Питтакус Лор

Пропущенные материалы ― 4

В поисках Сэма

Глава 1

«Не знаю, смогу ли я».

Вслух мне этого не произнести ― я слишком слаб, чтобы говорить. Поэтому я отвечаю мысленно. Но Первая все равно слышит. Меня она слышит всегда.

― Ну давай же, ― уговаривает она. ― Ты должен проснуться. Борись.

Я лежу на дне оврага с вывернутыми под себя ногами, камушки больно врезаются между лопаток. Бедро облизывает водный поток. Я не могу осмотреться, так как для этого нужно открыть глаза, а у меня на это нет сил.

И если честно, я не хочу их открывать. Хочу плюнуть на все и сдаться.

Отрыть глаза, означает ― столкнуться с правдой.

Означает, осознать, что меня вымыло на сухой участок берега. И влага, которую я ощущаю на ноге, не река. А кровь. Кровь из отрытого перелома, где кость торчит из лодыжки.

Означает, принять, что собственный отец бросил меня умирать за семь тысяч миль от дома. Что Иваник ― тот, кого я считал братом ― почти убил меня, столкнув с крутого обрыва.

Означает, примириться с тем фактом, что я ― могадорец, представитель инопланетной расы, зацикленной на уничтожении народа Лориен и последующем порабощении Земли.

Зажмуриваюсь сильней, лишь бы только избежать этой правды.

Пока глаза закрыты, я могу ускользнуть в более дружелюбное место: калифорнийский пляж. Зарываю голые ступни в песок. Первая присаживается рядом, смотрит на меня с улыбкой. Мы в одном из ее воспоминаний о Калифорнии, в которой сам я никогда не бывал. Но после долгих трех лет «жизни во сне», когда мы делили ее память, воспоминания Первой воспринимаются как собственные.

― Так бы и сидел здесь весь день, ― говорю я, греясь на солнышке.

Первая мягко улыбается, словно показывая, что более чем со мной согласна. Но когда она начинает говорить, выражение ее лица мало соответствует словам: они резкие, жесткие, приказные.

― Ты не можешь тут остаться, ― чеканит она. ― Ты должен очнуться. Немедленно.

* * *

Открываю глаза. Я в своей постели, в спальной хижине лагеря службы гуманитарной помощи. Первая стоит в ногах кровати.

Как и во сне, она улыбается, правда вовсе не мило. А дразняще нахально.

― Обалдеть! ― закатывает глаза Первая. ― Ну ты и соня.

Смеюсь и сажусь в кровати. В последнее время я и впрямь сплю, как сурок. Прошло уже семь недель с тех пор, как я заставил себя выбраться из оврага, и, если не считать остаточной слабости в правой ноге, я полностью восстановился. Только сон никак не войдет в норму: я до сих пор сплю по десять часов в день.

Осмотревшись, обнаруживаю, что остальные кровати в хижине уже пусты. Ребята из гуманитарной помощи давно проснулись и разошлись по своим утренним делам. Встаю с постели и слегка покачиваюсь, когда наступаю на правую ногу. Первая ухмыляется, глядя на мою неуклюжесть.

Не обращая на нее внимания, сую ноги в сандалии, натягиваю футболку и выхожу на улицу.

На меня тут же обрушивается палящее солнце и влажность, а я и так потный спросони ― убил бы за возможность принять душ, но Марко с остальными ребятами уже по уши в работе. Так что плакала моя ванна.

Первый рабочий час в лагере посвящен готовке завтрака и ежедневной уборке: стирке, мытью посуды и тому подобному. Потом прикатит джип и отвезет нескольких из нас вглубь деревни. В данный момент мы работаем там над проектом водоснабжения, модернизируя местный допотопный колодец. А оставшиеся рабочие займутся обучением деревенских детей в школе по соседству с лагерем. Я пробовал выучить суахили, но до уровня преподавателя мне еще учиться и учиться.

И пусть в лагере мне приходится вкалывать, я получаю огромное удовольствие, помогая деревенским. Хотя в основном я так стараюсь из чувства благодарности.

После того, как я вытащил из оврага свое переломанное тело и еще четверть мили полз по джунглям, меня, в конце концов, обнаружила деревенская старушка. Благодаря прикрытию, которым я пользовался для выслеживания Ханну, третьего лориенца, старушка приняла меня за одного из рабочих гуманитарной службы и поспешила в лагерь. Через час она вернулась с Марко и заезжим доктором. Соорудив импровизированные носилки, они перенесли меня в лагерь, где доктор совместил мне кости на ноге, наложил швы и поставил гипс, который я снял лишь недавно.

Марко выделил мне койку, сначала на время восстановления, а теперь уже как волонтеру гуманитарной помощи ― и все это без единого вопроса. Единственное, чего Марко ожидал в ответ ― это то, что я буду выполнять свою работу и не стану требовать ничего сверх того, что положено всем работникам службы.

Не представляю, к каким выводам пришел Марко, оценив мое состояние. Могу лишь предположить, что он догадался о том, что Иван имеет к этому непосредственное отношение, так как тот без всяких объяснений исчез в тот же день, когда со мной произошел «несчастный случай». Не исключено, что такое великодушие Марко продиктовано его жалостью ко мне. Может, он и не знает, что в точности произошло, но ему известно, что меня бросила семья. А раз уж Марко в большей степени прав, чем нет, то я не против ― пусть жалеет меня себе на здоровье.

К тому же, как оказалось, быть брошенным собственной семьей, да и расой тоже, не так уж и плохо.

В жизни не был так счастлив.

* * *

Восстановление деревенского колодца довольно кропотливая и тяжелая работа, но в отличие от других рабочих у меня есть преимущество. Первая. Во время работы я мысленно болтаю с ней, и, не смотря на жжение в мышцах и боль в спине, день пролетает незаметно.

Как правило, Первая «подбадривает» меня бесконечными придирками типа: «Так никто не делает, это неправильно», «По-твоему, так швы затирают?», «Будь у меня тело, я б уже давно все доделала». Она насмехается над моими усилиями, развалившись на краю рабочей площадки, словно богатенькая бездельница на пляже.

«Может, сама попробуешь?» ― рявкаю я мысленно.

― Не могу, ― как всегда отвечает она. ― Боюсь сломать ногти.

Конечно, приходится проявлять осторожность и не разговаривать с нею открыто, особенно когда поблизости находятся другие рабочие. А то уже на третьей неделе здесь я заработал репутацию слегка ненормального, болтающего с самим собой парня. Пришлось выучиться общаться с Первой молча, просто думая в ее сторону, а не говоря вслух. К счастью, это исправило ситуацию, и остальные перестали коситься на меня, как на полного психа.

Сегодня вечером я вместе с Элсвитом дежурю по кухне ― недавнее нововведение в лагере. Мы готовим «гитери» ― простое блюдо из риса и бобовых. Элсвит занимается кукурузными початками, чистит, снимает зерна, а я замачиваю и промываю бобы.

Элсвит мне нравится. Он все время интересуется моим прошлым: откуда я, как сюда попал. Конечно, я не такой дурак, чтобы отвечать правду, да и к счастью, Элсвита, кажется, вполне устраивают мои расплывчатые и подчас выдуманные ответы. Элсвит еще тот любитель почесать языком, он постоянно перескакивает с вопроса на вопрос, даже не замечая, что я не ответил, вечно сопровождает свою болтовню отступлениями и замечаниями о собственной жизни. Из рассказов Элсвита я понял, что его отец богатый американский банкир, человек, не одобряющий склонности сына безвозмездно помогать людям.

Мне самому с раннего детства было сложно соответствовать требованиям отца, а уж после жизни в памяти Первой, это и вовсе стало невозможным. Я вырос мягким, научился сочувствию и заботе, и я уверен, мой отец никогда этого не поймет и тем более не станет терпеть. В этом плане мы с Элсвитом похожи: оба разочаровали наших отцов.

Однако очень скоро я понял, что на этом наша с ним схожесть и заканчивается. Что бы там Элсвит ни говорил о своем «уходе из семьи», он продолжает общаться со своими богатенькими родителями и даже имеет неограниченный доступ к их не малым денежкам. А несколько недель назад его отец даже заказал частный самолет для доставки сына из Найроби домой на празднование его дня рождения. В то время как мой отец считает меня мертвым и, я вряд ли ошибусь, если предположу, что он весьма этому рад.

После ужина, приняв заслуженный душ, отправляюсь на боковую и застаю Первую, сидящую с ногами в плетеном кресле в углу спальни.

― Спать? Время детское! ― канючит она.

Быстро оглядываю хижину. Никого, значит, можно говорить вслух, только тихо. Живое общение для меня несравнимо естественнее мысленного.

― С завтрашнего дня попробую вставать вместе со всеми.

Первая одаривает меня недовольным взглядом.

― Что? Гипс сняли, хромота почти прошла… я восстановился. Мне пора работать как все.

Первая хмурится и начинает убирать со своей футболки невидимые соринки. Мне и без слов понятно, что ее беспокоит.

Где-то там остатки ее народа ходят под прицелом моей расы. А она торчит тут, в Кении. Причем торчит по моей вине, застряв бестелесным духом внутри моего сознания и не имея возможности действовать самостоятельно. Если б это было в ее силах, она бы уже давно была бы далеко отсюда ― неважно где ― главное, она бы сражалась.

― Как долго нам еще тут торчать? ― мрачно спрашивает Первая.

Кошу под дурачка, делая вид, будто не понимаю каково ей сейчас, и пожимаю плечами. Расстилаю кровать и заваливаюсь на бок.

― Мне некуда пойти.

* * *

Мне снится сон.

Та ночь, когда я пытался спасти Ханну. Покинув лагерь, я бегу через джунгли к его домику, изо всех сил стараясь опередить Ивана и отца. Я знаю наперед, чем все закончится ― Ханну убьют, а меня бросят умирать ― но в этом сне наивная спешка той ночи полностью возвращается, заставляя меня нестись вперед, не обращая внимания на лианы под ногами, хлещущие по лицу ветки, странные тени и хруст веток под лапами животных.

Передатчик, который я стащил из нашей с Иваном хижины, хрипит помехами, болтаясь у меня на бедре, и этот звук не предвещает ничего хорошего. Он означает, что другие могадорцы уже близко.

Я должен успеть туда первым. Обязан.

А вот и поляна. Хижина Ханну и его Чепана стоит на том же самом месте. Напрягая зрение, пытаюсь разглядеть что-нибудь в темноте.

Тогда-то я и замечаю отличия.

Поляна, да и хижина тоже, густо заросли травой и лианами. Одна из стен домика выбита наружу, и крыша над этим местом просела. Полоса препятствий, на которой Ханну вероятно тренировался, заросла настолько, что сразу и не догадаешься, что передо мной.

― Прости, ― доносится из джунглей голос.

Резко оборачиваюсь:

― Кто здесь?

Первая выходит из-за деревьев.

― За что ты извиняешься? ― Я озадачен, запыхался. И ноги ноют от бега.

В тот же миг все встает на свои места.

― Я не сплю, ― говорю я.

Первая кивает.

― Угу.

― Ты перехватила контроль. ― Слова вырываются раньше, чем я успеваю их осознать. Но судя по лицу Первой, я попал в точку: пока я спал, она захватила мое сознание и привела меня сюда ― к месту гибели Ханну. Раньше Первая никогда себе подобного не позволяла. Да я и представить не мог, что она вообще на такое способна. Но ее существо уже настолько переплелось с моим, что по идее подобное и не должно меня удивлять. ― Ты мной управляла!

― Адам, ну прости, ― говорит она. ― Я думала, если ты окажешься здесь, это напомнит тебе…

― Зря старалась! ― Я в замешательстве, зол на Первую за ее манипулирование моей волей. Но, едва произнеся эти слова, понимаю, что сказал неправду. Трюк Первой сработал.

Адреналин бурлит в крови, сердце бьется как сумасшедшее, и чувство всепоглощающей необходимости довести до конца то, что я не закончил несколько месяцев назад, вернулось. Угроза, которую мой народ представляет для Гвардии и всего остального мира, все еще существует.

Могадорцев необходимо остановить.

Отворачиваюсь от Первой, чтобы она не заметила сомнений на моем лице.

Но мы делим один мозг. Скрывать от нее что-либо ― бесполезно.

― Я знаю, что ты тоже это чувствуешь, ― говорит Первая.

Она права, но я задвигаю подальше назойливую мысль, что, оставаясь в Кении, я забиваю на свое предназначение. Только у меня все начало налаживаться! Мне нравится моя жизнь в Кении, нравится приносить пользу. И пока Первая не ткнула меня носом в убийство Ханну, легко было забыть о надвигающейся войне.

Отрицательно качаю головой.

― Первая, здесь я делаю хорошее дело. Помогаю людям.

― Я и не спорю, ― соглашается она. ― Но как насчет действительно важных дел? Ты можешь помочь Гвардии спасти целую планету! Да и вообще, неужели ты всерьез думаешь, что могадорцы пощадят эту дыру, когда их ужасно потрясный план осуществится, а? Неужели до тебя не доходит: все твои труды в этой деревеньке пропадут даром, если ты не присоединишься к битве и не поможешь остановить свой народ?

Ее слова попадают точно в цель, и Первая подходит ближе:

― Адам, ты можешь сделать намного, намного больше.

― Я не герой! ― кричу я, к горлу подкатывает ком. ― Я слабак. Дезертир!

― Адам, ― умоляюще произносит Первая, у нее тоже перехватывает голос. ― Признаю: мне нравится тебя подначивать, и я правда не перевариваю, когда ты умничаешь и все такое. Но таких, как ты ― один на миллион. Нет ― на десять миллионов. Ведь ты единственный могадорец, посмевший открыто не повиноваться вашей власти. Ты даже не представляешь, насколько ты особенный, сколько пользы ты можешь принести!

Больше всего на свете я хочу, чтобы Первая считала меня особенным, видела во мне героя. Мне безумно хочется поверить ее словам. Но я знаю, что она ошибается.

― Ты не права. Кроме тебя, во мне нет ничего особенного. Если б Ану тогда не подсадил тебя мне в мозг, и я не провел в твоих воспоминаниях целых три года… убийцей Ханну, вот кем бы я сейчас был. Наверняка, еще и гордился бы этим.

Первая вздрагивает.

«Так-то лучше», ― думаю я. ― «Похоже, мне удалось донести до нее свои сомнения».

― Это ты ― Гвардеец, а не я. Сила в твоих руках, ― продолжаю я. ― А я всего лишь тощий, хилый экс-могадорец. Кроме как выживать, я ничего не умею. Прости.

Разворачиваюсь и бреду обратно к лагерю.

Первая остается стоять на месте.

Глава 2

Несмотря на выматывающий ночной забег к хижине Ханну, утром я поднимаюсь одновременно с другими рабочими.

― Кого я вижу! Неужто спящая красавица проснулась? ― подшучивает Элсвит.

Так и хочется подколоть его в ответ, назвав «принцем», как иногда делают другие рабочие. Это прозвище Элсвит заработал, когда только приехал сюда. Он привез с собой кучу бесполезного, но дорогущего барахла, среди которого самым нелепым была роскошная блестящая шелковая пижама. Правда открыто над ним никто не насмехается: ведь Элсвит также привез с собой новейшую модель ноутбука с безлимитным спутниковым интернетом и разрешил всем им пользоваться ― так что никому неохота рисковать своим доступом к нему.

Закончив одеваться, замечаю, что Первой нигде не видно. Обычно она встает раньше меня и крутится неподалеку. Наверное, еще не отошла после нашей ссоры в джунглях.

Либо просто исчезла ненадолго. С ней иногда такое бывает. Как-то раз я поинтересовался у нее: «Где ты находишься, когда тебя здесь нет?» Первая бросила на меня неподдающийся расшифровке взгляд и скупо ответила: «Нигде».

Наконец мы с ребятами выходим наружу, чтобы приступить к своим обычным делам, и обнаруживаем, что на улице начинает накрапывать дождик. Для деревни это благо, а вот работы по реконструкции колодца придется отложить до завтра: слишком сложно работать с сырым грунтом. Поэтому, выполнив обязательные дела, мы с Марко и Элсвитом остаемся предоставлены самим себе и садимся кто за чтение, кто за написание писем.

Я прошу у Элсвита разрешения посидеть часик за его компом. Он легко дает добро. Может быть, Элсвит и избалованный принц, но определенно не жадный.

Забираю ноутбук в спальную хижину и пробегаюсь по новостным сайтам. Каждый раз, когда мне выдается возможность посидеть за ноутом Элсвита, я первым делом выискиваю возможные проявления лориенцев и могадорцев. Пусть теперь я и в стороне от битвы, судьба Гвардии мне все равно не безразлична.

Сегодняшний день на новости не богат, поэтому, дважды проверив, что рядом никого нет, открываю программку, которую я сам написал и установил Элсвиту на ноут. Я хакнул систему связи Эшвуд-эстейтс, мой прежний дом, и создал скрытую папку, в которую автоматом копируются все их информационные сообщения и электронная переписка.

Я бы мог соврать, что делаю это ради великих целей, но, по правде, мною движет настолько жалкое желание, что я лучше повешусь, чем стану обсуждать его с Первой: мне просто хочется выяснить, скучает ли по мне моя семья.

Моя семья… Они считают меня мертвым и, как это ни печально признавать, скорее всего, этому рады.

Большую часть своей жизни я провел на Земле в частном поселке Эшвуд-эстейтс, в штате Вирджиния. Чистокровные могадорцы живут там в обычных загородных домах, носят обыкновенную американскую одежду и имеют заурядные американские имена ― в общем, прячутся у всех на виду. Но под гранитными столешницами, гардеробными и псевдо-мраморными полами, простирается скрытый от глаз простых смертных гигантский комплекс с лабораториями и тренировочными помещениями, где чистокровные и моги-искусственники сплоченно трудятся бок о бок, дабы покорить и истребить всю Вселенную.

Предполагалось, что, будучи сыном легендарного могадорского воина Эндракуса Сатэка, я стану достойным солдатом в этой подпольной войне. Так я оказался подопытной свинкой в эксперименте по извлечению памяти первого поверженного лориенца, девочки, известной как Первая. Теоретически я должен был использовать информацию из ее воспоминаний против ее же народа, помочь вычислить и уничтожить ее оставшихся сородичей.

Только эксперимент пошел не по плану: я впал в кому на целых три года. Запертый в воспоминаниях мертвой лориенки, я проживал ее самые счастливые и самые болезненные моменты, словно свои собственные.

В конце концов, я вышел из комы. Но мое отношение к жизни изменилось, я приобрел стойкое отвращением к кровопролитию, проникся рискованным, но острым сочувствием к преследуемым лориенцам, и самое главное ― обзавелся постоянным спутником, призраком Первой.

Одним из первых моих предательств стала ложь насчет результатов эксперимента ― что он якобы провалился, и у меня нет воспоминаний Первой. Я пытался стать прежним, обычным кровожадным могадорцем. Но Первая всегда маячила неподалеку, то просто внутренним голосом, то призраком за плечом, так что было невозможно содействовать моему народу в операциях против лориенцев.

И так, словно ведомый какой-то неумолимой силой, я превратился в предателя, действующего против своих. Я даже попытался спасти третьего, обреченного на смерть, лориенца.

Но, не смотря на мои жалкие попытки, я оказался не способен его спасти. Лориенец все равно погиб, и именно мой отец с радостью оборвал его жизнь прямо у меня на глазах. За предательство Иван столкнул меня на дно оврага, где они с отцом и бросили меня умирать.

* * *

Невзирая на все мои электронные вынюхивания, я так и не смог ни разу засечь никаких переговоров моей семьи. Возможно, это даже к лучшему. Что-то мне подсказывает, что найденное, скорее всего, принесло бы лишь боль.

Само собой вся официальная информация подземной базы могадорцев находится под защитой мощного «файрвола», взломать который мне не под силу, хотя хакнуть узел связи Эшвуд-эстейтс оказалось не так уж сложно. Лазейка в их броне заключена в том, что могадорцы ожидают от своих полного повиновения. Однако мне, как одному из детей-могов, прекрасно известно, что моги-подростки частенько нарушают установленные родителями правила и используют надземную сеть для обсуждения тем, которые им вообще-то обсуждать запрещено.

