вошла в комнату, она запыхалась, и на её верхней губе блестел пот. Она достала из рукава платочек и обтёрла лицо.

– Забегалась совсем!

– Присядьте, Светлана Николаевна. – Михаил Капитонович встал от печки. – Устроили?

Светлана Николаевна кивнула.

– Ну, тогда торопиться некуда. – Он закурил.

– Мокрая вся как мышь! – сказала Светлана Николаевна и несколько раз обмахнулась ладонями.

Михаил Капитонович дунул в лампу, лампа погасла, и в комнате стало темно.

– Так разденьтесь! – сказал он.

Светлана Николаевна была стыдливая и никогда не раздевалась, если горел свет. Светлана Николаевна подошла, сняла с лампы стеклянный колпак, открутила язычок, чиркнула спичкой, фитиль загорелся, она прикрутила его на самый маленький огонёк и накрыла колпаком.

– В Магадане, в городе надо дамасту купить! – сказала она и села на кровать.

Она стала расстёгивать пуговицы на кофте. Михаил Капитонович старался на неё не смотреть, чтобы не смущать, но тайно поглядывал.

– Купи́те! А что это? – Он был удивлён, что она зажгла лампу.

– Это материя такая!

– Платье сошьёте?

– Лифчик! – ответила Светлана Николаевна, глянула на него и начала снимать чулок.

В их разговорах никогда не звучало ничего, что касалось женского, интимного. Михаил Капитонович, удивлённый, потянулся к бутылке, оставалось ещё немного спирта, и глянул на Светлану Николаевну. Та сидела в лифчике, в юбке и в руках держала снятый чулок. Она смотрела на Михаила Капитоновича так, что тот отвёл от бутылки руку.

– Совсем малый стал… лифчик, – сказала она и начала снимать другой чулок.

– Я не вижу, чтобы вы располнели, Светлана Николаевна. – Михаил Капитонович мысленно искал причину такого разговора, но не находил.

– Пока нет! Рано ещё… – сказала она, встала и начала расстёгивать сзади пуговицы на юбке.

– Так вы… – В голове Михаила Капитоновича сверкнула необыкновенная догадка.

– Да, Михал Капитоныч, уже третий месяц…

Сорокин далеко отставил бутылку со спиртом и задул лампу.

Они лежали под одеялом, она на левом боку, как обычно, он – прижавшись к её спине всем телом.

«Беременная! – думал Михаил Капитонович. – От меня!»

Он слышал, что Светлана Николаевна тихо и размеренно дышит, боялся пошевелиться и думал: «Вот так, Михаил Капитонович! Если Бог дал жизнь… Ты имеешь дело с женщиной, а женщина имеет обыкновение родить! А я-то… а что – я? Я же тоже когда-то родился! – Он тихо повернулся на спину. – Если третий месяц, то, значит, родится через семь месяцев… осталось семь месяцев. Сейчас июль, – и он стал загибать пальцы, – август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль… В феврале пятьдесят восьмого года. – Он задумался. – А сколько будет… мне-то… когда ему или ей, – он стал думать: мальчик или девочка, мальчик или девочка, но ничего не придумал, – будет, к примеру, пятнадцать? Пятьдесят семь плюс десять… плюс семь месяцев, она же не завтра родит… шестьдесят восемь, плюс пять… черт, – семьдесят три!

Мне уже будет семьдесят три!» Светлана Николаевна пошевелилась.

«Разбудил? – Он притих. Светлана Николаевна дышала ровно. – Нет, слава богу! Это что же, мне будет – семьдесят три?»

Сон, которого и так не было, совсем отлетел.

«Раз, когда ей… ему… будет пятнадцать, а мне будет уже семьдесят три… значит… значит, надо жить… как завещал Штин и даровал Бог… Долго! Значит – что?»

Светлана Николаевна стала поворачиваться на правый бок, и Михаил Капитонович тоже повернулся на правый бок и подставил ей свою голую спину, и она всем телом прижалась к нему.

