Семен Соломонович Юшкевич

Саша

Сумерки быстро надвигались. Третья площадка нашей горы, вся освещённая, с позолоченной скалой, продержалась миг – побагровела, осветилась тёмно-красным огнём – посинела и потухла. Спускалась ночь. Голубятня потеряла очертания и казалась ящиком, домом, горой. По двору торопливо двигались люди. Слышался говор, кашель: то рабочие возвращались с фабрик, мастерских, с дока. Андрей вывел из конюшни кабриолет и, осторожно опустив оглобли на землю, пошёл за лошадью.

– Но, но, осади, – бормотал он громко, возясь у стойла.

Послышались глухие удары и звон уздечек. Тяжело ступая и выбивая искры подковами, шла «Жёлтая» и фыркала Андрею в спину.

– Но, но. – бормотал он, отстраняя её рукой и, повернувшись у кабриолета к лошади лицом, стал напирать на неё. «Жёлтая», нехотя и всё тяжело ступая задом, пошла в оглобли. Андрей стал запрягать. Спускалась ночь.

Я стоял в тёмном коридоре и, высунувшись из окна, с нетерпением следил за действиями Андрея. Мать, уже готовая к выходу, в пышном платье, которое чудесно шло к ней, весело торопила бабушку. Маша, стоя на коленях и лазая вокруг неё, оправляла складки, когда они ей казались не на месте, и беспрестанно что-то делала булавками, которые вынимала изо рта, где их было много.

– Готово ли, Маша? – спрашивала мать и, когда Маша отвечала: «сейчас, барыня», раскрывала веер и со скучающим видом обмахивалась им.

Во дворе между тем наступила тишина. Рабочие скрылись. Ласково ворчал Андрей. Лошадь фыркала. Поднималась луна и приятный светло-синий свет пал на гору.

– Ещё не готово, – с нетерпением шептал я. – Милая мама, поторопись, пожалуйста, мама, – просил я, точно мой шёпот мог передать ей и моё нетерпение.

Но вот показалась толстая тень и стала у входных дверей. Заворчала Белка.

– Готово, Андрей? – раздался голос матери.

– Готово, барыня моя… – ответил Андрей, подняв голову.

– Хорошо, мы сейчас, Андрей.

Я вздохнул от облегчения. Тотчас же, шурша платьем, с бабушкой под руку, показалась мать. Маша провожала их, и будто обе шли в дремучем лесу и могли о сучья порвать свои платья, – она и с боков и сзади и забегая вперёд, охраняла их.

– Выходят… – шепнул я Коле в открытую дверь.

– Тише! – погрозил он мне.

– В десять часов дети должны быть в постели, – донёсся ко мне голос матери.

– Ага, – подумал я радостно, – они вернутся очень поздно.

– Слушаю, барыня, – ответила Маша.

Стало тихо. Я ждал, выскользнув в беседку. Раздался важный отчётливый топот «Жёлтой», и Андрей, восседая на заднем сидении, показался у последнего окна и осадил.

– Пожалуйте, барыня, – почтительно проговорила Маша.

Лошадь забила копытами. Белка с лаем бросилась к воротам.

– Уехали! – крикнул я во весь голос, влетая к Коле, – уехали!

Я вскочил на кровать и дважды стал на голову, упираясь ногами о стену.

– Свободны, свободны! – всё кричал я, стоя на голове, и мне было смешно, что вижу комнату опрокинутой. – Маша, скорее чаю! – нам некогда.

– Маша, они уехали! – заорал Коля и, тщетно попытавшись, подобно мне, стать на голову, спрыгнул с кровати и понёсся по комнате.

Через несколько минут Маша внесла чай на подносе. Как далека она была теперь от меня. Целая неделя прошла с тех пор, как я просил у неё прощения, и добрые чувства, взволновавшие меня, давно уже успели затеряться среди будничной жизни, с её маленькими радостями и маленькими заботами. Отсутствие Сергея в эти дни помогло забвению, и Машенька опять превратилась для меня в Машу, в горничную, в безответную рабыню; и, требуя от неё услуг, я теперь делал это зло, как бы наказывая её за минуты моей слабости… Безучастным взглядом посмотрел я на её покорную фигуру и вдруг нарочно толкнул её, чтобы вывалить поднос со стаканами из рук. И когда стаканы со звоном ударились о пол, а она вскрикнула от ожога, я с торжеством выбежал в столовую, напевая:

– Машка, дурка, обожглась!