Не то чтобы они все поголовно были такими уж трепачами. Поэтому написанная мною программка-шпион в основном заполняется нудными имэйлами и переговорами, не имеющими ничего общего с могадорскими тайнами. Правда, во время последней проверки, мне удалось раскодировать историю переписки одного особо болтливого чистокровного могадорца по имени Арсис. Судя по всему, паренька понизили, переведя с боевых тренировок на должность младшего лаборанта. В общем, этот Арсис так жаждет быть в курсе боевых операций, что только и делает, что строчит своему дружку из бывшего подразделения, жалуясь и разбалтывая обо всем происходящем в лаборатории, в надежде, что друг ответит тем же.

Пока что этот друг молчит, но даже так я все равно узнал много полезного о том, что творится под Эшвуд-эстейтс.

Арсис: Скукотааааа! Опять целый день караулил дверь лаб-и док-ра Закоса. Они там суют людей в свои машыны. Может пытают, а может че другое, незнаю ― внутрь хрен зайдеш.

Какую бы симпатию я не испытывал к Арсису, она стирается его скверной речью с кучей ошибок. Даже Иван и то был грамотней, хотя мне казалось хуже уже не бывает.

Дальше в расшифровке обнаруживаю новые детали:

Арсис:…последний еще жив (но по-моему ему хана), он просто подключен к машинам капающимся у них в мозгах. Д-р Закос говорит через пару лет техники улушчат систему и информация из ихних мозгов будет собираться как надо. Короче. Прикинь, меня целую неделю заставляли драить оборудование!

Про доктора Закоса мне раньше слышать не доводилось. Интересно, он случайно не преемник Ану? И есть ли связь между «капанием» в мозгах похищенных людей и технологией, которую испытывали на мне при извлечении памяти Первой? Что, если…

― Чем это ты занимаешься?

Вздрагиваю от неожиданности. Оказывается Первая, свернувшись калачиком, лежит на кровати рядом со мной. Ее улыбка больше напоминает оскал чеширского кота. Как можно беззаботнее сворачиваю окошко программы и закрываю ноутбук.

Улыбка Первой сменяется хмурым взглядом.

― Секретики? Не от меня ли?

― У нас один мозг, ― напоминаю я. ― Даже если б я захотел от тебя что-то скрыть, все равно бы у меня ничего не вышло.

Первая умолкает на секунду, без сомнения анализирует все, что я накопал своей программкой-шпионом.

― Тогда ответь на вопрос, ― говорит Первая.

Поднимаю руки вверх, сдаваясь. Блин!

― Если ты так упорно отказываешься участвовать в войне, нафига тебе вообще что-то вызнавать?

Хороший вопрос, но я его потом как-нибудь обмозгую.

― Простой интерес еще не означает, что я собираюсь бросаться грудью на амбразуру. ― Беру ноут и встаю с кровати. ― Пойду, верну его Элсвиту.

Притормаживаю в дверях и оглядываюсь. На лице Первой печальное, нечитаемое выражение. Единственное, что я там точно вижу ― это ее очередное разочарование во мне.

― Первая, прости, ― говорю я, отворачиваясь к выходу. ― Но мой ответ по-прежнему ― нет.

Глава 3

К середине ночи дождь наконец-то перестал, так что утром, выполнив обязательные дела в лагере, я, Марко и Элсвит отправляемся на джипе в деревню и возобновляем работы над колодцем. Почва раскисла, усложняя и замедляя нашу работу. В результате, я так погрузился в дело, что даже не заметил отсутствия Первой, пока не прошла половина рабочего дня.

Мне не хватает наших обычных разговоров, за которыми работа пролетала незаметно, но в какой-то степени я даже немного рад, что Первой нет поблизости. До сих пор перед глазами стоит ее разочарованное лицо. Пожалуй, мне не помешает краткая передышка от ее осуждения.

Покончив с работой, мы с Элсвитом принимаемся за готовку ужина, сегодня у нас будет пюре из ямса.[1] После ужина сажусь порезаться в карты вместе с другими рабочими в шалаше для отдыха. Около десяти вечера отправляюсь в спальную хижину. Марко уже дрыхнет под одеялом. Тихо раздеваюсь и залезаю в постель, думая лишь о том, куда же подевалась Первая? Исчезать так надолго не в ее стиле.

Осматриваю хижину, надеясь обнаружить Первую, сныкавшуюся в каком-нибудь углу, но ее нигде не видно.

― Первая? ― самым тихим шепотом зову я. ― Ты тут?

Нет ответа.

― Первая, хорош дуться. ― Это уже чуть громче.

― Чувак. ― Голос Марко. ― Дай поспать, а?

Обычно это марковское «чувак», со смешным итальянским акцентом, поднимает мне настроение на весь день. Однако то, что меня застукали за разговором с невидимой подружкой, сводит на нет весь юмор.

― Прости, дружище, ― смущенно говорю я, злясь на Первую за то, что вынудила меня повысить голос.

Я по-прежнему жду, что в любую секунду Первая выскочит из коридора или шкафа и обсмеет меня за то, что я засветился на болтовне с самим собой.

Но она так и не появляется.

Предпринимаю попытку уснуть, ворочаясь с боку на бок. Остальные рабочие один за другим тоже потихоньку укладываются спать. Но ко мне сон не идет.

Исчезновения Первой ― норма, но с тех пор, как я вышел из комы, ни разу не было такого, чтобы в течение дня она хоть раз не появилась. Так или иначе, Первая всегда была рядом.

В конце концов, сдаюсь в попытках уснуть. Сую ноги в сандалии и полуголый шаркаю к выходу из хижины. Снаружи неожиданно холодно, обнимаю себя за плечи для тепла. Вокруг темень, немного света идет лишь от луны да тусклой лампочки у туалета. Глазам требуется минута, чтобы привыкнуть.

Вот тогда я вижу ее ― едва различимую фигуру, скрючившуюся под баобабом в центре лагерного двора.

Медленно подхожу.

― Первая?

Она поднимает голову. Не могу понять, то ли это игра лунного света, то ли еще что-то, но Первая выглядит как-то странно: она как будто светится изнутри, но вместе с тем слишком темная, чтобы можно было разглядеть.

Первая молчит. Замираю на месте.

― Прекрати. Не смешно.

― Ха, ― горько усмехается Первая. ― Полностью с тобой согласна. Ни капельки не смешно. ― Судя по голосу, она плакала. ― Мне не хотелось, чтобы ты меня такой видел, ― выдает она.

Вот теперь мне страшно.

― В смысле «такой»?

Приблизившись, понимаю, о чем речь. Кожа Первой ― нет, она вся целиком ― неестественно молочноватая, почти прозрачная. Я могу видеть сквозь нее.

― Я исчезаю, ― говорит Первая. ― В последнее время у меня все силы уходят лишь на то, чтобы вообще оставаться видимой.

Молчу, боюсь что-либо говорить. А еще страшнее ― слушать, страшно, что еще она может сказать.

Первая поворачивается ко мне и заглядывает прямо в глаза.

― Помнишь, как я говорила, что попадаю в «никуда», когда ухожу от тебя?

― Помню, ― киваю я. ― Я думал, ты просто таинственности напускаешь…

Первая отрицательно качает головой, ее глаза становятся влажными от слез.

― На самом деле, я говорила чистую правду. Я действительно ухожу в никуда. Исчезаю полностью. ― Теперь Первая плачет по-настоящему. ― С каждым днем я все слабее и слабее. Я исчезаю из реальности. Медленно, но верно. Мне еще удается сопротивляться, но все труднее и труднее. Мне кажется, будто я опять умираю.

Первая закрывает глаза и тут же начинает мерцать, то становясь прозрачной, то снова видимой. В эти моменты я вижу сквозь нее кору баобаба.

― Что ж, ― произносит Первая, опять открывая глаза. ― Доктор Ану и не обещал, что это на всю жизнь.

― Первая… ― начинаю я. ― О чем ты? ― спрашиваю я, хотя часть меня ― та часть, которая является Первой ― уже знает ответ.

― Мое существование… мы… это… ― Первая указывает на пространство между нами. ― Адам, ты меня забываешь.

― Невозможно! Первая, я тебя никогда не забуду!

Первая печально улыбается.

― Я знаю, что ты будешь помнить меня всегда. Я не об этом. А о том, что одно дело помнить о моем существовании, и совсем другое ― поддерживать свою жизнь внутри тебя.

Трясу головой и отворачиваюсь ― бред, слышать ничего не хочу.

― Ану связал нас очень давно. Слишком давно, наверное. Я исчезаю. Наша связь, наш способ общения, твоя возможность меня видеть, мое ощущение того, что я жива, хотя я мертва уже несколько лет. Возможно «забываешь» и не самое правильное слово. Но как ты это ни назови, все равно то, что между нами, не планировалось на века. Что бы это ни было, оно разрушается.

Заметив насколько я подавлен, Первая пожимает плечами, делая вид, будто все это в порядке вещей.

― Придется нам с тобой смириться с тем, что мое время подходит к концу.

― Нет, ― говорю я, отказываясь верить.

Но когда я снова поворачиваюсь к Первой, она уже исчезла.

* * *

После бессонной ночи, проведенной в поисках Первой и закончившейся тем, что я вернулся в хижину один, я едва выползаю из кровати. Чищу зубы, одеваюсь, выполняю утренние дела и еду в деревню батрачить под палящим солнцем.

А разве у меня есть выбор? Не просить же мне у Марко отгул. «Слушай, Марко, несколько месяцев назад я вышел из трехлетней комы, в течение которой я жил в воспоминаниях мертвой инопланетянки, и с тех пор она мой постоянный спутник. Но сейчас она умирает, на этот раз окончательно… Сможешь сегодня подменить меня на колодце?» Подозреваю, это вряд ли прокатит. Поэтому, стиснув зубы, я продолжаю работать.

Сегодня Первая выглядит более цельной, чем вчера. Я видел ее мимолетом, правда сразу после подъема и издалека. Зато, вернувшись из деревни, застаю ее сидящей возле вчерашнего дерева.

― Нет-нет, ― заявляет Первая, когда я подхожу к ней. ― Только без этих щенячьих глаз, пожалуйста.

― Первая… ― начинаю я.

― Я в порядке, ― перебивает она. ― Просто вчера был хреновый день. Будь спок, еще несколько недель у меня есть.

Не могу ничего вымолвить, сердце болит от горя.

― Кстати, тебе пора стряпать ужин.

Мне послышалось? Ужин? Да кому сдался этот ужин, когда время с ней почти на исходе?

― Думаю, тебе лучше пойти, а то Элсвит уже косо поглядывает на твою болтовню с деревом. ― Первая ржет, прогоняя меня рукой. ― Топай давай.

Отправляюсь в сторону кухни. Во время готовки Элсвит травит байки о своих злоключениях времен богатенького детства, то есть еще до того, как он одумался и посвятил себя помощи близким. Обычно истории Элсвита меня развлекают, но сейчас мысли то и дело возвращаются к сидящей под деревом Первой.

Лагерь, деревня… последние несколько месяцев это место было моим убежищем, так легко представить здесь мое счастливое будущее. Но бросив взгляд через лагерь, я вижу утомленно привалившуюся к баобабу мерцающую Первую, и задаюсь вопросом: как она сама относится к этому месту?

Пока далеко отсюда ее народ сражается за выживание, она вынужденно проводит свои последние часы здесь лишь из-за того, что я нашел себе тут теплое, безопасное местечко.

«Для Первой это место не дом», ― понимаю я. ― «А могила».

Глава 4

Реактивный самолет рокочет, пролетая где-то над Атлантикой. Откинувшись на спинку кресла, разглядываю свой паспорт. Там значится: АДАМ САТТОН. На фотке я широко улыбаюсь; выбитый во время драки с Иваном зуб темнеет небольшой щелью. Глядя на улыбающееся лицо Адама Саттона, вряд ли кто-то заподозрит, как мне на самом деле страшно, на какой безумный риск я отважился.

Элсвит сидит рядом и с воткнутыми наушниками смотрит на своем планшете какой-то свеженький блокбастер, дрыгая при этом коленками. Это дрыганье жутко раздражает, но я не в том положении, чтобы жаловаться: Элсвит и так оказал мне неоценимую помощь.

Мне даже не пришлось сочинять громоздкую ложь. Я просто рассказал ему, что у меня в семье возникли проблемы, и мне надо срочно попасть в Штаты. Элсвит ответил, что больше ему ничего объяснять не нужно, и отвез меня в Американское посольство в Найроби, заплатил за оформление моего нового паспорта и договорился, чтобы я мог лететь вместе с ним в частном самолете его отца, который уже был заказан для доставки Элсвита в Северную Калифорнию по поводу отцовского дня рождения.

Если б я уже не являлся гражданином США, ничего из этого бы не получилось. Но к счастью мой отец, «Эндрю Саттон», так и не заявил о моей пропаже. Любопытно, зафиксировали ли в могадорском штабе перевыпуск моего паспорта? Хотя без разницы. Когда я заявлюсь в Эшвуд-эстейтс, меня либо убьют, либо нет. Даже если они заранее будут знать о моем приезде, ничего не изменится.

Мы дважды приземлялись на дозаправку, последний раз в Лондоне. А сейчас снова в воздухе, следующий пункт ― Вирджиния, там наши пути с Элсвитом разойдутся. После этого от встречи с семьей меня будет отделять лишь дорога на такси до Эшвуда.

Вжимаюсь в кресло, с ужасом ожидая приземления.

― Страшно, да? ― Поворачиваюсь и вижу в соседнем кресле Первую. Она отсутствовала большую часть нашего двадцатичасового перелета, запертая в своем персональном аду. ― Даже не представляю, каково тебе.

«Угу», ― отвечаю я мысленно. Пояснения не требуются: Первая и так в курсе всех моих мыслей.

Мне предстоит встреча с семьей, я увижу их впервые за много месяцев. Я готовлюсь к тому, что меня встретят, как предателя. Не исключено, что меня казнят за измену: убьют прямо на месте или пайкену скормят. У могадорцев нет четкого протокола или традиций насчет того, как поступать с предателями; расхождение во взглядах в их рядах редкость, если не больше.

Моя единственная надежда ― убедить Генерала, что живой я ему полезней, чем мертвый.

― Ты вовсе не обязан туда идти, ― выглядя виноватой, взволнованно говорит Первая. ― Это опасно. Когда я говорила о том, что ты можешь помочь, я не это имела в виду…

«Нет, это именно то, что нам нужно», ― говорю я с уверенностью, которой сам не ощущаю. Все равно у меня нет выбора ― я не могу потерять Первую.

― Нам не обязательно ехать в Эшвуд сразу по приземлении. Мы можем отправиться искать других лориенцев…

«К черту других», ― перебиваю я. Пускай у меня нет четкого плана, но я понимаю, что мой единственный шанс спасти и оставить возле себя Первую заключен где-то в лабораториях под Эшвуд-эстейтс. Ради других я бы на это не пошел.

― Я знаю, ― говорит Первая. ― Ты хочешь меня спасти, найти способ не дать мне исчезнуть. Ты считаешь, что если вернешься, то возможно сможешь каким-то образом попасть в лаборатории. И возможно мое тело все еще там, и тебе, возможно, удастся еще раз запустить машину Ану, восстановить меня, выиграть мне еще пару лет. ― Первая прикусывает губу, переживая из-за риска, на который я иду. ― Не слишком ли много «возможно», чтобы рисковать собственной жизнью?

Она абсолютно права. Но у меня нет выбора: без Первой ― я ноль. Так что, даже если вероятность удачного исхода составляет лишь 1 %, оно того стоит.

* * *

В такси, по дороге в Эшвуд-эстейтс, от страх сжимает желудок и рвется наружу. Мы уже близко, примерно еще минут десять езды.

Девять минут. Восемь минут.

Желчь подскакивает к горлу. Прошу водителя остановиться и, вывалившись на обочину, оставляю на траве то немногое, что съел перед отлетом из Кении.

Сажусь в машину не сразу. Хочу подышать свежим воздухом, посмотреть на простирающиеся вдаль поля. Понимаю, что сейчас ― мой последний шанс повернуть обратно.

Тем не менее, вытираю рот и возвращаюсь в такси, испытывая облегчение, что Первая не видела меня в таком состоянии.

― Парень, ты в норме? ― спрашивает таксист.

― Все ок, ― киваю я.

Водила лишь качает головой и выруливает обратно на дорогу.

Шесть минут. Пять минут.

Проезжаем окрестности Эшвуд-эстейтс. Усеянные забегаловками улицы сменяются поселками среднего класса, затем следуют элитные коттеджные поселки, неотличимые от Эшвудского. Идеальное место для укрытия.

С воздуха ― мы лишь очередной загородный поселок: никому и в голову не придет, что в безлико-стильных особняках живет чуждая культура, вынашивающая под землей планы завоевания мира. За годы жизни в Эшвуде мы ни разу не попали под подозрение правительства или местной полиции.

Когда на горизонте показываются внушительные ворота Эшвуд-эстейтс, я с мрачным восхищением отмечаю, что как ни странно, мощные стены оказались самым эффективным способом отвести подозрения в пригородной Америке.

Прошу водителя высадить меня на противоположной стороне улицы и отдаю ему последние деньги, которые Элсвит по доброте душевной одолжил мне на дорогу до дома.

Направляюсь к панели внутренней связи у главных ворот, радуясь, что опустошил желудок на шоссе: если б меня не вырвало тогда, это произошло бы сейчас.

Стесняться смысла нет. Встаю прямо напротив камеры безопасности и жму на кнопку вызова моего дома. Смотрю четко в глазок камеры. Каждый дом имеет с ней прямую связь. Меня опознают сразу же.

― Адамус? ― Это мама. На полуслове ее голос срывается, и от этого звука мои ноги едва не подкашиваются.

Я знаю ― она монстр. Все, чего она желает ― это геноцид лориенской расы и господство над Землей. Но звук ее голоса, как удар под дых. Я скучал по ней. Гораздо сильнее, чем думал.

― Мам, ― говорю я, стараясь, чтоб мой голос не дрогнул.

Но связь уже отключилась.

Наверное, мать вызывает охрану. Оповещает Генерала. Пара минут и меня либо растянут на дыбе, либо бросят в загон для кормления пайкенов…

― Адамус?!

Снова мамин голос, но уже не из домофона.

Обхожу панель связи и сквозь ворота в отдалении вижу, как мама бежит от нашего дома на холме. На ней сарафан, она наряжается в него, когда что-нибудь печет. Мама бежит босиком. Бежит ко мне.

В ярости? Негодовании? Напрягаюсь в ожидании.

― Адам! ― кричит мама, приближаясь все ближе и ближе, ее босые ступни шлепают по асфальту. Не успеваю я ничего понять, как она распахивает калитку для пешеходов и, заключив меня в объятия, с рыданиями прижимает к себе.

― Мой милый мальчик, мой погибший герой… ты жив!

Я в тихом шоке. Мама встречает меня не со злобой. А с любовью.

Глава 5

Я сижу на диване в нашей гостиной и потягиваю лимонад, который принесла мне мама. Она трещит без умолку, и я благоразумно ее не перебиваю: мне необходимо прощупать почву, выяснить, что тут произошло без меня, прежде чем излагать свою историю.

― А ведь я им не поверила, ― говорит мама, сидя рядом и положив руку мне на колено. ― Просто не могла поверить и все.

Отхлебываю еще лимонада, тяну время. Не поверила им насчет чего?

― Они все мне рассказали, и умом я понимала, что все это правда, но все равно не верила… я была уверена, что на самом деле ты не умер.

Ааа. Вот она о чем.

― Я всегда знала, что ты не создан для открытых сражений. Я тысячу раз говорила твоему отцу, что тебе больше подходит роль тактика, но он ни за что не хотел нарушать обычаи и настоял на том, что мы будем относиться к боевым и стратегическим навыкам одинаково. На войне должны сражаться все. Но когда он сообщил мне, что тебя убили, что эти мерзкие лориенцы сбросили тебя с крутого обрыва… я поняла, что сбылись мои худшие опасения.