«Значит, первое – шёлковый шнурок дезактуализировался и второе – надо бросать… пить… и курить. Но…» Он пошевелился, она сняла руку, которой обнимала его, он тихо откинул одеяло и поднялся. На столе стояла бутылка со спиртом и лежала фляжка, он перелил спирт во фляжку и плотно закрыл. Как был в майке и трусах, вышел на крыльцо, сел и выстучал папиросу об пачку. Закурил, фляжка лежала рядом на досках крыльца. Он встал и швырнул её как мог далеко и сел. Когда садился, подумал: «А зря, ведь будут осколки, да и спирт… мало ли…» Но странно, он не услышал, как фляжка упала. «Вот это да! Тут же кругом камни!» Он посмотрел на серое небо, где должны были, как бриллианты, светить звёзды, это он помнил из своей, лучшей жизни, не магаданской.

«Это куда же я её?» – подумал он и почувствовал, что папироса жжёт пальцы. Он сплюнул на огонёк папиросы и пошёл спать.

«За всё заплачено! Только пусть она… он… будут не Сорокины, а… Да и мне бы не мешало…»

Приложение

ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

Приемная

Отдел писем

Рег. № 2016-ПВС от «26» марта 1964 г.

Письмо подданного Великобритании

Миллза Майкла Роджерса

(перевод с английского)

Глубокоуважаемый Председатель Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических республик, господин Леонид Ильич Брежнев!

Я, Майкл Роджерс Миллз, обращаюсь к Вам с просьбой помочь мне найти моего отца: Сорокина Михаила Капитоновича, 1900 года рождения, уроженца г. Омска, офицера русской армии и эмигранта, который в результате Гражданской войны в России в 1920 году оказался в эмиграции в г. Харбин, Китайской республики.

История моего отца очень печальная, а может быть – трагическая. Эту историю уже только перед смертью мне рассказала моя мать Элеонора Энджи Боули, в замужестве Миллз.

Я ничего не знал о своём русском отце Михаиле Капитоновиче Сорокине. Всю жизнь я считал себя сыном подданного Великобритании Сэмьюэля Джеральда Миллза. Когда я родился в январе 1927 года в графстве Чешир, моя мать была замужем за С. Миллзом, и я всю свою жизнь считал себя его сыном. Он был мне хорошим отцом, и никогда у меня не было сомнений в том, кто действительно является моим настоящим отцом по крови. Мой отец Сэмьюэль Миллз был журналистом, известным в Великобритании, мы много ездили по всему миру, потому что моя мать тоже была журналистом. Мы ездили вместе, а иногда мои мать и отец работали в разных странах, и тогда я жил у своей бабушки Джудит Кэтрин Боули, до самой её смерти. Она умерла, когда я уже учился в китайском колледже Оксфордского университета. Я тогда не очень вдумывался, почему моя мать настояла на том, чтобы я учился именно китайской истории и филологии. Однако там я получил образование.

Мой отец Сэмьюэль Джеральд Миллз погиб 12 июля 1944 года во время битвы за Кан, после высадки во Франции английского десанта. Он тогда был корреспондентом газеты «Таймс».

После смерти бабушки Джудит Кэтрин Боули я с матерью переехал в Лондон и стал заниматься китайской литературой и историей периода Империи Цин. В 1949 году я впервые попал в Китай в качестве переводчика генерального консульства Великобритании в Шэньяне (Мукден). Там я узнал, что до Второй Мировой Войны в Маньчжурии жило много русских эмигрантов. Многих я в Мукдене, Даляни и в Харбине ещё застал. Со многими познакомился. Все они были очень интересные, образованные люди. Они прекрасно знали Китай, владели многими языками – и английским и китайским и другими, я с удовольствием с ними общался, и они помогли мне изучить эту страну в большей степени, чем китайцы. Правда, китайцы в то время были больше заняты гражданской войной, чем наукой и поэтому их можно было понять.

Я об этом пишу потому, что моя мать неплохо говорила и по-китайски и по-русски, я звал её приехать туда ко мне, но она отказывалась. Мне это было не очень понятно, потому что я знал, что она не один год провела в этой стране и в СССР, особенно в период Гражданской войны. Она отказывалась наотрез.

В 1951 году я вернулся в Великобританию.

В Китай мне мать писала очень часто. Так часто она не писала мне никогда, а в одном письме попросила найти в Харбине Всеволода Никаноровича Ива́нова и, если я его найду, передать ему наш новый лондонский адрес. Однако я его не нашел и, к сожалению, мне никто не подсказал о том, как сложилась его судьба после 1945 года, после того, как Красная армия разгромила Квантунскую. Блестящая победа, хотя я не являюсь военным человеком! Эта её просьба была мне понятна, потому что, когда мать работала в Маньчжурии, Ива́нов ей много помогал, он тоже был журналистом и много знал о том, что происходит в Китае. Так объясняла мне моя мать её интерес к этому человеку.