– Ну, идём, – выговорил Коля, погнавшись за мной. – Они сейчас должны прийти.

– Машка, дурка, обожглась, – повторил я со смехом.

Маша вышла из нашей комнаты и, не показывая нам вида, что ей больно, с беспокойством спросила:

– Куда вы уходите, паничи? Ведь мамаша сердиться будут.

– Не твоё дело, Машка, – бросил Коля, выбегая в коридор.

– Не твоё дело! – крикнул я в свою очередь, наскоро допивая чай.

Она молча вышла, а я, ужасно оживлённый, побежал за Колей. Возле конюшни я нагнал его и мы вместе пошли к голубятне, где было назначено свидание с Сергеем и Настенькой.

– Их ещё нет, – произнёс Коля, глядя на луну.

– Сейчас придут, – уверенно ответил я и постучал зубами от волнения.

В комнате Странного Мальчика был свет. Знал ли он, что мы сейчас будем у него? Свеча с прыгавшим пламенем мерцала, как звезда. Весь двор и стены флигелей и крыши утопали в ярких синеватых тенях, и от них было весело, как в праздничный день. Из голубятни шли шорохи, воркование. Кричали птенчики, протяжно, жалобно.

– Кто-то идёт… – прошептал Коля.

Я впился глазами в длинные качавшиеся тени придвигавшиеся своими огромными головами к стене левого флигеля.

– Это Сергей и Настя, – прошептал я волнуясь, – кто же третий?

Тени согнулись, и головы их легли на стене.

– Это Стёпа, – с удивлением произнёс я, – откуда он взялся?

Мы вышли из засады и поздоровались. Стёпа, смеясь и видимо довольный, что озадачил нас, размахивал корзинкой, наполненной до краёв.

– И ты здесь, – произнёс я, чуть разочарованный.

Он не ответил и только шире сделал своё улыбавшееся лицо.

– Ну, вот и мы, – проговорил Сергей, и я вдруг почувствовал, что недоволен его голосом. – Что у вас нового?

– Странный Мальчик выздоровел, – ответил Коля.

– Знаю; Стёпа сказал. Ничего другого? Пойдём. Странный Мальчик ждёт нас.

– Когда ты познакомилась с Стёпой? – шёпотом спросил я у Настеньки.

– Это секрет, – таинственно ответила она.

– Секрет? – переспросил я обиженным голосом и ясно почувствовал, что теряю весёлость и оживление.

– А мне казалось, – промолвил я сейчас же, – что ты никогда не захочешь познакомиться с ним.

– Почему же, Павел? – с изумлением спросила она.

– Он… грязный, Настя.

– Он славный, Павел…

Я хотел ответить, объяснить, – почему Стёпа не мог быть ей товарищем, но уже не успел. Сергей входил в квартиру Алёши. Настроение моё совершенно испортилось и, глядя с неудовольствием на Настеньку, я думал: «Тебе нравится Стёпа, нехорошая! Ну и пусть. Я найду лучшую Настеньку, чем ты. Ты выйдешь замуж за него, и у тебя муж будет кузнецом». Но это не только не успокоило меня, а ещё больше расстроило. Я совсем надулся и отошёл от неё, чтобы она почувствовала моё презрение. На всём кругом потемнели краски. Что-то грызло мою душу, что-то беспокоило. В комнату я вошёл пасмурным. Сняв шапку и бросив «здравствуйте» я, пригорюнившись, уселся в углу, и старался только о том, чтобы не поддаться искушению взглянуть на Настеньку.

– Пусть знает, – обиженно думал я. – Теперь она увидит, кто лучше: я или Стёпа.

Между тем, Алёша, увидев нас, улыбнулся своей доброй улыбкой и подошёл к нам.

Настенька подала ему руку и долго вглядывалась в него. Сергей ерошил волосы.

– Я рад, что вы пришли, – говорил Алёша…

В комнате стояли две деревянные кровати и на одной из них лежал мальчик, до подбородка закрытый одеялом. В углу, подле печи, на низенькой скамеечке, сидел старик с большой седой бородой, покрывавшей всю его грудь, держал палку в руках, вертел ею и чертил что-то на полу. Соседнюю комнату занимала лавка, и в стеклянную дверь я видел женщину, вероятно мать Алёши. И всё в комнате казалось таким тихим, скромным, молчаливым, что мысль о другой жизни за этими стенами казалась обманом, сном. Незаметно и не привлекая внимания, висела икона… На стене, между двумя картинами, в клетке прыгал и царапался чижик, а под столом, как одногнёздки, высунув хвосты, лежали обнявшись котёнок и собачонка. Нежная тоска по чем-то прошлом, утраченном, не тревожа, тихо вошла в мою душу.