Голова кругом. Вообще-то, в овраг меня скинул мой сводный брат, причем под одобрительным взглядом моего отца. Никакие лориенцы меня не убивали, наоборот, я принял их сторону.

― Они сказали, что повсюду тебя искали…

Ложь. Они бросили меня подыхать.

―… что они были убиты горем не меньше меня…

Ложь, ложь, ложь.

― Но им так и не удалось отыскать твое тело, и у меня появилась надежда. Сердце подсказывало, что ты выжил.

Мама снова меня обнимает. И мне требуются все мои силы, чтобы принять ее объятия, не выдав при этом бурлящие во мне чувства. Я-то ожидал, что по возвращении домой буду встречен могадорской расстрельной командой, а вместо этого меня принимают, как павшего солдата.

― Нет… ― Его голос. Мы с мамой синхронно оборачиваемся ― в дверях, с разинутым от шока ртом, застыв, стоит отец.

― Он вернулся! ― радостно восклицает мама. ― Наш мальчик жив!

Ни разу в жизни не видел Генерала, потерявшего дар речи. Но, тем не менее, вот он ― слишком ошеломлен, чтобы вымолвить хоть слово.

В тот же миг на меня сходит озарение. Отец обманул маму. И всех могадорцев тоже. Защищал ли он так свое самолюбие или боялся запятнать свой генеральский авторитет, или и то и другое вместе?.. В общем, он состряпал для меня почетную кончину. Так что никто, кроме отца (и Ивана, где-бы он ни был) не знает, что я восстал против могадорского дела.

У меня считанные секунды на то, чтобы интерпретировать ошеломленное молчание отца в свою пользу и сыграть на этом.

Вскакиваю с дивана и обнимаю его.

― Отец, я жив. ― Ощущаю, как всё его шести с половиной футовое (195 см) тело деревенеет от отвращения, но как ни в чем не бывало продолжаю свою игру. ― Я вернулся.

* * *

Рассказываю им историю своего возвращения в Эшвуд. Как меня вымыло на берег со дна оврага, как меня спасли местные, как я восстанавливался в лагере гуманитарной помощи. Незначительно искажаю правду, описывая моих друзей-людей наивными дурачками, вру, что намеренно манипулировал добротой Элсвита, дабы добраться сюда. Короче, изображаю себя верноподданным могадорцем, которым более не являюсь… но в целом, эта версия, весьма близка к правде. И я знаю: это именно то, что им нужно услышать.

― Я должен был вернуться, чтобы вас увидеть, ― говорю я под занавес. ― И продолжить служение делу.

Заставляю себя смотреть отцу прямо в глаза. Мне стоит огромных усилий не уклоняться от его взгляда, как и отцу требуется вся его воля, чтобы не перемахнуть через журнальный столик и не удавить меня прямо на месте.

С кухни доносится звонок таймера духовки. Извинившись, мама встает и, бормоча что-то насчет моего героического и отважного спасения, уходит на кухню проверить, что там сготовилось.

― Так что… ― обращаюсь к отцу, ожидая его реакции.

Без слов он бросается ко мне, сгребает в кулак футболку и поднимает меня в воздух. Я болтаюсь в его крепкой хватке в нескольких дюймах от пола.

Его лицо с каждой секундой багровеет от злости.

― Объясни-ка, почему я не должен сломать тебе шею прямо сейчас?

― Ты же не хочешь, чтобы правда выплыла наружу и все узнали, как я тебя подвел, иначе бы не стал всем врать. ― Перекрученный ворот футболки начинает пережимать кислород. Но я заставляю себя говорить: ― Как ты уговорил Ивана сохранить твой секрет?

Отец игнорирует мой вопрос.

― Ты жестоко ошибаешься, если думаешь, будто, используя это против меня, сможешь как-то себя обезопасишь. Если я тебя сейчас убью, единственный, кому мне придется рассказать правду ― это твоя мать. ― Генерал яростно меня встряхивает. ― Ей придется это принять. У нее нет выбора.

Сердце уходит в пятки: отец не шутит. Он может меня убить. Хочет убить.

Быстро меняю тактику, надеясь, что еще не все потеряно.

― Генерал, простите меня. ― Выпустив на волю царящий внутри меня смертельный ужас, выдавливаю из себя якобы слезы раскаяния. ― Мне очень, очень жаль.

Генерал взирает на меня с удвоенным презрением: вид лебезящего о спасении своей шкуры сына вероятно так же противен ему, как и мое восстание против своих. Моя новая тактика не менее рискованна, чем предыдущая ― отец так же легко может убить меня из чувства омерзения, как и из-за гнева.

Но я продолжаю дальше. Отступать уже поздно.

― Я обманул твои ожидания, подвел свой народ. Я трус. Я не способен на убийство. На поле боя… я не выношу кровопролития.

Отец разжимает кулак с зажатой футболкой, и я падаю на пол.

― Я знал, что возвращаться опасно. Что меня могут заслуженно казнить как предателя. Но я решил, что дело того стоит.

― Почему?

― Потому что… ― Делаю паузу для драматизма и заодно с трудом поднимаюсь на ноги. ― Я надеялся, ты дашь мне шанс загладить вину.

― И каким же образом?

Поправляю футболку и выдаю отцу максимально невозмутимый взгляд.

― Я понимаю, что воином мне быть не дано. Я не такой, как Иван.

На это мой отец издевательски фыркает.

― Сын, ты и близко не достоин сравнивать себя с Иваником.

― Зато я лучше него разбираюсь в тактике. Только благодаря мне Иван прошел начальный курс, я делал за него все задания, от и до.

Однако Генерал уже на меня даже не смотрит: его взгляд устремлен в сторону кухни. Без сомнений готовится к объяснениям с моей матерью, после того, как убьет меня. Вижу, что он от меня ускользает. И все же упрямо продолжаю гнуть свое, стараясь не выказать отчаяния.

― Я первым нашел Вторую. Тогда в Лондоне я опередил целую команду твоих поисковиков, они только место засекали, а я уже был там. И Третьего в Кении я нашел раньше Ивана. Может, мне и не хватило силы воли их убить, но я был первым, кто их обнаружил. Я мог бы быть твоим лучшим сыщиком, если бы ты только дал мне шанс…

Отец снова кидается на меня, хватая на этот раз за горло. Не могу дышать.

«Вот и все», ― проносится мысль. ― «Это конец».

― Неделя, ― цедит он. ― Я даю тебе одну неделю, чтобы ты доказал мне свою полезность.

И отпускает меня.

― Если не сотворишь за этот срок чудо… ― Генерал умолкает на полуслове. И по его виду ясно, что он ожидает от меня завершения фразы.

― То ты меня убьешь.

Холодный взгляд отца говорит о том, что я угадал.

Киваю, принимая его условия.

Глава 6

Я в своей старой комнате, лежу на своей старой постели и пялюсь в стену. Было неожиданно обнаружить здесь все абсолютно нетронутым, хотя с учетом моей якобы «кончины», я скорее ожидал увидеть голые стены. Наверное, мама отвоевала комнату у Генерала.

Пытаюсь устроиться поудобнее. После нескольких месяцев спанья на лысых лагерных койках мой дорогостоящий ортопедический матрас должен бы ощущаться невероятно воздушным и мягким. Однако он больше похож на кровать из гвоздей.

После натянутого обеда, в течение которого мы с отцом оба притворно радовались моему возвращению, я оказался в своей комнате один и наконец-то смог немного расслабиться и стереть с лица фальшивую улыбку. Я выжат как лимон и напуган. Пусть мне удалось отсрочить казнь на три испытательные, дарованные Генералом, недели, это не гарантирует мне попадания в лаборатории. Но если вдруг мне все же повезет, все равно нет гарантии, что я найду способ восстановить Первую, оградить ее от страха неминуемого исчезновения. И даже если мне удастся ее спасти, у меня нет плана, как спасти себя самого, как сбежать отсюда, когда все будет кончено.

Нужно это продумать, потому как в данный момент смерть отнюдь не кажется мне наихудшим сценарием. Куда более ужасной участью мне представляется прохождение отцовского испытания, добыча «позволения» вновь жить в этом месте, и как следствие ― необходимость какое-то время притворяться верноподданным могадорцем.

― Да уж… тяжкое было зрелище. ― Первая появляется около двери.

Вздыхаю, радуясь ее компании.

― Не знал, что ты там была.

Она неторопливо подходит и садится в ногах кровати.

― Я старалась держаться позади и не попадать в твое поле зрения. Решила, что тебя лучше не отвлекать. ― Первая смотрит на меня с теплотой. ― Представление века, скажи?

― Не то слово…

Первая выглядит виноватой, переживает за мою безопасность.

― Ты уверен, что я того стою?

У меня получается изобразить уверенную улыбку.

― На все сто.

Вдруг дверь распахивается и в спальню влетает моя сестра, Келли.

От удивления вскакиваю с кровати.

― Значит, ты вернулся, ― говорит она без восторга, окидывая меня оценивающим взглядом.

― Ну да, ― отвечаю я. Даже не знаю, следует ли мне кинуться и заключить ее в объятья?

Решаю повременить и посмотреть, как она себя поведет.

― Что ж, полагаю, это здорово. ― Сестра нерешительно теребит ручку двери.

― А чего ты ужин пропустила?

Как раз за ним отец поведал, что Ивана продвинули по службе, переведя куда-то на Юго-Запад ― от этой новости я испытал такое облегчение, что пришлось прикрыть губы рукой, иначе Генерал мог заметить, насколько я рад ― а вот почему отсутствует Келли мне никто не объяснил.

― Задержалась. Я сейчас после школы хожу на занятия в Питомник. ― Питомником здесь некоторые из нас называют загоны для пайкенов в подземном комплексе. Пайкенов выводят в нижних лабораториях и натаскивают для сражений. ― Как сдам выпускные, пойду на дрессировщика. Мне сказали: у меня талант.

― Ого, ― отвечаю я. ― Круто.

Не верится, что я несу такую чушь, да еще так неуверенно. Вернуться в Эшвуд, в это осиное гнездо, и испугаться собственной младшей сестренки. Жалкое чувство.

― Короче, ― заявляет она. ― Я что сказать хотела. Поздравляю со спасением-возвращением и все такое. Но, знаешь, ты и со своей смертью устроил мне конкретные напряги. А теперь еще приходится друзьям объяснять, почему братец-неудачник вернулся. В общем, ты мне всю жизнь так испоганишь.

Я потрясен ее бессердечием, хотя оно мне понятно. Для могадорцев, в отличие от большинства людских культур, смерть в бою ― бесславный конец. Так что поражение в битве и выживание почти ничем не лучше предательства. Мамину радость от моего спасения сестра не разделит… как и все остальные в Эшвуде.

― Я это к тому говорю, чтоб ты не обижался, если я тебя при других игнорить буду, окей?

― Я понял, ― отвечаю я.

― Отлично, ― говорит сестра.

И уходит, не пожелав спокойной ночи, не говоря уже об объятьях.

Бросаю на Первую унылый взгляд.

Быстро стерев с лица выражение жалости, она выдает одну из своих коронных, наиболее язвительных улыбочек.

― Добро пожаловать домой, Адамус, ― говорит она.

Глава 7

Следующим утром за мной заходит парень чуть помладше меня по имени Серкова. По словам Генерала, он перспективный молодой инспектор из службы слежения. Отец поручил ему ввести меня в курс дела и обеспечить работой.

Мы вместе заходим в лифт, ведущий к подземному комплексу. Серкова окидывает меня косым взглядом.

― Говорят, ты облажался в Кении.

― Угу, ― неохотно признаю я, прикидываясь смущенным.

― А теперь метишь в инспекторы?

― Вот именно, ― отвечаю я.

Парень фыркает. У Серковы типичное лицо чистокровного могадорца, только нос какой-то мясистый и похож на свиной пятак, от фырканья становящийся еще более мерзким.

― Не знал, что у нас принято давать проигравшим солдатам второй шанс. ― Серкова снова недобро на меня косится. ― Но, наверное, сын Генерала ― исключение.

Двери лифта разъезжаются, и мы устремляемся к центру подземного комплекса ― главному Узлу. Сводчатый потолок и шаровидные флуоресцентные светильники делают его похожим на громадный ― и грандиозно уродливый ― атриум.

Чистокровные и искусственники движутся во всех направлениях, появляясь и исчезая в различных туннелях, исходящих от главного Узла. Мое появление не остается незамеченным: чистокровные демонстративно отворачиваются, а искусственники кривят губы с откровенным презрением. Что ж, слухи распространяются быстро ― даже здесь.

Наш путь лежит к северо-западному туннелю, по дороге мы минуем юго- и северо-восточные проходы. Прежде меня никогда не допускали к туннелям Узла, не считая генеральской комнаты для совещаний. Хотя всем и так известно, что одна часть туннелей ведет к центру военной подготовки, а другая ― к оружейным складам и жилым отсекам искусственников. Наконец мы сворачиваем в третий по счету туннель, ведущий к научно-исследовательским лабораториям и помещениям службы слежения.

Стараюсь не отставать от Серковы. Не нужно быть гением, чтобы заметить неприязнь этого парня и его недовольство ролью моей няньки.

― Чего ты на меня взъелся? ― Я действительно хочу знать: как же быстро я отвык от могадорского мировоззрения. ― Ну дали мне второй шанс. Тебе-то что с того?

Серкова резко оборачивается, всем видом излучая презрение.

― Думаешь, я не натерпелся от могов-бойцов из-за своей должности инспектора? Они и так зовут нас технодротами. А теперь нам еще навязали законченного лузера, проигравшего бой. Так что теперь у них будет полное право обзывать поисковиков слабаками. И все благодаря тебе.

Зашибись.

В конце концов, парень приводит меня в центр слежения ― здоровенное помещение, освещением которому служат лишь включенные экраны двадцати с лишним компьютерных мониторов, расставленных вдоль стен. Пока Серкова ведет меня к моему месту, ни один служащий не отрывает взгляда от экрана. Вспоминая наезд Серковы, можно не гадать о причинах такой реакции.

Серкова объясняет мне суть работы, затем садится за соседнюю панель.

― Удачи, Адамус, ― говорит он с явным сарказмом и принимается за работу.

Отворачиваюсь к своему монитору.

По экрану непрерывным потоком бегут разноцветные текстовые ссылки. Круглыми сутками главный компьютер базы обрабатывает информацию со спутникового и кабельного ТВ, радио-передач, обшаривает весь до последнего байта интернет. Само собой до наших экранов доходит не все, часть информации заранее автоматически отбраковывается: большинство развлекательных программ отсеивается еще в самом начале, так же как и подавляющее большинство статей и новостей, посвященных США или общемировой политике. Зато почти все оставшееся ― прогнозы погоды, репортажи о стихийных бедствиях, полицейские сводки ― превращается на наших мониторах в настоящий гейзер гиперссылок.

Наша работа состоит в тщательной проверке этих ссылок и их сортировке. Данные, точно никак не связанные с могадорским делом, отправляются в папку «Ненужное», а материалы, представляющие потенциальный интерес ― в папку «На проверку», где они будут непосредственно оценены ведущим инспектором, прежде чем их отклонят или отправят дальше по цепочке до высшего командования. В наши задачи также входит присвоение материалу, отправляемому в папку «На проверку», тэгов и оценок, основанных на нашем субъективном суждении об их вероятной важности: «ВВ» ― возможно важно, «ОВ» ― очень важно и «ЭВ» ― экстра важно. Данные, которым мы присваиваем отметку «ЭВ», сразу же направляются для немедленного рассмотрения ведущему инспектору и небольшой группе аналитиков при высшем командовании.

В итоге, если высшее командование убеждается, что новые данные являются подлинным свидетельством деятельности Гвардии, по месту высылаются разведывательные группы.

Все трое уничтоженных членов Гвардии были обнаружены при некоторой доле участия поисковиков. Но реально, даже при всей нашей важности, мы просто роботы у станка. Все самое захватывающее, типа разведки и сражений, находится вне нашей компетенции.

Но и сказать, что у нас легкая работа, тоже нельзя. После нескольких минут продирания сквозь бесконечный поток обновляющихся сообщений, я резко заскучал по Кении с ее ясным и безыскусным физическим трудом. Из-за постоянных перескоков с одного сайта на другой (от репортажа о рождении пятерняшек в городке Уиннетка штата Иллинойс, к зернистому видео с мобилы о повстанцах в Сирии) без вникания в то, что я читаю или смотрю, уже через каких-то двадцать минут немигающего глядения в экран, мне кажется еще немного, и у меня из глаз потечет кровь.

Дальше только хуже.

В конце первого рабочего часа в правом верхнем углу экрана выскакивает окошко и раздается электронный звон колокольчика. Сердце ухает куда-то вниз.

― Ах, да, ― говорит Серкова, умудряясь послать мне самодовольную улыбку, не отрываясь от монитора. ― Совсем забыл предупредить. Каждый час у нас подсчитывается рейтинг.

Оказывается, наши персональные результаты пересчитываются в конце каждого часа и транслируются на все терминалы. Результат состоит из количества файлов, отправленных в «Ненужное», в «На проверку» и плюс предварительный процент точности, высчитанный главным компьютером.

А вот и я ― в самом низу, последний в списке: 27 ― отклонено, 6 ― на проверку, % точности ― 71. Серкова оказывается на втором месте с целыми 82-мя отклоненными, 13-ю ― на проверку и 91 %-ом точности. Выходит, мне нужно очень, очень ускориться.

― Ты именно это отцу обещал? ― поддевает Серкова.

Я слишком занят, чтобы отвечать. Мне необходимо повысить рейтинг, а работоспособность Серковы одновременно и бесит, и подстегивает.

― Что-то типа того, какой ты отпадный сыщик, насколько ты лучше нас в слежке?

Ррр! Мало того, что Генерал взвалил на меня невыполнимое задание, провал которого приведет к моей смерти, так он еще настроил против меня моих новых коллег, пересказав им мои слова о том, что я превосхожу его поисковиков в умении выслеживать.

Не собираюсь отвечать: времени жалко.

Возвращаюсь к работе, преодолевая царящее в душе смятение. Одной из причин, почему я манипулировал Генералом, чтобы он отправил меня в службу слежения, было то, что я рассчитывал получить свободное время и возможность хакнуть со своего рабочего места сервер соседних лабораторий ― покопаться в результатах исследований доктора Закоса. Ибо я уверен: единственная надежда Первой находится именно в этих файлах. Однако если я сейчас же не улучшу свой рейтинг, отец будет вправе разорвать нашу договоренность, и меня убьют прежде, чем мне вообще выпадет шанс помочь Первой.

Нужно повысить рейтинг.

Пробую работать быстрее. Мой метод заключается в том, чтобы вообще не задумываться над информацией. Я просто позволяю своему сознанию скользить по тексту и видео, и принимаю решение без раздумий и причин. По сути, таким образом, я просто признаю, что я лишь один из винтиков в этой «прочесывательной» машине.

В какой-то момент, наконец-то, чувствую, что вошел в колею. И к исходу следующего часа мой рейтинг поднимается на две позиции. Еще через час я уже тринадцатый из двадцати.

― Повезло, ― недовольно сопит Серкова.

Смеряю его взглядом. Головой понимаю, что я здесь вовсе не для того, чтобы выяснять отношения с этим упырем, но ничего не могу с собой поделать: кулаки чешутся сбить с него спесь. Ближе к концу рабочей смены добираюсь до одиннадцатого места в рейтинге.

А значит, полагаю, я заработал себе достаточно баллов, чтобы посвятить пять минут разведке. Быстро сворачиваю окно с гиперссылками и пытаюсь получить доступ к главному серверу базы.

Только вот вести поиски под тиканье часов над головой практически нереально. Веду поиск по ключевым фразам типа «перенос памяти», «доктор Ану» и «доктор Закос», но все они приводят меня к заблокированным зонам сервера, а взламывать их мне некогда. Пробую сузить параметры поиска. Вспоминаю слова Арсиса о подопытных людях в лаборатории и забиваю в поиск «пленные люди». Однако вместо информации по теме исследований Ану и Закоса запрос выдает мне какой-то внутренний приказ по базе о новых инструкциях в отношении пленных людей. Приказ гласит: «При задержании людей, подозреваемых в соучастии и оказании помощи Гвардии, впредь доставлять их для заключения на правительственную базу в Далс, Нью-Мексико, США».