Прошу извинить меня за такое длинное письмо, но сейчас я объясню мою просьбу. Надеюсь, Вы меня поймете!

Она умерла месяц назад в возрасте 69 лет (она 1895 года рождения), насколько я понял от депрессии (тоски). После гибели моего отца, а они жили очень хорошо, мать некоторое время работала в газете и писала книгу о своем пребывании в Китае. Мне она ее не показывала, а за две недели до смерти она мне ее дала и сказала, что здесь она написала всю правду о тех годах и событиях, что, когда её не станет (она чувствовала приближение смерти), я должен узнать всю правду, и как сын и как историк. И я её узнал.

Из этой книги, она очень личная, а потом со слов матери перед самой смертью, я узнал, что моим отцом по крови является вышеупомянутый Михаил Капитонович Сорокин. В книге мать описала, как они познакомились в обозе беженцев отступавшей белой армии, а дальше описала всё, что было связано с М. Сорокиным в её жизни. Одновременно она описала события Гражданской войны в России и Китае, описала русскую белую эмиграцию в Маньчжурии и Шанхае, свои личные встречи с лидерами китайской революции Сунь Ятсеном и Чан Кайши. Она готовилась к встрече с Мао Цзэдуном, однако ее к нему не допустили, потому что начался Великий поход и Мао Цзэдун в это время ни с кем не встречался, а может быть, она об этом не знала или была дезинформирована, что скорее всего, потому что Мао Цзэдун встречался с западными корреспондентами. В Токио она была на императорских приемах и тоже их описала, весьма красочно и интересно с точки зрения востоковеда.

Теперь о моей просьбе. Я сын Сэмьюэля Джеральда Миллза, который не является моим отцом по крови, но который меня воспитал. Однако из книги и со слов матери я узнал, что она всю жизнь любила одного человека – Михаила Капитоновича Сорокина. Я хорошо знаю (знал) свою мать, она была очень интересным и глубоким человеком, и она не полюбила бы человека поверхностного и пустого. Поэтому в память о моей очень любимой матери мне очень хотелось бы хоть что-то узнать о моем отце по крови Михаиле Сорокине. Как сложилась его жизнь, не живет ли он в СССР, он 1900 года рождения, и сейчас, если он жив, ему всего 64 года. Жив ли он вообще. Я связался со многими мемориальными русскими эмигрантскими организациями в Латинской Америке, Австралии и странах Европы. Мне сказали, что такой человек был, но о его судьбе ничего не известно.

Моя просьба заключается в следующем: помогите мне найти моего отца по крови Михаила Капитоновича Сорокина, если он живет в СССР, или его могилу, если он умер в СССР. Ради памяти матери я считаю своим долгом найти его и, если он жив, передать ему рукопись книги моей матери.

На всякий случай направляю Вам, глубокоуважаемый Леонид Ильич Брежнев, копию книги моей матери, может быть, глубокий интерес моей матери к истории Вашего государства и соседнего Китая и ее знания помогут Вашим сотрудникам и историкам дополнить картину Гражданской войны на Дальнем Востоке и найти моего отца по крови Михаила Капитоновича Сорокина.

Заранее благодарен,

Майкл Роджерс Миллз 10 марта 1964 года.

Приложение:

1. Подлинник письма М.Р. Миллза, на 3-х листах.

2. Фотокопия на английском языке книги под названием «Красный разлом на желтом поле», на 611 фотолистах, на английском языке, одна.

Резолюции:

«В Секретариат ПВС СССР

Отдел писем ПВС СССР»

«Поскольку речь идет о белом эмигранте некоем М.К. Сорокине, прошу направить запрос в Секретариат КГБ при СМ СССР для розыска Сорокина М.К. и выяснения его судьбы. Секретариат ПВС СССР»

«Пр. доложить в Секретариат Председателя КГБ при СМ СССР.

Секретариат КГБ при СМ СССР».

«Для рассмотрения по существу прошу направить запрос в 10 отдел КГБ при СМ СССР. Секретариат Председателя КГБ при СМ СССР».