– Я рад, что вы пришли, – говорил Алёша, обращаясь к нам, к Настеньке…

– Ворон!.. – раздалось в углу.

Я вздрогнул. Настенька и Коля со страхом обернулись. То говорил старик с огромной седой бородой и чему-то улыбался.

– Молчи, отец, – оборвал его мальчик, лежавший на кровати.

Он повернулся к старику и, опираясь на локти, долго смотрел на него в упор, как кошка на воробья.

– …И вы сделали хорошо, – добавил Алёша таким голосом, что всем стало хорошо на душе.

Только я ещё бунтовался. Настенька оглянулась на меня.

– Монах… Красный Монах… – продолжал старик и распустил бороду так, что она покрыла всю его грудь.

– Молчи, отец, – ещё громче произнёс мальчик, лежавший на кровати – и голос его теперь угрожал.

Старик поставил палку меж ногами и, насторожившись, внимательно прислушивался. Настенька со страхом прижалась к Сергею, и испуганно взглядывала на старика.

– Кто это? – спросил тихо Сергей у Алёши.

Стёпа смеялся и делал гримасы.

– Это мой отец, слепой, – ответил спокойно и улыбаясь Алёша. – Вы не бойтесь, – он хороший…

– Что же он говорит о Вороне?

– Это его тайна, – загадочно произнёс Алёша, – мне нельзя сказать.

– Ему снятся черти, – сердито выговорил мальчик с кровати. – Отец! – крикнул он, – положи палку, я приказываю.

Мы все задрожали от безумного страха. Слепой повертел палкой, будто писал ею в воздухе, и положил её на колени.

– Он добрый, – говорил Алёша, – он хороший, – он всё знает…

– Монах, – прошептал слепой.

– Вот это, Саша, – обратился Алёша к мальчику на кровати, и мы слушали с глухим беспокойством, – мои новые знакомые: Сергей, Настя. Коля, Павел…

Саша приподнялся на локте и внимательно осмотрел нас.

– Она мне нравится, – деловито произнёс он, указывая на Настеньку. – Пусть она сядет возле меня. А где Стёпа?!. Стёпа тоже.

Голос у него был такой же, как у Алёши, но казался более равнодушным и не тревожил. Стёпа прыгнул к нему на кровать, и оба они улыбнулись друг другу. Настя передвинулась так, что стала ему видна вся. Теперь и я заинтересовался и устроился подле Сергея.

– Почему ты не встаёшь, – недоверчиво спросила Настенька, усаживаясь на табуретке. – Встань, пожалуйста, и я тебя не буду бояться.

– Настя, – с упрёком выговорил Сергей.

– Но я его боюсь, – упрямо повторила она.

И когда Алёша подошёл к ней, чтобы успокоить, она вдруг, забыв о страхе, подала ему корзинку и сказала:

– Мама прислала вам всем… как братьям…

– У меня мёртвые ноги, – раздался голос Саши, – я всегда лежал.

– Как жаль, – произнёс Коля, внимательно посмотрев на него.

– Мёртвые ноги! – с удивлением вырвалось у меня и у Сергея.

Слепой завозился в углу, и я повернулся спиной к нему, чтобы совершенно не видеть его.

– Как здесь всё странно, – со страхом подумал я.

– Ты была на горе? – спросил Саша, тронув рукой Настеньку, и она отодвинулась. – Расскажи мне о ней. Через несколько дней мать на руках понесёт меня во двор и я её увижу.

– Я была на горе, – важно сказала Настя и все её ленточки задвигались на ней, – и тогда она ещё цвела вся. Теперь гора умерла…

– Алёша, – позвал слепой. – Выйди во двор и посмотри, где луна стоит?

– Сейчас, отец, – ответил он и вышел из комнаты.

– Тебе не скучно лежать? – спросил Сергей у Саши.