Правительственная база? С чего бы правительству США иметь какие-либо дела с могадорцами?

Потом провентилирую этот вопрос. Это интересная ― и из ряда вон ― интригующая новость, но в данный момент она ничем не поможет мне спасти Первую. Не успеваю я запустить новый запрос, как мои пять минут истекают.

Возвращаюсь к работе. Как и следовало ожидать, эта мини-диверсия выходит мне боком ― мой почасовой рейтинг падает. С сожалением понимаю, что сегодня больше не смогу позволить себе «самостоятельных изысканий».

* * *

Рабочий день заканчивается в семь вечера. Нас заменяет ночная смена, а в семь утра снова придем мы. У меня все тело ломит от многочасового сидения в одной и той же позе, а в глаза, будто песка сыпанули. За день я добрался до середины рейтинга, заняв одиннадцатое место.

― Не дурно, ― признает Серкова, поднимаясь со стула. ― Но вряд ли дотягивает до обещанного Генералу.

Он прав. То, что я достиг середины группы из двадцати, едва ли характеризует меня, как гиганта информационной разведки. Остается лишь надеяться, что подобный результат позволит мне прожить еще один день.

В одиночестве бреду по туннелю обратно к Узлу.

Я до того устал, что даже мыслей нет повынюхивать и пошнырять по другим туннелям: все равно мой обман наверняка раскрылся.

― Арсис! Придурок ты этакий!

Арсис?! Это же тот дурачок, что ходит помощником у лаборантов. Осуществление моих тайных планов было последним, на что я рассчитывал, пока не услышал это имя.

― Простите, доктор.

Сворачиваю за угол и вижу распахнутые двери одной из лабораторий. Внутри все сияет больничной белизной, а крайне высокий и тощий ученый отчитывает вжавшегося в стену паренька в форме охранника, гневно тыкая в него указательным пальцем.

― Эти образцы следовало заморозить при сверхнизких температурах. А ты сунул их в обычную морозилку!

― Прошу прощения, сэр. ― Парень такой покорный и раболепный, ну ничего общего с тем вечно недовольным угрюмым сопляком, которого я себе представлял, исходя из его переписки.

Ученый дает строгие указания:

― Возьми повторные образцы из оставшихся культур, только на этот раз сделай все правильно. Кажется, ты просил доверять тебе более ответственную работу, вот и докажи, что ты этого заслуживаешь.

― Хорошо, доктор. ― Арсис суетливо бросается все переделывать.

Жадно разглядываю внушительную лабораторию доктора Закоса. Именно этот ученый вероятно способен спасти моего единственного друга.

Тут док перехватывает мой взгляд.

Блин!

Закос пристально смотрит на меня. Либо я сейчас разворачиваюсь и ухожу, либо быстро что-нибудь придумываю.

― Доктор Закос? ― спрашиваю я, решив импровизировать.

― Да? ― Вид у него озадаченный.

Преодолеваю разделяющее нас расстояние и захожу в лабораторию.

― Я Адамус Сатэк. Сын Генерала Сатэка.

Док тут же настораживается.

― Я хотел с вами встретиться, ― выдаю я, ― мой отец очень высоко отзывался о вашей работе.

Уловка срабатывает: Закос аж светится от гордости. Даже могадорцам не чуждо тщеславие. Грех не воспользоваться подобной слабостью.

― Я рад, что Генерал доволен, ― говорит док, безотчетно слегка кивая головой.

― Кстати, я как-то участвовал в эксперименте вашего предшественника, ― продолжаю я. ― По тем исследованиям, которые он проводил над первым поверженным членом Гвардии… передача памяти…

― Ах, это… да-да. ― Закос качает головой. ― Разработки доктора Ану тогда потерпели полный крах. Однако могу заверить, с тех пор, как я занялся этой проблемой, технология передачи памяти была значительно улучшена ― если б мне только удалось заполучить разрешение на испытания и проверить все это на практике…

Я в замешательстве. Закос продолжает вещать, поглядывая на меня со всевозрастающим интересом. А я изо всех сил стараюсь удержать на лице нейтральное выражение.

― Значит, по-вашему, сейчас передачу можно провести более удачно?

Закос кивает.

― Такова моя теория.

― Но разве это возможно? Мне казалось, передача возможна лишь в кратчайшие сроки с момента смерти объекта.

Игнорируя мой вопрос, ученый с любопытством вскидывает голову:

― А где вы находились после эксперимента?

― В Африке, ― говорю я, не желая вдаваться в подробности моих злоключений до возвращения к могадорцам. Но, похоже, Закоса вполне устраивает и такой ответ.

― И вас не беспокоили какие-либо… побочные эффекты, после того, как вы подверглись данной процедуре?

Так и хочется съязвить: «Только та малюсенькая кома». Но я прикусываю язык.

― Ничего нового, кроме того, что вы и так уже знаете.

Судя по всему, у дока в голове закрутились шестеренки ― он оценивающе осматривает меня с головы до пят.

― А что… это вариант… ― бормочет он себе под нос, обращаясь больше к самому себе. ― Нейронные проводящие пути Гвардейки слишком долго бездействовали, чтобы пытаться повторно передать память новому испытуемому. Однако в случае с изначальным субъектом… еще и участвовавшем в первоначальном эксперименте…

Вопросы вырываются у меня против воли:

― Вы о чем? Какая Гвардейка? Неужели та самая?

Закос лишь ухмыляется и со значительным видом подходит к лабораторной стене, покрытой примерно десятью матово-белыми квадратными плитами. Приложив ладонь к небольшой стальной панели у стены, док изящно выполняет на ее поверхности комбинацию каких-то жестов. Раздается резкий свист гидравлического механизма, и одна из плит, подобно ящику, выдвигается из стены, выпуская клубы криогенного пара.

Напоминает хранилище в морге.

Закос с гордостью взирает на то, что лежит там.

― Вот, взгляни, ― предлагает он.

Прохожу вглубь лаборатории, заглядываю через край плиты…

― Превосходно сохранилось.

Глазам своим не верю. Она даже мертвой не выглядит: скорее спящей.

Мой лучший и единственный друг.

Первая.

Глава 8

Первая полночи не дает мне уснуть, засыпая вопросами, на которые у меня нет ответов: про эксперименты Закоса; что док подразумевал, говоря, что может полностью успешно «скачать» память Первой, и что может означать превосходная сохранность ее тела?

― Ну, ты по-прежнему мертва, ― сообщаю я.

― Эй! Потактичней, пожалуйста! ― смеется она.

Я лежу в кровати, а Первая сидит на полу в углу спальни.

― Прости, ― говорю я. Мне немного не по себе. Увидеть ее во плоти такой ― трупом на холодном стальном столе ― расстроило меня куда больше, чем мне хотелось бы ей показывать. Первая была моим постоянным спутником в течение нескольких лет, но вид ее тела напомнил мне, насколько зыбко ее существование.

― Кстати, ты заметил, ― возвращается Первая к столь занимающей ее теме, ― На той стене было еще как минимум десять таких плит. Помнишь, что тот крендель, Арсис, говорил в переписке? Про людей, которые подключены к машинам ради информации? Как думаешь, могут их держать в соседних ящиках?

Просто поразительно, откуда Первая все это знает! Ее же не было, ни когда я читал переписку Арсиса, ни тем более, когда я был в лаборатории Закоса.

Первая замечает мое изумленное лицо.

― Чего не так? ― спрашивает она. ― Ты же прекрасно знаешь: ты для меня как открытая книга. Если меня нет во время движухи, это еще не значит, что я не могу все «просмотреть», сразу как вернусь.

И без всякого перехода возвращается к своей навязчивой теме:

― Так вот, раз я была так «отлично сохранена», значит, мы вероятно сможем снова сконтачить наши мозги и как-то перезалить тебе мою память. То есть, я знаю, что хороша собой, но вряд ли Закос сохранил меня за красивые глаза. Должно быть, он просто хотел, чтобы в моих мозгах все было… свеженьким. ― Первая кивает, довольная своими выводами. ― Короче, нам нужно вернуться в эту лабораторию.

Отвожу взгляд.

― Первая, что мне действительно нужно, так это немного поспать. ― Уже глубоко за полночь, через четыре часа надо заступать на смену в центре слежения.

Первая не отвечает.

― Если я не справлюсь с работой, то, считай, я труп. А если я труп, то и ты тоже труп, а значит, и идея с лабораторией будет бессмысленна. Согласна?

Поворачиваюсь к Первой. Но ее там нет.

В этот момент я вдруг отчетливо понимаю, что никогда не узнаю, когда Первая исчезнет раз и навсегда. Однажды она просто возьмет и пропадет, прямо как сейчас, а я буду ждать ее появления… но оно так и не наступит…

Вполне возможно, сейчас я видел ее в последний раз.

Зарываюсь лицом в подушку и заставляю себя уснуть.

* * *

На следующее утро являюсь на работу с опухшими глазами, чувствуя себя будто с похмелья и содрогаясь от страха перед предстоящими 12 часами работы. Сажусь на свое место рядом с Серковой и ныряю в поток данных.

Несмотря на мутную голову, в первый же час я добиваюсь неплохих результатов. Но как ни крути, усталость берет свое, и моя производительность начинает потихоньку сходить на нет. Уже на пятнадцатой минуте второго часа, я знаю, что мой рейтинг на полпути к низу списка.

Поэтому я прибегаю к небольшой уловке.

На каждые пять-шесть честно проверенных ссылок, одну я автоматом отправляю в папку «Ненужное». Я понимаю, что это ударит по моему временному проценту точности, но по моим расчетам это не должно сильно отразиться на общем рейтинге, складывающемся из разницы отклоненных и отправленных на проверку файлов.

Применяя этот метод, к следующему часу я добираюсь до шестого места при 23-х отклоненных и 17-ти ― на проверку. Процент точности составил 73 ― ниже, чем час назад, но не настолько плох, чтобы кого-нибудь насторожить.

Кожей чую, как Серкова презрительно скалится в мою сторону. Не могу сдержать улыбки.

Так и проходит день ― в гонке с Серковой. Бросив пытаться выкроить свободное время на «самостоятельные изыскания», я использую механическую работу, чтобы отвлечься от всего: от тревожного состояния Первой, от загадочных исследований Закоса, от ненавистного отца, от бессмысленной работы. Моя единственная цель ― опередить Серкову ― пускай хотя бы в этом часу.

К концу последнего часа я второй в рейтинге. Ровно на позицию выше Серковы, занявшего третье место.

― Надеюсь, завтра тебе повезет больше, Серкова, ― говорю я со сверкающей фальшиво-дружеской улыбочкой.

Цедя в мой адрес проклятия, парень вылетает из помещения.

* * *

После работы я первым делом поднимаюсь в свою комнату принять душ перед ужином. Мама сказала: Келли опять не будет из-за занятий в Питомнике. Ну да, конечно. Я-то знаю настоящую причину: сестра не хочет сидеть за одним столом со мной.

Но даже это не может испортить мне настроения: обойти Серкову, пусть даже один раз, было так здорово, что я сам не замечаю, как взбегаю на второй этаж, перепрыгивая сразу через три ступеньки.

Открываю дверь в свою комнату, надеясь найти там Первую. Жду не дождусь, когда смогу похвастаться ей, как накрутил хвост этому Серкове. Войдя, вижу торчащие из-за края кровати ноги Первой.

― Первая?

Подхожу ближе.

Она, распластавшись, лежит спиной на ковре. Рот и глаза распахнуты. Взгляд стеклянный, а кожа опять мерцает молочноватым светом, как тогда под баобабом. Только в этот раз все намного, намного хуже.

― Что с тобой!? ― Падаю на колени рядом. Первая не реагирует. ― Первая?

Через несколько секунд Первая отвечает:

― Ничего. ― Ее губы еле шевелятся, а голос хрипит. ― Просто, с каждым разом там становится все темнее и темнее. И больнее, я все больше… стираюсь из памяти. ― Ее глаза шарят в поисках меня.

Наконец, ее взгляд находит мой.

― Это как черное в черном, понимаешь?

― Да, ― говорю я.

Но я не понимаю. Первая переживает то, с чем я никогда не сталкивался. Она переживает Конец.

Слышу, как снизу мама зовет ужинать.

Поворачиваюсь обратно к Первой.

― Я останусь с тобой.

Она еле различимо качает головой.

― Нет, ― говорит она. ― Тебе надо пойти. ― Ее взгляд снова утыкается в потолок. То появляясь, то исчезая, Первая остается лежать на месте.

Поникнув от горя, покидаю комнату.

Отец присоединяется к нам с мамой за ужином. Он почти все время молчит, только просит у мамы добавки ― у него аппетит истинного воина ― и рассказывает новости об Иване:

― Его командир говорит, Иван отлично справляется. Сказал, у него есть все задатки военачальника.

― Это замечательно, ― говорит мама, излучая одобрение. ― А он в курсе радостных новостей об Адамусе?

Мы с отцом быстро обмениваемся настороженными взглядами.

Генерал вытирает губы салфеткой.

― Нет.

― А что так? ― спрашивает мать, переводя глаза с меня на отца. ― По-моему, он будет счастлив узнать, что его брат жив.

― Адамус Иванику не брат, ― заявляет отец, заставляя ее умолкнуть.

Технически так и есть ― я их биологический сын, а Иваник усыновленный, моими родителями лишь воспитанный ― но я прекрасно уловил подтекст. Говоря, что я Иванику не брат, Генерал подразумевал, что я недостоин этим братом быть, что я в меньшей степени их сын, чем Иван. Отец покидает кухню, оставляя нас с мамой в неловкой тишине.

По правде, я слишком расстроен ухудшившимся состоянием Первой, чтобы хоть немного париться из-за разыгравшейся в моей семье мыльной оперы.

― Адамус, ты едва притронулся к еде. ― Мамин взгляд полон заботы. ― Ты чем-то расстроен?

Вопрос столь глупый в подобных обстоятельствах, что я чуть не расхохотался. Так и хочется сказать: «Да, мам. Меня расстраивает абсолютно все». Но я прикусываю язык.

В памяти всплывают слова Первой: «Нам нужно вернуться в ту лабораторию».

Первая права. Она исчезает слишком быстро, если у Первой появится хоть один шанс выжить, нужно убедить Закоса заново испытать на мне эту процедуру. Только для начала надо еще как-то убедить отца меня отпустить, одобрить мой уход с работы в службе слежения.

― Адамус?

― Просто я боюсь, ― выдаю я. Еще не знаю, куда эта игра меня заведет, но чувствую, что что-то наклевывается, неразыгранная пока карта.

― Боишься? ― спрашивает мама. ― Боишься чего?

― Отца. Я боюсь, он заставит меня… ― Мой голос драматически срывается. Нагнетаю в глаза страха, изо всех сил изображаю из себя жертву.

― Что ты такое говоришь…

И тогда я все выкладываю. Объясняю матери, что вчера случайно наткнулся в северо-западном туннеле на последователя доктора Ану, и что новый док мне сказал, будто сможет повторить передачу памяти.

― Он сказал: в этот раз все получится. С другими ничего не сработает, только со мной. Вот мне и страшно ― не хочу возвращаться в лаборатории, чтобы меня там запирали в этих машинах. Я боюсь опять впасть в кому или… или хуже! ― Заставляю выступить слезы. ― Он сказал, что сможет вытащить полезную информацию про Гвардию, и теперь я боюсь, Генерал заставит меня…

― Ну что ты, Адамус, я не думаю, что…

Перебиваю ее, делая голос погромче:

― Но он заставит! Если Генерал узнает, он обязательно меня заставит!

После чего, позади меня, раздается вкрадчивый бас:

― Что именно «он узнает»?

А вот и Генерал. Заглотил мою наживку.

Глава 9

― Присаживайся, устраивайся поудобней. ― Закос указывает на большое изогнутое кресло в центре помещения. Нервничая, выполняю просьбу.

― Я был весьма обрадован звонком твоего отца вчера вечером, ― говорит он, суетливо бегая по лаборатории, проверяя мониторы и запуская устрашающего вида медицинское оборудование. ― Но к моему глубочайшему сожалению, невозможно запустить всю аппаратуру по первому требованию.

О, да, док просто сгорает от нетерпения испытать на мне свое оборудование. Адамус ― могадорская лабораторная крыса.

Откидываюсь на спинку кресла, стараясь принять более удобную позу, пока Закос делает приготовления. Мне бы радоваться: моя уловка сработала. Я специально дал отцу подслушать, что я якобы не хочу быть использованным в эксперименте Закоса по передаче памяти, и уже через пять минут после этого отец звонил Закосу, давая ему «добро» на подключение моих мозгов к трупу Первой.

Генерал все так же ненавидит меня, считает трясущимся от страха слабаком, которого я и разыгрывал за столом. В итоге мизерные остатки совести Генерала получили достаточно оправданий, чтобы снова подвергнуть мою жизнь риску в лаборатории.

Пусть ненавидит. У нас это взаимно. Только теперь, после того, как мне снова удалось его обмануть, моя ненависть видоизменилась, приняв новую форму: презрение. Ведь я его одурачил.

Техника начинает жужжать.

Мне страшно, что пока я буду в отключке, что-то может пойти не так. Хотя, плевать. Больше чего-либо меня успокаивает мысль, что у Первой появится шанс выжить. Если технология и правда продвинулась, возможно, мне удастся пройти через процедуру целым и невредимым и спасти при этом Первую.

― Для полной готовности аппарату нужно еще минут двадцать, ― объявляет Закос.

Киваю. Док подходит к стальной панели у плиты, за которой находится тело Первой, нажимает несколько кнопок, и с уже знакомым гидравлическим свистом ячейка выдвигается.

Со своего места я вижу тело Первой. Закос нажимает на боковине стола несколько кнопок, а затем опять на панель. Хранилище со свистом закрывается.

― А разве вам не нужна… ― начинаю я, но вовремя останавливаюсь, пока не ляпнул «Первая». ― Разве не нужно подключать ко мне тело?

― Нет, ― отвечает Закос с профессиональной гордостью. ― Все электроды уже подключены к главному терминалу, ― говорит он, указывая на самый большой монитор. ― Все, кроме датчиков с гидравлическим приводом, управляется прямо отсюда: сканирование мозга, жизненно важные органы, настройки системы консервации…

― А в остальных ячейках у вас тоже тела? ― интересуюсь я.

― Да, ― кивает Закос. ― Несколько. Часть из них обычные земляне, которых я использовал для экспериментов. А остальные ― Встречающие.

Словно позабыв о факте моего предательства, Закос принимается объяснять, что когда лориенцы еще только искали планету, где бы им укрыться от могадорцев, они вступили в контакт с несколькими людьми с разных концов Земли. Могадорцы пленили их еще лет десять назад и подвергли серии допросов. Однако в ту пору могадорцы почти ничего не знали о человеческой физиологии или свойствах характера, а на тот момент наши методы ведения допросов были довольно-таки грубы. Так что часть этих «Встречающих» быстро раскололась, но очень скоро выяснилось, что информация касательно местонахождения лориенцев (которые сами рассказывали об этом во время контакта с Встречающими) почти всегда оказывалась неверной. Из-за этого мой народ ударился в бесконечные исследования по созданию сложной технологии отображения памяти, дабы найти более эффективное средство извлечения информации. Другими словами, вместо того, чтобы информацию просить, мы стали искать способ, как взять ее самим.

― Так что, по сути, эксперимент Ану, в котором ты участвовал, просто одно из ответвлений этих исследований. К несчастью, Ану потерпел неудачу, но меня это все равно заинтриговало. Процедура, которую ты скоро пройдешь, является результатом значительной оптимизации его разработок.

Кажется, Закос решил, будто это небольшое историческое отступление завершено, но мне хочется знать больше.

― А эти Встречающие что, так до сих пор тут у вас и хранятся?

На это Закос весело смеется.