«СПРАВКА

В ОТНОШЕНИИ М.К. СОРОКИНА

В архиве отдела СМЕРШ 26-го стрелкового корпуса 1-й Дальневосточной армии, 19 августа 1945 г. освобождавшей Харбин, найдены материалы на арестованного (спецгруппа «Родина», командир капитан Коноплев С.Ф.) 16 августа 1945 года сотрудника японской жандармерии и агента японской военной миссии (разведорган японского генерального штаба) Сорокина Михаила Капитоновича, 1900 г. р., ур. г. Омска, поручика царской армии, активного участника белого движения в Сибири, офицера армии Колчака, каппелевца, оказавшегося в 1922 году в составе разбитых каппелевских войск в Харбине (Маньчжурия).

В 1945–1946 годах в результате проведенных СМЕРШ допросов было установлено, что Сорокин М.К. в 1924 году нанялся полицейским городской полиции и работал в уголовном сыске. Далее он стал (после Мукденского соглашения о совместном советско-китайском управлении КВЖД) сотрудником политического отдела полиции г. Харбина и занимался контрразведывательной работой против советской разведки, а также вел изучение в интересах китайской политической полиции русских молодежных белоэмигрантских организаций. В 1932 году, после оккупацией Японией Маньчжурии и создания марионеточной империи Маньчжоу-го (император Генри Пу И) Сорокин поступил на службу в японскую жандармерию, которой фактически руководил Константин Номура, подданный Японии, уроженец Южного Сахалина (в августе 1945 года арестован органами СМЕРШ, отбывал наказание в спецлагере № 16 НКВД СССР в гор. Хабаровске, репатриирован в Японию в 1949 году).

Из материалов допросов в отделе СМЕРШ, а позже в следотделе УНКВД СССР по Хабаровскому краю было выяснено, что Сорокин М.К. был активным противником советской власти и добросовестно служил в китайской полиции и японской жандармерии (контрразведка). Он участвовал в операциях японской жандармерии по выявлению и уничтожению нашего агентурного аппарата и китайского коммунистического подполья. В августе 1945 года он был арестован, дал признательные показания, активно использовался в качестве опознавателя японских военных преступников, за совершенные им лично преступления был осужден военным трибуналом и приговорен к лишению свободы на срок 25 лет.

Наказание отбывал в особом лагере № 17225. За активное сотрудничество с органами советской контрразведки и примерное поведение решением выездной сессии Верховного суда СССР от 20 ноября 1955 года был досрочно освобожден с ограничением проживания в 17 городах центрального и областного подчинения.

По списку связей Сорокина М.К. по Харбину проходят:

1. Суламанидзе Давид Нугзарович – активный белоэмигрант, в 1932 году умер от пыток в японской жандармерии.

2. Вяземский Георгий Аркадьевич – активный белоэмигрант, в 1931 г. репатриировался с семьей в Канаду.

3. Адельберг Александр Петрович (объект ДОР «Патрон») – активный белоэмигрант, в августе 1945 года пропал без вести в Харбине.

4. Адельберг Александр Александрович – известен.

5. Адельберг (Радецкая) Анна Ксаверьевна (мать Адельберга А.А.) – в 1946 году разведгруппой «Родина» (командир капитан Коноплев С.Ф.) с помощью китайских коммунистов-подпольщиков была разыскана в гор. Дальний КНР и вывезена в СССР. Проживает в гор. Ленинград.

6. Тельнов Кузьма Ильич (дед Адельберга А.А.) – в 1946 году разведгруппой «Родина» (командир капитан Коноплев С.Ф.) с помощью китайских коммунистов-подпольщиков был разыскан в гор. Дальний КНР вместе с Адельберг (Радецкой) А.К. Вывезен в СССР. Проживал в гор. Ленинград. Примечание: умер в гор. Ленинграде в 1959 г.

7. Чурикова Дора Михайловна – в 1945 году органами СМЕРШ не разыскана.

8. Иванов В.Н. – известен.

9. Номура Константин – японский военнопленный, в 1949 году репатриирован в Японию.

10. Асакуса Сюн – японский военнопленный, в 1946 г. умер от туберкулеза в СИЗО г. Владимира.

11. Волк Сергей Миронович – после занятия Красной армией Харбина использовался органами СМЕРШ в качестве агента-опознавателя, аресту не подвергался, исчез в октябре 1945 года.

12. Коити Кэндзи – сотрудник японской разведки, капитан, репатриирован в Японию в 1949 году.