– Некогда скучать, – серьёзно произнёс Саша. – Я весь день чем-нибудь занят. Мне нужно за домом смотреть. Отец – слепой, занят своим, – и всё о чём-то с Алёшей шепчется. Мать ничего не понимает. Не понимает, – как бы удивляясь этому, повторил он. – Только плачет и жалуется. Разве слёзы помогают? Вещь – не пословица, жалоба – не дело.

– Но ты ведь не ходишь, – возразила Настенька, – как же ты за домом смотришь?

Он с удивлением посмотрел на неё, а Стёпа, знавший его мысли, рассмеялся и захлопал в ладошки.

– Вот ноги умеют ходить, – сказал он, – а что толку? Без ног худо – без головы круто. А тут все без головы. Вот в чём беда. Отец всё сидит и шарит руками – точно таракан возится. То с Алёшей шепчется, – о чём говорят, я и не пойму. А их кормить нужно. Отец любит покушать. Вовремя не подашь – сердится, плачет. Вот он какой. Мать, когда в комнате, тоже плачет. Слёз у нас тут много. Слёз не оберёшься, – прибавил он угрюмо.

Вошёл Алёша и громко сказал:

– Луна стоит над башней, а флюгер горит, как звезда.

– Ну, так сегодня поедем, – ответил слепой, – и лицо у него стало светлое, приятное, – садись ближе, Алёша.

У Алёши заблестели глаза и – будто нас не было в комнате – он уселся возле старика. Голос его ласкал, как звуки струн, когда по ним ударят ладонью…

– Говори, отец, – попросил он. – Луна стоит над башней…

Слепой загадочно улыбнулся, погладил бороду. Горячий шёпот тронул тишину. Будто листья зашелестели.

– Вот так всегда они, – произнёс Саша, с беспокойством следя за ними. – О чём говорят, не пойму.

В голосе его была досада, но глаза неотлучно подстерегали каждое движение Алёши. Вдруг он упёрся на локоть и громко крикнул:

– Алёша!

Странный Мальчик медленно повернул голову, будто она была теперь так тяжела, что не поддавалась его усилиям. Глаза были полузакрыты. Что-то блаженное неземное лежало в его улыбке.

– Алёша, Алёша! – всё громче звал Саша.

– Лежи спокойно, – медленно, как бы вдумываясь, ответил Странный Мальчик, – я не сплю.

– Отчего же твоя мать плачет? – спросил Сергей дрожащим голосом, – и мы снова встревожились.

– От дел плачет, – ответил Саша, успокоившись, и повернулся к нам. – Ртов тут много, а дела плохие. Мать куда как мало кушает, а я ещё меньше. Всё для них бережём.

Он метнул глазами в сторону старика и Алёши и уже шёпотом прибавил:

– И ещё потому плачет, что сестрёнка наша умерла. В прошлом году умерла. Аннушкой звали. Одна у нас девочка была – и та умерла. Никак мать её забыть не может. Все забыли, – она не забывает.

– Плохо у вас тут, – вырвалось у Коли.

– Ну, и плохо… – вдруг сорвался Стёпа, тяжело дыша. Казалось мне, он злился на нас и у него глаза горели. – А я для Сашки на нож пойду. Батьке не уважу за него. Хочешь, сейчас тебе с горы земли принесу? Хочешь лягушку достану?

– Сиди, сиди, – деловито, но нежно ответил Саша, – и я тебя люблю.

Стёпа угрюмо, всё тяжело дыша, опять уселся и стал с благоговением слушать.

– Очень нехорошо у вас, – печально произнёс Сергей, и всем нам сделалось тяжело от его голоса, – но мать моя уже всё разберёт.

– Как лучше сделать? – угрюмо подхватил Саша. – Только даром голову мучишь. Кому оно нужно? Не видать кому. Сдаётся, будто кто балуется, а нам достаётся.

– Тебе жаль сестрёнки, Саша? – с жалостью спросила Настенька.

Он задумался, как будто загадку решал, и не мог найти ответа.

– Я и сам себя спрашивал, жалко ли мне её, или не жалко. Не знаю. Тесно ей было жить здесь, и никому она не нужна была. Вот оно что. И мы никому не нужны, – вдруг прибавил он растерянно, – и никто никому не нужен…

Настенька всплеснула руками. Я тоскливо посмотрел на неё, на Стёпу и вдруг обрадовался чему-то. Было так, как будто я до сих пор говорил: «не хочу, не хочу», – а кто-то сильный сказал: «надо», – и я уступил.