― Не совсем. Мы так тщательно рылись в их мозгах в поисках информации о Гвардии, что в живых остался только один. Само собой, мы держим их тела в сохранности на тот случай, если наши технологии продвинутся дальше…

― А кто выжил? ― перебиваю я, возвращая Закоса к теме, которая точно будет интересна Первой, если, конечно, мы оба переживем этот эксперимент.

Закос молча смотрит на меня пару секунд, пробуждая во мне тревогу, не вызвал ли я у него подозрений.

Однако док лишь лукаво вскидывает бровь.

― Хочешь взглянуть?

Док резво отступает к панели у соседней ячейки и открывает хранилище. Как только туман рассеивается, я вытягиваю шею для лучшего обзора.

Внутри лежит красивый, крепко сложенный мужчина средних лет. От такого длительного пребывания в хранилище его кожа стала нереально белой: почти как у могов-искусственников. Но, как ни странно, он выглядит здоровым. Его глаза закрыты.

― Секундочку, ― говорит Закос, нажимая еще несколько кнопок внутри ячейки, а затем склоняется над мужчиной.

― Малкольм Гуд? ― вежливо обращается он к мужчине, как мог бы обратиться обычный земной доктор к обычному земному пациенту. ― Как у вас тут дела?

Малкольм Гуд открывает глаза.

По спине пробегает холодок, и в душе поднимается волна жалости к этому несчастному человеку, запертому в холодном ящике до конца своих дней.

― Здравствуйте, ― говорит мужчина, глядя на Закоса с выражением абсолютного доверия и бесхитростности. Такое впечатление, будто он совершенно не осознает, сколько времени прошло или чему его подвергали. ― Кажется, я забыл, где нахожусь, ― говорит он, наивно улыбаясь. ― Не подскажете, где это я?

Закос только посмеивается в ответ.

― Ну вот, ― говорит док, обращаясь ко мне, ― как-то так.

После чего нажимает на панели еще несколько кнопок, и Малкольм вынужденно ― под действием газа или инъекции ― возвращается в сон. Но за миг до того, как закрыть глаза, мужчина впивается в меня испуганным, вопрошающим взглядом.

* * *

Я в отключке. Сначала меня окружает лишь абсолютная пустота, она настолько черная, что я задаюсь вопросом: не это ли переживает Первая, когда исчезает? Затем появляются вспышки света и потрескивающие статические разряды электричества, и вот я уже подключен к памяти Первой.

Оглядываюсь вокруг, оценивая обстановку. Я в деревянной хижине, лежу на кровати, свесив голову с края матраса. Через трещины в напольных досках вижу бегущую воду: реку.

Реку Раджанг.

― Они тут!

Поворачиваю голову и вижу Хильду, Чепана Первой. Она выглядывает через щель в двери, держа оружие наготове. Хильда кидается ко мне, трясет за плечи, вытаскивает из кровати.

И тут я, наконец, понимаю, что я не просто зритель последнего воспоминания Первой, кем я, как правило, и был в прошлые разы. Нет, меня подключили непосредственно к ее ощущениям. И призрака Первой тут нет. Я полностью слился с Первой: каждой мыслью, каждым чувством. В носу стоит отсыревший запах хижины. По спине бежит пот. Я чувствую на себе взгляд Хильды, прикидывающей, готова ли я к схватке.

«Я не готова», ― думаю я. ― «Мне просто страшно».

Штурмовая группа могадорцев вышибает дверь, и Хильда бросается в бой: выбивает у мога нож и, пока он не очухался, одним ударом дробит ему трахею. Мог превращается в кучку пепла, а Хильда уже нападает на следующего, молниеносно сворачивая ему шею.

Страх настолько парализовал меня, что я не могу двинуться. Я знаю, что грядет. Хильда вот-вот умрет.

Сердце рвется на части. Я люблю эту женщину всей любовью Первой.

Еще один могадорец бросается в атаку. Хильда опрокидывает его на спину.

Но этот мог быстрее остальных. Он вытаскивает бластер и посылает заряд прямо Хильде в грудь.

Взор застилает красная пелена. Гнев, ужас и ярость Первой от потери Чепана ― моего Чепана ― накрывает меня с головой. «Нет, это все неправда, Хильда не может, моги не могли… это все моя вина… я не справилась, как я могла?» Все эти мысли принадлежат Первой, но я чувствую и слышу их, как свои. «Вернись! Не умирай! Нет-нет-нет! Они заплатят, не прощу, им конец». Бешенство, помноженное на обе наши души, нарастает. «Они пожалеют, о да, еще как пожалеют, мы заставим их пожалеть…»

И тогда я чувствую это… Словно внутри меня что-то ломается, выпуская нечто совершенно новое, но странно знакомое, даже забавно, почему я раньше этого не замечала, почему только шок смог это вскрыть? Пол хижины начинает трястись, мощный рокот идет откуда-то из-под земли и одновременно из меня самой. И когда внутри уже все начинает петь ― «сейчас они заплатят, сейчас они заплатят» ― на глаза вдруг опускается мрак и…

* * *

Тени. Руки движутся напротив лица, флуоресцентный свет пробивается сквозь темноту.

Я опять в лаборатории Закоса. Он цедит ругательства, срывая с моей головы электроды и настраивая модуль, к которому я подключен.

― Что случилось? ― спрашиваю я.

Меня все еще потряхивает от пережитого. Несмотря на сумбурность, с которой прошла передача памяти, и ту бурю эмоций, которые я там испытал, я также ощутил нечто такое… как будто я был на грани понимания чего-то важного, обещания чего-то великого.

Но стоило мне ивернуться обратно, и ощущение исчезло.

― Показатели жизненно важных органов упали до предела гораздо быстрее допустимого. Если бы мы продолжили… ― Закос снова матерится.

Выпрямляюсь в кресле.

Док буравит меня взглядом.

― Ты что-нибудь помнишь? Узнал какую-нибудь полезную информацию, которую я бы мог отправить наверх?

Отрицательно качаю головой.

Конечно же, я вру. Мне и без сегодняшнего опыта многое известно о лориенской психологии и об отношениях между Чепаном и Гвардейцем. А жизнь Первой вплавлена в мой мозг вся до последней секунды. Все это у меня было уже после первого эксперимента.

Закос критически меня оглядывает. Видно, что он взволнован, волосы аж слиплись от пота, правда это не делает его менее пугающим.

― Я знаю: оно внутри, ― заявляет он.

От его слов мне становится не по себе.

― Ты можешь и не помнить явно, но я уверен: знание у тебя внутри, в твоем мозге. И я знаю, как вытащить его оттуда, ― продолжает Закос.

Больше похоже, что он разговаривает сам с собой.

― Наше понимание могадорской психики значительно превосходит наши знания о психологии лориенцев или землян. С моими техническими возможностями в области неврологии, я могу сделать то, чего не мог Ану. Трижды прогнать эти электротоки с максимальным значением и выдрать эту информацию из твоего мозга непосредственно на мой жесткий диск.

Закос внимательно смотрит на меня. Чувствую себя куском мяса на прилавке, такой у дока оценивающий взгляд, будто я вещь какая-то.

― Но для этого, ― горько усмехается он. ― Нужно, чтобы твой отец разрешил мне тебя убить.

Глава 10

Остаток дня я вынужден провести на работе в центре слежения. Желания бороться нет, и мой рейтинг резко падает. Шестнадцатое место, восемнадцатое, девятнадцатое, двадцатое. Здравствуй, дно.

Легко догадаться, что Закос немедленно доложил моему отцу о провале эксперимента. Правда, сомневаюсь, что док нашлась смелость выложить Генералу свою идею о моей ментальной вивисекции.[2] У меня осталось еще два дня в центре, прежде чем отец решит, годятся ли мои результаты для отсрочки моей смерти. А потом Генерал либо меня казнит, либо сочтет ценным кадром в деле и позволит продолжать работу поисковиком. Радость-то какая.

После работы приходит время очередного унылого ужина. Генерал занят на совещании внизу, так что за столом сидим только мы с мамой и Келли. Сестра демонстративно не смотрит на меня. Когда мать выходит на кухню, я пробую завязать с Келли разговор. Последний раз мы общались еще до моего первого эксперимента с памятью, то есть ― почти пять лет назад. Интересно, а сестра вообще помнит те времена? Как она терпеть не могла Ивана за то, что тот дразнил ее и постоянно обижал? И как, казалось, обожала меня, своего доброго старшего братика?

― Давненько не видел тебя в туннелях, ― начинаю я. ― Как у тебя дела в Питомнике?

Келли молчит, медленно пережевывая пищу и глядя в одну точку прямо перед собой. Сложно поверить, что четырнадцатилетняя девочка может быть настолько полна непробиваемой ненависти.

― Келли, мне жаль, если своим выживанием я осложнил тебе жизнь, что тебе приходится объяснять, почему твой братец-неудачник вернулся…

― Иваник мне все рассказал, ― вдруг ядовито шипит она. ― В отличие от мамы, я знаю правду. Ты предатель!

Желудок подскакивает к горлу. Ужин так и просится наружу.

― Так что можешь ко мне не подмазываться. Со мной это не прокатит.

Келли резко встает из-за стола.

― Лучше б ты сдох, ― цедит она, а потом бежит наверх и громко хлопает дверью своей спальни.

― И тебе доброй ночи, ― говорю я, жалко посмеиваясь над собой.

* * *

После ужина поднимаюсь к себе комнату. Первая отсутствует. Я не видел ее с прошлой ночи.

Почему-то меня это не удивляет. Передача памяти была такой короткой и так быстро прервалась, что я и не ожидал, будто эта процедура как-то сильно укрепит положение Первой в моем сознании. Возможно, то чувство, как будто я был на грани понимания чего-то важно… и было ключом к тому, как сохранить Первой жизнь внутри меня?

Было забавно наблюдать за Закосом, который решил, будто защищая мою жизнь, прикрывает собственный зад. Да если б док меня убил, отец, вероятно, вручил бы ему за это медаль.

Причин засиживаться допоздна нет, и я ложусь спать пораньше.

Ворочаясь в постели без сна, до меня доходит вся жалкая ирония моего положения. Я вернулся сюда ради спасения самого лучшего и единственного друга, но так и не смог ей помочь, так же, как не смог спасти Ханну. Если Первая еще не исчезла насовсем, то это случится очень скоро. А сам я застрял тут, как в ловушке.

Один.

* * *

Работа не задается с самого утра. Мой рейтинг завис между 13–15 местами. Плачевно.

На свой трюк с папкой «Ненужное» я забил. Зачем вообще париться, пытаясь кого-то впечатлить? Так что я действительно изучаю каждую ссылку, приходящую мне на монитор, хоть это и плохо отражается на продуктивности. Но так хотя бы интересней, чем тупо раскидывать файлы по папкам.

Жму на очередную ссылку.

И попадаю на форум для читателей какого-то печатного издания под названием «Они ходят среди нас». Могадорский сервер засек их из-за заголовка «NEXT ISSUE»,[3] опубликованного пользователем с ником ОХСНФАН182. Нажимаю на надпись, и передо мной разворачивается диалог:

ОХСНФАН182: «Я уже до дыр зачитал ОХСН № 3. Подскажите, плиз: когда ждать выхода следующего? Заранее спасибо!»

Админ: «ОХСНФАН, сожалеем, но 4-й номер в планах пока не значится, но будьте спокойны, материала у нас для него набралось предостаточно. Спасибо, что читаете».

ОХСНФАН182: «Материал!? О чем!? Нельзя так над людьми издеваться! Расскажите сейчас!!!»

ОХСНФАН182: «Да ладно вам, дайте хоть намек!!!»

ОХСНФАН182: «Последнее обновление форума было несколько недель назад. Вы там вымерли, что ли? Хе-хе».

Все эти записи датируются прошлым годом. Но сегодня утром…

Админ: «Дико извиняюсь. Был занят. У нас состоялся контакт, внеземной, само собой. С настоящим пленным МОГОМ».

Я чуть не подавился воздухом. Это что же получается, какие-то люди поймали могадорца!? Или, по крайней мере, думают, что поймали могадорца?

Вот она, первая ссылка, попавшая ко мне на монитор, которая действительно заслуживает отметки «ЭВ».[4] Помечаю ссылку и тяну ее к папке «На проверку»… но затем останавливаюсь.

С чего бы мне выдавать могадорцам местонахождение этих людей? Людей, которых моги без сомнений захватят и убьют? Если отклоню ссылку, у меня, скорее всего, будут неприятности ― наверняка забракованные ссылки проверяются какой-нибудь программой резервного копирования на случай ошибки ― только почему я должен облегчать задачу этим могадорским подонкам? Отклонив эту ссылку, я спасу чью-то жизнь… или хотя бы отсрочу на несколько минут запуск могадорской машины охоты.

Оно того стоит.

И мне плевать ― умру я или нет. Если Первая исчезнет, и я останусь в этом гадюшнике один, то ради чего мне тогда бороться за жизнь? Кайф от того, что я обскакал Серкову уже не забирает; тем более с моим нынешним рейтингом все равно уже поздняк метаться.

Выбираю «Отклонить».

Они придут за тобой…

Ох, чую, мне еще придется за это ответить. Ну и плевать.

Нах могадорцев.

Принимаюсь сливать все до единой ссылки в папку «Ненужное» так быстро, как только могу. Ограничений на количество отклоняемых файлов нет ― просто, чем больше ссылок окажется в папке, тем сложнее будет найти нужную ― так что не проходит и пары минут, как я уже набил в папку «Ненужное» более трехсот ссылок.

Короче, устраиваю в их системе полный кавардак. Часы вот-вот пробьют окончание часа. Интересно, сколько еще я успею впихнуть в «отклоненные», прежде чем коллеги-поисковики заметят мои манипуляции? Впрочем, вопрос звучит не так, а скорее: сколько времени у меня осталось, прежде чем вскроется факт моего несомненного предательства?

Настроение взлетает до небес.

Дзинь! А вот и рейтинг: 611 ― отклонено, на проверку ― 0. Примерный % точности ― 11. Но это ерунда: будто в насмешку над всем их алгоритмом подсчета рейтинга, я до кучи выхожу на 1-ое место.

― Адамус, какого хера?! ― рычит Серкова. Остальные как по команде поворачивают ко мне головы, всякая работа в центре прекращается. Никто не знает, как реагировать на мою столь откровенную выходку. ― Ты че, в конец долбанулся!?

Посылаю Серкове улыбочку, голова кружится от собственного безбашенного поступка.

― Да, похоже на то.

И тут срабатывает сирена.

Из коридора доносится топот тяжелых ботинок: солдаты из штаба управления бегут разделаться со мной.

― Теперь ты за все ответишь, ― шипит Серкова, брызжа слюной.

И тогда я бегу.

Выбегаю из северо-западного туннеля и вижу движущихся мне навстречу солдат, во главе которых ― Генерал. Физиономии у всех злые.

Если уж помирать, так с музыкой! Бегу прямо в направлении марширующей охраны… и резко торможу у дверей лаборатории Закоса.

― Слышь, батя, ― дразню я Генерала. ― Разве я что-то не так сделал?

― А то ты сам не знаешь, ― презрительно бросает он и жестом приказывает охране схватить меня.

Нет уж, бешено машу руками, вопя во все горло. Могадорцы не знают, как им реагировать на столь недостойное сопротивление. Я буквально ощущаю досаду и замешательство Генерала.

Охране удается заткнуть мне рот, но шум нашей потасовки привлекает внимание доктора Закоса. Он выходит в коридор, когда охрана начинает волочить меня прочь, вероятно, чтобы скормить какому-нибудь особо голодному пайкену.

На миг меня охватывает страх, что мой план провалился, но затем я слышу голос Закоса, зовущий с другого конца коридора:

― Генерал! Постойте!

Отец приостанавливает наше шествие, чтобы послушать дока.

― Если позволите… я бы мог использовать жизнь вашего сына с большей пользой.

Глава 11

Итак, я снова в кресле.

Закос убедил Генерала позволить ему провести ускоренную передачу памяти между мной и Первой. Процедура обещает быть столь интенсивной, что попросту убьет меня, в буквальном смысле «поджарив» мой мозг. Однако Закос заверил Генерала, что сможет «скачать» весь объем памяти Первой из моей головы даже после моей смерти.

― Раз уж ваш сын был таким разочарованием при жизни, то пусть хотя бы в смерти послужит во благо.

Закос также заверил Генерала, что даже если извлеченная из моего мозга информация не будет представлять особой ценности, то, по крайней мере, этот эксперимент будет огромным шагом в развитии могадорских технологий.

― Закос, да не распинайтесь вы так, ― влез я, все еще находясь в лапах охраны, и повернулся к отцу с дерзкой ухмылкой. ― Я же прав, папаша? Признайся, ты только рад будешь взять дока в команду «Убьем Адамуса».

Генерал даже не удостоил меня взглядом, просто кивнул охране, и они меня отпустили. Отец повернулся к доктору:

― Чтоб к завтрашнему утру результаты были на моем столе, ― отчеканил он.

И вот с тех пор я томлюсь тут, в лаборатории.

Меня не связали, не приставили охрану ― здесь только Закос, а охрана стережет за дверью. Будто бы мне есть куда бежать? Да разве мне это под силу? Хоть мой маленький спектакль в коридоре и удался, но могадорским солдатам мне все равно противопоставить нечего.

Ни отец, ни сестра не сочли нужным навестить меня в мои последние часы. А вот мама спустилась вниз, чтобы принести мне последний обед. Несколько часов назад она вошла сюда, держа в руках пластиковый контейнер с супом и пару кусков свежеиспеченного хлеба, завернутых в салфетку. На какой-то миг она растерялась, не зная, куда поставить еду. Но затем, поняв, что подходящего места не имеется, молча положила хлеб и суп на лабораторный стол, а затем повернулась ко мне, придерживая рукою дверь.

― Это правда? ― спросила она.

― Правда что? ― уточнил я с вызовом. Хотелось, чтобы она сама это произнесла.

― Что ты предал дело могадорцев?

Выходит, отец решил, что больше нет смысла скрывать правду и все рассказал матери.

― Да, ― ответил я.

Не проронив ни слова, она ушла.

Минутой позже, держа в руках все еще теплый хлеб, я осознал, что эта последняя домашняя трапеза будет и последним добрым родительским поступком с маминой стороны.

Я отправил все в мусорку.

И теперь Закос готовит меня к своей процедуре. Набирает в шприц какое-то вещество для наркоза, попутно объясняя, что на этот раз перед началом процедуры погрузит меня в сон, мол, это даст ему возможность точнее картировать неврологические зоны мозга. Еще немного и я буду в отключке, а затем присоединюсь к Первой в ее воспоминаниях, после чего отправлюсь на тот свет.

Закос открывает ячейку Первой, чтобы сделать кое-какие настройки перед началом передачи. Мои мысли обращаются ко всем тем Встречающим, что заточены в своих ячейках.

― Больно будет? ― спрашиваю я.

― Что-что? ― Закос с головой ушел в приготовления.

― То, что вы делаете со всеми Встречающими: держите их в заморозке, роетесь в их мозгах.

― Ах, это. Ну, вообще-то, я об этом никогда не задумывался, ― говорит он. ― Но, да. Полагаю, это довольно неприятно.

Сразу вслед за этим я слышу ее голос:

― Ты же не пустишь все на самотек, правда? ― Поворачиваю голову и вижу Первую, мерцающую возле моего кресла. А я все гадал: увидимся мы с ней до того, как мне сделают наркоз, или она уже свое отмерцала и исчезла навсегда?

«Как ни крути ― выбора у меня нет. Мне отсюда не выбраться», ― мысленно отвечаю я.

Первая облокачивается на лабораторный стол.

― У тебя всегда был выбор. Ты мог сегодня не срывать работу, мог не манипулировать отцом, чтобы он приговорил тебя к смерти прямо под дверьми Закоса, чтобы ты мог окончить свой путь здесь…

«Я боялся, что ты уже исчезла навсегда. Ни о чем другом думать не мог. Я уже отчаялся, решил, что все равно тебя потеряю, а так мы хотя бы сможем…»

― Увидеться в самый последний раз? ― с кокетливой ухмылочкой заканчивает Первая мою мысль.