10 отдел КГБ при СМ СССР».

«Для ответа в ПВС по существу, прошу срочно направить запрос в отдел розыска МВД СССР и установить место проживание или смерти (место захоронения) Сорокина М.К. после его освобождения в 1955 г. из ИТУ МВД СССР № 17225.

Второе Главное управление КГБ при СМ СССР».

«СПРАВКА

О РЕЗУЛЬТАТАХ РОЗЫСКА СОРОКИНА М.К.

В результате проведения совместно с органами МВД СССР комплекса оперативно-разыскных мероприятий Сорокин Михаил Капитонович, 1900 г. р., ур. г. Омска, отбывавший наказание за пособничество японской разведке в ИТУ № 17225 и освобожденный выездной сессией Верховного суда СССР от 20 ноября 1955 года, получена информация о том, что в 1958 году Сорокин М.К. вступил в брак с Семягиной С.Н. и сменил фамилию. В настоящее время Сорокин М.К. проживает по адресу: Омская область, Омский район, пос. Крутая Горка под фамилией жены. Воспитывает дочь Элеонору 1958 г. р. Работает учетчиком в транспортной экспедиции. Прошлое Сорокина-Семягина М.К. его окружению не известно. Компрометирующих материалов в его отношении не получено».

Резолюция:

«В отдел писем ПВС СССР:

В связи с нежелательностью активизации связей бывших белоэмигрантов, а тем более пособников иностранных разведок с родственниками за границей, направить автору запроса подданному Великобритании М.Р. Миллзу ответ «Отказано» без объяснения причин.

Фотокопию рукописи «Красный разлом на желтом поле» автора Элеоноры Э. Боули прошу направить для первичного изучения и анализа в КГБ при СМ СССР.

Секретариат ПВС СССР».

Пометка карандашом на обороте без подписи:

Автор выражает благодарность: Денису В. Шмидту, Маргарите Л. Шмидт, Ольге Е. Костюковой, Ирине В. Князевской, Владимиру В. Князевскому, Дариме О. Хвостовой, Кириллу Л. Симкину, Анатолию И. Кононову, Юрию С. Мацуленко, Александру Г. Антонову, Глебу В. Антонову, Евгению Г. Антонову, Илье Е. Дроканову, Сергею А. Кудрявцеву, Михаилу Н. Климанову, Ивану И. Васильеву, Сергею И. Шулакову, Елене П. Таскиной, Сергею А. Арцишевскому

23 сентября 2012 г. Москва

Примечания

1

Перевод А.И. Гитовича.

2

С перевода А.И. Гитовича.

3

Перевод С.Д. Марковой.

4

Перевод С.Д. Марковой.

5

Письма полковника Штина приведены по подлинникам с сохранением орфографии автора (ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1, год 1926. Д. 555. Л. 1—52).

6

Письма полковника Штина приведены по подлинникам с сохранением орфографии автора (ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1, год 1926. Д. 555. Л. 1—52).

7

Письма полковника Штина приведены по подлинникам с сохранением орфографии автора (ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1, год 1926. Д. 555. Л. 1—52).

Content

Евгений Анташкевич
33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине

Пролог Встреча

Фляжка

Синий пион

Штин

Фуцзядянь

Улица Садовая, 12, угол Пекинской

Делопроизводитель Иванов

Князь. Давид Суламанидзе

Розыск. Первая ошибка следователя Иванова

Розыск Яшка

Розыск

Дора. Вторая ошибка следователя Иванова

Третья ошибка следователя Иванова

Иверская

1924 год. Весна

1924 год. Лето

1924 год. Лето. Странные обстоятельства

1924 год. Лето «Караф»

1924 год. Лето Ремизов

Жара в июне

Возвращение Штина

Письма

Письмо Элеоноры

Письмо Сорокина

Письмо Элеоноры

Письмо Вяземского

Письмо Штина

1924 год, ноябрь

6 ноября, четверг

7 ноября, пятница

1925 год. Сретенье

Харбин

Война Штина

Пакет третий

Пакет четвёртый

Пакет пятый

Игры разведок

Войны Сорокина. Элеонора

Войны Сорокина. Игры разведок

Война Сорокина. Конец Русской группы

Игры разведок

Войны Сорокина. Империя Генри

Эпилог. Встреча

Приложение

Примечания