– Стёпу нужно любить, – молнией пронеслось у меня, – и я его люблю, – сейчас же ответил я себе.

– Вот, я Алёшу люблю, – опять сказал Саша, – больше себя люблю. – Куда Аннушка добрая была, а он ещё добрее. Смотрит он за мной крепко – да толку мало. И в дело, тоже не годится, и мать не годится. Она ведь шагу без меня не делает. Я деньги считаю, долги записываю. Что мать, что камень – всё одно. А кто тут из вас хозяйский сын?

– Он хозяйский сын, – ответил Стёпа, указывая на Колю, – и Павка тоже.

– Хорошо быть хозяином, – задумчиво произнёс Саша, поглядев на нас. – И гора ваша?

– Гора наша, – сказал Коля.

Саша замолчал вдруг, и мы не знали о чём говорить с ним. Словно лежал старый, старый человек, а мы беспокоили его, и от этого стало неудобно как-то, неприятно. Старик всё шарил руками и шептал. Открылась дверь из лавки и вошла мать Алёши. Она была высокая, худая, с мутными, как у рыбы, глазами и длинным, длинным носом. Лицо у неё было в красных пятнах, как будто раскрашенное. Она ходила ровно, не качаясь, точно кто-то держал её за носки и так передвигал. Слепой, услышав, что дверь раскрылась, перестал шептать и недовольным голосом сказал:

– Мне, Марья, время покушать. Кушать я хочу.

– Вот слышите, – шепнул нам Саша, – только об этом и слышишь: «Мне, Марья, время покушать». Днём покушает и пойдёт на улицу.

– На улицу? – удивилась Настенька, – ведь он слепой.

– Он привык. У него палка – что глаза. Стучит палкой перед собой и ходит. А зачем ходить? На улице ему худо – мальчики его мучают. Дёргают его сзади, палку вырывают, и он падает. Вот он и придёт, сядет и плачет. Крепко плачет. Зачем ходить. Я всё слышу, вижу и тоже плачу… потихоньку. У нас только Алёша не плачет.

Опять Саша замолчал. Старуха возилась у печки. Слепой ждал, стучал тихо палкой и писал ею на полу.

– Чьи дети? – спросила вдруг старуха с беспокойством, и дала старику есть.

– Иди, мать, в лавку и не бойся, – ответил Саша. – Дети хозяйские. Вот корзину прислали тебе. После разберёшь.

– Хозяйские, – повторила она равнодушно. – Ну, и пусть… Христос с ними. Я, Саша, посижу здесь.

– Нельзя, мать, ступай в лавку. Придёт человек, никто не увидит, а он из лавки унесёт. Худо нам будет.

Она переполошилась от испуга.

– Взаправду придёт? – спросила она.

– Будешь здесь, придёт. Добро стеречь нужно.

– Так я пойду, Саша.

– Иди, мать, иди!

– Ты позови, когда что нужно будет. Я приду.

– Я позову. Иди.

Старуха вышла. Слепой уже поел и поднялся. Он был толстый, высокий, – и теперь борода его казалась ещё страшнее. Лицо у него было в морщинах, а веки он держал плотно закрытыми. Палка начала стучать по полу, и казалось, что глаза тихонько прыгают по земле и указывают дорогу.

– Ты куда идёшь, отец? – спросил Саша, – ночь теперь…

– Пойду под луну стану. Луна мне нужна.

– Зачем тебе луна? Садись, где сидел.

– Пойду я, – угрюмо ответил старик.

– Садись, отец. И без луны обойдёшься.

– Ты что в луне знаешь? – вдруг засмеялся слепой и это шло к нему. – Ты, червяк… земной…

Ему, очевидно, понравилось это слово, и он несколько раз кряду повторил: «червяк, червяк», и прибавил с нежностью в голосе:

– Про луну у Алёши спроси. Он знает.

– Не хочу о луне знать. Человеку хлеб нужен, – вот про это расскажи.

– А я знаю, что хлеб не нужен, – лукаво выговорил он, – я знаю. Правда, Алёша?

Алёша наклонил голову и гармоническим голосом сказал:

– Хлеб никому не нужен, никому!

Сергей давно порывался вмешаться, но сдерживался. Позже он говорил нам, что у него закружилась голова среди этих людей. Теперь он вдруг поднялся, и густым ровным голосом спросил:

– Что такое жизнь?

Я вздрогнул от радости, но тотчас же растерялся. Коля и Настенька поднялись за Сергеем. Было так, будто этот вопрос всё время мучил нас, каждый думал о нём, и только за тем и пришёл, чтобы спросить.

– Что такое жизнь? – говорил Сергей, – если знаете, скажите. С вами с ума сойдёшь.

– О, о, он горячий! – опять засмеялся слепой.

– Жизни нет, – тихо, но уверенно ответил Алёша.

Настенька опять всплеснула руками и, смотря прямо на Алёшу, взволнованно произнесла:

– Жизнь есть, Алёша, – вы говорите неправду. Вы здесь, я говорю с вами… Сергей слушает. Это жизнь.

– Вам кажется, – спокойно возразил Алёша.

– Кому кажется, – подхватил Сергей? – мне или вам?

На лице слепого играла лукавая усмешка. Словно вечные враги сошлись, – а ему дорога была победа одного, – он гладил бороду, слушал и кивками одобрял Алёшу.

– Мне кажется, – убеждённо ответил Алёша, чуть покраснев, – вас всё-таки нет, хотя я и отвечаю вам.

– Вы сумасшедший! – точно она, наконец, догадалась, воскликнула Настенька, и я задрожал от её голоса.

– Червяк, червяк… – проговорил слепой, и тихо и долго смеялся.

– Уйдём отсюда, – вырвалось у меня, – я боюсь.

Мы переглянулись, – и от моего голоса все поняли, как нам страшно. И лишь только поняли, – страх удесятерился, и точно кто-то выстрелил в нас, мы вдруг бросились к двери и с криком выскочили во двор.

– Больше никогда не пойду к ним, – шепнул я Коле.

– Вот странные люди, – запыхавшись прибавил Сергей.

Настенька держала его за руку, – и тихо говорила: «Какие они несчастные!»

Посреди двора мы остановились, чтобы разобраться в том, что случилось. От голубятни падала длинная тень…

Вдруг я крикнул не своим голосом. Кто-то сзади тронул меня за куртку.

– Отчего вы крикнули? – раздался голос Алёши.

Я бросился к Сергею и, держась за него, со страхом глядел на Алёшу.

– Я ведь не страшный, – тихо говорил он, и луна освещала его лицо. – Вот вы убежали и Саша заплакал. А в доме нехорошо, когда он плачет.

– Но вы все такие чудные… – произнёс Сергей.

Алёша пожал плечами.

– Приходите завтра на гору, – вдруг предложил он. – Придёте? Мать вынесет Сашу во двор, и он всех вас будет видеть. Когда я ему это обещаю, – он успокоится. Придёте? – попросил он, как бы делая кому-то уступку.

– Я приду, – с жаром произнёс я, – я тебя люблю. Боюсь и люблю. А расскажешь о Красном Монахе? Милый Алёша, обещай нам и мы все придём.

– Я расскажу, – серьёзно ответил он. – Поднимемся на третью площадку, и будем смотреть на море. – Там и расскажу. Пошёл бы теперь, но Саша ждёт. Море ночью ещё красивее.

– Разве ты был ночью на горе? – недоверчиво спросил Сергей.

– Конечно, был…

– И не боялся, – с нетерпением допытывался Сергей.

– Я никого не боюсь, – улыбнувшись ответил Алёша.

– Алёша! – позвал голос Слепого, – Алёша!

– Ну, прощайте! Завтра на горе увидимся, – торопливо сказал он. – Прощайте!

– Прощай! – крикнули мы все в один голос и смотрели ему вслед, пока он не скрылся в комнате.

– Он бы и мать мою удивил, – сказал Сергей. – Однако пора, милые, домой.

Мы все были так полны пережитыми впечатлениями, что не хотелось ни о чём говорить, думать.

– Домой, домой, – заторопился и я, – скоро мама с папой вернутся. Придёшь завтра на гору, Сергей? А ты, Настя?

Оба кивнули головой и мы простились.

– Ещё несколько дней и снова начнётся осень… – говорил я Коле, раздеваясь. – Как скучна жизнь. Правда, Коля?

– Интересна, – возразил Коля и, потушив свечу, накрылся одеялом.

– Завтра узнаем о «Красном Монахе» – сказал я громко через несколько минут, но Коля уже не ответил мне. Повернувшись лицом к стене, он спал.

Content

Семен Соломонович Юшкевич
Саша