― Как мило, ― говорит она. ― Но ведь тебе вовсе не поэтому сегодня крышу на работе сорвало?

Первая права. Не это было первопричиной. Тогда, сидя у компа, я понял, что не могу заставить себя сдать этих людей. Мне впервые представился случай действительно послужить на пользу могам и навредить другим ― и я не смог. Всю прошлую неделю я только и делал, что безумно рисковал, импровизируя на ходу, но в этот раз я впервые действовал абсолютно без всякого плана, даже без малейшего представления о последствиях.

«Первая», ― говорю я мысленно. ― «Если честно, я даже не понимаю, зачем вообще все это затеял».

Вместо ответа Первая отворачивается к стене с ячейками и скрещивает руки на груди с таким видом, будто что-то замышляет. Потом она снова поворачивается ко мне, оглядывая критическим взглядом.

― Не волнуйся, Адам, ― говорит она. ― Ты поймешь. И раз уж ты в любом случае собираешься сегодня погибнуть, ― продолжает она, склоняясь прямо к моему уху, ― то почему бы не напакостить им напоследок?

Смотрю на нее озадаченно.

― Гигантский прорыв в могадорских технологиях… ― шепчет она, бросая красноречивый взгляд на панели, за которыми находятся тела Встречающих. ― Ты, правда, хочешь им стать?

* * *

Время пришло.

Я в кресле, подключен через кучу проводов и кабелей к закосовской панели. Аппарат, который снова подключит меня к сознанию Первой, уже вовсю жужжит.

― Ну что ж, все настройки завершены, ― сообщает Закос. ― Осталось только ввести наркоз и можно приступать. ― Док указывает на шприц, лежащий на лотке рядом со мной, хотя я и без Закоса давно его приметил.

Закос подходит вплотную, возвышаясь надо мной, прижимает мне левую руку к подлокотнику кресла и начинает перетягивать ее жгутом выше локтя ― у меня лишь секунда на то, чтобы действовать.

Вырываю руку у Закоса, хватаю с лотка шприц и всаживаю его доку в шею, не давая ему времени как-то отреагировать. Док начинает отчаянно отбиваться, пытается ударить меня по лицу, но слишком поздно: я уже спустил поршень.

Пошатываясь, будто пьяный, Закос пятится назад с ошеломленным видом, наркотик уже начал действовать на его нервную систему, док оседает на пол.

Срываю жгут с руки и вылезаю из кресла.

― Почему… ― бормочет он, не понимая, зачем я это сделал. ― Чего ты надеешься этим достичь…

На последнем слове док вырубается.

Кидаюсь к двери в лабораторию и как можно тише запираю ее изнутри. Чистое везение, что док ничего не уронил, пока падал: любой шум привлек бы внимание охраны, стоящей по ту сторону двери. Хотя дураку ясно, что как только я осуществлю задуманное, сработает сирена, которую они уж точно не пропустят. А замок им вскрыть ― дело минутное.

Но это не страшно. Много времени мне и не надо.

Бросаюсь к стальной панели, отвечающей за контроль содержимого ячеек. Панель абсолютно гладкая, без кнопок и инструкций. Не представляю, как повторить за Закосом всю комбинацию жестов.

― Дай я, ― слышу я голос Первой.

Она берет под контроль мои движения в точности как в тот раз, когда она перехватила управление моим телом в джунглях. Я становлюсь зрителем в собственном теле, наблюдая, как мои руки изящно танцуют над поверхностью стальной панели.

Срабатывает сирена. Первая отпускает мое тело, возвращая контроль.

Забираюсь назад в кресло, прилепляю обратно пару электродов и крепко сжимаю подлокотники.

Когда все ячейки с шумом одновременно выдвигаются, оборачиваюсь в последний раз взглянуть на стену ― под хор гидравлических механизмов плененные трупы возвращают себе то, что у них было отнято.

А именно ― смерть. Не пройдет и пары минут, как от контакта с обычным воздухом, эти трупы станут абсолютно бесполезны для могадорских экспериментов.

Не то чтобы это гениальный саботаж, но, по крайней мере, лишит могадорцев возможности и дальше получать из мертвых Встречающих какую-либо информацию, плюс отбросит исследования Закоса на несколько лет назад.

Аппарат, соединяющий меня с Первой, начинает жужжать громче. Весь наркоз я истратил, чтобы вырубить Закоса, так что я готов к тому, что будет больно. Но также мне известно, что у Первой есть для меня план, и он не включает в себя мою смерть.

Вдруг вижу, как Малкольм Гуд, проснувшись, садится на своем столе.

― Первая? ― зову я с тревогой.

В горячке я даже не подумал, что будет с Малкольмом ― единственным выжившим Встречающим. Он срывает с себя провода и слезает со стола. Его ноги, не использовавшиеся много лет, тут же подкашиваются.

Мы встречаемся взглядами. Малкольм почти втрое старше меня, но его растерянное и непонимающее лицо точно как у ребенка.

Первая склоняется к моему уху:

― Не волнуйся за него. С ним все будет в порядке.

А затем меня накрывает боль.

* * *

Я снова подключен к моменту гибели Хильды ― заряд могадорского бластера проделывает дыру в ее груди прямо у меня на глазах. Хильда падает на колени передо мной.

Багряно-алая пелена застилает мне взор. Все ускоряется, звучит громче, чем прежде, пульс гудит в ушах. Мысли Первой снова кричат в голове: «Нет, Хильда не может, они не могли… это все моя вина… я не справилась, как я могла? Они заплатят, мы заставим их пожалеть…» И снова появляется то чувство ― словно внутри что-то надламывается. Вот оно, теперь все ясно, все проще простого! Пол хижины начинает трястись, тяжелый рокот идет откуда-то из-под земли и словно из меня самого, сердце откликается радостным «да!» ― «сейчас они заплатят, сейчас они заплатят» ― стены хижины ходят ходуном, и я топаю ногой. Волна энергии прокатывается по полу. Эта сила превосходит все, чем я когда-либо обладал, она проносится через нас и вырывается наружу.

Через алую дымку я вижу, как стены хижины взрываются, и четверых воинов-могов сносит исходящей от меня ударной волной.

Едва пыль немного рассеивается, я опускаю взгляд на свои руки и ноги, ожидая увидеть тело Первой, как источник этой силы.

Но вместо этого я вижу только себя…

― Ну вот и все, ― слышу я голос Первой.

Оборачиваюсь и с удивлением обнаруживаю, что я больше не в малазийской хижине. А на прекраснейшем калифорнийском пляже. На нашем с Первой месте.

Первая сидит на песке и поджидает меня.

― Круто, да?

Киваю. Сила Наследия Первой буквально опьянила меня, аж голова кружится.

― Садись рядом скорей. У нас не так много времени.

Плюхаюсь возле нее, пытаясь выровнять дыхание.

Вокруг так шикарно: солнце греет кожу, прохладный песок охлаждает ступни. Но самое лучшее ― Первая со мной, сидит так близко.

С моря надвигается шторм, тучи черные, словно пропитались чернилами. Но при этом на нас все равно светит солнце.

Первая дотрагивается до меня. Здесь я могу это почувствовать. Протягиваю руку и тоже дотрагиваюсь до нее. Мы сидим, соприкасаясь плечами, и глядим на приближающийся шторм.

― Итак, миссия выполнена, ― говорит Первая. ― Мне пора уходить.

Поворачиваюсь к ней. О чем это она?

Первая закусывает губу, бросая на меня виноватый взгляд.

― Ты же понимаешь, что это с самого начала затевалось не ради моего спасения, так?

Непонятно отчего сердце пропускает удар.

― А для чего же еще?! ― недоумеваю я. ― Думаешь, я вернулся сюда, к своей семье, прошел через все это ― просто так, что ли? Я тебя спасти пытался.

― Не было ни одного способа спасти меня. Где-то внутри ты это всегда знал.

― Не понимаю.

― Мы должны помочь Гвардии. ― Первая отводит взгляд, словно ей столь же трудно это говорить, как и мне выслушивать. ― Но после того как Иван тебя победил, ты чувствовал, что тебе нечего противопоставить. Ты говорил, что ты слаб, слишком тощ и не такой герой, как я. Что у тебя нет особых сил… но теперь это не так, ― заканчивает она.

Ее Наследие… Она… отдала его мне? Теперь оно мое?

― Адам, прости меня за обман. Просто постарайся понять. Если б ты не вернулся сюда, ты бы так и был подсознательно привязан к своей семье, своему народу. Зато теперь ты понял, как мало ты для них значишь, как малоценно для них все, что не касается кровопролития и войны. Теперь ты готов присоединиться к Гвардии, чтобы по-настоящему драться против собственной расы.

Нет. Отшатываюсь, в глазах темнеет.

― Адам, пожалуйста. Используй мое Наследие как следует.

Над морем танцуют тени, тучи озаряются всполохами молний. В облаках, будто в замедленной сьемке, сражается Первая. Ее последние секунды проходят прямо перед нами.

― Первая, ― умоляю я. ― Прекрати, прошу тебя!

― Все так и должно быть. Глубоко в душе ты всегда это знал. Адам, я лишь плод твоего воображения. И всегда им была. ― Первая смотрит на приближающуюся бурю, трагическое кино ее собственной смерти проигрывается в штормовых тучах. Вот безликий могадорец заносит меч, и его лезвие вспарывает Первой спину и вырывается из живота. Смертельный удар.

― Глубоко в душе ты знал. Все это время я была мертва.

Смотрю на Первую. Она мой лучший друг. Она ― все для меня.

Первая отворачивается от сцены собственной смерти, чтобы взглянуть на меня.

― Ты создал меня, создал по моим воспоминаниям, чтобы тебе не пришлось проходить все это в одиночку.

― Это невозможно. Ты ― все, что у меня есть.

Первая улыбается.

― Нет. У тебя есть ты сам. Мужество, чтобы пойти против своего народа, храбрость, чтобы вернуться сюда, чтобы рисковать своей жизнь и получить силу, с которой можно встать на путь героя… это всегда был только ты.

Первая никогда так меня не хвалила. Мне бы стоило смутиться, но единственное, что я ощущаю ― это страх. Я вот-вот ее потеряю.

― Не бросай меня одного. ― Звучит жалко, подчистую выдавая Первой все мои страхи и слабости. Но это ничто по сравнению с моим отчаянием. Я потерял слишком много, чтобы потерять еще и ее.

― Адам, одиночества больше не будет. Обещаю.

― Первая… ― произношу я, глаза щиплет от слез. ― Я люблю тебя.

Улыбнувшись, она кивает, а затем гладит меня по щеке. В ее глазах тоже стоят слезы.

― Если бы я жила… ― говорит она, ― так бы и было.

Первая целует меня и говорит: «Прощай».

А затем исчезает навечно.

Глава 12

Темно. Вокруг движется неясная фигура.

Вижу небо. Мерцающие звезды.

Фигура ощупывает мои конечности. Укладывает мою голову на мягкую землю. Обмывает раны водой. Заставляет пить.

Кожа фигуры белая, как лунный свет.

― Малкольм, ― говорю я.

― Да, ― отвечает он и, присев рядом, начинает смеяться. ― Я Малкольм. Теперь я это помню.

Сажусь, отчасти ожидая обнаружить себя по-прежнему запертым в лаборатории, хотя небо и звезды над головой говорят об обратном. Но мы находимся в какой-то глуши, в поле на опушке леса.

― Я унес тебя так далеко, как только смог. А теперь мне надо передохнуть. ― Тяжело вздохнув, он делает глоток воды. ― Но рассиживаться нельзя, нужно уходить как можно скорее.

Я совершенно сбит с толку. В голове не укладывается, как нам удалось сбежать?

Малкольм замечает мою растерянность.

― Я проснулся в той лаборатории. Смотрю: могадорцы ломятся в двери, доктор валяется на полу. А ты… трясешься в конвульсиях. Но потом моги вышибли дверь, и началось… ― Малкольм изумленно смеется. ― Землетрясение, представляешь?!

* * *

Как только я более-менее прихожу в себя, мы сразу пускаемся в дальнейший путь, продвигаясь по лесам, пастбищам и фермерским угодьям. Мы движемся в западном направлении, передвигаясь в основном ночью, чтобы не светиться, и стараемся максимально удалиться от Эшвуд-эстейтс.

За пределами Эшвудских владений, с одним только небом над головой, дни и ночи пролетают незаметно. В итоге я перестаю ориентироваться во времени суток, днях недели и в том, сколько времени мы провели в пути. Десять дней? Двадцать? В какой-то момент я бросаю измерять время в цифрах и перехожу на подсчет смен ландшафта и окружающей природы.

В один из дней Малкольм рассказывает мне, что землетрясение серьезно повредило подземный комплекс. Малкольм считает чудом, что ему удалось вывести нас обоих из-под рушащихся конструкций. По его словам, происходившее выглядело так, будто комплекс разрушался где угодно, но только не над нами ― словно землетрясение специально для нас создавало безопасный проход. Малкольм полагает, что теперь могам предстоит нехилый ремонт, и, возможно, они до сих пор даже не поняли, что мы выжили под такими-то завалами.

Но, не смотря на это, Малкольм считает: мы должны продолжать движение, чтобы оставаться в безопасности.

Я с ним согласен.

На дневной привал мы устраиваемся в заброшенном сарае на краю табачной плантации. Ноги ноют от беспрерывной ходьбы, зато хотя бы порезы и ссадины потихоньку заживают.

Малкольм смотрит, как я промываю свои самые тяжелые порезы.

― Это просто чудо, что тебе не досталось еще больше. ― Он неверяще качает головой. ― Чудо, что нас обоих вообще не убили. Но чудо из чудес ― то землетрясение в лаборатории. Если б не оно, мы бы не выбрались.

Не вижу смысла что-то скрывать:

― Это было не чудо.

Малкольм удивленно замирает.

Я не пользовался Наследием Первой с тех пор, как с его помощью разрушил лабораторию. Но я точно знаю: эта способность все еще со мной. Я могу чувствовать ее внутри ― уютно свернувшись клубочком, она пульсирует, ожидая, когда я взову к ней. Поиграю.

Закрываю глаза и сосредотачиваюсь. Земляной пол подергивается рябью и вспучивается, стены сарая трясутся. Висящие на крючках ржавые инструменты грохочут о стены и сваливаются вниз.

В общем-то, ничего впечатляющего, так, легкая вибрация: просто хочу испытать себя и продемонстрировать Малкольму подарок Первой.

Малкольм ошеломленно округляет глаза.

― Потрясающе!

― Это Наследие. Дар лориенца.

Лицо Малкольма в который раз принимает озадаченное выражение.

― Ты знаешь о лориенцах? ― спрашиваю я. Мне до сих пор неизвестно, что Малкольм помнит, много ли сохранилось в его мозгу.

― Немного, ― отвечает он. ― Обрывками… ― Явно расстроенный Малкольм тяжко вздыхает. ― Но я над этим работаю. Пытаюсь заполнить пробелы. Но, как правило, помню одну темноту.

― Темноту? ― переспрашиваю я, но сразу же понимаю, о чем он. Темнота внутри хранилища. Долгие годы он был погружен в кому, подключен к аппаратам, выжимающим из его мозга информацию. Бррр!

― Всякий раз, когда я пытаюсь вызвать какое-нибудь воспоминание, я вынужден возвращаться в темноту и искать за ней. Словно, пока я не пройду сквозь все эти «пустые» годы, мне не добраться ни до одного воспоминания. ― Малкольм смеется, но в смехе проскальзывает нотка горечи, которой я прежде от него не слышал. ― Хотя кое-что я все же помню очень четко. Самое важное.

Малкольм затихает, погружаясь в свои мысли, и, прежде чем я успеваю выжать из него объяснения, меняет тему:

― Так ты говоришь, что получил лориенскую силу. ― Малкольм подается вперед. ― Значит, сам ты не лориенец?

Улыбаюсь.

― А ты что, решил, что я один из них?

Малкольм кивает.

― Ну да. Или какой-нибудь ценный заключенный землянин вроде меня.

― Нет, ― отвечаю я с некоторым волнением. ― Я не землянин. И не лориенец. ― Меня давно страшил момент, когда придется объяснять Малкольму правду. Как он отреагирует, узнав о моей принадлежности к тем, кто годами держал его в заключении и подвергал пыткам? Но я понимаю: нужно быть честным. И сейчас самое подходящее время все рассказать.

― Я могадорец.

И снова этот озадаченный взгляд.

― Пожалуй, знай я это заранее, ― говорит он, ― оставил бы тебя в лаборатории.

Оу…

Но затем Малкольм вдруг начинает хохотать…

И неожиданно я тоже начинаю смеяться и выкладываю ему всю мою историю.

* * *

Мы с Малкольмом переходим на ночной образ жизни: днем спим, ночью идем. Скользим по опушке между фермами и лесом, взбираемся на холмы, пересекаем ручьи и шоссе, находя пропитание в придорожных помойках. Так проходят недели… или месяцы? Начинаю терять ощущение времени.

Когда мы оказываемся вдалеке от освоенных полей, дорог и домов, то устраиваем тренировки. Малкольм ничего не знает про Наследия, но то же самое касается и меня. В плане грубой силы обращение с моей новообретенной способностью не представляет проблем: при желании я бы мог, в буквальном смысле, с закрытыми глазами стереть Эшвуд-эстейтс с лица Земли. Но мне еще нужно работать над контролем и точностью. Поэтому их-то мы и тренируем.

Сегодня наше занятие проходит на краю поля. Мы с Малкольмом занимаем позиции на противоположных сторонах, и я готовлюсь выпустить свою силу. Как только приготовления закончены, мы подаем друг другу сигнал взмахом руки. Поехали!

Фокусирую взгляд на Малкольме, мысленно измеряя разделяющее нас расстояние. На протяжении всей дистанции Малкольм положил на столбики ограды камушки; за каждый свалившийся камень он снимет с меня несколько очков. Силу землетрясения легче всего выпустить свободной волной, которая будет сшибать все на своем пути, но Малкольм хочет, чтобы я воздействовал только на место прямо под ним, и ни дюймом больше. По его словам, это улучшит мою меткость.

Тщательно концентрируюсь на точке под Малкольмом и жду, пока все остальное не исчезнет из виду. Затем отпускаю силу.

Бываю дни, когда мне не удается даже дотянуться до Малкольма, или вообще послать силу дальше девяти метров перед собой. А бывает и наоборот, когда дистанция дается слишком легко, и я перемахиваю, валя деревья метрах в сорока позади Малкольма. Иногда я попадаю точно в цель, и тогда почва под ним слегка трясется. В этом случае Малкольм кричит мне сделать посильней. Но случается, сила землетрясения вырывается из-под контроля, и земля под Малкольмом взрывается, подкидывая его в воздух метров на десять.

Малкольм всегда терпелив, тактичен и не пилит меня за промахи. Поэтому мне в двойне приятней, если удается набрать в нашей игре идеальный результат, заставив почву сотрясаться прямо под ним, при этом, не отправляя его в полет. Идеальный результат требует необычайного контроля. Столь трудные умственные упражнения обычно приводят в конце к мигреням, но гордое лицо Малкольма того стоит.

Собственные родители отвергли меня. А отец, по-моему, и вовсе никогда меня не любил. Мне не суждено было испытать безоговорочную любовью родителей к ребенку, которую показывают по телевизору и описывают в земных книгах.

За три года жизни в памяти Первой я не раз наблюдал за ее близкими отношениями с Хильдой ― и завидовал им. Да, они все время ссорились, но это не мешало их взаимной любви и доверию. Хильда тренировала и оттачивала таланты Первой, хваля ее за успехи. Однажды увидев это, я жаждал чего-то подобного и для себя. Наставника. И теперь он у меня есть.

Первая пообещала, что я не буду в одиночестве. И сдержала слово.

* * *

Наша дорога через страну становится совсем уж зигзагообразной, такой маршрут выбран специально, дабы не засветиться на могадорских радарах. Иногда мы делаем такие кругаля, что если б мы даже двигались в каком-то определенном направлении, я бы в жизни об этом не догадался, как и о том, что Малкольм представляет конечную точку нашего пути.

Мне нравится это бесцельное движение. Вне системы чувствую себя безопасней, словно я снова оказался в лагере гуманитарной помощи. Однако я понимаю: рано или поздно нам все равно придется выработать план, как связаться с рассеянной по планете Гвардией. С нетерпением жду встречи с моими новыми союзниками, хотя меня и берет мандраж от мысли, что они отвергнут меня за мое происхождение, пусть я и презираю свойственное могам кровопролитие.

После долгого ночного перехода мы останавливаемся на ночлег в небольшой роще на краю леса в сельском районе Огайо. Малкольм тратит уйму сил на занятия со мной, поэтому перед дневным сном я в благодарность делаю то же самое.

Тренирую его. Задаю вопросы о прошлом, пытаясь подтолкнуть его воспоминания. Конечно, дырявая память его раздражает, но он никогда не восстановит свои воспоминания, если не приложит к этому усилий. Поэтому я устраиваю ему «допросы с пристрастием», заставляя вспоминать детали.

― Что произошло перед темнотой? ― спрашиваю я этой ночью.

Малкольм расчищает землю, готовя себе место под ночлег.

― Я уже тихо это ненавижу.

― Знаю, знаю, ― говорю я. Мы оба вымотались, и эти ментальные экзекуции ― последнее, что нам обоим сейчас нужно.

Но я продолжаю настаивать:

― Что произошло перед темнотой?

― Я с ног валюсь, ― стонет Малкольм, вытягиваясь на земле. ― Все равно ничего не вспомню.

― Давай. Одно воспоминание, ― не сдаюсь я. ― До того, как тебя взяли моги, вспомни хоть что-то одно.

Малкольм молчит.

― Малкольм. А помнишь, ты говорил, что самое важное помнишь ― то, что тебе и вспоминать не пришлось? ― По крайней мере, хоть что-то из него вытяну. ― Расскажи хотя бы это.

Малкольм поворачивается ко мне с неожиданно серьезным лицом.

― Мой сын. Я помню своего сына.

Оба-на! Понятия не имел, что у него есть сын.

― Хотя и расплывчато, но я потихоньку вспоминаю детали контакта с лориенцами, пленение могами… А вот свою жизнь в Парадайз я помню досконально. ― Малкольм улыбается. ― Особенно Сэма.

― Наверное, хочешь снова его увидеть? ― спрашиваю я.

― Еще как! Думаешь, зачем я веду нас к своему родному городу? ― Малкольм смотрит на меня, явно не безразличный, как я к этому отнесусь.

Я потрясен.

― А он все еще там живет?

― Ну, я на это надеюсь, но наверняка утверждать не могу. Еще день-два пути, и мы сами все выясним.

Чувствую себя дураком. Я-то думал: мы банально уносим ноги от могадорцев, а, оказывается, все это время Малкольм вел нас к своему дому.

― Да, но наш путь, он же был таким беспорядочным.

― Это потому, что я по-прежнему стараюсь не дать могадорцам нас засечь. На самом деле, чем ближе мы к Сэму, тем важней избегать обнаружения. ― Малкольм садится и с серьезным лицом продолжает: ― Ты не обязан идти со мною в город. Это может быть опасно. Не исключено, что меня там поджидают могадорцы.

Малкольм смотрит выжидающе. Под его пристальным взглядом я вновь чувствую это: знакомое покалывание в животе. Мое привычное нежелание вступать в драку.

Только теперь я уже не тот, что прежде. У меня есть Наследие Первой ― мое Наследие. Я больше не чувствую себя таким бессильным, как раньше.

Скорее наоборот, у меня руки чешутся узнать, на что я теперь способен. Несколько месяцев назад Первая попыталась заново разжечь во мне желание помогать лориенцам, но я уперся рогом. Тогда Первой пришлось прибегнуть к нереально хитроумной психологической афере, чтобы заставить меня покинуть лагерь службы гуманитарной помощи.

Но я не нуждаюсь в таких же ухищрениях со стороны Малкольма.

― Я иду с тобой, ― говорю я.

* * *

Парадайз ― типичный провинциальный городок в штате Огайо. Фермы мирно соседствуют тут с частными домами ― небо и земля по сравнению с однотипной искусственной роскошью Эшвуд-эстейтс. Мы с Малкольмом движемся вдоль главной городской дороги, держась за деревьями. Делаю глубокий вдох.

О, да. Мне здесь нравится.

Едва на горизонте показывается Парадайз, Малкольм уводит нас поглубже в лес. Почти полтора километра мы идем по бездорожью. Иногда прям среди леса попадаются дома ― от цветущих сельских особняков до полусгнивших хибар. Мы минуем их все, срезая путь через лес так, чтобы нас никто не увидел.

― Как он выглядит? ― спрашиваю я. За время нашего путешествия я поведал Малкольму всю свою жизнь ― как сын уважаемого могадорского военачальника превратился в предателя. Сам же Малкольм до сих пор во многом остается для меня загадкой. Иногда мне кажется, это потому, что он сам не хочет о себе вспоминать.

Не сбавляя шага и не сводя взгляда с дороги, Малкольм печально улыбается.

― Не знаю, ― отвечает он.

― В смысле вспомнить не можешь?

― Нет, как раз наоборот: Сэма я помню более чем хорошо. Просто… ― Малкольм останавливается. ― Я с трудом представляю, как он теперь выглядит, я же столько лет его не видел. Меня не было слишком долго. Когда меня забрали, он был совсем малышом. Но он уже был очень умным и добрым мальчиком. Самый лучший ребенок на свете. ― Малкольм смеется. ― Сэм был особенным.

― А что будем делать, когда его найдем? ― интересуюсь я.

Лицо Малкольма мрачнеет.

― Я просто хочу увидеть его. Убедиться, что он в порядке. Мы с тобой ― оба на прицеле могадорцев. Пока это не изменится, мне нельзя оставаться с Сэмом, но я не могу не увидеть его, всего один раз. А потом… ― Голос Малкольма срывается.

―… мы снова пустимся в бега, ― заканчиваю я за него.

Малкольм кивает.

― Нам опасно здесь оставаться.

Эта мысль приносит мне странное чувство облегчения.

― Мы почти на месте, ― говорит он, ускоряя шаг.

Впереди, за деревьями, проглядывается дом.

― А вот и он, ― сообщает Малкольм.

По мере приближения почва под ногами становится неровной. Опускаю взгляд. Земля обожжена. Вся в рытвинах. Подбираюсь, готовясь к возможной атаке.

Чем ближе мы подходим, тем хуже все выглядит. Земля вся в подпалинах, некоторые деревья повалены. Здесь явно было сражение.

― Малкольм, ― говорю я. ― Тут явно побывали моги.

Но мой спутник, конечно же, уже и сам все заметил. Он ускоряет шаг, а потом и вовсе срывается на бег. Припускаю за ним, с тревогой ожидая, что нас ждет в доме.

Малкольм подбегает к задней двери и начинает в нее колотить. Наружу с круглыми от шока глазами выходит женщина. Я резко останавливаюсь невдалеке. Малкольм не давал мне никаких указаний; понятия не имею, что тут происходит.

Замираю в нерешительности.

Малкольм хватает женщину за плечи, говорит ей что-то, засыпает вопросами. Женщина потихоньку приходит в себя, и с ее лица сходит выражение шока и изумления, сменяясь чем-то иным. Гневом.

Она отвешивает Малкольму пощечину. Еще одну. Вскоре она уже не может остановиться, и Малкольм просто стоит перед ней, безмолвно принимая оплеухи. С моего места ее слов не слышно, но я и так их знаю: «Где ты был!? Где ты был!? Где ты был!?»

Женщина оседает на колени и начинает рыдать. Секундой позже Малкольм присоединяется к ней.

* * *

Малкольм уже с час пропадает в доме вместе с женщиной. Прежде чем он проследовал за ней внутрь, мы обменялись взглядами, и я кивнул, давая понять, что спокойно побуду тут один. Вот я до сих пор тут и маюсь.

Не находя себе места, я с тревогой пинаю вывороченные куски земли. Судя по оставленным следам и обугленной почве, не так давно здесь произошло столкновение. Могадорцы могут быть все еще поблизости.

«Теперь у меня есть Наследие Первой», ― напоминаю я себе. Даже если мне придется столкнуться с могами лицом к лицу, я уже не буду бессилен. Я смогу дать сдачи.

Чем дольше Малкольм пропадает внутри дома, тем сильнее я за него волнуюсь. Надеюсь, он проделал весь этот путь не для того, чтобы узнать, что с его сыном что-то случилось, такого и врагу не пожелаешь.

Наконец, Малкольм выходит из дома. С непроницаемым лицом он решительно проходит мимо меня в сторону леса, бросая на ходу единственное слово:

― Идем.

Следую за ним через задний двор ― там оказывается большой каменный колодец.

― Открыт. ― Мальком недовольно качает головой.

― И что? ― спрашиваю я. ― Малкольм, ты должен объяснить мне, что происходит.

Оставляя мои слова без ответа, Малкольм перелезает через край колодца и исчезает внутри.

И снова я следую за ним.

Спускаюсь по длинной узкой лестнице до самого дна колодца.

― Малкольм? ― зову я. В ответ тишина. Тогда наощупь нахожу проход и медленно продвигаюсь по тесному туннелю, пока не попадаю в какое-то подземное помещение. Вдруг вспыхивает свет ― это Малкольм включил большую галогенную лампу. Взяв ее в руку, он обводит лучом помещение.

Прослеживаю за пятном света. Голые стены, в углу какое-то компьютерное оборудование. Стеллаж со всякими запасами: бутылки с водой, консервы…

Зрелище то еще. Но следующая находка заставляет меня буквально задохнуться. На стене, всего лишь на расстоянии вытянутой руки, висит огромный скелет.

Череп задран в горделивой позе, почти с королевской осанкой. Но это по-прежнему скелет, и он буравит меня своими глубоко посаженными глазницами. Невольно вскрикнув, отшатываюсь к противоположной стене.

― Могадорцы сюда не добрались, ― говорит Малкольм. ― Иначе б они обязательно уничтожили или забрали с собой этот скелет. Но стена открыта. Значит, кто-то здесь все же побывал. ― Подытоживает Малкольм, обыскав комнату. ― Записная книжка пропала. Должно быть, он нашел это место, а потом…

― Малкольм, ― тихо говорю я, желая, чтобы он успокоился и объяснил все толком. ― Не темни, тут и так темень, хоть глаз выколи.

Малкольм пропускает мою шутку мимо ушей.

― Моя жена видела Сэма с какими-то ребятами, говорит, здесь было сражение. Судя по ее описанию, эти «другие ребята» скорее всего Гвардейцы. И Сэм был с ними, дрался на их стороне.

От мысли, что на этом самом месте еще недавно были Гвардейцы, меня охватывает легкая дрожь волнения. Гвардия. Мой народ. Мой новый народ.

― Похоже, в мое отсутствие он пошел по моим стопам, а в результате столкнулся с могами, и вот теперь… его нет.

Малкольм обращает ко мне затравленный взгляд.

― Мой сын, мой Сэм, исчез.

* * *

Жена Малкольма больше не пустила его в дом, потому что все еще жутко злилась.

В результате нам пришлось устроить ночлег в подземном бункере, разложившись прямо на голом каменном полу. Мне, конечно, уже приходилось спать и в более негостеприимных местах, с тех пор как мы с Малкольмом пустились в бега, но еще ни разу я не был вынужден делать это под дырявым носом восьмифутового[5] скелета.

Малкольм объясняет, что его жена разбита горем из-за пропажи сына. Но окончательно женщину добило то, что Малкольм наконец-то вернулся лишь, когда с момента исчезновения Сэма прошло уже несколько недель ― слишком поздно, чтобы его спасать.

Во всем, что произошло с Сэмом, она винит Малкольма. И, по его мнению, ― правильно делает.

― Все из-за меня. Мне так не терпелось вступить в контакт с лориенцами, что о последствиях я даже не задумывался. Уже потом, увидев, на что способны моги, до меня, наконец, дошло, что, став Встречающим, я, вероятно, подверг свою семью опасности, но дело было уже сделано. Меня захватили до того, как я успел их как-то обезопасить.

Малкольм полагает, что, переживая из-за его пропажи, Сэм постепенно начал разгадывать тайны вторжения могов, и каким-то образом вступил в союз с Гвардией.

И в какой-то момент, во время сражения около его дома, моги захватили Сэма и либо убили его, либо взяли в плен.

При слове «плен» я вспоминаю кое-что из тех времен, когда я, сидя в центре слежения, шнырял по серверу подземного комплекса. И хотя прошел уже почти год, я хорошо помню тот приказ, приписывающий в дальнейшем доставлять всех пленных и подозреваемых на базу в Далс, Нью-Мехико. Если Сэма захватили несколько недель назад, то весьма вероятно, что его держат именно там.

Гляжу на Малкольма, лежащего на полу спиной ко мне.

― Малкольм, ― зову я.

Он оборачивается. И по его лицу я вижу, насколько он запутался в сомнениях, раздавлен виной и горем. Именно поиски сына были его движущей силой с тех пор, как мы сбежали из Эшвуда.

― Мне кажется, я знаю, где твой сын.

Глава 13

Отхожу назад, пока Малкольм открывает гараж. Внутри, под слоем пыли, обнаруживается древний «Шеви Рамблер».

― Ну надо же! Сохранился, ― говорит Малкольм, бросаясь к пассажирской двери.

Гараж располагается на территории складского комплекса, на окраине Парадайз. По словам Малкольма, он оплатил аренду на много лет вперед, плюс держал машину всегда заправленной на случай, если приспичит срочно покинуть город. По закону подлости, много лет назад моги взяли его, как раз когда он направлялся в этот гараж.

― Ты делаешь явные успехи, ― впечатляюсь я его памятью.

― Есть немного, ― хитро улыбается он. ― С тобой попробуй не вспомни. Должно быть, твои настырные вопросы во всем виноваты. ― Смеюсь в ответ. Малкольм принимается рыться в бардачке, а потом демонстрирует мне находку, высунув ее через открытую дверь машины.

Это очки.

― Ура! ― радостно восклицает он и, протерев линзы краем футболки, водружает очки себе на нос. ― Передать не могу, какое удовольствие снова видеть мир резким. Как же давно это было!

Малкольм откидывается на спинку сиденья и бросает на меня взгляд через лобовое стекло.

― Изумительно! ― довольно вздыхает он.

― А я и не знал, что тебе нужны очки.

― Еще как нужны! На самом деле, сейчас я впервые вижу твое лицо, а не непонятное месиво. ― Он оценивает меня прищуренным взглядом. ― Вот теперь я определенно вижу в тебе могадорские черты. Да-да, в твоем лице однозначно есть что-то зловещее.

Ржу в ответ и показываю ему неприличный жест. Шуточки насчет моего происхождения уже давно стали у нас дежурными. На самом деле, то, что мы шутим на эту тему, лишь доказывает, насколько Малкольм принял меня.

― Бак полный? ― уточняю я.

Малкольм перегибается к рулю и, запустив двигатель, всматривается в стрелку показателя уровня топлива.

― Почти.

Он перебирается за руль, уступая мне пассажирское место. В Нью-Мехико мы поедем налегке.

― Ты как? Готов ехать? ― спрашивает Малкольм.

― Ни капельки, ― признаюсь я.

― Ясно, ― кивает он. ― Я тоже.

И на этой радостной ноте мы отправляемся в путь.

* * *

Не путешествуй мы скрытно, выбирая второстепенные дороги, дабы избежать обнаружения, наш путь до базы составил бы дня три. А так он займет почти неделю.

Но я только рад потянуть время.

Сидя рядом с Малкольмом, я вдруг понимаю, что, возможно, мы едем прямиком к нашей смерти. И что так же, как мне пришлось попрощаться с Первой, мне, возможно, придется попрощаться и с Малкольмом. Стоило только найти человека, заменившего мне отца, как я вынужден отправиться в возможно самоубийственную для нас миссию. Я не могу быть сыном Малкольма ― он у него уже есть, а у меня ― к худу или к добру ― уже есть отец. Но все же я могу помочь спасти Сэма.

Я помню, как Первая признала во мне героя, как она хотела, чтобы я занялся чем-то действительно важным.

Однако, как выяснилось, герой это не столько слава и почести, сколько самопожертвование. И я по-прежнему не ощущаю себя к этому готовым. Я был бы счастлив, если б наша с Малкольмом поездка длилась бесконечно. Но как только мы пересечем границу штата Нью-Мехико, от базы нас будет разделять всего несколько часов.

Признаться, значительная часть меня вовсе не хочет искать никакого Сэма. Раз нормальной жизни мне не видать, я бы предпочел остаться с Малкольмом и жить на отшибе общества, скрываясь от могов.

Но я знаю: это невозможно.

И понимаю: то, что мы делаем ― должно быть сделано.

* * *

Сейчас мы находимся у ограды базы. С наступлением сумерек мы оставили машину в пустыне и двинулись по еще горячему песку к периметровому ограждению под напряжением, отстоящему от самого комплекса примерно на четверть мили. Малкольм объяснил, что знал, как найти базу благодаря своему заговорно-пришельческому прошлому, когда он еще понятия не имел ни о каких могах или лориенцах, а информация об инопланетянах ограничивалась писаниной в бюллетенях о заговорах да бесчисленными просмотрами фильма «Близкие контакты третьей степени».[6] В то время база в Далсе была чем-то вроде громоотвода для всяких безумных слухов о том, что правительство якобы скрывает существование пришельцев. Но по иронии судьбы все эти спекуляции, как сказал Малкольм, должно быть, лишь подготовили людей к контакту с настоящими инопланетянами. И до недавнего времени база в Далсе была самой обыкновенной военной базой.

― Видишь, мы с моими друзьями-параноиками предвидели будущее, ― пошутил Малкольм.

Низко пригнувшись к земле, так как по периметру могут быть расставлены камеры слежения, мы добираемся до дальнего угла ограды, дальше всех расположенному от въезда на базу. По мнению Малкольма здесь, вдали от входа, охрана может быть не такой внимательной.

Не смотря на знания Малкольма, почерпнутые из информационных бюллетеней, и те незначительные сведения, что мы выудили из всемирной паутины, заехав по дороге в интернет-кафе, мало чего можно найти о секретной правительственной базе через общедоступные каналы. Поэтому мы действуем практически вслепую.

Малкольм достает пару дешевых биноклей, купленных нами на стоянке для грузовиков, и мы тщательно обследуем территорию базы.

Спустя минуту Малкольм указывает мне на дозорную вышку в нескольких сотнях метров от нас. С трудом различаю в сгущающихся сумерках установленный в нескольких шагах от вышки генератор. Вся надежда на то, что этот генератор питает охранную систему. Тогда я снесу его своим Наследием, и у нас появится шанс проникнуть внутрь базы.

― До вышки где-то метров 300… Нет, пожалуй, 400.

― Угу, ― соглашаюсь я и начинаю бить кулаком по ладони ― для меня это стало чем-то вроде мини-ритуала перед обращением к Наследию. Смысла в разогреве руки особого нет ― моя меткость от этого не повысится, потому что сила покоится глубоко внутри меня и исходит не из рук ― но этот жест превратился в привычку.

― Адам, это же почти три футбольных поля ― такую дальность мы не отрабатывали.

― Я справлюсь, ― уверенно заявляю я.

На самом деле никакой уверенности я не чувствую, но порой, когда действуешь уверенно, шансы повышаются.

Тянусь вглубь себя, фиксируя взгляд только на зоне вокруг вышки и генератора.

Я давно понял, что вся фишка в гневе. Моем личном гневе. В первые недели, чтобы вызвать Наследие, я вспоминал ярость Первой от потери Хильды, но вскоре это перестало действовать, и мне пришлось искать ярость в себе.

Поэтому теперь я думаю о Келли ― как ей было стыдно даже говорить со мной! Потом о маме, бросившей меня гнить в моговской лаборатории. Вспоминаю Иваника, как его руки толкают меня в спину на дно оврага. Но больше всего я думаю об отце: его меч, торчащий из спины Ханну; вынесенный мне смертный приговор; и кучу других несправедливостей, сопровождавших всю мою жизнь.

Ненавижу их всех. Ненавижу все их убеждения.

И затем я чувствую это: мою силу, мою ярость, они поднимаются из глубин земли, ища дозорную вышку. Мне чудится, будто гигантская каменная рука разгибает пальцы, лаская землю.

Есть!

Выпускаю силу на волю.

Почва подо мной и Малкольмом остается абсолютно спокойной, зато вышка, заходив ходуном, со страшной силой выдирается из земли. Разбрасывая искры, генератор тоже отрывается от земли. Вышка обрушивается.

Малкольм в шоке смотрит на меня. На его лице изумление. Гордость.

― Тачдаун! ― улыбается он.

Глава 14

Мы перелезаем через обесточенное ограждение. Ясное дело взрыв генератора и обрушение вышки привлекли внимание наружной охраны. Но мы так и рассчитывали, что из-за суматохи получим возможность без помех добежать до зданий. Занятая взрывом, охрана не сможет как следует следить за территорией на нашем пути, и мы проскочим.

Наш оптимизм оправдывается. Мы добираемся до зданий никем не замеченными. Большая часть охраны ломанулась к обрушенной вышке; ну а даже если они каким-то образом все же засекли нарушение периметра, то наверняка решили, что это произошло в районе взрыва.

Следующее заставляет меня застыть на месте. На другом конце широко раскинувшейся базы, у самого горизонта, царит полный хаос. Взрывы. Дым. Стрельба.

Поворачиваюсь к Малкольму.

― Испытания оружия, что ли? ― спрашиваю я.

Малкольм отрицательно качает головой.

На том конце базы что-то происходит. Что-то важное.

Меня осеняет странная догадка. Интуиция подсказывает, что на том конце базы находится Гвардия.

― Как думаешь, что там? ― спрашиваю я, гадая, не почувствовал ли он тоже самое, что и я.

― Не представляю. Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. База огромна. Если там битва, военные наверняка стянули туда свои силы, ослабив охрану с этого края. Надо пользоваться моментом, пока они там суетятся. Возможно, нам удастся проскочить прямо у них под носом.

Малкольм устремляется к крайним строениям. Следую за ним.

* * *

Мы прячемся в тени припаркованных в линию «Хаммеров» у бокового въезда на базу. Даже отсюда слышны звуки бойни, грохочущие в полумиле от другого конца базы. Из здания, спеша к одному из «Хаммеров», вылетает молоденький солдат. Мы дружно припадаем к земле. Интересно, не на тот ли конец базы вызвали этого солдата, как предположил Малкольм?

Неожиданно Малкольм бросается на парня.

Прежде мне не доводилось видеть Малкольма в бою. Сразу видно ― он не боец, но на его стороне целых два преимущества. Во-первых: солдат сильно спешит. А во-вторых, что гораздо важнее: близость к сыну придает Малкольму сил. Беспорядочная и бурная атака Малкольма, как ни странно, застает молодого солдата врасплох.

Малкольму чудом удается вырубить солдата, и мы оттаскиваем его безвольное тело за «Хаммеры». Из нагрудного кармана его формы Малкольм извлекает пластиковый пропуск, а затем до кучи забирает пистолет.

― На всякий пожарный, ― поясняет он, неуклюже держа оружие. Его нерешительный вид говорит, насколько ему не хочется никого убивать. Он надеется, что мое Наследие позволит ему этого избежать.

Мы проскальзываем к запасному входу. Малкольм прокатывает карту через панель доступа. Спустя секунду загорается зеленая лампочка, и замок открывается. Сделав глубокий вдох, мы открываем дверь.

Все хуже, чем я надеялся. Перед нами открывается длинный коридор, в конце которого за столом сидит дежурный. Помимо него в коридоре еще как минимум пятеро солдат и шесть или семь военных других рангов. Как по команде они поворачиваются к нам.

Один из солдат поднимает крик:

― Они атакуют с обеих сторон!

Кажется, нас приняли за соучастников тех, кто нападает с другой стороны базы.

Мне некогда над этим размышлять, и я посылаю сейсмический удар, кроша бетонный пол коридора. Затем второй удар. Третий.

Военных сбивает с ног и бросает об стены, пока мы проносимся мимо них, хрустя по раскрошенному в щебень полу.

Да, я приношу им боль и травмы, но так я хотя бы уберегаю их от стрельбы. И что важнее: защищаю Малкольма.

Едва мы добегаем до стола дежурного, из-за угла на нас вылетает трое солдат. Посылаю очередную сейсмическую волну, и их отбрасывает назад на стены, воздух с шумом покидает их легкие. Слышен хруст сломанных костей.

Меня передергивает от содеянного, хотя подспудно я радуюсь своей власти. Я и не подозревал, насколько силен.

Малкольм бросается к опрокинутому столу и начинает перебирать разбросанные документы и папки, ни на секунду не опуская руку с пистолетом. Не спуская глаз с валяющихся на полу солдат, на тот случай, если кто-то из них вдруг очухается, я кружу вокруг Малкольма, пока он ищет карту базы или что-нибудь, что наведет нас на место заключения Сэма.

― Есть! ― сообщает Малкольм, листая внушительную папку. ― Справочник базы.

― Давай скорей, ― говорю я, не спуская взгляда с валяющихся солдат с поднятыми кулаками.

Один из солдат с хрипом поднимается на ноги, хватаясь за стену. Мы сцепляемся взглядами, и он тянется к своему пистолету.

Качаю головой. «Не стоит».

Солдат беспомощно хлопает глазами.

Он видел, на что я способен. Парень поднимает одну руку вверх, и, к моему величайшему изумлению, второй рукой вытаскивает оружие и отбрасывает его в сторону.

― Тюремный сектор есть в крыле «Е», это туда, ― говорит Малкольм, указывая соответствующее направление. ― Но кроме него еще один сектор есть на другом конце базы.

Малкольм лихорадочно перелистывает страницы. Он разрывается перед выбором направления. Я вижу, что он вот-вот потеряет запал и падет духом. Чем ближе мы к Сэму, тем выше ставки ― одно неверное решение и нам конец.

― Еще есть камеры для допросов в крыле «Ц». Он может быть и там. ― Малкольм стискивает виски. ― Он может быть где угодно.

Малкольм сникает на глазах, и я знаю, что надо делать.

Кидаюсь к солдату и сгребаю его за воротник. Парень начинает хныкать.

― Мы ищем пленника. Сэма Гуда. Где он?

Солдат прикусывает губу и зажмуривается. Сдаться ― это одно, а выдать информацию врагу ― совсем другое, и решиться на это ему гораздо сложнее.

― Говори, ― с угрозой тихо говорю я. Солдат хранит молчание.

Заставляю задрожать под нами пол.

Солдат судорожно втягивает воздух.

― Говори, ― повторяю я, добавляя землетрясению мощи, пока бетонный пол под нами не начинает ходить ходуном и покрываться трещинами. Усиливаю подземные толчки, хотя мне самому уже жутко, не меньше чем солдату. ― Говори сейчас же, или этот пол раскроется и превратит нас в фарш.

Солдат снова хнычет, по его щекам бегут слезы.

Делаю землетрясение еще сильней.

― Крыло «Ц»! ― выкрикивает он, сдаваясь. ― Он в крыле «Ц»! Его держат отдельно от остальных. Он там единственный заключенный.

Отпускаю солдата, и он, всхлипывая, сползает на колени.

Да, я поступил ужасно, по полной унизил противника, который уже и так сдался. Но сейчас некогда предаваться угрызениям совести.

Оглядываюсь на Малкольма.

― Крыло «Ц»! ― выкрикиваю я.

Он с облегчением отбрасывает справочник и бежит в правую от нас дверь. Кинув на поверженного солдата последний взгляд, я следую за Малкольмом.

За дверью оказывается очередной длинный коридор.

― Постой! ― ору я.

Оборачиваюсь на дверь. Меньше всего нам надо, чтобы какой-нибудь ретивый солдат последовал за нами в атаку. Нацеливаю Наследие на дверной проем и обрушиваю каменную породу. Дверь с грохотом заваливает камнями.

Это их задержит.

Мы гоним по коридору, растянувшемуся, кажется, на милю. Чем дальше мы бежим, тем уже и темней он становится.

Наконец мы добегаем до двери ― она заперта. Карта доступа, которую мы забрали у солдата, не дает доступа в эту зону, или из-за нашего вторжения сработала какая-то защита.

― Отойди-ка, ― прошу я, быстро придумывая решение.

Тянусь к земле глубоко под базой. Еще ни разу я не пользовался Наследием с такой аккуратностью, такая сосредоточенность еще аукнется мне мучительной мигренью. Заставляю землю под дверью подняться вверх. Каменный пол взрывается, и стальная дверь слетает с петель.

Проход получился не идеальным (приходится карабкаться по завалу, а затем протискиваться через полузасыпанный дверной проем), но он все же есть.

Перебравшись на ту сторону завала, мы поднимаемся с четверенек.

Мы на оружейном складе. Просторное помещение заполнено контейнерами и ящиками. И, судя по предупреждающим знакам, в них содержатся мощные взрывчатые вещества. Знай я, что находится по эту сторону двери, ни за что бы не обратился к Наследию и не использовал свою силу в такой близости от взрывчатки. Нам очень повезло.

Малкольм тянет меня за руку, заставляя двигаться дальше. Перед нами показываются двойные двери. Малкольм пробует карту доступа, и на этот раз она срабатывает.

― Пригодилась-таки! ― радуется он. ― Должно быть, тот солдат мог заходить сюда только с этого входа, а не с нашего.

За дверьми оказывается огромная, многоуровневая тюрьма ― холодная и сырая.

Раз попасть сюда можно не только нашим путем, то с минуты на минуту здесь объявятся солдаты. Нужно поторапливаться.

Мы начинаем обегать ряды пустующих камер, во все горло зовя Сэма по имени.

Со второго уровня доносится какой-то шорох.

Обгоняю Малкольма, взлетаю по лестнице и несусь по площадке мимо камер.

А вот и Сэм. Стоит, вцепившись в решетку, моргая от яркого света в помещении. Вид у него такой, будто он прошел через Ад.

Не знаю, что сказать.

― Ты кто? ― подозрительно спрашивает он, отступая внутрь камеры. ― Чего тебе надо?

Его не обманешь. Он сразу просек, что я могадорец.

― Мы пришли тебя выручить, ― начинаю я. Но объяснения ни к чему ― Позади меня появляется Малкольм и протягивает руки к сыну через решетку.

Сэм ошалело вытаращивается на него.

― Папа? ― недоверчиво спрашивает он.

― Я здесь, Сэм. Я вернулся.

Их воссоединение не предназначено для чужих глаз: оно принадлежит только Сэму и Малкольму.

Тихо отхожу от камеры. Здравствуй, одиночество.

Тогда-то я и слышу этот звук. Нечто, чего поглощенные друг другом Малкольм и Сэм услышать не могут: топот марширующих солдат.

Выглянув из-за перил, я вижу, как внизу из затененных дверей со всех сторон прут солдаты.

Но это еще полбеды. Хуже всего то, что эти солдаты ― моги.

― Мужики, ― говорю я, теребя Малкольма за плечо. ― У нас гости.

Не размышляя, отталкиваю Малкольма от решетки и кричу Сэму:

― Становись в центр и прикрой голову!

Сэм озадачен и явно не понимает моих намерений, но ему хватает ума не тратить время на расспросы: парень оперативно съеживается посередине камеры.

Просовываю руки через решетку и мысленно тянусь Наследием к задней стене камеры. «Нащупав» стену и пол, определяю структуру стены.

А затем посылаю удар.

Стена позади Сэма рушится, сейсмический удар буквально разрывает ее на куски. Однако структура всей камеры связана, и удар вызывает повторный сейсмический толчок прямо под Сэмом. Бетонный пол камеры с такой силой выдается в проход, что тот едва не обваливается.

Сэм падает лицом вниз, а нас с Малкольмом отбрасывает на перила прохода.

Моги совсем близко.

Оборачиваюсь к камере, внутри потихоньку начинает оседать пыль. Задней стены больше нет, и Сэм может выбраться из камеры.

― Скорей! ― кричу я. ― Беги!

Сэм поднимается с пола, смотрит на меня и делает, как я велю.

Осматриваюсь. Пол камеры растрескался, искривив прутья решетки, на мой взгляд достаточно, чтобы мы могли через них пролезть. Толкаю вперед Малкольма, но ему тяжело сразу протиснуться.

Могадорцы уже заполонили помещение ― их тридцать, не меньше, и они все прибывают, а часть из них уже спешит по лестнице к нашему проходу. У нас от силы секунд тридцать.

Наконец Малкольм пролезает в камеру и оборачивается ко мне.

― Давай быстрей! ― умоляет он.

Оглядываюсь на подступающие толпы могов. В последних рядах, облаченный в командирскую форму, шагает Иваник ― единственный, кого я боюсь в этом мире не меньше моего отца.

По словам Генерала, Иваника повысили, переведя куда-то на Юго-Запад. Вот мы и встретились.

Кровь леденеет в жилах.

Кидаюсь к решетке, стремясь поскорее пролезть, но затем останавливаюсь.

― Ты чего!? ― Малкольм смотрит умоляюще. ― Адам?!

Никуда я не полезу. Если Малкольм с Сэмом хотят убежать, то кому-то нужно задержать могов. Они не прекратят преследовать Малкольма и Сэма, только если кто-нибудь их остановит.

К тому же я больше не хочу убегать от могов. Скорее мне хочется их убить.

― Беги! ― велю я.

― Что!? Адам, нет!

― Беги за сыном. Не стой!

Малкольм понимает, что я задумал, и от осознания в его глазах загорается неподдельный ужас, показывающий, насколько я ему не безразличен.

Но, как ни крути, куда большую ответственность он несет за сына, чем за меня. Поколебавшись еще секунду, он разворачивается и исчезает в дыре в задней стене камеры.

Поворачиваюсь к приближающимся могам. Они сбавили темп, но их мечи по-прежнему подняты. Они окружают меня, подходя с обоих концов прохода.

Осматриваюсь по сторонам. Лестницы, первый уровень и оба края моего прохода заблокированы могами.

Выбор не густ: или сдаться, или погибнуть с музыкой.

Навожу Наследие на угол помещения позади одной из групп могадорцев и посылаю удар. Тюрьма содрогается, и проход, на котором я стою, отделяется от стены, сбрасывая нескольких могов на пол.

Изо всех сил вцепляюсь в перила и, резко обернувшись к противоположному углу тюрьмы, посылаю второй удар.

На этот раз я сам едва не сваливаюсь с прохода, так как поддерживающие стойки окончательно разрушаются, и проход накреняется в центр помещения. Теперь в камеру Сэма мне пути нет. Меня больно приложило об перила, но я все еще цел и невредим.

Подо мной, уровнем ниже кишат моги. Проверяю оба конца прохода. Часть могов банально борется, чтобы остаться на раскачивающейся со скрипом конструкции, зато другие, крепко держась, продолжают приближаться, скользя по перилам словно акробаты. Все ближе и ближе…

Даже если я снова ударю Наследием по проходу, чтобы скинуть с него настырных могов, это ничем не поможет мне выбраться отсюда живым.

Мое положение настолько безнадежно, что мне почти смешно.

― Адамус, ― слышу я. Смотрю вниз, уровнем ниже орда могадорцев ощерилась на меня оружием. Среди них стоит Иваник, пристально глядя на меня снизу вверх.

Его холодное лицо кривится в гримасе притворной жалости. Ничто не выдает его удивления от того, что он застал меня здесь в подобном положении.

― Давненько не виделись, ― говорит он.

Я знаю, что выиграл для Сэма с Малкольмом лишь пару минут, пока могадорские отбросы не погонятся за ними, но, надеюсь, моя помощь была не напрасна. Какие бы испытания не встали на моем пути, я готов с ними разобраться.

― А у тебя есть кое-какая сила, Адам. Впечатляет. Можешь не сомневаться, доктор Закос, да любой ученый, будет счастлив изучить тебя и твои способности. Сдавайся сейчас же и возможно мы сможем договориться. Можешь поработать лабораторным объектом для всяких тестов или кем-нибудь еще в этом роде. Я знаю, тебе это нравится.

Так странно видеть Иваника в должности командующего. Мозгов для этого у него явно маловато. Хотя когда наличие мозгов играло решающую роль в могадорском обществе?

― То есть, ― со смешком добавляет он, ― конечно, мы все равно тебя убьем, когда все выясним.

Покрепче цепляюсь за решетку. Моги уже совсем близко, лишь ждут приказа меня схватить.

― Переговорщик из тебя хреновый, ― сообщаю я.

Иван смеется.

― Ну а что ты еще предлагаешь? По-моему, ты исчерпал все свои возможности. Так что, как говорится, сдавайся или умри.

Сдаться? Да ни за что!

Буду погибать с музыкой.

Кошусь на перпендикулярную к висящему в воздухе проходу стену. Оружейный склад прямо за ней. У меня появляется идея.

― Ты не совсем прав, Иван.

Мысленно тянусь вглубь земли, сто метров, двести, триста. Достаточно.

Вот оно.

Иван пристально смотрит на меня с первого этажа. Из жалостливого его лицо становится подозрительно-испуганным. Он не может понять, что конкретно я задумал, но он достаточно знаком со мной, чтобы прочитать выражение моего лица: я собираюсь уничтожить нас всех.

― Правильно, ― говорю я. ― Арсенал.

― Не верю, ― отвечает он. ― Ты этого не сделаешь. Ты же Адамус. Сын великого Генерала Эндракуса Сатэка. Ты не способен убить одного из нас, не говоря уж о всех нас.

Скалюсь в ответ. «Да запросто!»

Посылаю еще один подземный толчок, целясь прямо под арсенал базы.

Спустя мгновение после того, как импульс покидает мое тело, сейсмический удар провоцирует мощный взрыв.

Тюрьму сотрясает оглушительный грохот, стальные и бетонные осколки летят во все стороны.

Повсюду, куда достает взгляд, я вижу тела могадорцев, изрешеченные разлетающейся шрапнелью.

Вокруг меня все рушится. Проход падает, и я слетаю с него, так больно приземляясь на пол, что едва не отрубаюсь.

В ушах звенит, глаза еле видят от пылищи. Выворачиваю шею и вижу, как обломки бетонных стен погребают под собой мога за могом. Еще немного и подземная тюрьма обрушится вся.

На полу, под упавшим проходом, лежит Иваник. Его голова буквально отрублена стальным краем. Мертв.

Со всех сторон раздаются вопли могадорцев.

Как ни странно, мне нравится этот звук.

Что-то тяжелое падает мне на плечо, прикладывая голову об пол и припечатывая меня к месту. Я не могу пошевелиться и слишком ошарашен, чтобы понять, получил ли я незначительную рану или удар был смертельным.

«Да и какой смысл это выяснять?» ― думаю я. ― «Обломок наверняка был не последний».

Однако это не так: куски бетона продолжают падать ― куда угодно, но только не на меня.

Тюрьма рушится прямо на нас, и я осознаю, что остались считанные секунды прежде, чем меня покинет сознание. Но я не боюсь.

Я выжил после падения в овраг. Выжил во время взрыва Эшвуд-эстейтс. А ведь тогда я пребывал в глубоком обмороке, но, по словам Малкольма, что-то оберегало нас, не давая погибнуть под обвалами.

Эти чары срабатывают уже в третий раз.

Возможно, это просто от усталости, а может, это обыкновенный бред, но мною овладевает глубокая, сладостная уверенность, что я выживу. Что мое главное предназначение находится где-то за пределами этих рушащихся стен, за пределами этого безумного момента. Что мои лучшие времена еще впереди.

Я выживу.

Примечания

1

ямс ― желтый картофель, растущий преимущ. в Африке ― прим. переводчика

2

вскрытие наживую ― прим. переводчика

3

дословный перевод — «следующий номер», но есть аббревиатура NEXT ― экспериментальные тактические приёмы НАТО — прим. переводчика

4

экстра важно

5

244 см

6

амер. научно-фантастический фильм 1977 г. от Спилберга ― прим. переводчика

Content

Питтакус Лор
Пропущенные материалы ― 4
В поисках Сэма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания