Робин Хобб

Кошачья добыча

Как же так вышло, порой задаюсь я вопросом, что столь ярая собачница вроде меня придумывает целую кучу историй, где и листа не обходится без кошек?

Я вправду не знаю, что ответить. Пускай, по большему счёту, как раз собаки составляли мне компанию долгие-долгие годы, в спутниках моих ходило немало и кошачьего племени. Первым же товарищем, именно что — полностью моим, у тогдашней меня, — совсем ещё девчонки, — стал Локи, длинношёрстый чёрный котяра. Настолько неустрашимый зверь, что, порой, казалось, будто в нём больше от пса, чем собственно от кота. Иногда мне случалось находить его — глубокой, Фэрбенкской[1] зимой, — уютно свернувшимся калачиком меж парой лаек.

Едва выйдя замуж, в Кодьяке, я на пару с мужем радовалась компании Хлорофиллы, молоденькой кошечки моего супруга. Будучи нестерилизованной, она весьма и весьма поспособствовала местной кошачьей популяции, немало разнообразив, так сказать, генофонд Кодьяка, за что соседи с любовью звали её «кошачьей производительницей».

Ныне же я всецело принадлежу Пи, чёрно-белой, с манишкой, кошке, — ей уже за девятнадцать. Она стала моим самым преданным кошачьим «соавтором», просиживая на хозяйских коленях многие часы, покуда я печатала — выглядывая поверх и суясь с боков. Сэм — помоложе, ему только восемнадцать, знатный ходок по столам и воришка обеденных закусок, настоящий бич, терроризирующий бренное существование моего супруга. Но, вопреки твёрдой решимости не заводить боле никого из кошачьей породы, в декабре две тыщи девятого в рядах домочадцев произошло прибавление в виде Принцессы и Фэтти (Толстяка). Подросшие из одного помёта, они на удивление легко доказали, сколь хорошо могут приспосабливаться к нам — а также нашим псам, детям и своим родичам, кошачьим старейшинам.

Толстяк — огненно-оранжевого окраса. Голубоглазый котяра. И большой охотник сказывать сказки.

* * *

— Я допустила ошибку и всё ещё расплачиваюсь за это. — Говоря так, Розмари пыталась смотреться сильнее, чем ощущала себя сама. Менее отчаявшейся и более по-деловому чёткой.

— Ты уже порядком рассчиталась за неё, — решительно отозвалась Хилия.

С детства лучшая подруга её, Хилия всегда принимала самое крепкое участие в делах касаемо самой Розамари. Бывшая порой бестактной, но неизменно преданной, Хилия. И верность эта, проявившаяся вновь, на редкость много значила для женщины.

Подхватив Гилльяма, Розмари легонько подбросила малыша в воздух. Карапуз, хныкая, цыплялся за колени с того мгновения, как мать опустила его вниз. И только взятый на руки наконец затих.

— Смотри, избалуешь и испортишь, — заметила Хилия.

— Да нет, я просто подержу его, — ответила Розмари. — И если уж на то пошло, не думаю, что он — ошибка. Уж что-что, а мальчик — единственно хорошее, что вышло из моей… ошибки.

— Ох, я вовсе не о нём говорила! — мгновенно всполошилась Хилия. Её собственный кроха, всего месяца отроду, дремал на груди, прикрыв глазки, покуда мать кормила его молоком. Гилльям, поудобней устроившись на коленях Розмари, уже клонился поближе, с любопытством глазея свысока на младенца. Ручонка тянулась к малышке.

— Дать ей отдохнуть, Гилльям. Не смей пихать её.

— Ты вполне расплатилась за ту ошибку, — продолжила, словно позабыв о досадной запинке, Хилия. — Ты страдала, казня себя, без малого три года. Несправедливо, что теперь он вернётся домой и, как ни в чём не бывало, вздумает начать всё заново.

— Это его дом, — вскользь подчеркнула Розмари. — Доставшийся от деда. Его клочок земли. И Гилльям — его сын, как он давеча бахвалился в таверне. Он в своём праве: всё это — его.

— Не смей даже говорить так! Это не его дом! Не смей защищать этого негодяя! Да и дед отписал всё за Гилльямом. Не Пеллом, — Гилльямом! Собственный дед не мог довериться Пеллу, зная, что он поступит подобным образом, как с тобой, так и с родным сыном. И ты, как мать Гилльяма, имеешь столько же прав находиться здесь, если уж на то пошло. И даже более: кто как не ты, и только ты, вкалывала здесь в одиночку? В каком виде были здешние стены, когда этот поганец бросил тебя одну, с животом, шатаясь и бездельничая со своей морранийской девкой? Лачуга! Хибара с напрочь прохудившейся крышей, наполовину осыпавшейся трубой и двором, заросшим сверху донизу чертополохом да бодыльями молочая. А гляньте-ка теперь туда! — Гневные слова Хилии гремели, словно комья осыпающейся промёрзлой земли, покуда подруга яростно тыкала пальцем то сюда то туда, вдоль крохотной, но опрятной комнатушки. То был самый обычный, простенький деревенский коттедж, с настилом заместо пола, стенами из грубого камня, одной-единственной дверью и одиноким квадратом окошка. Как раз на подоконнике последнего дрых сейчас солнечно-рыжий кот, раскинувшись всеми лапами, словно янтарный ломоть расплывшегося в лучах яркого весеннего солнышка сладкого мёда.

— Погляди-ка на эти занавески да покрывала на кровати! Присмотрись к камину, искусному как шпилька! Давай, смелее, взгляни! На тесно переложенную кровлю, наконец! Там, конечно, неплохо было бы подложить свежей соломы, но подлатанные тобой заплаты держатся, и ещё как держатся! А теперь — выгляни в окно! Рядки грядок с овощами пускают завязи, полдюжины цыплят квохчут и царапают землю, а корова с телёнком в брюхе пасётся, сытая! И чья, чья, спрашиваю я, это работа? Твоя, вот чья! А не этого ни на что не годного лентяя и бездельника Пелла! Стоило тупой маленькой шлюшке подмигнуть одним глазком да поизвиваться, повертеть на нём задом, — и готово; он тут же смылся к ней и её папаше с мамашей. И теперь, после всех штучек, что она с ним проделывали, теперь, когда и папаша её узрел наконец, что если до чего Пелл и охотник, так до звонкой монеты, и цена ему — гнутый медяк, да и выгнал его взашей… с чего он взял, что может вот так запросто заявиться обратно и заполучить вдобавок всё, что ты с таким трудом выстраивала эти годы? Да о каком ещё там праве он смеет толковать?!

— Как и моём, Хилия, равно как и моём. По закону мы оба приходимся Гилльяму родителями. Мы оба имеем право заправлять наследством, в его, разумеется, пользу, до той поры, пока он не вырастет в мужчину. Как мать Гилльяма, я могу утвердить своё право, но, вместе с тем, не могу отрицать наличие того же у самого Пелла. Так оно и есть, — уныло проговорила Розмари, но робкая улыбка прорезалась на лице, стоило ей заслышать, с каким напором восстаёт подруга, обороняя девушку.

— Согласно закону, да, — рявкнула, чуть ли не выплёвывая слово «закон», Хилия. — Я говорю о правоте и праве, а не о законах! Скажи, он на деле осмелел настолько, чтобы свободно захаживать сюда?

Быстро пригасив поднявшийся было в груди страх и загнав ростки его куда подальше, Розмари понадеялась, что не позволила пробраться на лицо ни одной из смутных тревог.

— Нет, покамест нет. Но вчера до меня дошли слухи, что он вернулся в город и болтал в таверне, мол, раз собирается домой, то готов заодно возложить на себя и обязанности, как отца, так и землевладельца. Думаю, набирается теперь смелости открыто столкнуться со мной лицом к лицу. Я слышала, что Пелл проводит ночи в отцовском доме. Не думаю, что его матушка более меня нуждается в сыне. Ей и так нелегко приходится, с пелловым-то беспутным отцом, что регулярно охаживает женушку, за неимением какой-другой прислуги. Так что, могу только гадать, как долго она ещё собирается терпеть сыновньи выкрутасы под своей крышей. Они оба будут давить на него, мол, убирался бы оттуда; я даже подозреваю, куда отец Пелла предложит ему направиться. Тот всегда негодовал, что я зажилась здесь. Приговаривал, мол, что и коттедж и земля должны были отойти в первую очередь к нему самому, а не, миновав его, напрямую к Пеллу.

— А разве не дед Пелла предложил передать наследство, когда его внук обрюхатил тебя?

Ляпни эти грубоватые, как оплеуха, слова кто-другой, и они обожгли бы как пуком крапивы. Но то была Хилия, её старшая, вернейшая подруга.

Розмари вздохнула.

— Да уж. Он-то на деле и притащил сюда нас двоих, за компанию с менестрелем, — чтобы заверить обеты. И высказал Пеллу, что, мол, пришло время, и пора тому уже встать и вести себя как мужчине, и озаботиться наконец о ребёнке, которому, не будь его, не появиться б на свет, и о женщине, обесчещенной и сгубленной им. — Последнюю фразу до сих пор тяжело было произносить вслух. Вздохнув, она уставилась на стену. — Пелл наотрез отказался тогда. Говорил, мол, мы оба чересчур юны, и одна ошибка не должна влечь за собой другую. Ну, а месяцем или двумя позже доказал правоту слов делом. Уйдя и бросив меня. Чтож, на худой конец, я хотя б так и не вышла за него замуж. Если чего Пелл с лихвой и додал, так это свободы.

— Свободы, говоришь? — с издёвкой усмехнулась Хилия. — Ни одна женщина с младенцом на коленках не может свободной. Никак и ни в коей мере. И что же этот твой дедуля, что он сделал, когда Пелл провизжал своё «нет»?

Розмари принудила себя вновь вернуться мыслями к прошлой истории.

— Соудер был хорошим человеком. Он пытался помочь Пеллу сделать то, что считал правильным. Когда Пелл заявил, что не намерен жениться на мне, Соудер ответил, что тогда и он сам не собирается бездумно растрачивать гонорар менестреля. Старик тотчас завещал и коттедж, и землю моему, тогда ещё нерождённому, ребёнку, независимо от того, мальчик бы появился на свет или девочка. Пелл аж побелел от ярости, но не осмелился обмолвиться даже словом. Он к тому времени и так уже впал в немилость у большей части родичей. В конце концов, коттедж, оставшийся за ребёнком, давал нам хотя бы место для житья. Позже, я слышала, что отец Пелла едва не помешался от ярости, узнав, кому ушёл дедов дом. Он-то полагал, что тот отойдёт дочери Соудера, его жене; так он смог бы заполучить себе неплохой кусок годных земель. Не то, чтобы нам достался столь уж большой достаток, когда наследство перешло к Гилльяму, но…

Но Соудер хотел как лучше и желал нам одного лишь добра. Он говорил, что пара, работающая сообща, изведает истинную меру друг друга. — Розмари вздохнула снова. — Ну, полагаю, оставшись здесь одна, я полной чашей дозналась об истинном пелловом ко мне отношении. Стало тоскливо с тех пор, когда прошлым годом я с печалью проводила Соудера в далёкий путь. Он был отцом пелловой матушки, и единственный из всего его семейства, кто мало-мальски заходил посмотреть на Гилльяма после побега Пелла. Вплоть до того дня, когда подхватил лёгочный кашель, он появлялся здесь каждый месяц.

— Ну, деньги-то хоть старик давал?

Розмари покачала головой.

— Нет, но иногда приносил с собой продукты и кой-какие вещи. Он передал мне корешки ревеня и маковки стелющегося лука, пошедшие в рост на грядках. Словом, то, что я могла обернуть на пользу, только пожелай того и возьмись что есть мочи за работу. Соудер был хорошим человеком.

— Хороший или нет, но на редкость уж «правильный», раз позволил Пеллу мало того, что не жениться, но и отшвырнуть тебя, как никчёмную тряпку.

— Вообще-то, всё сложилось не совсем так. Для меня было важно услышать отказ огласить брачную клятву перед менестрелем. Вплоть до дня, что выдался после, я была полностью уверена, что Пелл женится на мне, женится сразу, как ребёнок появится на свет. Не то чтобы он просил меня выйти за него когда-нибудь, или я — его. Теперь-то догадываюсь, что просто опасалась спросить прямо. Соудер же — нет. Я и слышать не хотела, чтобы он самолично заставил Пелла ответить согласием; рано или поздно всё и так бы всплыло, так что, то был лучший выход из всех.

Розмари отхлебнула из чашки остывшего чая. Горло немного отпустило, а ведь стоило картине оскорбительного унижения вспыхнуть перед глазами, и язык стал сам собой заплетаться, гортань же захлестнул тугой комок. Кендра, менестрель, отвёл тогда глаза в сторону от её заалевшего стыдом лица, но Соудер, встретив ошеломлённый взгляд девушки, спокойно и уверенно отметил: «Ну что ж, так тому и быть».

— Разумеется, позже, уже оставшись со мной наедине, Пелл привёл целую уйму причин, почему я не вправе злиться на него, — выдавила из себя слова правды Розмари, как можно более несерьёзным тоном. — Я верила им. Я верила ему, что он, мол, «обручён со мной в своём сердце» и что «в том никогда не будет места какой-другой женщине». Я была такой глупенькой.

За три прошедших с того дня года она то и дело подталкивала себя к мысли самой нести ответ за путаницу, в кою исхитрилась превратить собственную жизнь. Порой этот нехитрый способ помогал. А порой, оглядываясь по сторонам, она раздумывала: «Если уж я допустила столь громадный промах, отчего ж не могу точно также основательно и загладить его?» Она даже рассчитывала, что ей уже удалось это, последнее. Она ведь так упорно трудилась. Таща починку дома на собственных плечах или оплачивая чистой меной. Розмари перекопала весь старый сад, одна волоча за раз полную лопату земли. Таскала тачкой навоз с обочины дороги, собирая катыши из-под прорысивших мимо лошадей, и саморучно удобряя почву. Торговала собственным трудом в обмен на семена и рассаду, живя с Гилльямом туго затянув пояса, питаясь чем попало и зажимая каждую лишнюю монету; лишь бы, откладывая, накопить на тщедушную годовалую тёлку, тощую, одни кожи и кости, и, к тому же, вконец замученную глистами. Корова эта, оздоровевшая теперь, готовилась вот-вот разрешиться первым своим телёнком. В тепле возле очага грелись куры, — не обходилось ни дня без свежих яиц, правда, из доброго десятка вылупилось всего пара курочек да петушок… Однако ж, мало-помалу, цыплята размножились до приличных размеров стайки. Каждый день Розмари складывала собранный хворост в поленницу рядом с домом вместе с аккуратной горкой расколотой щепы, подготовленной к розжигу. Она делала, что могла и хотела сделать, и задел для перемен не прошёл даром — женщина сама накликала случившееся.

Отвернувшись от окна, Розмари обнаружила, что Хилия пристально смотрит на неё глазами, полными слёз и сочувствия.

— Ты заслужила лучшего, Розмари.

Но, если бы…

— Я не могу сбежать от того, что натворила, Хилия. Глупо было позволять мужчине возлежать в моей постели; но выбор есть выбор, и лишь моя вина в том, что он сказался дурным. Мама предупреждала насчёт его. Я же не послушалась. Давай признаем правду. Нас было двое, в той самой постели. И мне до конца жизни никуда не деться от свершившегося. И от Пелла. Пусть ему никогда и не быть моим мужем, но он навсегда останется отцом Гилльяма.

— Ты тогда едва-едва распрощалась с девичеством, к тому же, твой отец не так давно сошёл в могилу. Пелл просто воспользовался моментом — и тобой.

Глядя на подругу, Розмари качнула головой.

— Нет, не надо об этом. Шесть месяцев ушло у меня на то, чтобы выбраться из омута жалости, в котором с головой погрязла. Я не собираюсь возвращаться к этому снова.

Хилия тяжело вздохнула.

— Ну ладно, как знаешь. Не буду кривить сердцем, утверждая, что нынче, искушённая и умудрённая, так сказать, ты нравишься мне больше, нежели та, старая, утопающая непрерывно в слезах. Ты прочнее и упёртее, чем сама о себе думаешь, девушка. Когда парень объявится здесь, думаю, тебе стоит проследовать к дверному засову и подхватить с пола кочергу. И не вздумай пускать его под эту крышу!

Розмари опустила глаза, глянув на Гилльяма, ворочающегося на коленях. Веки ребёнка отяжелели, он суетливо жался к матери разве что только от усталости.

— Мальчик вправе знать своего отца, — сказала она. Она бы и сама подивилась, будь сказнное ею правдой.

Хилия только фыркнула.

— Мальчик имеет право расти близ мирного и безмятежного очага. И если Пелл здесь, у вас не будет ни того, ни другого. — Со вздохом она приподнялась, запахивая блузу и подвигая сонную кроху к плечу. — Мне пора домой. Сбивать масло и прибираться по дому. Пара наших коров давно в тяжести и со дня на день готова отелиться. Придётся оставаться дома, на хозяйстве, всю следующую неделю или около того. Ну а ты, слушай сюда. Если Пелл припрётся к тебе по уши пьяным или в каком-другом на редкость неприглядном виде, просто хватай Гилльяма и топайте подальше отсюда. Дорогу к моему дому ты знаешь и без меня.

Розмари пыталась справиться с невольно лезущей на губы улыбкой.

— Разве не ты минутами назад внушала мне стоять на своём — и этой земле — до последнего?

Хилия отбросила со лба выбившийся тугой завиток чёрных кудрей.

— Положим, что я. По правде говоря, Рози, я думать не знаю, что и советовать, и как тебе поступать; так что, может, мне лучше всего просто прихлопнуть покрепче роток. За вычетом того, что я по любому остаюсь твоим другом. Нет ничего, на что я не решилась бы ради тебя.

— Безусловно, я верю тебе, — заверила её Розмари.

Встав на ноги, Хилия собралась было уходить. Приостановившись у окна, она ласково погладила дремлющего на подоконнике кота. Поведя головой, тот принялся рассматривать женщину кобальтово-синими глазами.

— Нынче не время лениться, Мармелад. Я рассчитываю, что ты присмотришь за Розмари с Гилльямом, — предостерегла она вслух расслабленно раскинувшегося на камне кота.

Медленно потягиваясь, кот подтянул к себе лапы и сел, зевая во всю пасть и дразня гостью кончиком розоватого языка, подрагивающего, заворачиваясь книзу. Она почесала зверя под шеей, и тот зажмурился, млея от удовольствия.

— Начинаешь прямо сейчас, понял меня? Не спаси я тебя вовремя, и ты бы прямиком ухнул в реку, барахтаясь в мешке! За тобой должок, котяра. Я спасла твою шкуру. — Сузив зрачки, кот смерил Хилию ответным пристальным взглядом.

Котам не нравится, когда вспоминают о долгах. Коты не влазят в долги. Ты сделала, что хотела сделать. Быть живым значит по воле случая — и твоих рук, — но не значит, что я в долгу за это.

Розмари встала со стула. Она осторожно переложила спящего малыша на кровать и подошла к окну, поддержать друга. Протянула было ладонь к Мармеладу, но тот только мотнул головой, отталкивая пальцы девушки.

— Не говори с Мармеладом в таком угрожающем тоне, Хилия. Он — лучшее, что когда-нибудь доставалось мне в дар. В те далёкие дни, перед тем как разрешиться Гилльямом, я чувствовада себя совсем одинокой, и лишь малютка Марми всегда был со мною рядом. — Согнув пальцы, она принялась щекотать кота за белый треугольничек у горлышка. Здоровенный кошак нехотя зашёлся недовольным урчанием.

Сощурив глаза, Хилия вновь заговорила с котом.

— Ну да ладно, кот, раз уж ты считаешь себя ничем не обязанным мне, не забывай о Розмари. В твоих интересах получше заботиться о ней.

Огненно-рыжий гатто, закрыв глаза, свернул передние лапы, прижав к грудке. Понятия не имею, как я, по твоей мысли, должен расправиться с человеческим самцом.

Хилия настороженно вскинула голову, глядя на него. Ты — кот. Тебе по силам что-нибудь да придумать. Или помочь Розмари сообразить что да как.

В ней нет ни капли Уита, чтобы услышать меня. Спрятав голову в лапы, он как бы погрузился по виду в сонную дрёму.

Я не так глупа, кот. Никому нет нужды в магии ведения, чтобы расслышать кошек. Вы говорите со всеми, кто вам нравится.

Яснее ясного. Но я не говорил, что она не слышит меня. Я сказал, что она не слушает, что я говорю ей.

Потянувшись вперёд, Хилия дёрнула кота за золотистое ухо, привлекая внимание. Тогда постарайся получше. Пелл недолюбливает всех зверей без разбора. Если тебе полюбились сытая кормёжка и сладкая полудрёма в тепле, будь так добр, найди способ помочь ей. Или, смотри, как бы не разделить тебе пополам с нею все предстоящие беды.

— Дрянной кошак, — добавила уже вслух. — Я должна была позволить папаше Пелла утопить тебя тогда.

— Так это отец Пелла был тем человеком, с мешком, полным котят? Ты никогда прежде не упоминала об этом! — Розмари побледнела от ужаса.

— А что тут приятного, чтобы вот так запросто делиться этим? К тому же, право слово, хватит добавлять лишнюю причину записать побольше народу в список ненавистных тебе людей. — Хилия наклонилась ближе, целуя Розмари в щёку. — А теперь позаботься-ка лучше о себе и Гилльяме. И как только перед тобой замаячит хоть малейшая примета любого треволнения, не разумывая, сразу беги ко мне домой.

— Ох, не думаю, что мне выпадут сколько-нибудь серьёзные неприятности, чтобы сбегать от них.

— Хмм, ну да ладно, хотя и не уверена, что соглашусь с тобой насчёт последнего. Помни только как следует: моя дверь всегда открыта.

— Не забуду, обещаю.

* * *

Розмари проводила подругу взглядом, наблюдая, как та неспешно поднимается на небольшой пригорок напротив дома и исчезает из виду, скрывшись за краем холма. От вершины скал вилась тропа вдоль линии залива, но Хилия, вероятно воспользуется другой, более крутой, зато спускающейся вниз, к самому взморью. С началом отлива скалистый морской берег оголялся, а с ним — и пролегающая поперёк дна, обычно скрытая водой, небольшая тропинка, скоро выводящая обратно к селению. Иногда Розмари одолевало праздное желание очутиться поближе к другим домам, жаль, что Хилия живёт неблизко от них с Гилльямом. Лесистая ложбина, что служила защитой от самых худших из зимних штормов, препятствуя наплыву бурлящей воды, также надёжно скрывала их коттедж в тени большую часть дня. Участок земли под гилльямовым домом, по правде говоря, был совсем крошечным — длинный, узкий склон, изгибающийся полумесяцем вдоль построек, с грядами пахотной земли, заключённой меж обрывами скал, борозящих берег, и болотистыми низинами солончака, простирающимися полукружьем позади. Бросовый кусь земли, чересчур диковинный, чересчур дикий, чтоб сойти за взаправдашную ферму, но, очевидно, как раз впору, чтобы послужить приютом женщине с ребёнком.

— Нет, его бы порядком хватило нам всем. Всем троим, Пелл. Пожелай ты этого «мы».

Предвечерние тени уже подтягивались к порогу дома. Невольно поёжившись от подкатившей к горлу дрожи, она окинула взглядом спящего малыша.

— Ну что ж, не думаю, что твой родитель заглянет повечеру навестить тебя. Однако ж, дела сами собой не сделаются.

Розмари прихватила с собой большую шаль, прежде чем двинуться за порог. День стоял тёплый, словно предвещая скорое лето, но как раз о вечернюю пору начинали задувать, беря верх, холодные ветра с побережья. Она загнала внутрь корову и припёрла как следует в грубо сработанном хлеву. Кривоватая, хлипкая постройка, а попросту — скатная соломенная крыша, подпираемая четырьмя жердьми. Может, хоть этим летом она наскребёт времени да монет да прочих припасов — и наконец заложит дыры, торчащие заместо стен. И тогда, приветствуя надвигающуюся зиму, хотя бы корова, по крайней мере, сможет отдохнуть от сующихся то и дело в щели свой нос порывов сырого, со снегом, ветра.

Куры, подгоняемые клонящимся к заходу солнцем, уже квохтали близ дома, готовые забрасться на родной насест. Женщина торопливо пересчитала по головам бесценное стадо: все девять были тут как тут. Вскоре, когда дни постепенно пойдут вширь, и птахи возобновят привычно моститься тут же, откладывая яйцо за яйцом. Привереда-петух был малый не промах, и его «гарему» жаловаться было не на что. Она вновь с нетерпением дожидалась первых свежих яиц, заодно надеясь, что какая-нибудь из хохлаток отложит целую кладку и сядет выпаривать, а там пойдут и сами цыплята. Положа руку на сердце, Розмари была готова даже перетерпеть и обождать на время с прожареным омлетом, в обмен на то, чтобы позднее покласть на стол куриное жаркое. Хотела бы она соорудить для них и отдельную стайку. Пока что курам не оставалось ничего другого, как взгромождаться на ночлег вдоль стены коровника. Новый курятник послужил бы хорошей защитой, оберегая хрупкие шейки от лис, и ястребов, и сов.

Как ни крути, а рассиживаться не приходилось, одно дело тянуло за собой другое, одна работа — другую. Не так уж всё плохо, если подумать. Что сталось бы с её жизнью, простаивай она без труда день за днём? Без обыденной рутины, наваливающейся вновь и вновь?

Следующая остановка, привычный каждодневный ритуал, пришлась на сад. Ревень выбросил вверх туго скрученные листья, и на побегах проклюнулись ранние завязи почек. Другие же борозды, в комьях коричневатой земли, так и стояли, сиротливо нагие. Или же… нет? Она присела пониже, вглядываясь в грядки, после слабо улыбнулась. В двух соседних рядках крошечные ростки зеленоватых всходов рвались на свет, прорезая бурые комья. Капуста. Пускай та не больно баловала вкусам, зато родилась неплохо; и тугие тёмнолистые кочаны долго хранились, не портясь, в крошечном погребе, отрытым ею собственноручно. Тяжело вздохнув, Розмари понадеялась: может, хоть следующая зима не выйдет очередным нескончаемым круговоротом под знаком капустной да картофельной похлёбок. Ну что ж, коли так, остаётся надежда, что вкус их разнообразится хотя б долей курятины.

Она уже было поднялась на ноги, когда за спиной раздался голос. Его голос. В испуге женщина шарахнулась в сторону, подальше от пришлеца, невольно топча поросль драгоценных всходов.

— Да чтоб тебя! — вскрикнула, едва не плача, и, резко крутанувшись, подалась к мужчине лицом.

— Всё, что я сказал, было — «привет». — Ей улыбался Пелл. То ли неловко, то ли беспокойно, словно улыбка цеплялась за одни лишь скривившиеся губы, вопреки выражению глаз. По-прежнему высокий, как смутно отлеглось у неё в памяти, — и по-прежнему статный. Пуще того — красивый. За то время, что они не виделись, мужчина отрастил вьющуюся бороду, в тон тёмным завиткам волос. По рукавам светло-синей рубахи ползла вышивка, начищенные чёрные сапоги, по колено, ярко блестели. Талию охватывал такой же чёрный массивный пояс, из хорошо выделанной кожи; на бедре висели изящные ножны, откуда торчала рукоять ножа цвета слоновой кости. Одним словом, одетый, как подобает сыну торговца — и, разумеется, вполне отдающий себе отчёт о своей привлекательности. Красавчик Пелл, милашка Пелл, сердцеед Пелл, признанный деревенский щеголь, что и говорить. Она было аж загляделась на него: улыбка мужчины расплылась ещё шире. Некогда он принадлежал ей. Некогда он сам избрал её — каково! Вещь, поражающая до глубины души своим необыкновением. Сколь признательна она была ему, сколь сговорчива, сколь покладиста — в этом своём изумлении. Розмари б с самого начала догадаться: не удержать ей его, не сдержать. Даже заимей дитя под сердцем. Он оставил её, отбросил, — всё ровно так, как и предупреждала наперёд родная мать. Всё так и вышло.

А теперь он вернулся назад. Застарелый гнев заворочался где-то внизу живота, — и она заговорила сама с собой, утверждая, что не чувствует более к Пеллу ни малейшего влечения. Вообще ни капли. Напоминая себе о всех тех ночах, что она исходила плачем и рыданием, ибо он бросил её, одну и в тяжести, носящую его ребёнка, погнавшись за раскрасавицей Меддали Моррани — и барышами её папаши. Долгих ночах, тоскливых ночах, мучительных ночах без него; алчущих тёплого мужского тела в постели, — мужа, защитника и опоры для неё. Воскрешая все сомнения, что, как приступы болезни, терзали раз за разом: мол, она сама была слишком невзрачной, слишком незавидной особой, чтобы удержать его, слишком располневшей из-за своей тяжести; одним словом, и вовсе — неудобной. Неподходящей. И теперь, пристально вглядываясь в своего давным-давно заблудшего гуляку-любовника, ни на йоту не ощущала она к нему прежнего желания. Красавчик Пелл нёс ей одно лишь горе да страдание. Но ещё раз ему не обвести её вокруг пальца, выставив полной дурой.

— Ты что, ничего не хочешь сказать мне? — спросил он, наклоняя голову (завитки тёмно-каштановых волос трепыхались на легко поддувающим под вечер ветерке), выцеливая её глазами и продолжая улыбаться. Когда-то эта смертоносная улыбка мигом пленяла, лишая всякой воли. Сбавили ли эти губы с тех пор свою колдовскую силу или напор ослабляла тёмная борода, прикрывающая подбородок? Или это она сама попросту настолько изменилась?

— Не думаю, что нам есть, о чём говорить.

Сгорбившись, Розмари согнулась над грядкой, осторожно подёргивая капустную рассаду, чтобы та вновь привстала вертикально, как и была, подсыпая по бокам землёй для надёжности. Она легонько похлопала ладонью вокруг ростков, приминая комья. Когда же наконец подняла глаза вверх, он всё ещё слал ей любовную улыбку. Нежно. Небрежно. Наивно. Она только покрепче стиснула челюсти, почти слыша зубовный скрежет.

— Чего ты хочешь?

— Я дома, — сказал он запросто, как если бы одно это слово разъясняло всё. Извиняло всё. Изменяло всё. — Я вернулся к тебе, Розмари. — Вздохнув, он слегка смягчил улыбку уголком губ. — Я знаю, что у тебя на уме, милая. Кто. Парень, сбежавший и бросивший тебя одну. Но теперь перед тобою стоит мужчина, толковый и набравшийся разума мужчина, воротившийся обратно. К тебе. Я много повидал и порядком понабрался по миру. — Голос его, казалось, окреп и отяжелел. — И теперь я знаю, как мне надо разделаться с собственной жизнью, чтобы всё пошло на лад. И я готов пойти на это, как бы тяжело не пришлось.

Вот и всё, что он смог предложить, подмечала она раз за разом. Значит, понабравшись ума, да? Вернувшись к ней — и её сыну, да? Как там, тяжко и скрепя сердце, да? Без извинений, малейших извинений, за всё, что проделал с ней, за те унижения, что ей пришлось претерпеть перед всем селением. Без мысли, крошечной мысли, за то, через что ей пришлось пройти, управившись с рождением ребёнка — его ребёнка — и позже, поднимая малыша на ноги, выкармливая и взращивая. Без вопросов, мало-мальских вопросов, как она выживала, снося все невзгоды, покуда он, так сказать, «пребывал в миру». Как же, ничего такого и близко не валялось. Лишь слова, одни пустые слова о том, какой он, мол, теперь умник-разумник, да бывалый, да видалый…

— Думаю, не один ты обзавёлся мудростью, — сказала она. — Я тоже не осталась в стороне. — Розмари стряхивала руками сор и пыль с юбок, медленно приподнимаясь на ноги. Грязь крепко-накрепко въедалась в загрубелую кожу ладоней, исподволь хоронясь под ногтями. Почему она подмечала это только сейчас? Неужто, только оттого, что он вернулся? Она обошла его стороной, как можно дальше, с молчаливой досадой, негодуя про себя, оттого, что приходится выжидать, когда незваный гость в конце концов уберётся прочь с клочка земли, служившего ей садиком; и женщина наконец сможет с облегчением захлопнуть за его спиной ворота. Если те вовремя не запахнуть, с рассветом куры, оживившись от сна, непременно расцарапают каждую грядку и опробуют на клюв всякий росток и сеянец, что ни подвернётся под когтистую лапу. Даже уповая на изгородь, ей то и дело приходилось держать за неугомонными птицами глаз да глаз. Частенько выходило так, что если кто и держал птах подальше от садика, то один лишь Мармелад, любивший подрыхнуть на здешней тёплой и сухой землице.

— Мы оба были чересчур юны, Розмари. И, разумеется, наворотили немало промашек — и, да, я завяз в них, как в силках. Я струсил, испугался. Мне следовало быть сильнее. Признаю, что не смог, не сдюжил, пошатнулся. Но я и думать не могу, что вереница этих самых оплошек начнёт тянуться за мной всю оставшуюся жизнь, клеиться и домогаться. Я больше не боюсь смотреть прямо в глаза собственным… урокам, и теперь-то уж готов делать как надо. Я готов по брёвнышку отстраивать жизнь, какой мне выпадет жить. — Говоря это, он смотрелся непривычно серьёзным. Непривычно искренне. Пелл даже ни разу не отвёл глаз в сторону, так и уставившись ей прямиком в лицо. Некогда она бы напрочь рухнула в эти тёмные глаза. Некогда она верила, что ей по силам прочесть его сердце по единому взгляду.

Качнув головой, Розмари отвратилась прочь.

— Я сама построила свою жизнь, Пелл. И для тебя в ней нет ни местечка. Гилльям, он один наполняет её, целиком и доверху, заместо кого другого.

Он словно закоченел при последнем слове.

— Гилльям? — Озадачённый, казалось, ему было и невдомёк, о ком это она.

Только через пару мгновений до неё дошла истинная причина недоумения.

— Твой сын, — отрезала сухо и твёрдо в ответ. — Я назвала его Гилльямом.

— Гилльям? Но я же говорил, что мы нарекём его Уиллом, если дитя родится мальчиком. Как Уилла, Уилла-портного, моего приятеля. Помнишь, а?

— Помню, а как же. — Она еле-еле отволочила упёртые в землю створки на место. — Я раздумала, когда он появился на свет из моего чрева. Я вообще много о чём раздумывала в те дни. — Она примотала бечевой створки, чтоб не разошлись, заместо скобы. — Это имя — из моего рода. Так звали отца моей матери, моего деда. Я решила, что с именем передам Гилльяму толику семейного наследия. Наследия рода его матери.

Розмари неподвижно замерла, уставившись на мужчину в упор. День всё сильнее поддувал холодом, непогода нарастала. Она подобрала шаль, заворачивая складками вокруг тела. Ей хотелось поскорее вернуться назад, в дом, поворошить едва краснеющие угольки в очаге, сгребая в кучу горячую золу, согреть котелок с супом и поджарить немного хлеба на ужин. Вот-вот грозил проснуться Гилльям. Он был хорошим, милым малышом, но ей претила сама мысль, что тот пробудится от сна в одиночестве. Однако ж, желай ни желай, женщина так и не двинулась с места. Вернись она назад, в коттедж, зрела уверенность в сердце, и он, разумеется, последует за ней. А чего Розмари не желала видеть вовсе… Пелла, заходящего внутрь, Пелла, глазеющего на её сына. Только не это. Только не пустые восхваления и благодарствие за её труд; или, нет, — пренебрежение, презрение к крошечному домику-развалюхе, на самом отшибе селения. Он всегда недолюбливал это место, с самого первого дня, когда дед отписал его ему. Он никогда не стремился жить здесь, в шаткой хибаре, с покосившейся, текущей крышей и вечно дымящимся очагом. Однако же, теперь… теперь она страшилась, что он может и передумать, разгляди опрятность, чистоту и некоторый уют, наведённый её руками.

Хуже того, куда более страшило, что, кроме дома, он пожелает и её сына. Гилльям был всем, что она имела. Он был её, принадлежал ей каждой клеточкой тела. Оттого Розмари и нарекла сынишку так, лишь бы заякорить, закрепить крепко-накрепко, увязав за своим родом, своей кровью, — а не пелловой. Нет и не будет, и не бысть никакому дележу, никакому разделу Гилльяма. Пелл упустил свой шанс. Навеки.

— Ступай внутрь, там и потолкуем, — произнёс он тихо. — Ты выслушаешь всё, от слова до слова, что надо переговорить.

— Мне нечего сказать, — отрезала она коротко.

— Ну, может и так, зато у меня есть кое-что. Холодает, примечаешь? Я иду внутрь. Следуй за мной.

И, развернувшись, он двинулся прочь, к дому, зная, что ей не остаётся ничего другого, как пойти следом. Горькая правда до боли ссаднила кожу. А вместе с нею на память давило напоминание, излишне резкое, излишне жестокое. О том последнем разе, когда Пелл принудил её повиноваться.

Стояла зима, дожди привычно частили промозглой пеленой, сплошным потоком изливаясь на землю вдоль всего побережья Бака, как и всегда в это время года. Они как раз добрались в город, — истратить почти все жалкие монеты, что у них были, на мешок картофеля и три шмата солёной трески. Розмари несла в руках рыбу, завёрнутую в клочок промасленой бумаги, а Пелл волок мешок, закинув на плечо. Шквал дождя, внезапно обрушившийся на головы, захватил их аккурат на окраине городка. Голову гнуло книзу под бешеным ветром, глаза заволокло бьющими по лицу струями, капли стекали и стекали вниз, по лбу и к шее. Когда резкий голос донёсся до неё, она поняла, что он, должно быть, и прежде пытался докричаться.

— Розмари! Кому говорю, забери же этот клятый картофель!

Она обернулась назад, к нему, недоумевая, с чего бы тот решил сгрузить на неё ещё и мешок. Не сказать, что они были так уж сильно нагружены, однако ко всему прочему женщина несла под сердцем дитя, и живот выступал уже порядком, к тому же на изношенные ботинки налип толстый слой грязи и слякоти, отчего ей, донельзя уставшей, хотелось расплакаться.

— Зачем? — воспротивилась она упрямо, стараясь смахнуть с лица холодные капли, капающие и капающие вниз. Тем временем Пелл попросту всучил гружёную сетку прямо в руки.

— Разве не видишь, что мне надо помочь ей? Она вляпалась в ловушку, бедняжка!

У Розмари не было свободной руки, чтобы протереть глаза. Заморгав часто ресницами, она смогла разглядеть ребёнка в какой-то желтеющей одежде, что стоял под деревом на обочине дороги. Вернее, зябко тулился под дождём, сгорбив плечи и обхватив себя руками. Нет, тулилась. От тонкой кружевной накидки было мало проку против внезапно нагрянувшего проливного дождя.

Пелл пустился бегом к промокшей до нитки девочке, а Розмари ещё раз поморгала глазами. Нет, не ребёнок, не девочка, а девушка. Юная женщина, тоненькая и стройная как малолетний подросток, с гривой чёрных как смоль волос, развеваемых ветром, словно рябь на волнах, по краям нелепого куцего плаща. Из-за дурацкого одеяния этого, она, вероятно, и казалась моложе своих лет. А заодно, и глупее. Право слово, кто в своём уме выйдет на улицу столь легко одетым, да ещё на самом исходе осени? Мотнув головой, Розмари ещё раз стрясла дождинки с ресниц и наконец опознала незнакомку. Меддали Моррани. Дочка торговца, богатого негоцианта, заработавшего свои барыши на море. Она жила на той стороне залива, но порой наезжала с визитами к своим кузинам. Всегда одетая с иголочки, такой уж была она; даже ребёнком красуясь нарядно вышитыми юбками и красивыми ленточками в волосах. Ну, хоть больше девица эта и не была ребёнком, барыши отца по-прежнему кутали её знатным покровом.

— Ей просто надо постоять так, пока шквал не уймётся, — крикнула Розмари вдогонку Пеллу. Мешок отвешивал руки, и она чуть приподняла его, навскидку оценяя вес. Ботинки оовсем отсырели от слякоти и грязи, и пальцы ног, казалось, заледенели от холода.

Пелл уже раскланивался с дрожащей на ветру, как тростинка, девушкой. Они о чём-то переговаривались, та было улыбнулась, но очередной порыв усилившегося ветра отнёс слова в сторону от напрягавшей уши Розмари. Пелл повернулся, окликая её.

— Я пойду помогу ей добраться до города. Забирай картошку и ступай домой. Я обернусь чуть погодя.

Потрясённая, она неподвижно стояла под бушующим водопадом дождя, неверяще наблюдая, как на её глазах Пелл приглашающим жестом распахивает свой плащ, чернеющий на ветру, словно вороново крыло, с улыбкой предлагая Меддали укрыться под ним у него на груди. Что та мигом и проделывает, рассыпавшись звонким смехом.

— А что насчёт неё? — гонимый ветром голос Моррани долетел сквозь свистящие порывы шквала. Всё ещё улыбаясь, та тыкала пальцем в сторону так и стоящей на одном месте Розмари.

— О, да полный порядок. Ей по плечу справиться с любым дождём. Увидимся позже, Рози!

И что, что ей тогда оставалось делать? Ей, промозглой от ветра и замёрзшей до костей от холода и сырости; ей, с руками, обременёнными картофелем и рыбой, — и животом, с нерождённым ещё дитя, — и сердцем, раздавленным под непосильной ношей, что он так невзначай свалил на неё. Ей-то самой он и не вздумал предлагать закутаться в плащ, когда небеса неожиданно грянули бурей. Нет. Он предпочёл преберечь тот для спасения незнакомки. Для милашки в роскошном платье, с осиной талией и россыпью колец на пальцах. А она, Розмари? Что там, подумаешь, какая-то девка, брюхатая его ублюдком. Она беспомощно следила взглядом, как крошечные фигурки удаляются прочь, всё дальше и дальше, и никак не могла придумать, что же ей делать. Но ветер задул с новой силой, словно подпихивая под бок в сторону дома, и она ушла тоже.

А после, кое-как добравшись до коттеджа, на еле держащих ногах, вымокнув до кости, сготовила ужин в их жалкой лачуге и села ждать его. И ждала. Ждала Пелла всю ночь напролёт, и утро, и день, и следующую ночь, и ещё долгие дни, обернувшиеся неделями, а затем и месяцами. Ждала, рыдая и надеясь, не переставая ждать, даже когда малыш уже явился на свет; ждала, что Пелл опомнится, придёт в чувство и вернётся домой, к своей новообретённой семье; ждала, что родичи разлучницы узреют наконец, сколь никчёмного парня пригрели у себя и отвадят его, выгнав взашей; ждала, даже когда у дверей появился дед Пелла, сгорая от стыда, поглядеть на новорождённого правнука.

К тому времени досужие слухи облетели уже всех, кого можно. Тем днём Пелл следовал за Меддали прям до самого бота, что должен был взять девушку на борт и отшвартовать обратно, через залив, к огромному дому отца в Доритауне. Сельские сплетницы старались что есть сил, чтобы так или иначе просветить Розмари во все детали истории. Пелл пришёлся по душе Моррани-старшему. Впрочем, Пелл всегда и у всех пользовался благосклонностью, красавчик Пелл, с его широченной улыбкой, весёлым нравом и умением легко втираться в души. Отец Моррани дал ему работу в одном из своих пакгаузов. Какое-то время, впрочем, весьма короткое, она пыталась было заставить себя поверить, что Пелл пошёл на это ради них обоих. Кривила душой, делая вид, что тот просто воспользовался плывущим в руки шансом нажиться как следует. Ради них. Что вскоре он вернётся домой как ни в чём ни бывало, исправившись и раскаявшись, с карманами, набитыми доверху монетами. Ради них обоих. Всё ради них. Может даже, он позаботится о Розмари с Гилльямом и перевезёт их всех в уютный маленький домик где-нибудь в Доритауне. Или, нет, просто однажды ночью, широко распахнув дверь, шагнёт через порог, с грузом игрушек и тёплой одёжки для своего сына. Вот и пускай тогда селяне заткнут-таки рты, враз подавившись насмешками! Пускай как есть убедятся, что Пелл любит её и любил все время, не забывая ни на минуту.

Но Пелл так и не шёл. Дни всё тянулись и тянулись унылой чередой; Розмари что есть духу боролась за их существование, выбиваясь день ото дня из сил, а её малыш рос и рос, прибавляя час от часу. Глупые, нелепые мечтания оборотились горечью и ожесточением. Она то плакала, то оплакивала себя и свои дурацкие надежды, то проклинала злой рок, нависший над ней. Она возненавидела Пелла всем сердцем и жаждала отмщения. Она то винила Пелла, следом за ним — Меддали, потом корила себя, затем опять же — Меддали, и наконец, вновь обращалась к Пеллу, и так по бесконечному, бессмысленному кругу снова и снова. Права была Хилия, сказав резко и начистоту: она, казалось, слегка повредилась рассудком. Но её было уже не образумить. Немыслимо было взывать к разуму и остановиться, прекратить нескончаемый поток ненависти и вины. А потом, о прошлом году или около того, она вдруг перестала вообще что-либо чувствовать к Пеллу, за вычетом робкой надежды, что тот никогда уже не вернётся обратно и не нарушит тот мир и порядок, что Розмари наконец нашла силы обрести, сама с собой.

— Увидимся после, — так сказал он много лет назад. Она едва сдержала в себе порыв, поинтересоваться теперь, о каком таком «позже» он говорил. Она разглядывала его, с ног до головы, покуда тот прошагал до самой двери. Всё та же, как и прежде, холёная, блестящая грива волос, новые, с иголочки, сапоги, и пальто, пошитое, должно быть, с особым расчётом, чтобы широкие плечи гляделись как можно лучше. Неужто Меддали сама выбирала одежду ему под стать? Она неловко склонила голову, мельком бросив взгляд на собственную, латаную-перелатаную юбку, с подолом, испачканным в грязи, когда приходилось на коленках лазить по грядкам, проверяя сеянцы. А в пару к ней — изношенные донельзя ботинки с запихнутой внутрь сухой травой заместо чулок. Розмари вновь провела шероховатыми, загрубелыми от тяжёлой работы ладонями по бокам и подолу юбки, чувствуя себя грязной, неопрятной — и обозлённой вдобавок. Она тоже когда-то была хорошенькой, пускай и бедной. Теперь же оставалась просто грязной нищенкой в одежде из заплат и с подрастающим ребёнком на коленках.

Ещё одна вещь, что он отобрал у неё. Никогда больше ни один поклонник не постучит в её дверь, не найдётся ни один мужчина, что осмелится ухаживать за ней. Никогда не найдётся товарищ и супруг для неё, один лишь сын, поделивший жизнь матери надвое и разделивший её с ней. Навеки.

Он открыл дверь даже без доли сомнений или стеснения. Подметил, или нет, что она починила ременные петли на косяке, и створки больше не скребут по полу, а сверху не зияет щель, сквозь которую всегда задувало холодом? Если и да, то всё равно не обмолвился и словом. Пклл замер лишь раз, на миг, стоя на пороге, а потом шагнул внутрь. Она вдруг обнаружила, что чуть ли не вдогонку поспешает за ним. Розмари не хотела, чтобы он оторвал Гилльяма ото сна, а ещё больше, — чтобы первый взгляд малыша, спросонья, не наткнулся на отца, смутно нависшего над кроваткой ровно незнакомец, перепугав и устрашив сына.

Она обнаружила Пелла озирающимся по комнате и ощутила под сердцем, словно удар, горячее чувство довольства, оттого, сколь удивлённым сказался тот, мотая туда-сюда головой. То больше не была старая, засплесневелая, затянутая паутиной и пылью лачуга, кою некогда дед его впервые определил им; но и не тот дешёвый, дрянной коттеджец, где они прожили недолгие месяцы вместе. Её взгляд как на поводу следовал за его, и картина эта приводила в изумление и саму женщину, как, должно быть, и Пелла; теперь, когда, открывалась возможность для сравнения прошлого с настоящим. И дело вовсе не в переменах, что она привнесла (хотя Розмари исподволь и привыкла видеть — и блекло-синие занавески на окнах, и ошмётки глины и мха, коими были промазаны стены, и аккуратно прочищенный и обметённый очаг с горящими углями, и ящик, стоящий рядом, с щепками для растопки, и гилльямов маленький колченогий стульчик о трёх ножках возле огня). Нет, что и удивляло её теперь, так внезапное осознание, — о том времени, когда Пелл ещё жил здесь, с нею; и о ней самой, Розмари, покорно смиряющейся, соглашающей на всё, как оно есть, в том числе — и ту жалкую лачугу (да-да, конечно, дом мог бы глядеться и получше, но ведь Пеллу виднее, правда? ему лучше знать, как и что делать, верно ведь?) И стоило ему оставить её, лишь тогда она встрепенулась, скидывая привычную оцпенелость и безразличие… безнадёжность; и от злости решила, что, как бы то ни было, ей по силам прибраться и привести здесь всё в порядок. Решила, что несмотря ни на что, пускай ей и не довести это место до безупречного совершенства, однако ж она постарается сделать его лучше, чем оно было. Так и вышло.

— Да он здоровяк!

Вскрик Пелла подбросил Розмари ровно от удара, заставив толчком вернуться в настоящее. Она уставилась на Пелла. Тот ошарашенно разглядывал Гилльяма. Лицо кривилось от бушующих внутри чувств: гордости, вины и, возможно, чего-то ещё, непонятного по виду. Смятения? Тревоги? Беспокойства?

— Ему почти три, — напомнила она поспешно. — Он больше не кроха.

— Три… — выдохнул тот с жаром, словно само число уже служило поводом для удивления. Но отрывать пристальный взгляд от малыша не спешил.

— Ты ушёл тремя годами ранее, — сосчитала она на случай, если он подзабыл. — Дети, знаешь ли, растут.

— Он всего лишь маленький мальчик. Я… срок не казался мне совсем уж значительным, — сказал Пелл и тут же быстро добавил (может, оттого, что ощутил, насколько ни к месту и бестактно это прозвучало): — У меня не было никогда и мысли, что всё вот так обернётся, Рози. Всё так быстро, ну, навалилось в одночасье — ты с животом, и что пришлось здесь кое-как ютиться, а денег кот наплакал, и что родители ополчились против. Меня тогда словно в ловушку затолкали; нет, лабиринт без выхода. Я был безобразно молод, едва вылетел, неоперившись из гнезда, а жизнь уже обмакнула в унылое нутро. Ни веселья, ни развлечений, ни потехи. Сама идея о том, что вот — у меня под боком и жена, и (вскоре) ребёнок, — кем у меня и мысли не было обзаводиться так скоро, и вообще надолго. Я просто не мог это переварить… снести.

— А она была на редкость хорошенькой, у семейства же её денег куры не клевали, к тому же, боги разберут отчего, но они позволили тебе присосаться к ним, как клещ к собаке, и тянуть помаленьку соки. А потом Меддали просто бросила тебя, выбросила как тряпку; и вот, пожалуйста, ты уже здесь, вернулся, так сказать, обратно, потому как больше пойти тебе некуда, думай не думай.

Розмари проговорила свою тираду решительно, вполголоса, но без тени гнева. Даже удивительно. Она ни капли не злилась, просто жалась в нетерпении, когда же наконец тот уберётся. Насмотрится всласть по сторонам и, убедившись, сколь бедно и по-скромному они здесь живут, исчезнет, провалит с глаз долой. По-хорошему, ей вот-вот следовало разбудить Гилльяма и накормить немного ужином, иначе мальчик так просто не заснёт до поздней ночи. А ещё она рассчитывала сегодня вечером как следует поработать над лоскутным стёганым одеялом: кропотливое, не терпящее поспешки занятие, — после того, как Гилльям задремает. Последнее, бережно сшитое одеяло она обменяла на жирный окорок. Чего ей не хватало теперь для полного счастья, так это поросёнка. А чего она хотела, так просто сидеть близ огня, ночью, сгорбившись над работой, тщательно следя за каждой строчкой иглы, и раздумывать, как отстроит небольшой загончик для поросёнка и накормит его доотвала отбросами с грядок и прихватит с собой на взморье, чтобы тот мог покопаться в мусоре в поиске съестного. Она желала, чтобы Пелл убрался как можно скорее. Некогда она зрела за ним своё будущее, полное драгоценных видений и обещаний. Прекрасные золотые грёзы, да. Теперь же он оставался прошлым, болезненным как язва и жалящим до крови всякий раз, как приходил на ум. Она не хотела жертвовать для него даже взгляда и только дивилась про себя, как бы далеко зашли дела, будь он и в самом деле тем человеком, что представлялся в мечтах. Она жаждала остаться одной и помышлять о собственных задумках, планах, что могла облечь реальностью.

— Всё, чего я хотел, возможность делать, что пожелаю, заниматься тем, что мне по душе, а не из чувства долга или нужды. Испробовать, добиться чего-то в жизни, — и прежде, чем всё пошло бы прахом. Разве это так много, чтобы просить? — Пелл отрывисто замолк на полуслове, резко переведя дыхание. После проговорил, как если бы крепко-накрепко обещая самому себе: — Всё идёт не так, по-другому. — Он выплёвывал слова, одно за другим, коротко и хлёстко, словно она одна-единственная была тем, кто задевал его до глубины души. А в конце твёрдо отрезал: — А теперь покончим болтать об этом.

Слова хлестнули по лицу, словно плёткой, заставляя онеметь. Он говорил, будто возымея власть над нею. Жаркая волна страха, затавляющая трепетать от ужаса, взросла протестующе под грудью, а за той нахлынула жалостная, жалкая надежда, отчего к горлу подступила тошнота. Розмари вдруг внезапно отчётливо поняла, что мужчина твёрдо намеревался остаться. Здесь. Прямо сейчас. С этой минуты.

Почему? За что?

Закопошившись на кровати, Гилльям открыл глаза. На долю секунды большие тёмные глаза, столь схожие с отцовскими, ещё поглощала пелена ночной дрёмы. Потом он полусонно сморгнул ресницами и сосредоточился на незнакомце.

— Мама? — протянул с лёгкой тревогой в голосе.

— Всё в порядке, Гилльям. Я тут.

Мальчик шустро пополз по кровати и потянулся к ней, и она притиснула его к груди. Кроха крепко прижался к Розмари, обхватив за шею и уткнувшись носом в материнское плечо, словно в надёжное укрытие.

— Я тоже здесь, малыш, — пылко, будто бы от чистого сердца, проговорил Пелл, но Розмари отчего-то слабо верилось в его искренность. — Твой папа. Поди-ка сюда и дай мне как следует разглядеть тебя.

В ответ мальчик лишь сильнее ухватился за шею матери. Он и не подумал поднимать глаза на Пелла. Лицо мужчины потемнело.

— Дай ему время. Он никогда не встречался с тобой прежде. Он даже не знает тебя, — напомнила Розмари.

— Я что, неясно сказал, больше никаких разговоров, — бросил тот отрывисто. Подступил к ней ближе. — Дай мне увидеть мальчишку.

Не раздумывая, она попятилась назад к двери.

— Дай ему немного времени попривыкнуть к твоему присутствию, — парировала она, просьбой на требование. Не прямой отказ, но хоть что-то. Некогда женщина преклонялась перед пелловой настойчивостью и обожала его самоуверенность, смиренно позволяя тому выносить решения за них обоих. Черты, что казались тогда столь подобающими мужчине и давали иллюзию защиты, покровительства. Теперь же в памяти восставали одна за другой картины, сколь скоро и бурно он впадал в гнев, стоило поперечить его воле. Внезапно на ум пришёл совет Хилии. Бежать. Бежать со всех ног к дому Хилии. Она только качнула головой, разгоняя бессвязные мысли. Гилльям порядком весит. На руках вот так запросто не унесёшь. Попытайся она сбежать, и сразу запыхается, ещё прежде, чем доберётся хотя бы до вершины холма. К тому же Розмари не хотела дарить Пеллу лишнюю причину преследовать её. Она до дрожи боялась тех последствий, к коим могла воспоследовать стычка подобного толка.

— Дай же мне поглядеть на него, — требовал настоятельно Пелл, придвигаясь всё ближе и ближе. Голос засочился презрительным высокомерием. — Ты воспитала парня пугливым мелким мышонком. Я в его годы и не вздумал бы побояться встать, развернуться лицом к человеку и предложить ему руку. Что за распускающим нюни щенком ты вырастила его, женщина? Да ещё прикрываясь моим именем? Боязливой синицей под заботливым мамочкиным крылышком, да?

Она признала знакомую издёвку в насмешливом голосе, с которой он метко выцеливал Гилльяма, метая слово за словом в спину малышу. Если он надеялся, что этим встряхнёт сына и тот проявит характер, то просчитался вчистую. Гилльям лишь покрепче стиснул материнскую шею. Розмари стояла на своём, ни делая ни шага в сторону, покуда Пелл не подобрался почти на расстояние вытянутой руки, однакож потом, невзирая на решимость, таки сдала назад, отступая:

— Позволь мне лишь успокоить его. Ты же не хочешь, чтобы его первые воспоминания о тебе вязались с страхом?

— Первые воспоминания, последние, какая к чертям разница? Давай поглядим на этого мальчишку, что прозывается моим именем. По силам ему дать отпор каким-то страхам, или нет, а? Да есть ли в нём хоть что-то от меня, женщина? Уилл. Гляди-ка на меня. Давай же, ступай к отцу. И по-быстрому.

Она не разглядела под ногами кота. Должно быть, зверёк прятался прямо позади, за спиной. Она даже не ощутила, что со всего маху оступается на него; как внезапно, неистово воя и брызжа шипением, здровяк котяра распушил хвост перед самым носом, полыхнув сгустком оранжевого пламени. Он сиганул как есть прямо с пола, на мгновение зависнув меж ними с Пеллом в воздухе, а после впился когтями тому прямо в лицо, чертя кровавые дорожки и буквально расчищая когтями путь, подтянулся до лба, вскочил на голову мужчине и опрометью бросился на низко нависающие стропила. Где и припал топорщущимся комком к дереву, оглашая комнату бешеным ором и утробным рычанием, хлеща взад-вперёд ровно плетью пострадавшим в ходе дела хвостом, до глубины кошачьей души оскорблённый столь возмутительным надругательством над своей персоной.

Пелл, вцепившись обеими руками в расцарапанное лицо, сквернословил сквозь сжатые пальцы, пронзительно, приглушённо и бестолково. Гилльям, закрутивший от неожиданности головой, когда кот ураганной выспышкой пронёсся мимо, теперь безудержно хихикал, видя, как незнакомец-великан повизгивает, сжав лицо ладонями, будто решил поиграть в «ку-ку!». Розмари порывисто задышала, поперхнулась боязливо-удушливым смешком, давя в себе желание расхохотаться в унисон с сыном. Пелл рывком отнял ладони от щёк.

— Ничего смешного! — проорал им обоим, срываясь на рёв.

Гилльям, приподняв голову, перевёл удивлённые глаза на мать. Розмари с трудом, но удалось сохранить на лице маску отстранённого спокойствия.

— Видишь, — подтвердила она ребёнку. — Ты не должен страшиться Пелла.

Словно в ответ на укоряющее замечание, мальчик уставился пристально на отца, таращась во все глаза на длинные рваные полосы, что крест-накрест испещряли алым скулы Пелла чуть повыше щегольской бороды. Заместо прежнего страха грянула очарованность.

— Откуда, чёрт его побери, взялось это проклятое зверьё? — требовательно рявкнул Пелл. Он вновь дотронулся до лица тыльной стороной согнутых пальцев, хмуро глянул на пятна крови и зло всмотрелся в тусклый проём меж стропильными балками. Мармелад тем временем надёжно затерялся в тенях, скрывшись из виду. Может, и вовсе уже вылез наружу, найдя нужную тропку где-то под свисающей соломенной стрехой.

— Его дала мне Хилия. Он отпугивает крыс — подальше от дома и клети для кур.

Ради Гилльяма, ради пользы сына, она пыталась хранить спокойствие, молясь, чтобы голос не задрожал. Малыш же косился теперь в сторону отца с нескрываемым пытливым любопытством. Однако ж маленькое тельце его до сих пор был туго напряжёно, как свитая струна; и она по опыту знала, что он либо вот-вот зайдётся воплями, либо, так и быть, обождёт, увлечённо изучая, что творится кругом; словом, в расчёте на ближайшие мгновения, всё теперь зависло от них. Сама же она отчаянно желала, чтобы кроха не утерял нынешней своей безмятежности.

— Хилия? Хилия Бёрз? Да любой знает, что вся её семейка погрязла в уитской заразе! Они там у себя творят тварскую магию. Болтают на зверином наречии. И ты позволила ей подбросить какую-то дикую зверюгу в этот дом? Что, совсем мозгов лишилась?

Розмари легонько покачала Гилльяма, чуть подбрасывая, раз или два, в воздух, а затем усадила на высокий стульчик. Впрочем, близ стола хватало места лишь для двоих; она задалась беззвучным вопросом, приметил ли это Пелл? Как бы то ни было, решила просто продолжать заниматься привычной рутиной, словно не Пелл стоял перед нею, а какой другой докучливый посетитель, заявившийся незваным. Деловито сняла с огня кастрюлю с побулькивающим супом и, зачерпнув варева ковшом, опрокинула порцию в неглубокую гилльямову чашку.

— Тебе отлично известно, кто такая Хилия, — сказала ровно, стараясь ни перечить ему, ни подавать своим видом лишний раз повод для стычки. — Она была моей лучшей подругой с той поры, когда мы обе были ещё девочками.

— Разумеется, я знаю, кто она! А заодно, и что она из себя представляет на деле! Любой из соседей скажет, что все они мерзкие колдуны — с их звериными дарами, проклятыми узами Уита, вросшими в кость. Её мать разговаривает с овцами!

Вздохнув, Розмари легонько подула на гилльямов суп, чтобы немного остудить кипящее варево, а после водрузила чашку на стол. Сын радостно разулыбался. Горячая похлёбка перед носом затмила, окончательно и бесповоротно, незнакомца, объявившегося в их доме. Чувство голода никогда не покидало мальчика, постоянно маяча в глазах. Необычность эта одновременно и радовала, и пугала Розмари. Малыш будет есть и крепнуть до тех пор, пока у неё хватит сил и пищи, чтобы прокормить его, но не более. Она сняла с полки над камином полбуханки хлеба, тщательно обёрнутого в клок чистой ткани. Отломив кусочек, положила подле чашки мальчика вместе с ложкой.

— Кушай хорошенько, — предупредила ребёнка.

Трудно было не заметить взгляд, каким Пелл окинул еду. Розмари покрепче стиснула зубы. У неё и намерения не было предложить ему хоть что-то. Ну уж нет. Пускай попросит сам, если поимеет смелость. Делано не замечая его интереса, наполнила собственную чашку.

— Никто не знает наверняка, что её семья — Ведающие, — подчеркнула она твёрдо. — Да если и так, что ж дурного в их магии? Ничего, насколько мне известно. Шерсть с их стада — лучшая во всём герцогстве Бак. Они уважаемые люди в городе. Хилия с её мужем всегда были добры ко мне. И Мермелад — мой кот.

— И что с того? Даже с твоими заверениями, он может оказаться зверем, связанным Уитом, шпионящим за тобой с утра и до ночи. Я ни за что не позолил бы такому отродью водиться в моём доме. Тебя что, не заботит собственный ребёнок? Совсем не боишься, что он подцепит заразу от этой дрянной магии?

Подхватив в руку чашку с супом, Розмари взяла со стола ложку и другую четвертушку хлеба со столешницы. Пересев спиной к Пеллу, начала вдумчиво помешивать горячее варево. Картофель, капуста и лук. Порой она позволяла помечтать себе о ломте мяса. Бурая до красноты мясная похлёбка с толстыми шматами говядины, плавающими поверху. Жирная свинина, поджаренная до корочки на вертелах. Не вздумай и мечтать о том, чего не имеешь. Она бросила поверх плеча, не оборачиваясь:

— Уит не грязь и не зараза. Ты либо рождаешься с ним в крови, либо нет. Думаю, если бы вот так, запросто, можно было пойти и разжиться каждому Уитом, большинство косящихся с презрением на одарённых им уже давно помчалось и завладело бы щедрым даром. Готова поклясться, что добрая половина яростной ненависти к Ведающим — чистой воды ревность да зависть. — Зачерпнув полную ложку супу, она откусила хлебной корки.

Пелл зашёлся едким смешком — то ли с недоверием, то ли с издёвкой.

— Это оттого, дорогая, что ты принимаешь их на веру, — произнёс он враз охрипшим голосом. — Повидай ты хоть половину того, что довелось видеть мне, по-другому б заговорила.

Чтобы оглянуться на него, следовало повернуть голову. И обнаружить, что Пелл, взяв остаток краюхи, макает тот в котелок с супом и с аппетитом уплетает. Холодная ярость вспышкой пронзила виски. Она опустила глаза к собственной чашке и через силу заставила себя доесть. Гилльям наблюдал за отцом, а тот уже вновь обмакнул хлеб в похлёбку и теперь пробовал на зуб само варево. Оглянувшись-таки на Пелла, Розмари проговорила, кое-как сохраняя спокойствие, холодно и безразлично:

— И что же ты ешь, позволь спросить? Это, между прочим, был бы завтрак Гилльяма на утро.

— Вот это? — недоверчиво переспросил Пелл. — Тебе бы мясом его кормить, мясом. Особенно сейчас, когда он растёт. Мясом и яйцами и горячей кашей на завтрак. А не каким-то там супом. Не удивительно, что он такой… пугливый.

— Я кормлю его тем, что имею, — возразила она резко. Сочащееся меж слов осуждение обожгло до боли. Её заботила, терзала до одури, и часто, сама мысль, что Гилльяму не достаётся столько же, сколько другим детям. Женщина сличала и размеры его, и живость с другими мальчиками тех же лет и твердила себе упёрто, что он ни чем ни хуже тех, когда дело доходит до сверки. Но наступали дни, когда малыш просил добавки и «побольше», а у неё не было ничего, чтобы дать ему.

— Совсем скоро, почти вот-вот, куры начнут нестись, и у него появится яичница на завтрак. А потом корова разродится телком, и я надеюсь, что молока у неё хватит для двоих. — Розмари покончила с супом; ужин отнял немного времени, быстрее обычного. Если б не Пелл, она разрешила бы себе с Гилльямом ещё по кусочку хлеба.

Но незваный гость подчистую умял всё, что оставалось в котелке, вместе с последними крохами хлеба. Она бы сготовила поутру для Гилльяма подовых пирогов, оставь Пелл хоть что-нибудь из съестного. Когда тот наконец отставил горшок в сторону, Розмари решилась спросить напрямую:

— Чего ты хочешь? Зачем объявился здесь?

Он смотрелся удивлённым.

— Разве я не говорил тебе? Я вернулся домой. Дед оставил мне эту лачугу.

Молча она разглядывала его. Даже не думая просить, раз уж тот собирался остаться, иначе на ум бы ему пришло лишь одно: что она сама хочет этого. Вместо того отрезала начистоту:

— Нет, Пелл, ошибаешься. Твой дед оставил свой дом Гилльяму, но не тебе. Это наш дом, не твой. И здесь, и в моей жизни нет места для тебя, Пелл. Ты стыдился меня, ты опозорил меня и отказался от собственного сына, бросив нас одних. Я не люблю тебя и не желаю видеть здесь, в этом доме.

Она ждала, что тот отзовётся в ответ, — вспышки, боли или чего-нибудь ещё. Она не желала сознаваться самой себе, с каким удовольствием поглядела бы на него, разавленного гневной речью. Однако ж, мужчина попросту сжал покрепче зубы, заиграв желваками на скулах. Спустя мгновение заговорил вновь:

— Ну и что с того? Чтобы ты ни говорила, сама же живёшь здесь, в доме моего сына. У меня есть полное право на это, как и у тебя. Я вернулся, и ничего не попишешь. — Он глухо шмякнул опустевшим горшком по столу. — Я думал, тебе хватит мозгов хотя бы оценить, что есть что. И сделать выбор получше. Я думал, мне следует дать тебе шанс, ещё один шанс… на всё. Поступить по справедливости, по чести.

Чести? Она попыталась было свести всё, что думает о Пелле, и приложить к этому слову. Он ожидал, что Розмари станет говорить что-то. Возмущаться. Но слова не шли к ней, и, хотя горло словно свело, охватило тугим ошейником, женщина гнала от себя желание расплакаться. Она не станет лить слёзы из-за этого. Рыдания, как хорошо было известно ей, делу не подмога. Ими ничего не растворишь, не поглотишь. Она глянула на Гилльяма. Тот внимательно поводил глазами по отцу, туда-сюда, слегка хмуря брови. Потом важно выпятил подбородок, и Пелл внезапно расхохотался. Розмари развернула к нему недоверчивый взгляд.

— Гляньте только на него. По виду точь в точь мой младший братишка, когда разозлится как следует. — И также же быстро, как разошёлся, пришёл в чувство, поостыв от смеха. — Я и ждать не ждал, что он пойдёт мастью в мою породу.

— Все кругом говорят, что он уродился больше в тебя, чем в меня, — созналась она, натянуто кривя губы. Потом добавила вопросительно:

— А чего ты ждал? Нет, на кого ещё ему быть похожим, как не на отца?

— Ну… — протянул Пелл, неловко пожимая одним плечом. — Ходили тут пересуды, знаешь. Ещё раньше, до всего. Что, как знать, может, он и не мой вовсе.

Она уставилась на мужчину во все глаза, исторгая из себя холодное шипение, пронёсшееся враз по всему телу:

— Пе-ре-су-ды, значит?! Не было никаких слухов, и быть не могло. Каждый мог поклясться, что он — твой. — И, уже последним доводом, выдохнула оскорблённо: — Кто и когда осмелился утверждать так?! Что за наглая ложь!

— Кончай вопить, женщина! Вода уже мхом поросла, так давно было, да и теперь толку-то с того. Он — вылитый я, так кому какое дело, что там болтали языками, а?

— Ты сейчас плёл всё это лишь потому, что, возможно, надеялся, что так и окажется по правде. Но, знай же, не было никогда никаких толков и сплетен, Пелл. Ты был моим первым мужчиной и, как сам прекрасно сознаёшь, единственным. Я никогда не была ни с кем, кроме тебя, ни до — ни после. Он твой как есть. И никогда не нашлось бы кому сказать хоть слово против.

— Говори, что хочешь, раз нашла себе особую важность. Да. Он мой.

Розмари готова была откусить себе язык, когда Пелл озвучил своё право на мальчика. Зачем, зачем она только заговорила об этом, зачем призналась самой себе, что желала втайне обратного, — чтобы это не было правдой, его отцовство. Пелл с лёгкой улыбкой наблюдал, как кривится её лицо, зная прекрасно, что выиграл битву. Она оборотилась прочь от него.

— Я устал, — проговорил он.

В их крошечном домике кровать отстояла от стола всего на три шага. Опустившись на край постели, мужчина согнулся пополам, тяжёло стаскивая с ног свои прекрасные новые сапоги. Водружая их на пол, бок о бок, а вслед за ними — толстенные шерстяные носки. Потом, содрав с себя рубаху, бросил и её туда же, к прочим вещам. А затем сволок и штаны. И выпрямился во весь рост, почти приглашая, подманивая Розмари оглялеть его как следует, с ног до головы. Он всегда гордился своим телом (да и было чем, чего уж тут). По-прежнему мускулистый и сейчас, худощавый, но с фигурой уже не мальчишки, но мужа. Всею душою она не желала пялиться на него; пустая, мелочная усмешка, расцветшая на губах Пелла, показала, что её несдержанность (она всё же глянула) не осталась незамеченной. Раздевшись догола, мужчина влез в её чистую постель, сминая и сбивая простыни складками, закутываясь в те с головой.

— Брр, а одеяла-то ледяные, хоть и из шерсти, — хохотнул, издав короткий смешок. — Мне не помешала бы кой-какая компания, здесь, под мышкой, чтоб как следует согреться.

— Перепихнёшься и так, наедине с собой.

— Как пожелаешь, Рози. Держу пари, скоро ты запоёшь по-другому и придёшь ко мне тёпленькой.

— И не подумаю.

— А это мы ещё посмотрим, — усмехнулся Пелл со скучающим зевком, словно теряя к ней всякий интерес. Всё как когда-то. Он наконец-то проявил себя, став прежним Пеллом, из прошлого.

Она вперилась в него злым взглядом. В доме была лишь одна кровать. С тех пор, как в её жизни появился Гилльям, они дружно делили одну постель на двоих.

— Он занял мою кровать! — добавилось ко всему восклицание Гилльяма, полное то ли удивления, то ли тревоги.

— Да, занял, — подтвердила она сыну. С усилием оторвала глаза от этого зрелища. — Давай, заканчивай с супом, Гилльям.

Она сомневалась, что Пелл и вправду заснул. Мог ли он на деле вот так расслабиться после всего, что случилось? Да уж вряд ли. Будь она наедине с ним, одна, зашвырнула б в мужчину кастрюлей и приказала убираться вон из её дома. Нет, вдруг озарило. Будь она одна-одинёшенька, сама бы оставила этот дом давным-давно. Единственная причина, отчего Розмари оставалась здесь, — поскольку дитя её нуждалось в крыше над головой да съестном день изо дня на столе. Чтобы у него было всё по-прежнему. Единственная стоящая причина, твердила женщина самой себе, почему она теперь сдалась без сопротивления Пеллу. Она не желала пугать Гилльяма.

Или же — злить Пелла.

Она не хотела, чтобы тот оставался. На этом безмолвном решении Розмари сошлась сама с собой. Застарелые грёзы, некогда дававшие опору, чересчур запоздали с воплощением. Слишком уж глубоки были причинённые им раны, слишком громко вопило о себе уничижённое, оскорблённое сердце. Ей никогда боле не пробудить уснувшие смертным сном чувства к нему, что когда-то горели ярче яркого. Никогда.

Она попыталась было заняться привычными ежевечерними делами, как если бы никакого Пелла и в помине не было. Убрала на место посуду, смахнула мусор со стола. Вручила Гилльяму жестянку, три сломанных пуговицы, пустую, без ниток, катушку и ложку, чтобы тот поигрался на полу; сама же, вместе с шитьём, уселась за освободившийся стол. Предстояло как-то решить, не откладывая в долгий ящик, что же делать с лоскутным одеялом. Ей не из чего было набрать самой нужных обрывков, чтобы простегать квадраты, но друзья приберегли для неё те кусочки ткани, что сочли чересчур малыми или неподходящими по цвету в работе, выходившей из-под их собственных рук. Розмари кропотливо и скрупулёзно, шаг за шагом, щёлкала ножницами и скалывала булавками. Последних было кот наплакал, и порой ей не оставалось ничего другого, как попросту наживить лоскуты, чуть-чуть сметывая друг с другом. Она не осмеливалась рисковать и сшивать те сразу, без раздумий, чистым швом, покуда клочки не сложились мозаикой на лицевой части одеяла: кто знает, какие цвета и материи достанутся ей в следующий раз, когда она отправится попрошайничать, выпрашивая ненужные остатки ткани? Она и рада была отвлечься, затерявшись в кропотливой, медленной работе, жадной до мелочей, невыносимо рада затолкнуть подальше в голову будоражащие разум мысли и навалившиеся некстати беды.

Гилльям довольно возился рядом с ногами Розмари, а она была так поглощена работой, что совсем не заметила, когда тот скрылся из виду. Когда глаза её окончательно утомились натужно щуриться в тусклом полумраке, она свернула заготовку и огляделась вокруг в поисках сына. И у неё перехватило дыхание от увиденного. Со свойственной маленьким детям практичностью, мальчик, недолго думая, залез сам на кровать и мирно устроился сбоку постели, там, где обычно и засыпал вместе с нею. Маленький бугорок, видневшийся из-под одеялом рядом с Пеллом.

Она заколебалась, противясь пришедшему на ум решению. И решимости. Лечь ли ей спать на жёстком, выстланном плитняком, полу — и донести до Пелла, что она скорее замёрзнет от холода, чем заснёт близ него? Истребуй она себе местечко под одеялом — и как он расценит её поступок? Решимость не сдавать ему ни пяди — или, наоборот, жест, что она охотно вернётся к нему под крылышко, дай только знать? Розмари расправилась со своей нощной рутиной, как и задумывалось. Кем она была, неужто и вправду трусихой? Следовало ли ей сразу, как только он появился в воротах, наброситься на него с бранью, и визгом, лягаться, царапаться и кусаться? Она почувствовала было, как идея эта живит и горячит кровь, распаляя дух, — и тут же спешно отвергла восставшую перед глазами заманчивую картину. Пелл был бы в восторге. Однажды они уже пререкались так, бешено и зло, ещё до того, как девушка понесла Гилльямом. Он врезал ей, жестоко, что есть силы, дабы, так сказать, «привести в чувство», выражался потом. Униженно каясь и рассыпаясь в извинениях и заверениях вечной любви столь убедительно, столь искренне, столь истово, что она приняла на веру его обращение с нею. Глупая, наивная девчонка. Что если сбеги она от него ещё тогда? Что если не награди он её никогда ребёнком, не сожительствуй никогда с нею, не бросай никогда — и не возвращайся? Какой жизнью жила бы она сейчас? Подобно Хилии, с мужем и домом — и законным ребёнком на руках? Пристала бы к безопасной гавани, или нет? Бесполезно гадать.

Отложив прочь шитьё, женщина раздула угли, чтобы ночью было потеплее. А подойдя к двери, — протянуть верёвку от щеколды, чтобы обезопасить коттедж на ночь, — невольно задалась вопросом, чего же ей ещё бояться там, снаружи? Когда живое воплощение наихудших страхов уже проникло сквозь двери и теперь дремлет в её постели? Задув свечу, разделась до ночной рубашки из потёртой и износившейся фланели. Потом, крадучись, влезла под бок Гилльяму, балансируя почти на краю кровати. Одеяла, чтобы прикрыться, на ею долю уже почти не доставалось. Она было потянула его к себе за уголок, освободить хоть краешек; но, увы, с мыслью этой пришлось распрощаться, когда между нею и Гилльямом тяжело шлёпнулась кошачья туша. Удобно устроившись в мягкой ямке, окружённый со всех сторон человеческим теплом, Мармелад звучно замурлыкал. Розмари погладила его по спине.

— Давай, засыпай тоже, — прошептала зверю, и тот легко и бережно прикусил женщину за пальцы, довольно подтверждая, что ему в достатке хватает ласки.

Она проснулась, как и обычно, когда Пикки, петух, зашёлся своим утренним ку-ка-ре-ку. Выскользнув из кровати, подхватила с собою и Гилльяма, отправившись на задворки дома — оправиться, прежде чем малыш может вымочить постель. Трясясь от холода, они поскорее заторопились назад, пробежавшись по мокрой от выпавшей росы траве, — и спешно оделись в тусклом свете каморки. Пелл всё ещё отсыпался. Розмари выпустила кур во двор и перевязала корову на свежую делянку. Вооружившись топором, расщепила полено на растопку, чтоб было чем оживить очаг. Перенесла щепу к дровам и заставила огонь разгореться. Куры как раз снесли пару яиц, ужасно взволновав Гилльяма. Он было сам хотел отнести домой два бурых, тёпленьких, продолговатых комочка, но Розмари побоялась доверить сыну столь щедрый нежданный дар. Сидя за столом, малыш шурился, жадно пялясь на заветную парочку, в то время как мать уже начала смешивать молотый овёс с водой.

— Мы добавим яйца к подовым пирогам, и те выйдут просто изумительными на вкус, — сказала она ему, а то ребёнок уже весь извертелся от нетерпения. Объявился Мармелад и вскарабкался на хозяйский стул — проследить за готовкой. Усы кота с интересом вздёрнулись, раздуваясь.

— Тебе достанется кусочек от моей доли, — заверила она зверька. — Хоть сам ты и не думал поделиться той мышью, что споймал этим утром!

— А мама ест мышей! — воскликнул Гилльям, рассыпаясь мелким хихиканьем. В это мгновение они оба были счастливы как никогда.

А потом из затемнённого угла, где размещалась кровать, донёсся голос Пелла.

— И что у нас на завтрак?

Рука, перемешивавшая мокрый овёс, замедлилась как по мановению. Розмари созналась сама себе, что надеялась накормить их обоих с сыном, юркнуть как мышка в дверь и заняться прочими делами до того, как Пелл очухается ото сна.

— Я готовлю овсяные пирожки для Гилльяма, — сказала мужчине.

Пару минут был слышен только перестук ложки об стенки и дно чашки с овсом. Она спиной чувствовала (хоть и боролась с этим), что Пелл рассматривает её, лежа на кровати. Потом тот заговорил снова. Мягким, почти ласковым голосом, словно мысленно взвешивая что-то.

— Ты выглядела б моложе, носи по-прежнему волосы распущенными, как привыкла когда-то. Я хорошо помню ту тебя. С волосами, свободно льющимися вдоль скул на обнажённые плечи.

— Я не молодею с годами, а становлюсь старше, — грубо бросила Розмари.

Пелл расхохотался.

Она скатала два пирожка и поставила в горшок и на огонь, печься. Гилльям подтащил ближе маленький стульчик и, усевшись на него верхом, пристально засмотрелся, как готовится еда. Стулом звался простой кругляш бревна, подбитый снизу тремя деревяшками-ножками, но мальчик сам когда-то помогал матери соорудить его и теперь прям-таки пух от гордости за себя и своё творение. Стоило ему, поёрзав, усесться, и Розмари попыталась было войти в привычную колею домашних дел, по установленным самой негласным правилам, и озвучила вслух, рассказывая им обоим, себе и сыну, как протечёт сегодняшний день.

— Поев и помыв посуду, мы возьмём корзину и отправимся искать проклюнувшую по весне зелень, так ведь, дорогой? Может, нам повёзет и заодно отыщем парочку грибов. А ещё надо будет обязательно заглянуть на взморье, запастись топляком и притащить побольше домой на дрова. А после обязательно сходим к дому Серран, постираем за неё бельё и, возможно, добудем себе домой свежей рыбы к обеду.

— Рыбка! — радостно воскликнул Гилльям, захлопав в ладоши.

Розмари давно подметила, с какой быстротой малыш откликался на слова, так или иначе связанные с едой. Она понадеялась, что муж Серран остался на этой неделе с хорошим уловом и та расщедрится на добрую мену с самой Розмари. Сегодняшний день посвящался тамошней стирке. Следующая неделя знаменовалась подмогой Вдове Лиз в посадке сада. Да и пора стрижки овец была уже не за горами. Вдова Лиз говорила, что не откажется от лишнего подспорья, и в случае чего обещалась щедро расплатиться звонкой монетой. С большинством своих нужд женщина справлялась чистым разменом, услуга за услугой, но кое-что требовало твёрдой чеканки. Она перевернула пироги, поджаривающиеся на сковороде, и Гилльям вздохнул в счастливом предвкушении.

— Уже скоро, — сказала она ему.

— Ах ты ж, гнида, — взревел вдруг Пелл, словно взорвавшись от злости. — Будь ты проклят! Я убью его!

Он наддал пенделя вороху собственной одежды, что валялась возле, на полу, отшвыривая в сторону; и Гилльям пронзительно завопил от ужаса, видя, с каким бешенством рвёт и мечет Пелл, бросаясь на кота. Но зверь пустил в ход лапы ещё с первым гневным возгласом мужчины — и шустро перемахнул со стула на стол, со стола на полку — и вверх, к потолочным балкам, ныряя туда так ловко, словно проточная вода, проскальзывающая сквозь пальцы. Миг — и с глаз долой.

Изрыгая одно за другим громогласные ругательства, Пелл ударом ноги опрокинул стул и выпрямился, сверкая от злости глазами. Гилльям тесно вжался в материнский бок, скатившись на пол, — застигнутый врасплох, как и сама Розмари, тяжело осевшая на колени, сжавшись в комочек у очага. Мальчик завозился, судорожно цепляясь за материнские руки, и она обняла его ограждающим жестом, покуда тот хныкал от страха. Сердце так и рвалось из груди, стоило малышу испуганно уставиться на Пелла. Желваки мышц, взбухшие тугими узлами под обнажённой кожей. Взбешённые, по-звериному пышущие ненавистью глаза.

— Этот паршивый кошак зассал мне вещи! Дорогие вещи! Всё насквозь промокло от мочи!

Розмари было не до смеха. Что-то в ней едва не пело от радости при виде его незадачи, находя какую-то мрачную радость, любуясь обуревающим Пелла гневом; но другая часть, более мудрая, по-прежнему сдерживала эту радость глубоко внутри, под сердцем. Она могла бы сказать ему, что зверь расценил вторгшегося к ним мужчину, как незваного гостя, чужака, захватчика; и что ему самому следовало озаботиться раньше своею одеждой, развесив как надо, а не бросая на пол. Та же часть её, что трепетала ровно подпольная мышь, жаждала тут же, вот-вот, спешно рассыпаться, заикаясь, в бормотне извинений, робко выспрашивая, а не застирать ли ей попорченное? Но нет, взамен она отворотила взгляд в сторону от его нагой плоти. Не год и не два, и не три — много больше она оставалась одна, — и одинока, но всё же не настолько, что соблазниться и возжелать его заново.

— Какого… ты здесь разревелся?! — гаркнул на Гилльяма Пелл, отчего хныканье малыша обратилось натужным завыванием. Тогда вся ярость мужчины, развернувшись, обрушилась на саму Розмари. — Заткни его! Заставь заткнуться! И разберись наконец с моей одеждой! Сделай хоть что-то!! Эта проклятая зверюга должна исчезнуть. А всё этот твой Уит: гляди, видишь, эта зараза уже совратила его, вот что!

Не отвечай. Не обороняйся. Кое-как Розмари удалось взгромоздиться на ноги, с повисшим на бедре Гилльямом, цепляющимся за платье и давящимся ором. Не глядя на Пелла, склонилась над огнём, снимая раскалённую сковороду. Дверь и вовсе оказалось открывать не с руки, когда последние были заняты под завязку; но она, так или иначе, управилась и с этим, устремляясь на улицу — и унося с собой и ребёнка, и завтрак.

— Розмари? Розмари!

Пелл позади ревел раз за разом её имя, но она пропустила все его крики мимо ушей. Женщина отнесла Гилльяма в сад, и они оба присели там, вместе, на груде дров для растопки, вдыхая бодрящую утренную свежесть.

— Давай поедим здесь, близ нашего садика, да? Кушай свой пирожок побыстрее, милый, пока он не остыл и не зачерствел.

Пироги посерёдке не пропеклись как следует, да и порядком обжигали жаром пальцы, так что по-быстрому перекусить не удалось. Розмари черпанула парочку со сковороды и разложила на чистом срезе колоды, древесного обрубка. Торопливо подула, чтоб те слегка поостыли.

— РОЗМАРИ!

Подняв глаза, заметила голого Пелла, торчащего в дверях. Он кутался в её шерстяное одеяло, свисающее с плеч. Секундой позже перешагнул порог.

Без всякого удовольствия она уплела в один присест остатки наполовину доеденного пирога, столь редко выпадавшего им на стол. Торопливо пережёвывая и заглатывая кусок, вдохнула через широко открытый рот воздух, чтобы хоть чуть-чуть остудить пищу.

— Останешься здесь, Гилльям, и доешь остальное. Как следует. Хорошо?

Малыш всё ещё глотал слёзы, но материнское разрешение отвлекло его от человека, что пылая злостью, торчал в дверях дома. Засопев, он согласно кивнул головой и ткнул пальцем в пирог.

— Ой!

— Здесь, снаружи, остынет побыстрее. Разломай на кусочки. И не позволяй курам стащить что-нибудь! — Любопытствующая стайка пернатых уже подкралась поближе, посматривая, чем там занят кроха.

— Моё! — решительно подтвердил малыш, и по губам Розмари пробежала слабая улыбка. Она поднялась на ноги, с кастрюлей в руках, и уже было развернулась к двери, когда Пелл по новой проорал её имя.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила его спокойно. Расстояние между ними даровало иллюзию безопасности.

— Этот проклятый кошак попортил всю мою одежду! — Дрожа от холода, Пелл пытался плотнее подобрать складки одеяла.

Его одежду, красивую, ладную одежду, скроеную и пошитую на заказ, — и теперь вымокшую до последней ниточки в кошачьей моче. Она еле сдерживала улыбку, не позволяя той проявиться на губах.

— Ну, ты же рассказал нам о виновнике, так? Почему тогда голосишь, что есть мочи, моё имя?

— А ты что, просто стоять будешь? Давай, делай что-нибудь.

Покрепче сжимая в руках кастрюлю, она обнаружила, что демонстративно вышагивает в сторону двери.

— Да нет, ничего, — ответила, проходя мимо, едва не задевая плечом. — Это твоя проблема, а не моя.

Пелл уставился на неё, вешающую пустую кастрюлю на кухонный крючок.

— А где мой завтрак?

— Понятия не имею, по правде говоря. — Округлив глаза, Розмари насмешливо глянула на него. — А ты принёс с собой хоть что-нибудь, для завтрака-то, а? Раз так, то у меня что-то не то с глазами. Впрочем, как и в последние три года, раз ты всё это время приносил в этот дом съестное за съестным, а я его и в глаза не видала. — Похватив на руку корзину и шаль, она вышла прочь: ей удалось проскользнуть в дверь, прежде чем мужчина смог решить, каким макаром отозваться на её речь.

Он выкрикнул ей вслед, в спину, когда Розмари уже двинулась вниз, по тропинке:

— А как насчёт другой моей одежды? Что ты сделала с нею7

Он что, о тех обносках, оставленных после себя, когда смылся отсюда, бросив всё и уйдя на все четыре стороны?

— Я перевела это тряпьё на лоскуты для стёганых одеял, — ответила, даже не озаботившись повысить голос. Не важно, услыхал он её или нет, одно из двух.

— Если этот вшивый кошак ещё раз попадётся мне на глаза, пришибу на месте.

Розмари знала Мармелада не понаслышке и оттого ни капли не боялась за кота. Однакож…

— При-ши-бить Марма? Бить Марма? Убить моего Марми? — Гилльям рысцой подтрусил к матери, с лицом, полным рябеческого беспокойства.

Склонившись к малышу, она проговорила тихо и спокойно:

— Нет, Гилльям, дорогой, у Мармелада ума поболе, чем у него. Не волнуйся понапрасну, слушай сюда, что я скажу. Пойдём-ка к дому Серран и для начала состирнём и развесим для просушки на добром ветру бельё. А после, по пути домой, подыщем кой-какой зелени.

— С рыбой? — переспросил мальчик с надеждой в голосе.

— Может, и с рыбой. Пойдём, глянем-ка, как далеко сошёл от берега отлив. Если повезёт, срежем путь по отмели.

— Мель! — завопил малыш во весь голос, и Розмари расцвела улыбкой.

Гилльям любил бывать на взморье, изучая каждый камешек по дороге, отчего время их прогулки не сокращалось, а наоборот, набирало обороты. Обычно они с ним не спускались вниз по крутой и извилистой, скалистой каменной тропинке; но сегодня она всем сердцем жаждала оказаться подальше (и побыстрее) от Пелла, сколько и как только можно — а главное, до каких только пор можно, если на то позволят желание и силы.

— Как ты могла! У тебя и права-то такого не было, — ревел позади них белугой Пелл, стоило до него дойти мысли, что она уходит. — Те вещи принадлежали мне!

Она и не подумала оглядываться назад.

— Тебе не забрать того, чем по праву владеет мужчина! Что моё, то моё, и я не я, если не отберу его обратно!

Когти холода зякляцали, вцепившись Розмари в самое сердце. Он подразумевал под своим — Гилльяма. Его сын. Её сын. Бесценная драгоценность её сердца. Вот почему он вернулся обратно, озарило внезапно женщину. Не из-за неё самой или коттеджа. Из-за Гилльяма. Забрать Гилльяма.

— Давай скорей, — бросила она сыну, хватая малыша за руку и переходя на лёгкий бег на пару с Гилльямом, трусцой поспевающим рядом с матерью.

* * *

Притаившись среди стропил, зверь наблюдал за чужаком внизу, на земле. Захватчик снова попинал мокрый комок одежды, сыпя проклятьями, впрочем, недолго, а после начал деловито шарить по скудному содержимому полок. Кот выжидательно следил за человеком; не найдя ни кусочка мяса, тот, однако, докопался до репы и тут же жадно уплёл ту за оба уха. Жуя и чавкая на ходу, он продолжал рыться по полкам, постаскивав крышки ещё с пары горшков, без умолку грохоча и ворча что-то под нос; наконец, бросил бесплодные розыски, отвлечённый более лёгкой добычей. Спроси кто его, и кот мог бы поведать, что в буфетном шкафу нет ни крошечки стоящей провизии. Оставшиеся объедки могли разве что привлечь на запах вкусных мясистых мышат (и в том был определённый толк); впрочем, последними, зверь и не помышлял делиться.

Хилия была права. Этот здоровенный человеческий самец не нёс с собой ничего хорошего. Одни проблемы. Одно расстройство. Грёб под себя чересчур много постели, раз. Пах, словно вот-вот готовясь бросить вызов за права на территорию, два. И три, из-за него кот упустил возможность позавтракать поутру симпатичным кусочком яичного пирога. А ещё, чужак заставил мальчика громко завопить, а кот до отвращения в брюхе ненавидел этот ужасающий звук. И вдобавок прогнал прочь женщину, прежде чем та успела соорудить как следует огонь в очаге на сегодня. В коттежде стремительно холодало.

Зверь свирепо уставился вниз, на человека. Мужчину. Самца. Ты должен убраться прочь. Это моя территория, и тебе здесь не рады.

Человек приостановил двигать челюстями, пережёвывая репу, и задрал голову вверх, глядя на балки. С упёртым, непреклонным видом, — из тех, что обычно принимают на себя люди, когда знают, что кот думает насчёт них, но не хотят покорно принять всё, как есть, и просто согласиться.

— Кот? Ты что, там, наверху? Я собираюсь прибить тебя, слышишь, ты, маленькое кошачье отродье!

Я сомневаюсь в этом. Ты неуклюж, и неповоротлив, и тяжеловесен, и высок. Туп и медлителен. Скопище всего, чем не являюсь я сам. Поглубже засадив когти в потолочные балки, кот с наслаждением стал точить их о дерево, шумно и со скрежетом. Стоило мужчине развернуться, высматривая зверя в полумраке наверху, и кот нарочно неспешным шагом прогулялся от края до края большого стропила, вальяжно выступая прямо над головой человека. С гневным рёвом тот было подскочил вверх, в тщетных попытках достать-таки до врага и врезать по нему хорошенько. Без толку. Усевшись перед самым его носом, нахальный кот аккуратно обвил лапы хвостом и приготовился ждать. Человек швырялся. Вначале — вещами, после — овощами, наконец, — чашкой (разлетевшейся вдребезги, врезавшись об стену); и напоследок, — собственным ботинком, приземлившимся аккурат в незатухшем покуда очаге. Но ни один из предметов не пришёлся в собственно цель. То бишь, кота. Человек бросал их чересчур торопливо, наспех. Опрометчиво.

Когда же тот выволок в центр комнаты табурет и начал было взбираться на него, кот встал на лапы, потянулся и вновь неторопливо прошёлся вдоль несущего бруса, покуда не добрался до самого свеса крыши. Оттуда, с края карниза, было легче лёгкого взять приступом изрядно прохудившуюся под бурями соломенную крышу и прорыть себе путь наружу. Проворно снуя лапами и туловищем, зверь враз очутился на крыше снаружи. Споро взобравшись точнёхонько на конёк кровли, кот уселся на самом верху. Он мельком, но поймал-таки взглядом Розмари с Гилльямом, — как раз тогда, когда те, повернув, взяли ход к тропе, что привела бы их вниз, к взморью. Зверь задался вопросом, а входит ли в их планы вообще — возвращаться назад? Здоровенный самец всем своим видом и движением, без сомнения, замахивался на территорию. Человеческой самке могло хватить мудрости — и уйти прочь, подальше отсюда, прихватив с собой и котёнка. Кот достоверно знал обходные пути таких самцов, — бродяг, изгоев и негодяев. Такой вполне способен запроото избавиться, убив, и от котёнка — в надежде вновь взять самку как пару для сожития по постели.

Подобная идея не нравилась коту. Человеческая самка приносила домой еду и щедро делилась ею. Он поддерживала кров в тепле и уюте, и с нею под боком было на редкость удобно спать. Кот сомневался, что человеческий самец обеспечит ему хоть что-то из привычных условий. Так и так. И как же коту избавиться от этого надоедливого самца? Зверь улёгся на соломенную крышу, аккуратно сложив под себя лапы и обвив те поплотнее хвостом. Опустив задумчивый взор к линии горизонта, кот размышлял. Как половчее сцапать дичь и прихлопнуть этакую громадину?

* * *

Дорога к дому оказалась не из коротких. Впрочем, выбирать Розмари было не из чего. Приливная волна как раз хлынула на отлогий берег, а значит, как ни крути, пробираться придётся не вразрез оголённого морского дна, но извилистой, узкой тропинкой, ведущей к вершине отвесного утёса. Она приостановилась на мгновение, всматриваясь по ту сторону широкой, темнеющей голубым бухты. Там, на смутно маячащем зубце земли, видны были одни лишь блеклые, подёрнутые дымкой тумана здания Доритауна. Дом Меддали. Чего Розмари сейчас желала что есть сил, так чтобы Пелл просто вернулся туда. Пусть себе и дальше гоняется в охотку за своей девицей. Хорошенькой мордашкой с её шикарными нарядами и папочкой с тугим кошельком. Просто пускай убирается восвояси, вот и всё.

Грубый порыв ветра рванул прямо в лицо, словно выдавливая женщину в сторону. Она потянула за кисти шали, потуже увязывая платок вокруг плеч.

— Давай же, Гилльям. Давай поскорей домой, там согреемся.

— Та-аак устаа-аал. Та-аак холо-оо-оодно, — заныл малыш, шлёпаясь в разбитую дорожную щебень.

Нос и щёки его заалели до красноты, равно как и кончики ушей. Куда же подевалась весна? И по силам ли Розмари будет раздобыть для сына тёплых вещей к предстоящим холодам, прежде чем зима вернётся по новой? Малыш рос не по дням, а по часам. Она гнала от себя мысли, зарекаясь загадывать далеко наперёд. Наклонившись со вздохом к Гилльяму, подхватила сына под мышки, усаживая на бедро и пристраивая шаль как перевязь, чтобы придерживать малыша на весу. Он уже умял больше половины копчёной рыбы, что Серран дала им в награду за состиранное. Сама Розмари, отведав немного, спрятала остаток в сумку, про запас. Будь она проклята, если вздумает поделиться едою с Пеллом! Если кому и достанутся один-два лишних кусочка — то только коту.

Что-то внутри придало ей решимости и твёрдости. Она вконец измоталась, да и ноша в виде Гилльяма порядком обременяла руки, но куда тяжелее звучали в памяти слова Серран и Тарши Уэллс, наливаясь свинцом с каждым щагом. «Тебе следует бежать, девочка», — Серран так и заявила напрямик, стоило Розмари сознаться, что в дом вернулся Пелл и провёл под её крышей целую ночь. — «Беги, покуда можещь. Сегодня же. Не жди, пока он наградит тебя ещё одним ребёнком. Все знают, что это за сладкоречивая пташка. Заговорит тебя так, что ты и опомниться не успеешь, как сама залезешь ему под бок, в постель, раскроешь ноги и покорно позволишь осеменить ещё раз — а потом, опять ищи его свищи. Не позволяй ему. Даже не думай возвращаться туда».

— Но здесь всё, что я имею, и в руках это так запросто не утащищь! Да и сам коттедж по праву принадлежит Гилльяму, не ему.

— Дом никуда не денется, так и будет стоять, покуда Гилльям не вырастет в мужчину и не вернётся назад, и сможет истребовать обратно, — настойчиво подчеркнула Тарша. — Беги, девочка.

— Я не могу. Нет, ни за что! Сбежать и оставить корову? Кур? Всё, над чем я так упорно трудилась и выстраивала три последних года? Просто так взять под мышку Гилльяма и уйти на все четыре стороны без гроша за душой?

Тарша как раз была в гостях у Серран, когда появилась Розмари. Они все вместе славно потрудились над стиркой, поскольку Серран решила, что её дом нуждается в масштабной весенней уборке, в том числе — и в планомерном отмывании каждого клочка постелей. Часы пролетели незаметно — в дружеской непринуждённой болтовне, пока Гилльям игрался с малюткой Маршем. Было бы почти весело, не затронь они больное место. Её личную угрозу.

— Лучше быть попрошайкой, но живой, чем… ладно, чем кое-кем другим, кем ты имеешь неплохие шансы стать. — Нотки в голосе Серран звучали весьма зловеще.

— О чём это ты? — Розмари настойчиво потребовала ответов.

— Я знаю, отчего Пелл заявился обратно, — внезапно сказала Тарша.

Обе женщины, развернувшись, уставились на ту во все глаза. Серран качнула головой, словно предостерегая подругу излишне распускать язык. Тарша опустила глаза, глядя теперь в упор на собственные руки, но всё же заговорила:

— Я слыхала разговоры от моей кузины. Всё началось пару месяцев назад, с мелочей. Сутолокой на рынке, после грязной перебранки в таверне, да окриком — «потаскуха!» Но с месяц позже Пелл поднял на Меддали руку и, как понимаете, не с доброго дела. Он и прежде поддавал ей, однажды даже сбил с ног пощёчиной, повалив на землю прямо на людях, на рынке. Но на сей раз вцепился ей в горло. Отец Меддали самолично зрел отметины и грозился прибить Пелла как паршивую собаку. Но тот заявился весь в слезах и со сладкими речами на языке, взгромоздился на колени перед домом Моррани-старшего, униженно моля о прощении. В общем, она приняла его обратно. Ну, а неделю назад как есть приложил Меддали. Вышиб зуб, вот что. И тогда родителевы слуги вышвырнули его самого из дома (да и с работы заодно дали отворот поворот), мол, чтоб ноги пелловой там больше не было, и чтоб тот и не вздумал даже просить позволения видеться с Меддали. Одним словом, сказал тот Пеллу, чтоб и думать забыл про все виды, как и права дотрагиваться до его дочери хоть пальцем. Я слышала, что Пелл было подзадержался в городе, шатаясь без дела и надеясь, что батюшка Меддали сменит гнев на милость; и когда до него дошло, что дело не выгорит, а в карманах не осталось и ломаного медяка, тут-то он и завернул к старому дому. — Тарша подняла глаза от мокнущего белья и выразилась начистоту: — Бросай его, Розмари. Забирай Гилльяма и уходи. Ударивший одну женщину, не станет церемониться и с другой.

Краска стыда вспыхнула на лице Розмари. Она никогда никому не признавалась, что Пелл бил и её. Она не хотела сознаваться в этом и теперь.

— Мне некуда идти, — сказала резко. Обе женщины отвели глаза в сторону. Временя стояли тяжёлые. Не было никого, кто мог себе позволить принять под крыло приживалку, да с ребёнком, не отважась при том рискнуть навлечь на себя недовольство Пелла вкупе с его семейством. А напрашиваться было бы делом нечестным, так что она промолчала. — Коттедж принадлежит Гилльяму. Он вправе жить там. А мне по силам позаботиться о себе. — Что бы она ни говорила, сказанному никто не верил. И когда Тарша, прощаясь, крепко приобняла её, в руку Розмари скользнула монета, крошечный серебряный кругляш.

— Просто уходи! — шепнула та. — Беги. Разве у тебя нет кузинов в Фордже? Ступай туда.

Уныло кивнув в ответ, Розмари двинулась в долгий путь домой. Дом. Вправду ли он больше — не её? Сбежать в Фордж? Может ли она?.. Сестра отца в самом деле обосновалась там; Розмари едва могла припомнить, как выглядит та женщина. У неё взаправду имелись там кузены, да, кузены, коих она никогда не встречала. Нет. То был не лучший вариант убежища. Впрочем, это её личные проблемы, а не друзей. Ей следовало напрячься самой и найти выход.

Она разглядела дым над курящейся трубой задолго до того, прежде чем увидеть сам коттедж. И стоя так, разглядывая свысока творившееся внизу, она едва не задыхалась: сердце оглушительно билось под грудью, грозя вот-вот разнестись вдребезги. Розмари вложила во всё это столько труда, а спящий в перевязи на боку Гилльям тяжело отвешивал спину. Она попыталась было представить перед глазами себя-беглянку, торопящуюся с сыном вниз, по длинной дороге в никуда. Баккип-Таун? Вероятно, ей удалось бы подыскать себе хоть какую-нибудь работу в таком большом городе, как этот. Но путешествие выдалось бы не из лёгких. Дремать в придорожной колее, с одной лишь шалью заместо покрывала для них обоих, и боле ничего; питаться подножным кормом, уплетая что попадётся под руку. Не говоря уже о тех, кто может повстречаться по дороге: бродяги да разбойники были и есть, и никуда не денутся. Они вполне могут… повредить и ей, и сыну, да так, что сам Пелл и в страшном сне вообразить не может. Кошмарно быть здесь, рядом с Пеллом, но там — и того хуже. А Гилльям всё-таки единственный его сын. Он не причинит ему боли, он не собирается ничего такого… Розмари поворотилась лицом к дому и увидела, что творится дальше.

Корыто для стирки стояло на виду у всего двора, полное доверху грязной воды. Разбросанные тут и там перья служили мрачным предзнаменованием. С замиранием сердца она разглядела между ними длинное, сверкающее перо из петушиного хвоста.

— Пикки-пик, — прошептала сама себе. Её собственный топор застрял в колоде, засаженный поглубже в обрубок, где она колола щепу для розжига. Из-под вклинившегося в дерево лезвия торчали, словно пойманные в силок, пучки перьев. Когда она открыла дверь, её приветствовало запахом гари от подпалившегося мяса. Ощипанная птичья тушка торчала на вертеле, приспособленным над огнём, а рядом, на корточках, умостился Пелл. Перья валялись повсюду и здесь.

— Что ты наделал? — прошептала требовательно, надорванным от боли голосом; впрочем, Розмари и сама уже знала правду. Он убил петуха, а с ним — и всё будущее, все будущие кладки. Он даже не озаботился спасти и собрать перья.

Пелл развернулся лицом, посылая обезоруживающую улыбку:

— А на что похоже то, что я сейчас делаю? Готовлю ужин для нас. Подумал тут, показать тебе, насколько могу быть полезен в этом доме.

— Ты идиот! Кретин!

Глаза его сузились, улыбка спала с лица.

— Думаю, тебе стоило бы проявить немного больше признательности, — кто, как не ты, смылась отсюда, оставив меня одного, без завтрака и в грязной одежде. Мне пришлось драить её собственноручно. Да и натягивать порядком непросохшее.

Последнее она уже разглядела и сама. Его рубаха, тонкая и дорогая, топорщилась мокрыми складками, а из швов штанин до сих пор сочилась влага. Впрочем, ей было всё равно.

— Ты убил Пикки-пика. Не спросясь. Не думая ни о чём. Да что там, — ни о ком.

— Розмари, с чего такая тревога, а? — Голос мужчины сочился всеми оттенками неверия, пока он проговаривал её имя, а потом улыбался ей — снисходительно, словно разъясняя очевидное, как несмышлёнышу. — Это ведь петух, не курица. Петухи не откладывают яйца, Рози. Всё никак не пойму, с чего тебе расточать на него корма.

— Оттого что он может стать папашей выводку цыплят! А значит, этим летом мы могли бы завести побольше птах, на мясо следующей зимой, слышишь, ты, идиот?!

Постель была беспорядочно смята. Розмари дёрнула за края шерстяного одеяла, разглаживая, и усадила туда Гилльяма. Заворочавшись, малыш приподнялся, разбуженный. Сонно огляделся вокруг, а потом, учуяв запах, направил глаза в сторону обуглившейся тушки.

— Ва-а-арёное мя-я-ясо? — протянул с надеждой в голосе.

Пелл сверкнул глазами на Розмари. Потом развернулся к мальчику, когда тот пролепетал своё спросонья.

— Вот как, видишь, да? Мальчишке нужно мясо. Я же тебе говорил. Отец должен заботиться о своём сыне, — это всё, что я пытаюсь сделать. Если так уж важно, я могу раздобыть для тебя и другого петуха. Позже. Но сегодня вечером малыш Уилл досыта наестся отменной прожареной курятины. Правда, сынок?

Он улыбнулся её мальчику. Улыбка эта казалась Розмари насквозь фальшивой, но малыш легко попался на удочку. Гилльям охотно, с нетерпением закивал и запрыгал на кровати.

Розмари пристально смотрела на улыбающегося сына, внезапно ставшего столь схожим с отцом. Что-то внутри неё, какая-то часть, внушающая ужас, жаждала рассказать Гилльяму, что это Пикки-пик жарится сейчас на огне, тот самый петух, на его глазах выросший из цыплёнка, и названный им самим; жаждала, чтобы сын растворился в горестных воплях. Возможно, плач этот согнал бы с лица Пелла самодовольную ухмылку. Возможно, тогда она и смогла бы удержать сыновье сердце в своём единоличном владении. Но та часть, что держала верх, будучи сильнее, не могла допустить, чтобы такое сотворилось с её мальчиком. И так, вскорости, поутру, не заслышав привычного клекочущего ора, малыш поймёт, что с птицей что-то не так, что тот пропал. Так что, вскоре у него будет кого оплакивать. А мёртвую, или нет, птицу можно вполне употребить в пишу.

Стиснув зубы, женщина молча выгребла пучки перьев из комнаты, пытаясь собрать хоть часть из них, что поприличней. В мыслях всё ещё витали подсчёты: дай Пикки порядком цыплят, и им бы не только мяса хватило с лихвой на зиму, но и перьев; как раз, чтобы набить небольшое шерстяное одеяло. Всё пропало, пошло прахом из-за этого клятого идиота. Один порыв, один удар. И он ещё ждал, что она поблагодарит его за изничтоженный год работы! Тупой идиот. Не оставалось ничего другого, кроме наблюдения, как Пелл, присев у огня, крутит туда-сюда вертел с жарящейся тушкой. Гилльям подобрался ближе, подсев на корточки рядом, бросая изучающие взгляды не только на готовящееся жаркое, но и на мужчину. Как снести такое? Не в силах больше терпеть, Розмари устремилась на улицу.

Там её поджидало куда более худшее открытие. Гоняясь за петухом, Пелл истоптал целых два рядка её садика. Поникшие саженцы с торчащими, вывороченными из земли прядями корней, увядали, иссохнув, на перелопаченных грядках. Без особых надежд, Розмари вновь разгребла землю, возворачивая на место и подпихивая растеньица обратно, в грунт, побрызгав затем водой. Вялые зелёные стебельки безвольно никли, не приподнявшись в влажной земли ни на пядь. Больше им не вырасти. Ещё один источник пищи почил в бозе. Холодный ветер хлестал по лицу ломкими прядями волос.

Гилльям оставался в доме, наблюдая с интересом за отцом. Мало хорошего, но на ум не шло ни единого способа переманить сына к себе. К тому же, разгребать беспорядок, что устроил его папаша, было куда как проще в одиночку, без следующего по пятам карапуза, с дюжиной «почему?» и «отчего?», порой сводящих на нет добрую половину работы, что Розмари случалось проделывать. Отложив наконец тряпки и вёдра, женщина вытерла руки о передник, позволив себе задаться вопросом, какой бы была она, её жизнь, будь сама Розмари замужем эти три последних года? Что если бы кто-то приносил домой припасы, помогал копаться в саду, а порой и присматривал за ребёнком? Был бы их сад поболе раз в два, чем сейчас, или нет? А прохудившаяся соломенная крыша полностью переложена вместо прошлогодних латок? Может и так, подумала она про себя, а потом качнула отрицательно головой. Может то оно может, но уж точно не с таким мужем, как Пелл.

Войдя в дом, она нашла обоих за столом, уплетающими за оба уха мясо, кровоточащее внутри и горелое снаружи.

— Труба дымит. Тяга в дымоходе не та, — повинился Пелл. — Да и дров маловато. Чтоб мясо хорошенько прожарилось, тебе следовало подкидывать не эту груду мелких щепочек, а хорошие шматы угля.

— Ты истратил всю щепу для розжига, — ответила она. — А дровяную поленницу я прячу за елью, чтобы держать сухой. — Обе её миски и стула были уже заняты. Впрочем, какая разница? Она по-любому не посмела бы вот так, запросто, отобедать их Пикки. Розмари спрашивала саму себя, а сможет ли она по-прежнему просыпаться, с завтрашнего утра, без хриплого клёкота за окном. Всё, долой дурные мысли. Слишком поздно, чтобы исправить хоть что-то. Ей просто следует идти дальше. Блестящий нож Пелла лежал рядом, на столе, близ распластанной тушки. Подобрав его, тот отхватил себе очередной шмат курятины. К её удивлению, нож, как по маслу, пропорол жёсткие сухожилия. Так что, последнее он ощутил, лишь засунув кусок в рот и заработав челюстями, с трудом прожёвывая, раз за разом. Розмари старалась не чувствовать некоего удовлетворения, что курятина вышла настолько неподатливой.

— Должно быть, нож на редкость остёр, раз запросто рассёк мясо, — высказалась вслух, но Пелл лишь сильнее заработал челюстями, как если бы Розмари поддела его, пырнув этим самым ножом. Торопливо запихнул последний обратно в ножны, даже не потрудившись почистить от кровавых ошмётков.

— Это был подарок, — сказал он, а потом прибавил, словно не устояв перед желанием похвастаться. — Калсидийская[2] сталь. Лучшая, что можно купить за большие деньги.

Розмари ответила молчанием. Пелл не распознал подспудной насмешки за замечанием. Этому дурню не известно даже, что взрослый петух не годится для жарки, но только, чтобы потушиться в горшке. Как он сумел прожить всю жизнь в деревне и не знать таких простых вещей? Как ему удавалось держаться в стороне от простой работы, быть выше этого, не утруждаясь марать руки тем трудом, что даёт пищу, выставляя на стол. Розмари заставила себя вспомнить прошлое, пробравшись мыслью через сплетенья лет. Рори, отпрыск местного извозчика, подступался к ней однажды. Он много и тяжело трудился, но его некрасивое лицо и загрубелые руки не пришлись ей по вкусу. Не очаровали. Нет, только не они. Она пала перед другим, парнем с мягкими волосами и в красивых нарядах. На нём никогда не было ни пылинки, ни грязи, говорила она себе, оттого, что тот никогда и не знал ни малейшей работы. Как Розмари не смогла разглядеть крывшегося за красивым лицом идиота, отродясь не знавшего никакого труда? Что стряслось с нею? Каким чудом она могла повестись на человека, не имевшего за душой ничего, кроме улыбки от уха до уха и хорошенькой мордашки да знавшего разве что, как распевать по тавернам сладкие песни?

Розмари еле-еле успела остановить Пелла, когда тот, подобрав, что оставалось на столе, вознамерился было пошвырять остатки в огонь.

— От горелых костей по всему дому только и пойдёт, что вонь. Кроме того, я могу сварить суп, — из костей да остатков мяса на них. У меня оставались пара реп и лук… — Он глянула на кухонный шкаф, и слова обернулись ложью. Репы исчезли тоже.

— Ты не можешь просто пожирать всё, что тебе попадётся под руку здесь, в доме! — гневно воскликнула Розмари. — У меня свои расчёты на то, что идёт в ход сейчас, а что мы приберегаем на потом.

— Ну, если ты думаешь, что я собираюсь так и ходить голодным, пока по двору бегают куры, подумай ещё раз и хорошенько. Я не настолько беспомощен. Или глуп.

Тысяча подходящих ответов пришли ей в голову. Но лишь один оформился в мысль, ясную и отчётливую. Этот красавчик, этот фасонистый глупец будет уничтожать всё на своём пути, всё, над чем она так тщательно корпела и возводила здесь три последних года, — прежде чем довершить начатое. Он не собирается слушать её и краем уха. Он станет творить всё, что ему заблагорассудится с нажитым ею скарбом. Розмари онемела, потеряв дар речи. Собрав в кучу лоскуты тряпья, которыми приводила в божий вид разгром, что учинил Пелл, разделывая петуха, она вышла на улицу.

Выплеснув из лохани грязную воду, промыла её, сполоснула и заполнила вновь, уже чистой. Она всё ещё отстирывала кухонные тряпицы, когда из дома появился Пелл. Он шёл по-тихому, но женщина всё равно заслышала шаги. Тот подбирался сзади.

— Ты так много трудишься, — начал мужчина мягким голосом. — Я никогда не думал, что тебе придётся жить вот так.

Мягкосердечный шёпот. Простые слова. Вонзающиеся, удар за ударом, прямиком под сердце. Года три тому назад, да что там, и двух довольно, — и льстивые речи Пелла без труда завоевали бы это самое, израненное ныне, сердце.

— Это просто работа, и от неё никуда не деться, — сказала она, ненавидя собственный голос, захлёбывающийся слёзами.

Она дрогнула, когда руки легли ей на плечи. Дёрнулась, но Пелл так и не отнял хватки. Ладони были такими тёплыми, а объятие — мягким и нежным, как раз там, где плечи ныли сильнее всего.

— Нет, — рванулась она резко, уворачиваясь от касания.

Пелл отпустил её.

— Я намерен остаться, Рози, — сказал он. — Знаю, ты не веришь в это. Знаю, не хочешь подарить мне ещё один шанс. Ты по-прежнему сердишься на меня, и кто в своём уме будет винить тебя за это? Я много раздумывал насчёт всего. Как по мне, сходится навроде того, что я проделал давным-давным, три года назад, если быть точным. Я оставил тебя, — и всё, для меня это был конец всему. Но ты осталась здесь и, полагаю, скучала по мне — каждым божим днём. Каждым пустым вечером, одна-одинёшенька, так что, думаю я, поэтому-то боль так свежа, так зудит болезненно, как открытая рана.

Но теперь я вернулся. Ты можешь перестать злиться, всё, больше никакой боли, никаких страданий, да? Я здесь, готовый быть мужем — тебе, и отцом — твоему ребёнку.

— Ты мне не муж. Ты никогда не обручался со мной, не женился на мне. Да и не стал бы. Даже тогда, когда о том просил собственный дед.

— Я уже говорил, Рози. От тебя с ребёнком сбежал перепуганный мальчишка; но назад вернулся — мужчина. Дай мне шанс.

— Нет.

Она расслышала, как он глубоко вздохнул, втянув носом воздух.

— Дашь, — заявил он убеждённо. А после — ловко сменил тему, спросил, словно снисходя до неё: — И чем ты тут занимаешься?

— Отстирываю кровавые тряпки, — рявкнула она ожесточённо.

Он ненадолго замолк, и Розмари подумала было, что до него наконец дошло, насколько она не в духе. Но потом Пелл вдруг спросил удручённым тоном, полным брезгливости и отвращения:

— У тебя что, «эти самые», кровавые дни?

— Да. — Она чувствовала, как ложь поспешно слетела с губ, и мужчина круто шарахнулся в сторону. Женщина задалась вопросом, какой из инстинктов заставил её позаботиться о собственной защите.

Вот так всегда, с полным презрительной брезгливости лицом Пелл избегал касаться её или вообще даже находиться поблизости от Розмари во время «лунных дней». И сейчас то, с какой спешкой он отступился подальше от неё, не подбавило женщине уверенности и увещиваний. Отступился потому что… почему? Не оттого ли, что уже готовился как-то заявить на неё свои права? Сегодня же вечером, дождавшись, покуда мальчик заснёт? Стылый ужас захлестнул сердце, нарастая под грудью, но глубоко внутри что-то ещё, что-то другое, сплеталось с побегами страха. В ней пробуждался тот самый голод, что и у всякой женщины, голод, не имеющий ничего общего с обычной пищей. Голод, не совместный с разумом; голод, жаждущий тёплых рук, нежно касающихся измученных плеч; напоминающий о том времени, когда эти самые руки согревали не только плечи, но и общую постель.

Но что, если?.. Вывернувшись сквозь пальцы, мысли суетливо разбежались в стороны, избирая иную колею. К свету. Что, если… Что, если Пелл искренен, и его возвращение без задних мыслей… Он повторяд, и не раз, что стремится изменить свою жизнь, что сделает теперь всё, как должно, станет отцом — малышу и супругом — ей. Что если, он подразумевал только это и теперь бредёт наощупь, выбираясь верной дорогой? Мог… может ли он измениться? Могут ли они доискаться любви, что некогда разделяли друг с другом, и возвести что-то на осколках? Что если она уступит и попытается вновь пробудить в нём зачахшие ростки той, давнишней любви? Так ли уж глубоко в ней укоренились былые страхи? Можно ли заново возродить к жизни давние мечты?

Непроизвольно в памяти восстала страсть, коей она некогда пылала к Пеллу, возбуждение, с которым горела каждая клеточка тела от одного его прикосновения — и довольство воссоединений. На долю секунду прежнее тепло поднялось и схлынуло волной, пронесясь от макушки до пяток. Чтобы тут же затухнуть. Размытые, воспоминания эти, об их… слияниях, таяли, разъеденные, словно попорченная временем деревянная резьба под ударами бурь и штормов, оставляя от себя одни лишь сколы да щербины на месте, бывшим когда-то фасадом. Она была без ума от Пелла, он манил и притягивал, безудержно и неодолимо. Но теперь Розмари не могла при каждой мысли о нём не вспоминать и о том, как тот унизил и отшвырнул её ровно использованную вещь. Память эта изнашивала, безжалостно сдирая всякое поверхностное удовольствие, что они когда-то делили, обнажая на свету наивное безрассудство. Нет. Никаких больше девичих глупостей и прочего легкомыслия. Силой она заставила себя взглянуть правде в лицо… Пеллу в лицо, увидеть его настоящего, а не призрака из давних мечтаний.

Он по-прежнему так и стоял позади. Оттого ли, но кожу покалывало, от шеи и к спине, словно тысячью мелких иголочек; и Розмари разрывалась на части между надеждой «коснись, коснись меня снова, Пелл» — чтобы только отвергнуть его притязания с чистой совестью; и мольбой «нет, нет, только не касайся меня опять, Пелл» — чтобы только не развернуться и не рухнуть в его объятия. Сердце учащённо заходилось в бешеных ударах. Рискнув, Розмари осторожно бросила взгляд назад, оборотясь через плечо; но мужчина больше даже не глядел на неё. Взамен он пристально поедал глазами вершину холма.

— Кто-то идёт? — спросила она, проследя за взглядом, — как раз вовремя, чтобы заметить, как скрывается из виду огонёк фонаря.

— Нет, просто проходили мимо, — ответил он. Потом внезапно отрывисто объявил: — Я мог бы сходить в город к вечеру.

Развернувшись, он двинулся обратно, к коттеджу. Розмари с радостью приветствовала его отступление; но этот торопливый отход немало удивлял. Наверняка, Пелл счёл её чересчур омерзительной. Странно было другое: неприятие его всё ещё до боли жалило Розмари. Нет. Не странно. Глупо, что он по-прежнему настолько заботит мысли. Он, Пелл, бросивший их с малышом, уже три года как бросивший на произвол судьбы. Как, как она могла позволить себе тосковать, так страстно желая вновь его… общества, пускай даже за страстью этой крылся, как твердила женщина сама себе, шанс отплатить ему той же болью, что он причинил ей? Она думала, будто с тех пор изрядно поумнела, чтобы попасться на ту же удочку.

Женщина отжала как следует несчастные тряпки и повесила сушиться. Близился вечер. Останется ли Пелл в доме или уберётся-таки в город? Задавшись этим вопросом, она вдруг поняла, что с ужасом предвкушает ещё одну ночь, взаперти, рядом с Пеллом. Да, она могла бы стерпеть кое-как, — верь Розмари, что эта ночь уж точно станет последней. Жгучая смесь чувств, поселившихся в душе: гнева, терзающего сердце, пополам с нуждою в муже, в мужчине, мучающей тело, — кромсала женщину на части. Она бы скорее возлегла спать с безвестным бродячим менестрелем, чем снова взяла в постель презренного изменника, пускай и знакомого не один день. Вспоминай — ни с чем схоже его тело, а кто он есть на деле, посоветовала Розмари сама себе. Защити себя и своё дитя.

Потихоньку, медля, она пробралась назад, в дом. Тарелки так и были разбросаны по столу, как Пелл соизволил оставить их. Очаг был весь измазан жирными брызгами, пятнами сажи и золой. Повсюду, куда ни глянь, отмечалась печать присутствия чужака, словно как у кота, метящего территорию лужами и царапинами, подавая знак, на что претендует. Сам же Пелл развалился, полулёжа, с ногами, на кровати (в углу рта блестело жирное пятно от сытного обеда). Рядом же, на простынях, обнаружился и Гилльям, играющий с пригоршней перьев, оставшихся с петушиного хвоста. Беспорядочно смятая постель, перепачканные тарелки, обшареный и разграбленый буфет… медля, она напомнила себе, что, говоря начистоту, с уходом Пелла убавилось и работы на её плечах. Меньше грязной одежды, требующей стирки, меньше беспорядочного хлама, взывающего к приборке. Она не хотела возворачиваться обратно, к прежней жизни. С Пеллом или без Пелла, ласкающего её по ночам; она не хотела жить с ним, бегать за ним, прибираться за ним — и безропотно повиноваться каждому его приказу. Откашлявшись и прочистив горло, Розмари постаралась говорить словно бы мимоходом, случайно, по мере уборки по комнате.

— Корова скоро разрешится телком. Лучше будет, если я завтра отведу её к Бену.

Повернув голову на голос, Пелл покосился на неё.

— Корову — и к Бену? С чего бы?

— Когда я покупала её, Бен предупреждал, что первый отёл у коровы может выдаться тяжёлым. Если понадобится, он знает, как перевернуть телёнка, коль скоро тот пойдёт неправильно. А ещё сказал, что поможет мне, когда придёт время, если я позабочуь привести к нему корову. — Побольше лжи. Бен никогда не говорил ничего подобного. И она не поведёт корову к нему. Она отведёт её к Хилии. Та с супругом хоть и не богаты, но крепко стоят на ногах. Они сделают всё, что в их силах, — и для коровы, и для нерождённого телка.

— Тогда делай, как лучше. — Ни малейшей тени подозрения в голосе. Как пить дать ясно, что Пелла не заботило ни здоровье коровы, ни то, как детёныш явится на свет. — Но только оставь мальчишку здесь, со мной. Пора малышу Уиллу познакомиться с его папой. Раз так, я поучу паре вещей, что делают парня настоящим мужчиной. — Он дружески подпихнул малыша под бок, и Гилльям захихикал.

Нет. Никогда. Она была права. Вот на что он метил, на её сына; вот из-за чего Пелл вернулся. Её умница Гилльям, её крошка сын, её милое прекрасное дитя; и теперь его хотел забрать Пелл, забрать и окрутить, извратить, превратив в незнакомца. В невесть знает кого. План сложился сам собой, так у неоперившегося птенца вдруг вырастают крылья.

— Я встану и соберусь уходить пораньше, чтобы успеть вернуться домой вовремя и позаботиться об утрешней рутине, — сказала она.

И заберу с собой Гилльяма перед уходом.

Пелл всегда был мастак подрыхнуть покрепче да подольше. Завтра, прежде чем рассветёт, она ускользнёт подальше отсюда. Идти придётся длинной дорогой; поутру случится прилив, да и тяжёлая, стельная корова не сможет спуститься той стороной скалы, где к берегу прядётся извилистая тропа. К тому времени, когда Пелл прочухается ото сна и наконец задастся мыслью, а где это они с ребёнком прохлаждаются, Розмари и Гилльям уже оставят позади коттедж, и корову, и Хилию, — и двинутся своей дорогой. Если же Пелл вздумает искать, то первым делом побежит допытываться Бена. Она сильно сомневалась, что он на деле будет из кожи вон лезть, лишь бы доискаться их и вернуть обратно. Нет, он преспокойно останется дожидаться здесь, рассчитывая, что рано или поздно, но Розмари сама приползёт домой, покорно съёжившись. Как бы не так. Нет, ни за что она не вернётся к нему. Лучше уж оставит позади всё это, и Пелла, и нажитое добро, — и убежит. Далеко-далеко.

Розмари старалась гнать подальше озабоченные мысли: а что дальше? Что случится дальше? Разумеется, он убьёт всех её кур, по одной, и сожрёт. Тут уже ничего не поделаешь. Сад, знала она, порастёт сорняками и скроется из виду, зачахнув без должного ухода. Лишь одно пробуждало тревогу, одно живое существо… Беспокойство цепкими коготками впилось в сердце, заставляя биться сильнее, когда до женщины дошло, что Мармелад не вышел поприветствовать её, стоило вернуться со стирки. Она и вовсе давно уже не примечала кота.

— Как странно. Что-то я кота нигде не видела, — заговорила вслух. Сердце с громким стуком болезненно ухнуло вглубь живота.

Пелл одарил женщину косым взглядом.

— И я тоже. Но, даю слово, увижу хоть раз, убью на месте.

— Убей его, — повторил вслед за отцом Гилльям, не разбирая смысла сказанного. Он затряс кончиком петушиного пера у самого подбородка и снова захихикал.

— Так то верно, Уилли, — подтвердил его отец и, перегнувшись через кровать, защекотал малыша. Гилльям задёргался, извиваясь всем телом, громко, но с удовольствием, вопя. Всё, на что хватило Розмари, держать себя в руках, не позволяя промчаться через комнату к кровати, схватить своё дитя и спасаться бегством, исчезнув с глаз долой. На одно мимолётное мгновение эти двое являли собой поразительное сходство: жёстко скалящий зубы мужчина — и ребёнок, порывисто дёргающийся из стороны в сторону, то и дело громко визжа от смеха и стремясь сбежать от отцовской щекотки. На один долгий миг, на одну остановку бешено стучащего сердца, любовь Розмари к сыну иссякла… — нет, только не тогда, когда он до боли всем своим видом напоминал Пелла. Она резко отвернулась от них обоих, не в силах боле сносить это зрелище.

Завтра она сбежит. Завтра. Прежде, чем всё обернётся ещё хуже.

Есть вещи, от которых ты не можешь сбежать. С ними надо бороться — и разделываться.

Розмари не была уверена, откуда пришла к ней эта мысль, но что-то, не звук, не движение, заставило перевести взгляд вверх, к густящейся под стропилами блеклой темени. В тенях ярко поблескивала пара кошачьих глаз. Только не вниз! — мысленно взмолилась она, делая вид, что копошится туда-сюда по дому, собирая отбросы, — и, присовокупив к тем кучку костей с куриной тушки, оттащила заваль на улицу. Дойдя до края двора, выбросила остатки близ мусорной кучи. За долю вдоха Мармелад оказался рядом. Намотав два круга вокруг лодыжек женщины, урча как буря, кот обосновался у ног, с хрустом разгрызая косточки. Розмари присела рядом в подступающих сумерках.

— Мне надо уходить, Марми. И тебе тоже. Хотела бы я сказать на прощание: беги к дому Хилии и поселись там. Она даст тебе приют.

Кот приостановил хруст и уставился на Розмари, буравя глазами. Я живу здесь, казалось, говорил его взгляд.

— Как и я, — проговорила она; поток внезапно подступивших слёз прихватил за горло. — Но мне нельзя оставаться здесь дольше. Пелл слишком многое собирается поменять. Убить моих кур. И превратить Гилльяма в кого-то с именем Уилл, кого-то вроде него самого. И сделать со мной… из меня… что-то. — Ей не хватало слов объяснить, в кого она начинала превращаться. В нечто слепо повинующееся командам Пелла, подчищающее за ним углы и покорно подставляющее тело под его нужды, — никогда не смея поднять голос и заговорить ни о пользуемых им вещах, что принадлежат ей, ни о любой из сотни болезненно ранящих манер. — Я не желаю стать такой. Оттого и оставаться не могу боле здесь.

Мармелад раскатисто заурчал.

— Я не могу защищать свою территорию подобно тебе. Не без риска попасть ему под руку. А причини он мне серьёзный вред, или вовсе убей, то кто защитит тогда Гилльяма от него? Даже останься я здесь и сражайся ежечасно с Пеллом, он не оставит попыток изменить Гилльяма на свой лад, чего я не хочу. У меня нет выбора, кот. Мне надо сбежать.

— Рози! Рози, где ты? — Голос Пелла звучал больше раздражённым, чем обеспокоенным её отсутствием. Розмари мигом шикнула на кота, заставляя того испуганно шарахнуться, умчавшись в темноту. Утерев лицо фартуком, она прошлась до задов коровника.

— Я проверяла корову, — солгала мужчине. — Мне и вправду лучше взять её завтра до Бена.

— Да знаю я, ты уже говорила. — Пелл был нетерпелив и раздражён. — Вернись в дом. Я не могу отыскать монет.

Сердце в груди пошатнулось. Деньги. О чём это он завёд речь? Потом вдруг поняла. Её деньги. С уходом Пелла они истратили последние из его на рыбу и картофель. Каждый медный пенс в полотняном кульке за коробом с щепой для розжига, был её, заработанный тяжким трудом, по крохам за раз. Не то, что бы там было так уж много. Но он заберёт всё. Она знала это. Розмари вспомнились крупицы серебра, заработанные сегодня. По крайней мере, хоть те были пока что завязаны в карман передника. И уж об этом он по-любому не мог догадываться. Женщина медленно двинулась обратно к коттеджу, споря сама с собой. Пелл мог предполагать, что у неё водятся кой-какие деньги. И покажи она хоть раз любую из нычек, он отберёт всё. Что обойдётся дороже, серебро в кармане или медь в банке?

— Розмари! — донёсся злой выкрик, и она вдруг расслышала вопли Гилльяма.

— Нет, нет, нет! Ты вредишь ему! — Сорвавшись в бег, женщина рывком распахнула дверь.

— Что? Что случилось?

Гилльям растянулся в углу, рыдая. Ухватившись, прижав к груди, за свой колченогий стульчик, теперь, — напрочь разломанный. Постель валялась на полу смятой кучей. Рассерженный донельзя Пелл крутанулся лицом к Розмари.

— Куда ты зажала монеты, женщина? Банка под стропилами пуста.

— Что ты с ним сделал? — потребовала она.

Гилльям с трудом ловил воздух, словно никак не мог отдышаться.

Пелл одарил сына презрительным взглядом.

— Ничего ровным счётом. Я пытался было использовать стул, чтобы поискать деньги, и тот обвалился прямо подо мной. Ну, он и зашёлся слёзками насчёт развалюхи. — Мужчина покачал головой. — Парень напрашивается на жёсткость.

— Нет! — негодующе завопил Гилльям. — Нет, это ты смолал его и меня стоклнул вниз! Ты токлнул вниз! Пихать — глубо! Это ты смолал мой стул!

— Не моя вина, что тот был сделан тяп-ляп. А ты слишком здоровый, чтобы плакаться о каждой мелочи. Ничего бы не случилось, будь банка с деньжатами там, где должна. Розмари, куда ты сунула монеты?

Она была потрясена, сколь быстро он обрушился до уровня двухлетней давности, пытаясь переложить вину за собственную дурость на кого-то другого. Внезапно смертельное спокойствие хлынуло ледяной струёй по жилам, остужая гнев, как если бы кровь обратилась морской водою, — когда до неё дошло, чем коротал время Пелл. Банка под стропилами. Он взобрался на крошечный стульчик Гилльяма, чтобы дотянуться до балок.

— Кто, как не ты, держал там деньги. Подальше от меня. Помнишь? Так что я не могла сглупить по-новой насчёт того. — Пересёкши комнату, Розмари подхватила Гилльяма. Малыш крепко прильнул к ней, уцепившись и зажимая между ними стиснутые обломки любимого стула; и обнаружила, что сжимает ребёнка ответной хваткой. — Не плачь, сынок. Мы соорудим ещё один, другой.

Сделав дрожащий вздох, Гилльям, ободрённый материнскими объятиями, глянул поверх её шеи с новым воплем:

— Ты мне не нлавишься! Ты смолал мой стул!

— Ох, заткнись же. Рози. Я прошу о чём-то вправду важном. Забудь на пару минут об этом сопляке. Куда ты перепрятала деньги? Мне надо в город, и я не могу тронуться без пенни за душой.

Внезапно яркое воспоминание из прошлого переполнило её. Стоя здесь же, длинным прутом она наощупь пропихивала банку с деньгами из балок. С тяжеленным из-за беременности животом, женщина не могла довериться стулу, — будучи не вправе рассчитывать, что тот, взгромождёный на стол, выдержит сдвоенный вес. И когда маленький горшок упал, разлетевшись черепками, она получила подтверждение того, что и так уже знала. Ни единого завалявшегося медяка. Она была так голодна, той ночью.

По-прежнему с Гилльямом в руках, широким щагом она пересекла комнату, выхватывая небольшой мешочек из-за коробки со щепой. Рванув завязки, швырнула на пол содержимое. Россыпь мелкой меди со звоном раскатилась по камням. Розмари отбросила опустелую суму на кровать.

— Бери их, — сказала она. — Забирай каждый пенни, ни в жизнь тобой не заработанный. Забирай каждую кроху. А после проваливай и никогда не возвращайся больше.

— Тупая сука, — рявкнул он с чувством. — Я беру всё. — Без тени стыда Пелл повалился на пол, ползая на коленях и выискивая каждую монетку. Крякнув, забрался под стол, говоря словно с одышкой:

— Я собираюсь в город. Повстречаюсь кое с кем, поболтать о делах. Выпить кружку или две пива со старыми приятелями. Но я вернусь. Потому что это — мой дом. Может, дед и завещал всё мальчишке, но каждый в городе знает, что должно было перейти мне по праву. Вот как должно быть дело. И вот как оно будет. Смирись, и тебе же обойдётся проще. Или проваливай сама. Я не против, куда и как.

С шумным кряхтением, мужчина натужно поднялся на ноги. Лицо его покраснело, а прекрасная тонкая рубашка смялась, казалось, пойдя складками. Пелл вытащил из-за пояса собственный пустой кошель, ссыпая внутрь её скудные сбережения. Но его короткий приказ убираться вдруг заставил переменить всё.

— Эти дом и земля — Гилльяма, отданные ему во владение дедом, коль уж ты сам никогда и ничего не делал для собственного сына. И я не позволю тебе забрать их.

— Не разговаривай со мной так! — предупредил он её. Привязав кошель к поюсу, уставился во все глаза на Розмари. Она стояла, где и прежде, твёрдо упираясь подошвами в землю, — и пару блудных монет, нечаяно закатившихся под ноги. Она нуждалась в них, и оттого стояла на своём, когда тот начал наступать на неё. Розмари встретилась с Пеллом глазами. Её храбрости не хватило бы даже возразить ещё хоть что-нибудь разозлённому мужчине перед нею, но отчаяная нужда в последних монетах заставила с вызовом выпрямиться, прежде чем тот внезапно взорвался гневом.

Стоило Пеллу вздёрнуть руку, и неверие приморозило её к месту. Она развернулась боком, прикрывая Гилльяма от удара. Он не посмеет! — взвизгнул пронзительно разум.

Посмеет. Он убьёт тебя, раззадорившись. Как раз это сейчас у него в мыслях.

Он не может! Спор доводов занял меньше секунды. Его рука была в движении, а она всё ещё не двигалась, по-прежнему прикрывая крохи монет, что надеялась сохранить для себя. Быстрее падающего кулака кот соскочил со стропил. Вызверив когти, полыхнул на голове и плече Пелла, огребая с воем того по лицу. Удар Пелла пришёлся в один миг для Розмари — и он развернулся, столкнувшись с гневно рычащим, плюющимся слюной и гневом котом. Розмари же отлетела в сторону, рухнув на одно колено, стремясь уберечь Гилльяма от болезненного падения на пол. Резкая боль прострелиа ногу, но она так и не уронила ребёнка.

Пелл обеими руками обхватил Мармелада, и кот, недолго думая, вонзил клыки в мягкое местечко между пелловыми пальцами, большим и указательным. Безмолвно взвыв, мужчина отшвырнул в сторону несчастного кота. Бедолага с лёту врезался в стену, повалился на пол и молниеносно дал стрекоча в распахнутую дверь.

— МАРМИ! — пронзительно завижал Гилльям.

Схватившись кровоточащими руками за исцарапанное лицо, Пелл сверкнул глазами.

— Чтоб никаких воплей здесь! — остерёг мальчика, тыкая дрожащим пальцем в сторону Розмари. — Ты. Приберись-ка пока здесь, прежде чем я обернусь. — И мерзкая до тошноты ухмылка обнажила зубы, покуда мужчина оглядывал побелевшего как мел ребёнка. — Кисе нравится летать, — проговорил он и загоготал.

Розмари с трудом взгромоздилась на ноги, по-прежнему удерживая при себе сына.

— Нет. Мой кот. Мой Марми! — Крошечное тело Гилльяма, дошло до неё, было туго сковано не страхом, но гневом. — Ты плохой! Плохой, плохой, плохой!

— Смотри за языком, парень! — Гневная злость притекла к лицу Пелла, пара жил на шее покраснела от натуги. Он придвинулся к ним обоим, сверкая глазами от ярости, по щекам из ранок от кошачьих когтей сочилась кровь. — Прикуси его, мелкий ублюдок, или я сам прихлопну тебе рот!

Отшатнувшись в сторону от него, Розмари развернулась и рванулась в ночь, унося с собой и Гилльяма, раз за разом выкрикивающего с вызовом:

— Плохой, плохой! — покуда мать спасалась бегством.

— Ш-ш-ш! — предостерегла она ревущего сына, прикрывая рот ребёнка ладонью.

Запаниковав, Гилльям цепко ухватился за пальцы, перекрывающие воздух, но Розмари оставила без внимания этот жест; она бежала и бежала, спотыкаясь на ходу, и снова переходя на бег. Колено готово было подвернуться. Но этого перепуганная женщина не могла себе позволить. Она нырнула вглубь поросшего мятликом дворика, где паслись обычно куры, припала к земле и затихла неподвижно.

— Молчи! — прошипела на ухо малышу. — Молчи. Мы прячемся. Мы не хотим, чтобы он нашёл нас.

Она убрала наконец руку, и ошарашенный Гилльям, всхлипнув разок, молча прильнул к материнскому боку. Дыхание сына было громким и порывистым; она побоялась, что Пелл легко найдёт их. Колено пульсировало такой сильной болью, что, казалось, ей больше и не встать, не говоря уже о том, чтобы бежать. Пелл объявился в дверном проёме, освещённом лампой, оглядываясь вокруг. Он не мог их видеть.

— Розмари! — проорал мужчина во весь голос.

Она затаила дыхание, а Гилльям сжался, тесно притулившись к матери.

— Розмари! Ступай сюда, глупая сука. Разгреби этот клятое дерьмо. Я хочу, чтобы всё здесь сияло от чистотм, прежде чем вернусь обратно! — Он ожидал. Она молчаливо съёжилась. — Даже не думай, что я вот так просто подзабуду всё! Как бы не так. Тебе же хуже потом придётся, если не явишься сейчас же! — Он подождал ещё раз. — Ты не можешь отсиживаться вечно!

Она уставилась на него через завесы травяных стеблей. Тот подтянул потуже плащ против возросших порывов ветра и грозящего вот-вот пролиться дождя. Нахмурился беспомощно, озирая безучастный пейзаж вокруг. Ему так сильно хотелось выйти победителем из этой схватки. Она страшилась, что мужчина решит простоять вот так всю ночь. Но внезапно Пелл зашагал прочь от коттеджа, направляясь к обрывистой дороге вдоль скал, что вела в город. Она разглядывала его, тёмный силуэт в вечерних сумерках, покуда мужчина демонстративно вышагивал по тропинке. Вдруг ощутила, как ещё одно крошечное тёплое тельце жмётся к боку. Опустив вниз руку, обнаружила Мармелада, припавшего к траве рядышком. И передёрнулась с ним на пару, положа пальцы на загривок, когда тот подобрался с осуждаюшим рычанием от прикосновения.

— Он едва не убил тебя, кот. Мне так жаль, — едва выдохнула она из себя слова, непрестанно глядя, как Пелл тащится пешком в гору. Женщина ещё раз дотронулась до шерсти, и кот заурчал снова.

Медленно пришло озарение. Кот принял на себя удар, спасая её.

— Пелл пытался ударить… Он запросто мог отшвырнуть к стенке… Меня… или Гилльяма. — Она качнула головой, пытаясь отрицать саму мысль об этом. Как малыша угораздило очутиться в том развале в углу? Что если Педд уже прошёлся кулаками по собственному сыну? В ушах вновь прогремели слова, что мужчина швырнул ей в лицо, то, от чего она ежечасно укрывала Гилльяма. Ублюдок. Устами собственного отца. Их коттедж больше не был убежищем. Но грозил стать тюрьмой. Весь её гордый вызов словно сдуло прочь нарастающим ветром.

— Надо бежать. — Без пристанища. Размокшими под дождём дорогами. Безвестными опасностями для неё и малыша. Голодая. Какое будущее она возможно могла найти? Что сделать, чтобы накормить их обоих?

Встав на лапы, Мармелад боднул Розмари в ногу. Пелл почти исчез из виду. Медля, она проговорила, едва осмелясь вымолвить мысли вслух:

— Не убегай я, то смогу сразиться за свою территорию. Быть может, до смерти. — И тут же усомнилась сама в себе. Откуда только в ней могла зародиться подобная идея? — О чём я думаю? Я даже не знаю, как это — сражаться. Он слишком велик для меня. Мне не победить Пелла.

Кот толкнулся мордочкой в руку, — ускальзывая прочь. Травяные стебли расходились и сходились, покачиваясь, за ним по пятам. Кот направлялся к вершине холма, к своей ночной охоте. Пелл окончательно пропал из виду.

Розмари проговорила вслух мысль, что висела в воздухе:

— Всякому известно, как бороться. Каждая живая тварь с детёнышами знает, как защищать их.

Она медленно поднялась на ноги. Потянулась вниз, касаясь колена и чувствуя пульсирующую теплоту. Опухоль. Она подхватила Гилльяма. Тот всё ещё дрожал, непривычно тихий.

— Не беспокойся. Он уже ушёл. Давайся вернёмся обратно. В наш дом.

Розмари попыталась было поставить сына прямо, чтобы тот шагал рядом с ней, но ноги у мальчика подгибались сами собой. Он повалился на бок, прямо как Мармелад в тот раз, растянувшись внизу стены. Разум внезапно подкинул перед глазами видение: её малыш, её мальчик, отброшенный к стене, развалившийся сломанной куклой внизу…

— Нет, — проговорила она понизившимся голосом. Розмари не станет покорно ждать, пока не произойдёт что-то в таком роде. Женщина подобрала сына с земли, раздумывая, каким же тяжёленьким тот подрос, — и пытаясь не задумываться о том, каково же придётся в дороге и как далеко сможет она нести его на закорках каждый день, устань малыш шагать на своих двоих. Поковыляла вперёд, пошатываясь, даже не надеясь согнуть колено.

В коттедже царил беспорядок. Мебель и припасы, и прочие вещи, пали жертвой спешных Пелловых розысков. Она опустила Гилльяма вниз на кучу барахла рядом с невыметенным очагом. Ребёнок немедля расплакался.

— Просто погоди немного, сынок, — проговорила ему, укладывая постель обратно, на верёвочную раму кровати. Уже и это смердело Пеллом. Весь дом целиком провонял им, подумала про себя. Розмари подхватила свой небольшой кошелёк с монетами. Вытрясая деньги на пол, она сжимала его за дно, а после зашвырнула остатки на кровать, где так запросто не расслышать звон притаенных медяков. Заглянула внутрь. Пять бронзовых медяшек. Не много, но лучше, чем ничего.

Собрав как надо кровать и разгладив покрывало, она обхватила Гилльяма, водружая на постель. Он ревел не переставая, но крики потихоньку всё же ослабевали. Ужас и ярость истощили его.

— Я не могу позаботиться о тебе как следует прямо сейчас, сынок. Твоя мама должна уложить кое-какие вещи для нас обоих.

Оставались ещё копчёная рыба, что она припрятала от Пелла, и серебряная монета. Женщина разожгла огонь и, вооружившись лампой, обыскала пол, по ходу поправив стулья и разложив обратно на стол скатерть. Пелл пропустил две монеты, что она успела прикрыть ступнёй; ещё один медяк нашёлся застрявшим в трещине. Навряд ли назовёшь богатством, но она сунула все три обратно в кошель. Последний же, серебряный, упрятала в самый низ джутового мешка, кроме тех двух медяшек, что прежде опустила в карман. Никогда не показывай все свои деньги, когда странствуешь.

Она пошарила в шкафах, но Пелл сожрал всё, что можно было съесть незамедля. Привычка к аккуратности не оставила её и здесь: попутно Розмари приводила дом в порядок, даже и собираясь оставить его завтра навсегда. Стоило задуматься над этим, и возник соблазн покрушить это место, но только на мгновение. Нет. Она полюбила этот маленький коттедж. Расставляя всё на место сейчас, женщина словно извинялась за то, во что собирается превратить его Пелл: грязную, мрачную лачугу-развалюху, усыпанную повсюду мусором и отбросами.

Гилльям приостановил плач. Он крепко заснул. Розмари так и оставила его, не раздевая. Она запаковала всю свою запасную одежду в мешок. Слишком мало, чтобы заполнить тот доверху. Женщина приспособила прошитые лоскуты под пару завязок для холщовой сумки, а затем собрала и уложила иголки, нитки и прочие вырезки. Кастрюля для готовки. Кремень и огниво. Немного прочих мелочей… и всё. Остаётся ещё место под одеяло с кровати. Потихоньку, чтобы не разбудить Гилльяма, Розмари выскользнула из дома и отправилась в коровий хлев. Там и спрятала мешок; вернись Пелл рано, не хотелось бы, чтоб он начал распросы, заметь мельком собранное. Пошлёпав по боку бодрствующую корову, женщина вернулась в дом.

Решение сбежать оформилось окончательно; но сердце никак не желало утихомириться. Ей не терпелось уйти отсюда немедленно, хоть Розмари и знала, что то было бы глупым шагом. В темноте, неся на себе Гилльяма и ведя в поводу стельную корову? Нет. Она выдвинется на рассвете. Пелл заявится на ночь глядя, пьяный по уши, если вернётся вообще, и проспит допоздна. Она улизнёт по свету, с отдохнувшим ребёнком, и им не придётся плутать в темноте. Разумно было сделать именно так, а она была разумной женщиной. Вернись Пелл вечером, и Розмари разыграет перед ним уважительное почтение, без разницы, что он там будет требовать от неё. Она была сильной. Она подготовилась как следует.

Вот почему, сказала Розмари самой себе, сейчас она усядется на свой старый разбитый стул, теперь, впрочем, куда сильнее расколошмаченный, — стараниями Пелла, в поисках денег швырнувшего тот прочь, — и выплачется. Она оплакивала себя, бывшую такой дурой, — и все свои труды, и любовь, что обошлись ей лишь в безобразную крошечную лачугу, загнанную меж болот и утёсов, — и превращённую её стараниями и потом в уютный маленький коттедж. А когда слёзы кончились, Розмари обнаружила, что делось заодно со слезами. Дурацкая связь, кою она чувствовала с местом, никогда взаправду ей не принадлежавшим, — последняя испарилась тоже. Пускай оно достаётся Пеллу. Пускай он заимеет всё. Может, тот и получит свою хибару; но её мальчика она заполучить ему не позволит. Никогда.

* * *

Мармелад без устали мчался сквозь тьму. Рёбра ныли, а в ушах всё ещё звенело от удара об стену. Он позволил горлу разродиться гневным рыком, и тут же сурово осёк себя, замолкнув. Разве он котёнок, чтобы вот так выдаться добыче — громким воем или вздыбленным хвостом? Ну уж нет, разумеется.

Женщина была смыслом. Мужчина — громаден и весьма силён. И быстрее, чем ожидалось. Кот подумывал, что легко ускользнёт от него, но взамен попался в цепкую хватку рук. Пойми тот, что может раздавить попавшегося в ловушку кота, а не отбросить к стене, и Мармелад давно бы был мёртв.

Что значило и то, не избавься он от человека, и в скором времени смерти ему не избежать уж точно. Мармелад изучал территорию. О сдаче не шло и речи. Бой с мужчиной продлится до смерти.

Но как в одиночку прикончить столь громадного зверя?

Человек не знал пути, что тропинкой вился вдоль скал. Быть может, когда-то эти места и были знакомы ему, но не теперь. Ночь стояла тёмная, облака насмешливо поддевали блеклую луну. Человек спотыкался, не раз и не два, громогласно сквернословя, и шагал дальше. Голые скалы высились без единого деревца; лишь кустарник да рослые травяные стебли устилали те ровно ковром. И ни малейшего укрытия от ветра. Какая же малость, подумал кот про себя, отделяла человека от края земли. Взморье ниже скалистой гряды ощеривалось обломками сланца. Прибывающий прилив верно набегал к самому краю обрыва.

Но человек придерживался прежней тропы, спешно пытаясь добраться до города, порой едва не срываясь с шага вприпрыжку. Мармелад вполне мог состязаться с ним в темпе, но всё равно оставался позади. Неуклюже тащась, мужчина скрылся в подступающих ближе сумерках, держа извилистый путь к вершине скалы. В спину подувал весенний ветер, тёплый и полный обещаний на скорый дождь. Ночь оживала, и время складывалось как нельзя лучше для хорошей охоты — на кота, если б тому не было нужды убить этого громадного тупицу первым. Невидимый, кот крался в травяных зарослях по человеческим следам. Ветер, колыхающий высокие стебли прошлогоднего сухостоя; шёпот и тихое журчание волн, оббивающих каменистый пляж грядами ниже, скрывали охотника от преследуемой добычи. Поспевать за той оказалось не больно тяжким делом. Отблески света, вполне изрядные для кошачьего зрения, оборачивались непроглядной ночной мглой для человека. Спорый ходок из последнего вышел ещё тот. С ворчаньем и руганью он плёлся и плёлся вперёд. Запнувшись лишь на пару мгновений, чтобы кинуть взгляд взад и вниз, в лесистую лощину: там, на отдалении, по-прежнему пробивался свет — через окошко коттеджа и прохудившиеся дыры в соломенной крыше. Выплюнув грязное словцо, мужчина, шатаясь из стороны в сторону, пополз дальше.

Мармелад немного понаблюдал за ним, примечая, как высоко тот задирает ноги, — и оценивая темп. После рывком (от которого не сбежала ещё ни одна мышь) метнулся поперёк дороги, взвыв перед самым носом добычи. Ошарашенный, человек подпрыгнул, спутав коленки, и тяжело обрушился на карачки. Но Мармелад уже шустро юркнул во мглу. Я хочу убить тебя, сообщал кот незваному гостю.

Человек поднялся на ноги, обтирая содранные до крови ладони о ткань штанов.

— Просто кошка, — проговорил он, добавив затем: — Обычный клятый кошак. — Задумавшись на секунду, рявкнул вслед во весь голос: — Ты ничего не сделаешь мне, кот! А я пришибу тебя, попадись только мне!

Он постоял так недолго, озираясь вокруг в полумраке. Мармелад не испытывал ни крохи страха. Когда мужчина вновь двинулся вперёд, кот призраком заскользил позади. Когда же тот перестал то и дело оглядываться через плечо, обождал ещё на дюжину шагов. А потом, безмолвно, как весенний ветер, ринулся сзади, взмывая на загривок. И расцарапывая мимоходом лицо, увы, не так глубоко, как хотелось бы, — ибо был шанс, что мужчина вновь его сцапает. Человек с пронзительным воплем разразился бранью, хватаясь за лоб и щёки. Мармелад же, сиганув на обочину, припал к земле, скрывшись в травяных дебрях.

— Ты, проклятая тварь, звериное отродье Уита! Чтоб тебя побери! Теперь я точно прибью тебя!

Попробуй. Безмолвно пригласил его Мармелад. Просто попробуй. Хлестнул хвостом. Он видел, как человек, ссутулясь, нащупывает камни. Где бы ему найти их на тропинке, поросшей травой? В глотке Мармелада зародился рык. Забавно было наблюдать, как незваный чужак распрямляется. И куда забавнее — следить, как тот корчит вид, что отнюдь не намерен подкрадываться к коту, отважась подобраться ближе.

Стоило мужчине вскочить, Мармелад отпрыгнул назад, но лишь на десяток шагов. Кот вновь припал к земле, ворча и с недвусмысленным вызовом хлеща по бокам хвостом. Топай дальше. Поймай меня. Убей меня.

Теперь человек уже впал в ярость. Подскочив, грохнулся там, где только что был кот. Мармелад победоносно взвыл и бросился наутёк. Кое-как вскарабкавшись на ноги, человек помчался следом, выкрикивая на ходу угрозы.

Рычи, что хочешь! Словами меня не достать!

— Ты у меня попляшешь, демоническая зверюга, и словами дело не обойдётся, когда я поймаю тебя!

Дважды кот дразнил добычу, и дважды добыча подскакивала. На третий раз Мармелад стрелой дал стрекоча, метнувшись в глубокие травяные кочки и засел, сжавшись. Но не прячась. Он видел, как человек обнаруживает его тайник, и напрягал каждый мускул, в отчаянной нужде быть готовым к… Человек вскочил, и Мармелад бросился назад, под ноги мужчине, подсекая, так что Пелл оступился на краю отвесного обрыва, поросшего травой. Человек взревел, когда земля прямо под ним вдруг обвалилась; отчаянно зацеплялся за кочки. Но те увёртывались из-под рук, и шлёпались вниз вместе с ним, свободно разваливаясь прямо в воздухе, — рушась вниз, к скалистому пляжу внизу, ухватываемые волнами, накатывающими на берег. Падая, мужчина истошно заорал.

Мармелад, с глухо колотящимся сердцем, рискнул подобраться ближе к скале и выглянуть за край обрыва. Поначалу даже его кошачьим зрачкам было не под силу проникнуть вглубь клубящейся ночи. Он мог разобрать лишь белое кружево прибоя, с которым на каменные булыжники накатывали клубящиеся под утёсом волны.

— Я убью тебя, кот! — провопил снизу человек. — Я выслежу, затравлю и убью тебя!

Не сработало. Грохнувшись вниз, мужчина не улетел слишком далеко, а земля, обвалившаяся с ним, смягчила падение заместо подушки. Человек отчаянно цеплялся за скалистый обрыв, свирепо вглядываясь вверх. Кот был вполне убеждён, что тот не видит его. И протолкнул голову немного дальше, чтобы открыто глянуть самцу в лицо.

Может, ты и убьёшь меня. Но не сегодня.

А после Мармелад развернулся, ретируясь вглубь травяных зарослей. Присев на лапы, принялся выжидать. Кот прислушивался к доносящемуся гомону звуков: со скрипом и хрустом человек вскарабкался было на ноги, шлёпнулся на землю и потащился вперёд вновь. Ночь торопилась удрать прочь; время охоты истекало. Что крайне раздражало. Это было не его делом. Самка сама должна защищать свою территорию. Что с ней случилось?

Прошло время, прежде чем мужчина дополз до вершины скалы. Он ещё долго лежал там, просто пытаясь отдышаться, прежде чем кое-как, взявши себя в руки, вскарабкался-таки на обе конечности, пошатываясь и трясясь. Попробовал было, но без толку, стрясти мокрые комья грязи, что полосами испещряли перед прекрасно (некогда) скроенного костюма. Наконец, бросил это пустое занятие.

— Будь ты проклят, кошак! — заорал в ночь, распахнувшуюся мраком. Мармелад по-прежнему предпочитал отсиживаться в кустах, и мужчине не оставалось ничего иного, как продолжить дорогу в город. Кот последовал за ним.

Он бывал в городе и раньше. Порой увязывался вслед за женщиной, когда та ходила туда по чужим поручениям или подённой работе. Повернувшись, она бы тряхнула на него передником и сказала идти домой, — оттого кот попросту прятался и тишком следовал за ней по пятам. Город был интересным местом. Под лавкой торговца рыбой водились жирные крысы. А рядом крутились кошки, одни — лощёные и прилизанные, другие — обтрёпанные и ободранные; и все они завывали для него, когда Мармелад вступал в схватку, и после — спариваясь с ним. Вклад в поголовье деревенских котят был его личной заслугой. Кроме того, там водились псы, и это кот тоже знал преотлично. Днём те бродили туда-сюда по улицам, но ночью — прибивались поближе к родному крыльцу, охраняя хозяйские дома. Как только человек (и кот за ним) вступили в деревню, Мармелад ужался бледнее тени, чутко поводя носом, принюхиваясь и чуя, по всему пути вдоль сеней и крылец — и заросшими сорняками переулками. Кой-какие из деревенских домов и лавок, что огораживались дощатыми настилами и тротурами, служили превосходным пристанищем для множества мелких зверьков, стремящихся остаться незамеченными. Улицы были затемнены (в основном). Меж ставен тянули искривлённые пальцы лучи света от ламп, ложась решёткой через всю улицу. Но кое-где перед домами владельцев торчали порожние телеги, скрывая всё под собой в глубоких тенях. Завеси рыбацких сетей свисали то тут то там, ожидая починки и безмолвно предлагая коту длинный отрез пятнистой тени.

Кот как раз перебегал улицу, следуя за человеческим самцом, когда жёлтомазая псина положила на него глаз. С восторженным рыком это бросилось за ним. Мармелад спасся бегством. Деревянное крыльцо манило к себе. Ешё одна крупная, явно охотничья, собака дрыхла, свернувшись клубком перед дверью, что охраняла. Но ничего не поделать, то было единственное доступное прибежище поблизости, и кот рысью нырнул под низ, — лишь чтобы обнаружить, что темнота упрятывает от глаза ветшалый, того и гляди грозящий обвалиться, настил, преграждая отступление. Чуть позже на крылечную ступеньку налетела, столкнувшись загривком с настилом, псина, суя что есть силы огрызающуюся оскалом морду прямо под брусья. Мармелад прижался к развалюхе прохода, почти сливаясь со стенкой, лишь бы оказаться подальше от собачьих челюстей. Скрючившись, он хлёстко полоснул бритвенно острыми когтями по чувствительному собачьему носу, оставляя кровавую отметину. Зайдясь шумным визгом, пёс дёрнулся назад.

Мгновением спустя, однако, вернулся, принявшись распахивать лапами землю, роя проход. Тупой псине не займёт много времени, чтобы порядком выгрести грязных комьев из-под дощатого настила и, пропихнув себя в дыру, словить кота. Кроме того, то был достаточно крупный пёс, что не давало Мармеладу ни малейшей надежды выстоять против него в драке, случись та. Однако он был готов сражаться. Кот горделиво вздыбил мех, распушив хвост, — и с демонстративным вызовом издал полу-вопль, полу-рычание. Он ненавидел это, ненавидел необходимость вступать в заведомо проигрышный бой, возможно, даже стоящий жизни. Его жизни. Но, как ни крути, иного выхода не было, — кроме как неравная борьба со вторгнувшимся самцом. Или человеком. Если уж суждено погибнуть, то лучше пасть в бою, сражаясь как мужчина.

Кот крутанулся, ринувшись вперёд — нанести псу ещё пару кровавых отметин на морду. Но прежде чем кошачьи когти достигли цели, пёс с испуганным тявканьем исчез из виду. Через мгновение кошачьих ушей достигли радостные звуки развернувшейся беспорядочной свары. Кот не стал терять время. Высунув мордочку из укрытия, недолго думая, он опрометью дал стрекача прочь отсюда. Попутно отметив, что сторожевая псина с крыльца, схватив соперника за задние лапы, рывками теперь вытрясала из того душу. Моё, моё, моё, — единственная мысль, что тлела в зверином мозгу последней. Крыльцо было его, и то, что под ним, — тоже его; и пёс был готов убить нарушителя, чужака, но не сдать ни йоты из своих владений. То был громадный пёс, обладатель мощных челюстей; и у соперника не было ни шанса выстоять в бою с ним, — не больше, чем было минутой ранее у самого Мармелада.

Пускай себе теперь любуется, по нраву ли ему такая борьба!

Найдя тихое местечко в переулке, Мармелад поспешил как следует пригладить вздыбившуюся шерсть, прежде чем двинуть дальше. Проклятая псина сбила его с человеческого следа. Ну что ж, не имело смысла тратить впустую всю ночь напролёт. На худой конец, можно было счесть и жирных крыс под рыбной лавкой. Встрепенувшись всем телом и оглаживая шерсть, кот ещё раз лизнул плечо, чтобы уж оранжевая полоса наверняка легла подстать следующей, а после целеустремлённо метнулся рысью вперёд.

Как и ожидалось, под полом лавки крыс ползало хоть отбавляй, и более того, — толкалось и лезло с мусорной свалки рядом с соседней таверной. Он только что прикончил третью по счёту и теперь переправлял себе в брюхо, когда вдруг услыхал знакомый голос, разгорячённый гневом, что также был ему до изнурения знаком. Крепко сжимая в зубах остатки крысы, кот неслышно скользнул на звуки к переду здания.

Захватчик сидел там, с шумно галдящей девицей под боком.

— Ты не вправе! — пронзительно вопила она, но не на Пелла. — Я уже выросла из пеленок, я женщина — и могу делать, всё, что хочу! Ты не можешь заставить меня уйти с тобой!

Она не была женщиной кота, что приютила и кормила его, так что Мармеладу не было до неё ни малейшего интереса. Тем не менее, выплюнув крысу, он подкрался поближе, под прикрытием высокой травы, что обросла подступы к таверне. Прижав уши и не обращая внимания на болтовню и сетования женщины. Предметом его интереса была не она; кошачьи глаза пленяла троица мужчин, сосредоточившаяся полукругом возле Пелла и крикливой самки, почти окольцовывая этих двоих. Одним из троицы был пожилой старик, крупных размеров, но усталый и унылый на вид. Он будет бороться, подумал кот, но без особого мужества. Однако, те двое, что примыкали к нему по бокам, сузив глаза, были парнями с могучими мышцами. Они возвышались, широко расставив ноги и вздыбив плечи, словно дикие собаки, взлохматившие шерсть на загривках. И свирепо пожирали глазами Пелла.

Кот уселся. Аккуратно свернул хвост вдоль лап. Здоро'во, большие псины, поприветствовал парочку Мармелад. Он наблюдал.

Раздались возгласы возмущения, но женщина оставалась вызывающе дерзкой. Зрелище сильно напоминало коту о мартовской королеве. Воющая самка и круг самцов, жаждущих утвердить её. Но истинная королева уже отвесила бы тем лихих оплеух и хлёстких отметин, подзадоривая доказать делом своё право быть достойным обладать ею. Эта же девица попросту пронзительно вопила и визжала, демонстративно торча за спиной своего самца, — весьма дурного выбора, надо сказать. Низко заурчав, кот стал дожидаться, когда громадные псы набросятся на добычу.

Старик, казалось, было лидером троицы. Не дождавшись его сигнала, псы не займутся Пеллом, взыскивая с него всё, что причитается, и ставя пинком на колени. Эти двое явно были не по зубам Пеллу, и всё же старик не торопился переходить от слов к делу. Казалось, он терпеливо выслушивал женские завывания, вместо того, чтоб, не долго думая, подчинить её силой. Как глупо.

Не позволяй ей бросать тебе вызов. Кот осторожно попытался достичь мыслью границ разума старика. В тусклом свете фонарей у таверны он видел, как тот зло нахмурился. Мужчина прищурился, словно припоминая что-то.

Она — твоя, напомнил ему кот. Не его. Не позволяй ему забрать её с собой. У него нет права на неё!

Внезапно старик шагнул вперёд, хватая женщину за плечо. Развернувшись, она было выставила вперёд когти, грозясь оцарапать, но мужчина с лёгкостью, выдающей опыт, удержал её от удара.

— Идём со мною, Меддали. Для твоего же блага. Ты пьяна сейчас. Я отвезу тебя назад, в лодку, где ты сможешь проспаться. А завтра, когда прилив изменится, мы вернёмся домой. Добравшись туда, быть может, ты уже и решишь, чего хочешь больше: этого осла, у которого на будущее хватает ума, разве что делать ещё больше ублюдков, — или отцовское наследство. Потому что одно я обещаю тебе точно, малышка. Всего сразу тебе не заиметь. Так тому и быть.

Его слова что-то проделали-таки с девушкой. Ярость на её лице поблекла, и, сбросив волосы с лица, она уставилась на отца с тенью размытого недоверия.

— Ты никогда бы… — начала невнятно, но голос её не мог похвалиться уверенностью.

— Я готов, — заявил отец, не собираясь отступаться.

Он поднял взгляд на захватчика. Пелл стоял, вздев сжатые кулаки, словно только ожидая повода для атаки. Но момент овладения самкой пришёл и ушёл, а мужчина бездействовал.

— Уверяю тебя, Пелл, ты можешь увести мою Меддали вниз по садовой дорожке, но мои деньги не последуют за ней. Ни сейчас, ни когда-либо. Ты отказался уже от одной женщины с ребёнком, бросив их. И это в моих глазах служит тебе лучшей мерой. Навсегда. Я взвесил, чего ты стоишь. И если у моей дочери есть хотя бы крупица здравого смысла своей матери, она сделает так же. Идём со мной, Меддали.

И всё на этом. В смятении кот низко зашипел. Они не набросились на самца-захватчика, не убили и даже не избили как следует. Он захлестал хвостом в отчаянии от расстройства, но потом успокоился. Вызов. Провокация может послужить ключом.

Она думает, ты — трус. Они все думают, что ты — трус. Они уходят прочь, а ты бездействуешь. Ничего не делаешь. Ничего. Они правы. Ты трус. Ты всегда был трусом.

— Меддали! — взревел вдруг Пелл и, спотыкаясь, заковылял вперёд в пьяном задоре.

Отец той крепкой хваткой сжал руку дочери и подтолкнул её продолжить шаг, не останавливаясь. Глянув через плечо, девица деланно возопила:

— Пелл! Ох, Пелл!

Но люди её отца как раз подступили ближе к злополучной жертве. Легко опрокинули мужчину на землю. Из тени за ними наблюдал Мармелад, расширив и без того большие голубые глаза. Но те заигрывали с Пеллом, словно с мышью. Когда он было привстал, его вновь столкнули назад со смехом и болтовнёй. Но игра была не столь хороша, как у самого Мармелада с пойманными ранее крысами. Спихнутый уже в пятый раз в лужу грязи, Пелл всё ещё бубнил ругательства, уползая на карачках в темноту. На краю таверного крыльца он завалился на бок и как куль покатился по земле. Парни переглянулись.

— Нет, — проговорил один. — Он готов, Белл, пускай проваливает. Его шкура не стоит убийства.

Кот не разделял людского мнения. Он по-прежнему держался того же места, где и был, обдумывая теперешние шансы против самца. Но вдруг вспомнил, что человек гораздо быстрее, чем кот поначалу о том думал. Мармелад напомнил себе, и слишком явственно, сколь дикая хватка пружинила руки мужчины, перехватывавшие кошачье тело. Нет. Должен существовать лучший выход.

Кот выбрался из укрытия тени. Мужчины исчезли из виду вверху улицы. Он двинулся туда, где калачиком свернулся Пелл, и присел на землю вне его досягаемости. Громогласно взвыл, покуда мужчина не обнажил лицо, уставившись на него.

Трус.

Человек только воззрялся на него, широко распахнув глаза.

Вставай же. Следуй за ней. Сражайся с ними.

— Вали отсюда! Проклятое уитово отродьё!

Кот разглядывал его мгновением дольше. Потом, вскочив, бросился на человека с резким шипением, приятно удивлённый видом того, как Пелл испуганно прикрывает лицо руками. Нет, подумал он, удаляясь рысью. Этот самец и в самом деле слишком труслив, чтобы отважиться на то, что следовало бы сделать. Коту придётся подыскать другой путь.

Женщина была пьяна, и оттого тащилась еле-еле, то и дело кренясь из стороны в сторону. Вдобавок к тому — шумно рыдая и размазывая слёзы. Неудивительно, что кот лёгко нагнал их. Ночная темнота с каждым шагом становилась всё глубже и глубже, даже собаки, и те покрепче проваливались в сон; никем не замеченный Мармелад молнией пронёсся к самому центру дороги. Он следовал по пятам за людьми, пока те спускались к лодке, стоящей в гавани. Коту не по душе было выбираться на деревянную пристань: доски располагались с бо'льшим сдвигом, — по ходу человека, но не кота. Однакож это не помешало ему тихой тенью, уверенно и твёрдо, подбираться к своей цели. Люди наконец вышли к лодке, пропитавшейся больше запахом пшеницы, нежели рыбы. Один из мужчин, взяв женщину на руки, перекинул ту на лодку, установив как куклу на палубе. Согнув голову и плачевно хныкая и распуская сопли, она сползла по бортику, словно рыба без костей. Из темноты вышел сторож, приветствуя путников.

— Это всего лишь мы. Принесли Меддали обратно.

Недолгое совещание, и одного из людей услали разбудить кого-то ещё. Другая женщина, оступаясь спросонья, вышла на палубу. Кот задался вопросм, знают ли мужчины, насколько раздражена та тем, что ей навешивают заботу о пьяной девице. Но она, не молвя ни слова против, приняла-таки ношу, подтаскивая самку на ноги и уволакивая вниз, в корабельную каюту, по коротким мосткам. Кот тенью последовал за нею, никем незамеченный.

Женщина завела девчонку в маленькую комнатушку и усадила на узкую кровать. Стащив башмаки с ног, толкнула спиной на постель, накидывая поверх одеяло.

— Проспись как следует, — пробормотала под нос, затем перегнулась через задремавшую, чтобы приоткрыть иллюминатор. — Свежий воздух пойдёт тебе на пользу, — добавила она и ушла затем, притворяя за собой дверь. Ненадолго за переборками вновь зашумели; откуда-то донесся грохот мужских сапог, потом бормотня разговора.

Когда на лодке всё наконец улеглось, кот проворно спрыгнул к койке. Ткнулся мордочкой в лицо спящей. Та даже не пошевелилась. Кот склонился ближе, чуть-чуть покусывая девушку за щёку, как обычно проделывал то с Розмари, пытаясь разбудить женщину, — вытребывая утренней кормёшки. Пробормотав что-то неразборчивое, девица отвернула лицо. Её изящная шейка белела в свете фонаря, что просачивался из небольшого проёма иллюминатора.

В том, что случится, нет места игре. Не говоря уже о забаве.

* * *

Розмари прилегла рядом со своим малышом, но не решалась заснуть. Голова гудела, истощённая до предела, так что ночь она провела в состоянии, равно далёком и ото сна, и от того, что можно назвать бодрствованием. Она воспряла прежде, чем рассвет коснулся горизонта, отказываясь от самой мысли, что утреннее «кукареку» так и не раздалось. Розмари позволила огню погаснуть, и в том была какая-то жуткая странность — поднявшись, осознать, сколь бесполезна привычная рутина. Мармелад так и не вернулся. Сердце поражённо забилось, когда до неё дошло, кого не хватает в доме; она надеялась, что кот не сбежал куда-нибудь в уголок умирать; и ещё одна мысль мелькнула в голове: что, может, это последнее и к лучшему, будь оно так. Обездоленный, как и она сама теперь… кто даст ему, смилостивившись, приют и кров?

«Пускай Эда хранит его в своём сердце», — помолилась она богине, даже не помыслив, что впустую растрачивает прошение на простого кота.

Розмари решила, что позаботится подготовить корову к дороге прежде, чем разбудит Гилльяма. Но потом ей, с трудом дохромавшей до хлева, оставалось только стоять, беспомощно покачивая головой в осознании, какую убийственно жестокую шутку сыграла с нею судьба. Пара пёстрых телят, рыжих с белым, как и их мать, лежала, свернувшись друг к дружке, в соломе под боком у коровы. Видать, та разродилась ночью, молча, даже без мычания. Корова уставилась на Розмари парой безмятежно доверчивых глаз.

— Хорошая корова, — прошептала Розмари, и после ушла, оставляя дверь в хлев открытой. Пелл ни за что не станет, уверилась она, выводить корову на солнышко и заводить обратно, как и притаскивать бадьями пресной воды для питья или привязывать ту на лужайке с сочной травой. Всё, что женщина могла сделать для той, — оставить открытыми ворота, чтобы корова могла приходить и уходить сама, когда вздумается. Мысли горчили отравой, пока Розмари добиралась обратно, до коттеджа. Не возвратись только Пелл в её жизнь, и она бы кричала и танцевала от радости при виде столь приумножившегося богатства. Теперь же, скрепя сердце, оставалось пожертвовать нежданно улыбнувшейся удачей — мужчине, которого она презирала, человеку, что ни за что не станет беречь такое сокровище как зеницу ока и промотает до нитки всякую монету, что она получила, заработав у Хилии.

Вернувшись в дом, женщина, скатав одеяло, запихнула его в заплечный мешок. Забросив на плечо, пожелала про себя, чтоб вещи казались потяжелее, ибо задавалась вопросом, как долго сможет нести и их, и Гилльяма. Колено опухло и раздалось. Впрочем, не важно. Не пытаясь разбудить мальчика, Розмари, подхватив спящего ребёнка на руки, устроила его на плече и заковыляла к порогу. Дверь она так и оставила торчать распахнутой за спиной. Облака низко нависали над горизонтом, угрожая вот-вот разразиться дождём. Не особо удачный день — начинать путешествие, но у неё не оставалось другого выбора.

Пелл домой не заявлялся. Дрыхнет где-нибудь в таверне? Или двинулся в родительский дом? Сколько времени уйдёт, прежде чем он таки вернётся сюда, в коттедж, и обнаружит, что Розмари исчезла, прихватив… украв его сына? Увидев корову с телятами, дремлющими в хлеве, поймёт ли он, что она вовсе не отводит куда-либо животное, а попросту сбежала? С неохотой карабкаясь по крутой тропинке, Розмари долго и тщательно размышляла над всем этим, утешая себя мыслью, что как только доберётся до вершины утёса, дорога выровняется и идти станет значительно легче.

— До свиданья, коттедж, — попрощалась она.

Гилльям приподнял головку:

— Смотри, мам! Марми!

Это и в самом деле был кот. Он упёрто спускался по тропинке от края обрыва бодрой рысью. Взмокший и перепачканный грязью, куда сильнее, чем ей когда-либо приходилось видеть, он, должно быть, всю прошлую ночь провёл в холмах. Наверно, чересчур перепугавшись, чтобы вернуться домой, после того, что с ним сделал Пелл. Гилльям вдруг закопошился, выбиваясь из материнской хватки.

— Марми! Марми больно! — вывернувшись из рук, шлёпнулся на землю, шустро рванулся вперёд, вверх по тропинке к коту.

— Ох, Гилльям! — всхлипнула Розмари и, прихрамывая, потащилась следом.

Стоило им двоим добежать до кота, и Мармелад присел, вылизывая плечо. Замурчал, чуя крепкое объятие мальчика на своих рёбрах, а потом, осторожно извиваясь, вскользнул из ребячих ладошек. Должно быть, кости у него изрядно ныли, но кот даже не подумал оцарапать малыша. После встал на задние лапы напротив Розмари, и она взяла его на руки, мягко баюкая. Весь мокрый, остро пахнущий мускусом, и непривычно грязный… он был весь перемазан в чём-то липком, и на грудке виделся запекшийся сгусток грязи.

— Что мне делать, Мармелад? Я не могу оставить тебя здесь — и не могу взять с собой.

Розмари мягко отпустила кота, поставив на землю. Громко заурчав, словно от недовольства, тот двинулся к Гилльяму. Малолетний детёныш уселся поперёк тропинки, и кот забрался к нему на колени. Мурлыча, потёрся мордочкой о детскую щёчку. Розмари окинула их обоих долгим взглядом, желая всем сердцем, чтоб то было всего лишь началом обычного дня, — и что она могла бы со спокойной душой оставить этих двоих играться, без задней мысли занявшись привычными делами. Затем глянула вверх, на тропинку, теряющуюся высоко в скалах. Пелл мог вернуться уже в любую секунду. Начавшийся прилив скоро перекроет всю дорогу. Двинуться ли ей и дальше в обход, по скалам, или пересечь взморье? Какой тропой решит двинуться сам Пелл, возвращаясь?..

— Гилльям, мы должны сейчас же уходить. Мы не можем дольше оставаться здесь.

— Не петляй. Оставайся здесь.

Слова исходили из горла Гилльяма. Но детский голос не вязался со взрослой манерой говора. Он сидел, уставившись на неё; широко распахнутые глаза глядели смело и уверенно. Кот притулился бок о бок с ребёнком, его голубые зрачки словно отражение вторили взгляду мальчика.

— Нет, — проговорила она тихо. Розмари знала, чьи мысли облекает сейчас словами этот голосок. Разум дрогнул, пошатнувшись, при одном воображении, что её дитя может быть затронуто Уитом, — благословенной или проклятой, но запретной магией. Быть того не может. В Пелле не было ни капли Уита, да и в её семейном древе слыхом не слыхали о кровной магии. Она уставилась на него во все глаза.

Нет. Он не больше Уитти, чем ты. Кошки разговаривают с теми, кто им по нраву, без разницы, под Уитом он или нет. Он слышит меня, ибо способен услышать. В отличии от тебя. Ты слышишь меня, знаешь, что я говорю правду, но продолжаешь притворяться, что пренебрегаешь ею. Ты не можешь сбежать от него. Ты останешься стоять здесь и сразишься с ним. Я сделал всё возможное, но, боюсь, меня одного недостаточно.

Мысли в её голове обрели форму, сплотившись в нежеланное, но неизбежное:

— Я не могу, кот. Я не могу бороться с ним. Он слишком большой и сильный. Он причинит мне боль или даже убьёт. Я могу драться с ним. Я не буду.

Гилльям заговорил снова, по-детски склоняя взрослую речь.

— У тебя нет выбора. Он уже идёт сюда.

Если ты не станешь бороться, он причинит тебе боль или убьёт. Если сразишься, он может ранить или убить тебя. Но, по крайней мере, ты получишь удовлетворение, ранив его первой. Даром это ему не обойдётся. Я видал его на городских улицах. Я опередил его, забежав вперёд, но он уже идёт. И скоро будет здесь.

Розмари развернулась, чтобы проследить за кошачьим взглядом. Там и в самом деле виделся Пелл, с трудом тащившийся по тропинке в их сторону. Он выглядел изрядно потрёпанным, хуже некуда. Она задалась было вопросом, что с ним приключилось; уж больно тот был зачуханный, весь в грязных следах, — весьма странно для обычного вечера, даже проведённого в таверне. Спускаясь к ним с вершины холма, мужчина прихрамывал; изящно скроенные вещи изгваздывали пятна грязи, — равно как маска гнева марала лицо, вытравливая всю былую красоту.

Подняв с земли на руки Гилльяма, Розмари встала на ноги. Она б сбежала, будь это в её воле, но для бегства было уже слишком поздно. Бежать было некуда, и прятаться тоже. Кот сидел подле её ног. Хвост был аккуратно свёрнут вокруг лап.

— Он идёт убивать, — произнёс Гилльям тихо.

От этих слов её пробрал ледяной озноб. Мысль, знала она, принадлежала Мармеладу, но слышать, как ту озвучивает словом собственный сын… истина звенела в ушах всё громогласней. Сегодня он убьёт кота. Завтра, быть может, её саму. Даже не забери он их жизни, Пелл как есть изничтожит жизнь, что она с таким трудом выстраивала здесь, — вместе с будущим, что представлялось ей, что принадлежало её ребёнку и ей самой. Неважно, умри она или выживи, Пелл украдёт у неё мальчика и превратит во что-то иное, — в незнакомца, чужака, которого она никогда не сможет полюбить.

— Ступайте внутрь, — наказала женщина обоим, ребёнку и коту. — Гилльям. После того, как закроешь дверь, потяни за верёвку от щеколды. Ты знаешь как; ты видел, как твоя мать проделывает это, и не раз. А потом поднимись на чердак и оставайся там, что бы ни случилось.

Она не стала дожидаться, когда сын подчинится её словам. Глупая, бесполезная предосторожность. Коттедж был не столь прочен, чтобы Пелл не мог попасть внутрь, даже с накинутой щеколдой. А внутри не было ни единого тайника, где могли бы схорониться от разъярённого мужчины ребёнок или кот. Но, по крайней мере, подумала она, может, приказ хотя бы удержит мальчика от зрелища, что вот-вот должно было развернуться. Расслышав, как дверь с глухим стуком захлопнулась, Розмари подошла к колоде для рубки мяса и выдернула топор из обрубка. Развернувшись, глянула, как Пелл спускается с пригорка навстречу. Что-то тёплое ткнулось в щиколотку. Опустив глаза вниз, она увидала Мармелада, спокойно присевшего рядышком. Обожди, пока не приблизится, — предостерёг кот, и она ошеломлённо застыла в замешательстве, оттого сколь отчётливо кошачьи мысли дотянулись до её разума.

На этот счёт мы мыслим один в один, — с сухой насмешкой согласился кот.

Приподняв на весу топор, Розмари крепко ухватила рукоятку обеими руками, выставив перед грудью. Сердце бешено колотилось. У неё не было ни шанса. Женщина уже представляла себе мысленно в красках, как развернётся дело; она качнёт топором — мужчина перехватит руку, легко скрутив за запястье, и обезоружит её в два счёта. А потом либо изобьёт до смерти либо и вовсе пришибёт тут же. А может, и то и другое, друг за другом.

А после Гилльям останется один на один с ним, озверевшим до безумия. Покорится ли беспрекословно, доведённый жестокостью отца? Или того хуже… Вырастет его полнейшим подобием. Без чьего-либо вмешательства, без единой души, наставившей бы на иной путь.

— Я не могу сделать этого, — проговорила она вслух. Здравомыслие, казалось, вернулось к ней, холодом растекаясь по венам. — Он правда не причинял мне боли, послушай, кот. Он просто оттолкнул меня в сторону. Он оставил… бросил меня с Гилльямом, но он не пытался убить нас…

Нет. Он думал не так. У тебя нет для него надёжной привязи, ни малейшего доказательства, что мальчик — его. Возможно, он надеялся, что ты умрёшь во время родов и освободишь его от бремени нести вас обоих. Возможно, рассчитывал, что вы двое уморитесь с голоду или замёрзнете насмерть в этой лачуге. Хотел бы я сказать, что не он самолично пытался убить меня. Но это не так, он был в двух шагах от того, чтобы избавиться от меня навсегда.

— Но…

Признаюсь, что не понимаю твоей стратегии. Ты собираешься ждать, пока он в самом деле не сделает что-нибудь вам с Гилльямом, и только тогда начнёшь бороться? Не похоже, что шансы складываются в вашу пользу. Спокойные доводы кота отдавали холодком в её разуме. Сухое веселье пополам с ломким, колючим сарказмом. Он сидел подле неё, бесстрастно и величаво, как король, аккуратно свернув хвост вокруг передних лап.

Пелл был всё ближе. Прихрамывая и ковыляя; в промокшем, изгвазданном грязью рванье заместо одежды, — и с лицом, искажённом гримасой первозданной ярости.

Думаю, у него точно нет в запасе никакой стратегии. Полагаю, сначала он собирается убить меня и дать тебе жестокую трёпку. Без всяких разговоров.

Розмари тяжело задышала, высвобождая вздох; топор задёргался в дрожащих пальцах. Руки обессилено упали. В ушах зазвенело, и она спросила безмолвно у самой себя, не рухнет ли замертво от ужаса.

— Уходи, Пелл! — попыталась было прокричать. Сердце билось так быстро, что не хватало сил, — вложить в слова решимости. — Ты не живёшь здесь больше! Я не позволю тебе войти. Я не позволю тебе коснуться меня или оказаться поблизости с Гилльямом. Убирайся вон!

В ответ мужчина рванулся вниз по спуску, криво перебирая ногами.

— Сука! — заорал он. — Ты и твой уитов кот! Ты пыталась убить меня прошлой ночью! Чтоб вам обоим сдохнуть! Заманила в ловушку! Загубила мне жизнь! — Кот внезапно скрылся из виду, промелькнув тенью за спиной. Розмари не могла винить его за побег. Женщина и сама бы желала сбежать куда подальше. Но она была единственным препятствием, что стояло между Пеллом и Гилльямом.

Розмари размахнулась, потрясая в воздухе топором.

— Я об этом, слышишь! — крикнула было, но голос прервался предательским писком и осёкся. О чём это она? Неужто, об этом?.. Разве не громадную ошибку она сейчас совершала, просчёт, которого он и добивался, чтобы с полным правом убить её?

— Ты украла у меня всё! Моё наследство, будущее, что я мог заиметь, расположение деда! Всё абсолютно! И это твоя и только твоя вина, Розмари! Ты сделала меня таким! И теперь попомнишь это! Ты довела меня до такого! — Взгляд Пелла пересёкся с её, когда он подался, вытаскивая лезвие из ножен.

Она задохнулась в неверии. Кот был прав. Спасаться! Бежать!

В последнюю секунду, пользуясь мигом, Розмари развернулась и припустила бегом. Куда, куда? — требовал воспалённый до безумия разум, но она не знала ответа. Не было ни единого местечка, где бы можно было бы избавиться от преследователя. Но она бежала, минуя ограду и сад, стремительно топча собственные саженцы, перелезая построенный собственными руками забор, разрывая в клочья подол юбки, наполовину ударяясь вниз, а потом — мельтеша зарослями высоких сухостоя из сорняков за коровьим хлевом.

— Тупая шлюха, — орал Пелл, всего в паре шагов позади. — Я не позволю тебе больше портить мою жизнь!

Сдуру она раскрутилась и замахнулась было на него топором, точно зная, что тот всё ещё вне досягаемости, зная, что ей ни за что не победить. В ужасе Розмари почувствовала, что оружие выскальзывает из вспотевших пальцев — и единственное её оружие вылетело из рук.

Удар пришёлся в бровь. Пелл проделал ещё пару неуверенных шагов вперёд, а потом грохнулся оземь как подрубленное дерево. Протянутая рука его двинула её по лодыжке, и Розмари пронзительно завопила, отпрыгнув назад на добрый фут, когда нож шлёпнулся в траву, выпав из ослабевших рук. Крутанувшись вполоборота, женщина помчалась к дому, а потом, всхлипывая со свистом и задыхаясь от ужаса, заставила себя через силу развернуться и стремительно метнуться к отброшенному топору. Подхватив оружие, направила на мужчину, ожидая подспудно, что тот вот-вот поднимется с земли и набросится на неё. Но он не даже шевелился.

Она походила вокруг тела взад-вперёд с тревогой, опасаясь, что то была уловка, боясь, что убила его, содрагаясь от страха, что всё же — нет. Пелл неподвижно развалился, подмяв под себя раздавленные растения. Что если он притворяется, надеясь подманить её ближе? Розмари с угрозой занесла топор повыше и замерла, сохраняя абсолютную неподвижность. Не чересчур ли громко она дышит? Сжав губы, задышала через нос, чувствуя, как к горлу медленно подкатывает удушье. Лицо мужчины по-прежнему было скрыто в траве, голова отворочена в сторону. Как долго Пелл готов пролежать там, надеясь, что она подойдёт как можно ближе, в расчёте на то, чтобы приподняться и утянуть её вниз? Розмари стиснула зубы, заставляя тело довольствоваться скудным притоком воздуха. Всю её, с ног до головы, по-прежнему трясло крупной дрожью. Дышит ли он? Зыркнув на мужчину, увидала, как спина того медленно движется в тон дыханию, поднимаясь и опадая. Он был жив. Оглушённый ударом — или прикидывающийся таковым.

Она покрепче сжала топор. Лучшая из возможностей покончить с ним. Один хороший удар в затылок, да покрепче и потяжелее, так чтобы сокрушить наверняка, и дело сделано. Подняв оружие, женщина скрепила всю свою волю, желая шмякнуть мужчину обухом по голове. Но не смогла. Пальцы распадались пожухлой травой, расплетались раскрутившейся пряжей.

— Мама! — Протяжный вопль чистого ужаса. Гилльям! Малодушие восторжестовало победу. Развернувшись, Розмари дала дёру, как и была, с топором в судорожно сжатой руке, оставляя Пелла лежать лицом вниз в зарослях высокой травы.

Гилльям стоял перед коттеджем, и когда она наконец дотянулась до него, тот исходил неудержимым воплем. Держа руки вытянутыми от тела, и ладони его дико тряслись. Подлетев к нему, Розмари заключила сына в объятия. Детское тельце было словно одеревенелым, и малыш продолжал кричать, как если бы даже присутствие вновь возникшей рядом матери не могло утешить его.

— Мама, мама, тебя не было! Ты исчезла! Исчезла!

Кот объявился внезапно, утешающе обвившись вкруг лодыжек, и она ослабело осела вниз, растратив последние силы.

— Нам нужно убираться отсюда, — прошептала им обоим. — Ш-ш-ш. Тише. Надо идти сейчас, прямо сейчас же. И ты тоже, кот. Давай же.

— Куда? Куда мы идём, мам? — Гилльям едва-едва, с трудом выдавливал слова.

— Мы собираемся в гости. Мы навестим, мы повидаемся… Гостей. Ты увидишь, ты поймёшь. — Куда ей пойти? Куда ей податься, чтобы не попасться Пеллу? Она усадила к себе Гилльяма, несмотря на пульсирующее болью колено. Преимущество. Покуда она спасалась от Пелла, даже не чувствовала боли. Теперь же та вскипала в такт сердцебиению, всплеском расходясь по ноге аж до бедра. Впрочем, она выдержит, должна выдержать и её, как и всё остальное.

Розмари оставила мешок со скарбом около хлева. Ухватив его, она продолжила ковылять. Даже не думая, пойти глянуть, сидит ли ОН уже или по-прежнему растянулся неподвижно. Гилльяму не нужно видеть отца в таком виде. Куда пойти, куда идти? Кто из её друзей заслуживает поиметь на свою голову проблем и забот, что идут впару с ней? Сбежать к Хилии, надеясь, что муж той окажется дома, как раз чтобы удержать Пелла от убийства? Пойти к Серран? Нет, престарелая женщина будет напугана до смерти, если вопящий Пелл заявится к ней, ломая всё вокруг.

В конце концов, она последовала дорогой к краю утеса, прихрамывая всю дорогу на пути в город. Гилльям, прижатый к бедру, Мармелад, следующий по пятам, — и топор в руках, аккурат за спиной ребёнка. Обещанный дождь разразился, когда Розмари ещё шла пешком, нежный весенний дождь из мельчайших капелек. На окраине города кот уселся на землю. Розмари оглянулась на него. Дождевые капли поблёскивали, запутавшись в кошачьих усах.

— Разве ты не идёшь с нами?

Собаки. Здоровенные псины стоят громадных собак. Ты не увидишь меня.

— Я не могу вернуться вот так.

Я могу последовать. А могу и нет.

— Просто прекрасно.

Ещё одна вещь, из тех, что она не могла изменить. Эда, благослави и охрани его, помолилась она про себя. Остановившись, переложить топор в мешок, женщина продолжила спускаться с последнего холма и наконец вошла в деревню. Казалось, день стоял тихий и безмолвный. Из небольшой гавани только самые мелкие лодчонки отважились выйти в море за уловом. Те, что побольше, ждали более благоприятного прилива. Невеликих размеров рынок только начинал расшевеливаться. С нарастающим ветром Розмари почувствовала запах свежей хлеба, — пекарня приступала к первой дневной выпечке. Она оглянулась к дороге, которой пришла сюда, но кота нигде не было видно. Ей оставалось только верить, что он и сам способен о себе позаботиться.

Не успела женщина достигнуть торговой улицы, как дождь всерьёз разошёлся, а усилившийся ветер заворошил юбки. Мальчик в руках задрожал, съёжившись и свернувшись калачиком.

— Кушать, мам, — промычал Гилльям; а пожаловавшись на голод в четвёртый раз, растворился в беспомощном плаче. Сердце её сжалось. Она и сама была голодна, но потрать Розмари сейчас монеты на еду, на что они будут жить завтра? Дождь уже проникал к телу, пропитывая одежду.

Она подошла к таверне, единственной на всю деревню, рядом с рыбной лавкой, где женщина впервые повстречала Пелла и тот ухаживал за ней. Те дни казались подобием песни, что когда-то была у неё на слуху, что-то насчёт юной глупышки, которой вскружил голову бессердечный поклонник. Долгие месяцы прошли с тех пор, как она пересекала этот порог, входя в двери; годы с той поры, как сидела у Таммана близ огня с кружкой доброго эля и подпевала хором менестрелю. На мгновение картины прошлого отчётливо встали перед глазами. Пламя отдавалось жаром на лице и в ногах, а спине, опирающейся на Пелла, было и так тепло. Он не пел сам, но, казалось, гордился ею, подпевающей другим. Те самые времена, когда она открыто бросила вызов матери, посмев быть с Пеллом, тишком прокравшись из постели и удрав сюда; как часто Розмари лгала ради того, чтобы быть с ним?

Было больно вспоминать, что всё это — обман.

Мать была права во всём. Хотела бы она теперь поведать той о её правоте.

Розмари с трудом заставила себя надавить на дверь и занести ребёнка внутрь. Было темнее, чем вспоминалось, но запахи оставались те же: густой рыбной похлёбки, и древесного дыма, и разлитого пива, и табака от курительных трубок, и подового хлеба. В это ранний час лишь пара клиентов торчала у стойки; и она, пододвинувшись к столу рядом с очагом, усадила Гилльяма. Хозяин собственной персоной сам подошёл к ним, пристально оглядев гостей с ног до головы особым взглядом. Широкая натура Таммана отражалась и на характере держателя таверны. Он было кинул взгляд к двери, потом в сторону Розмари, наконец, направил взор к её сыну, — и вновь вернулся глазами к женщине. Губы скривились, словно мужчина пережёвывал слова, решая, выплюнуть или проглотить заготовленную речь. Розмари заговорила первой.

— У меня при себе пара медяшек. Пойдёт ли на миску рыбной похлёбки для мальчика и на остаток — хлеба, сколько хватит?

Тамман стоял, не шевелясь и не меняясь во взгляде. Единственное, что, распахнув рот, проревел:

— Сашо, супа и хлеба на двоих! — Потом резко плюхнулся на скамью напротив Розмари. — Пелла скоро ждать? — спросил мрачно.

Тело отозвалось дрожью. Розмари надеялась, что мужчина не заметил этого.

— Я… я не знаю. — Она пыталась говорить спокойно.

Тамман понимающе кивнул.

— Ну, ничего не имею против ни тебя ни его, но не хотелось бы здесь лишних неприятностей. Он намедни побывал тут, — прошлой ночью, точнее, как ты и сама, верно, знаешь. Эта девица, любительница-рассекать-туда-сюда-бухту, Меддали Моррани, так? Она тоже была здесь тогда, поджидаючи Пелла. Изрядно сердитая, всё сидела и выжидала, пока тот не заявился наконец, выглядя, словно бродячий кот. Никаких совпадений, Розмари. Она ждала его. — Хозяин, знавший женщину с детских лет, заглянул ей в глаза, сухие и давно выплаканные, пытаясь разглядеть, сказалось ли сказанное, или нет. Без всякого злого умысла, лишь оценивающе. Розмари заморгала, пытаясь подавить тяжёлые мысли. Тамман кивнул сам себе. — Да. Эти двое планировали встретиться. А уселись точнёхонько в углу, рядом с задней дверью, подальше от огня и толпы, и долго ещё болтали между собой. — Тамман покачал головой. — Эта дамочка чокнутая. У самой-то лицо ещё свежими синяками отсвечивает, — Пелл, будь он проклят, наградил в последнюю выволочку. И зачем только притащилась сюда, встретиться с этим бессердечным ублюдком? Извини. Забыл, что с тобою мальчик. Извини ещё раз. — Он опёрся локтями о столешницу, и та заскрипела от натуги.

— Ничего такого, — проговорила Розмари тихо. Гилльям увлечённо следил за языками пламени в очаге, не обращая внимания на их разговор. Тут показался Сашо с едой: двумя чашками, полными до краёв похлёбки (белесые струйки то и дело выплёскивались через край) и салфеткой с тремя булочками с зажаристой корочкой. Гилльям шустро схватил хлебец, опережая парня-подавальщика, опустившего блюдо с едой на стол. Малыш тут же набил рот, сунув краюху в рот.

— Гилльям! — воскликнула было она возмущённо, но хозяин опустил здоровенную ладонь её на плечо.

— Пускай парень поест. Голодающий ребёнок позорит нас всех. Смелее, малыш. Видишь, какая большая миска, специально для тебя, свежий утрешний суп со свежими сливками, свежей треской и старым луком. Давай же, налегай.

— Дай я разломлю хлеба, а ты пока попробуй ложечку на вкус, — тихонько предложила Розмари сыну. Ещё раз понукать того не пришлось. Несмотря на тревогу, живот Розмари громогласно заурчал при виде (и запахе) горячей пищи.

У Таммана был острый слух.

— Продолжай, не стесняйся. И ты тоже, девушка. Мне придётся рассказывать вещи не из приятных, а на полный желудок слушается лучше, чем на пустой.

Розмари медленно кивнула, беря ещё одну булочку и отламывая кусочек. Тёплый и восхитительно благоухающий свежей выпечкой. Прожёвывала она медленно, в боязливом ожидании, какое ещё несчастье обрушится на её плечи.

— Просто, когда я уже собирался закрываться на ночь, кто, как думаешь, начал бушевать? Отец Меддали. Моррани был вне себя от ярости, что Пелл разукрасил отметинами лицо его дочери, и совсем уж обозлился, узнав, что та поймала паром, пересечь бухту, чтобы сбежать вслед за полюбовником. А пуще всего его разгорячил вид этой парочки, сладко воркующей, уютно прикоркнув голова к голове. Должен сказать тебе, Моррани выражался проще и доступнее любого другого папаши, попади он в подобные обстоятельства; сказанув напрямую, что ежели Пелл хочет и дальше навещать постель его дочери, пускай вначале сводит её под венец. А после потребовал поведать ему, где то грандиозное богатство, что якобы завещал Пеллу дед, поскольку краем уха слыхал сплетни, что старик мёртв уже, почитай, ползимы, если не больше, и раз так, и Пелл повыбран наследником, ладно, пожалуй, но где же помянутые сокровища?

Ну, и помнишь, наверно, Кэма, гораздого дольше гнуть спину за выпивкой, чем с мотыгой? Короче, этот дурак-то и выискался встать и сболтнуть во всеуслышанье, что у покойного за душой было немногим больше ломаного гроша, да и то, почти всё отошло, завещанное, к Пелловому ублюдку, когда сам Пелл бросил и парнишку и его мать.

Тут-то и оказалось, что Пелл с Меддали не сочли нужным и словечком обмолвиться её отцу насчёт таких новостей. И когда тот разорался на них обоих, говоря, что, мол, не записывался ходить в дедах у бедных ублюдков, девица начала рыдать и при всём честном народе плакаться, что всё не так, что, мол, Пелл вернулся в Когсбэй, чтоб прояснить кое-что насчёт них. И, Розмари?.. — Хозяин откашлялся и наконец проговорил, пока та молчаливо ожидала продолжения: — Этот подонок так и сказанул перед всеми, будто бы ни капли не верит, что он действительно от него. — И мотнул головой в сторону Гилльяма, словно будучи уверенным, что та верно поймёт иносказательный намёк на собственного сына. — При том, что любой, на чьих глазах рос сам Пелл, скажет, что парнишка точь в точь его копия в детстве. — Затем глянул вниз, ненадолго задержав взгляд на крупных ладонях, сжимающих край стола. Может, ожидаючи, что Розмари будет потрясена этим известием. Или пристыжена. Но нет, ни то ни другое. Его слова привели её в замешательство. Она была более чем уверена, что именно Гилльям был причиной возвращения Пелла, что её мальчик был тем, кого тот хотел заполучить.

Она набрала полную ложку супа — остудить. Но даже тёплое и жирное месиво не могло избавить от тягостного привкуса горечи на языке. Розмари встретилась взглядом с Тамманом.

— Ложь Пелла — не моя вина, — тихо проговорила она.

— Больше походит на то, как обошлись с тобой, — уступил хозяин. Он уставился на огонь, предоставив ей пару минут тишины, хвативших как раз на то, чтобы насытиться.

— Спасибо за то, что рассказал мне всё, — сказала она наконец. Женщина так и не поинтересовалась — почему? — но мужчине не надо было слов, чтобы услышать вопрос.

Тамман заёрзал на скамье.

— Может, беда следует за тобой по пятам. Меддали — решительная и непокорная девица. Я знал её с тех пор, как она была девчонкой. Родители частенько отсылали её к нам в город, позволяя свободно мотаться туда-сюда через залив, — и оставаться с кузинами на сбор урожая. Ходили слухи, что даже тогда им было тяжеловато управляться с нею. Такой уж она завсегда была несговорчивой. Похоже, её не волнует, что там не так с Пеллом, одно твёрдо вбила в голову — парень должен быть её, и точка; пускай Пелл и добавляет ей синяков, пускай даже имеет сына на стороне. Одна Эда знает, что Меддали способна натворить, очутись при случае в твоём доме. Будь осмотрительна.

— Раз она так хочет Пелла, то милости прошу, пускай забирает.

Тамман смущённо покачал головой.

— Розмари ты не слышишь меня. Её отец был в бешенстве тогда. Заявил, что не позволит Пеллу вернуться, что тот подлец, грубиян и невежда, без гроша в кармане к тому же; что он попользует её и бросит с ублюдком, так же, как поступил с тобой, одним словом. Моррани — человек не бедный, по ту сторону залива. Владеет двуми кораблями и тремя складами. Хотел и хочет достойного замужества для дочери, а в зяти — парня с хорошим достатком, чтобы приобщить к нему наследство для внуков. А что может предложить Пелл? У его папаши за душой ни гроша, помри он, и у вдовы пары медяков не наскребётся. Да и у деда водилось в карманах не многим больше; коттедж Соудер подарил твоему парнишке, а крошечный домишко, здесь, в городе, отошёл за долги, когда старикан преставился. Благослови его Эда, он был доброй душой и щедро делился всем, что имел, когда был ещё жив. Все в деревне знали, что именно Соудер отпускал денег матери Пелла, когда бы та ни просила; без его помощи ей пеллов папаша давно бы пустил по миру всё их семейство. Что ж, когда Соудер скончался, никто не подивился, что оставаться после него было нечему.

Так что поразмысли, девочка. Твоему парнишке принадлежит клочок, могший отойти бы Пеллу по наследству. Повторюсь, Меддали — решительная женщина. Догадываешься, что она может предпринять, чтобы коттедж с землёю достался-таки Пеллу?

Розмари наморщила лоб, глядя на держателя таверны в недоумении. Потихоньку до неё дошёл подспудный смысл сказанного им.

— Убить меня? Убить… — Взгляд невольно заблуждал в поисках Гилльяма; язык занемел, наотрез отказываясь проговорить вслух умолчанные слова.

Тамман кивнул.

— Теперь ты понимаешь. — Он отвёл глаза в сторону. — Они сидели рядышком, подальше от очага, но недалече от задней двери. Прошлой ночью я пару раз прогулялся к мусорной куче, выбрасывая кухонные отбросы и прочие отходы. И краем уха подслушал кое-что, Розмари. — Он в упор уставился на неё. — Пелл молол языком, болтал, что всё ещё может наладить дело; мол, прежде чем кончится лето, он заимеет собственное местечко и наконец освободится, чтобы жениться на девице.

Гилльям покончил со своей порцией и теперь с нескрываемым интересом поглядывал на материнскую. Она подпихнула к нему свою, наполовину опустевшую, миску. Голод внезапно отступил; взамен желудок переполнял страх. Что там выкрикивал Пелл, спускаясь с холма? Что она украла его наследство? Розмари попыталась проследить ход мыслей Пелла. Вернувшись домой к ним, он старался заставить поверить их, что исправился. Пытался заручиться их доверием. Сработай оно, что бы мужчина предпринял дальше? Первым делом разделался с ней. Случайное падение со скалистого обрыва, или, быть может, сослался бы, что её-де затоптала корова. А потом, раз так, месяцем позже или около того, ударила бы ещё одна трагедия. Малыш, его сын, случайно задохнувшийся ночью, «от кашля». Или слетевший со скал. Или заблудившийся в болотах, пропав навсегда из виду. И тогда коттедж по праву перейдёт к нему. К Пеллу.

Розмари разглядывала своего малыша, ловко орудующего ложкой, набивая рот густой сытной похлёбкой. Холодная ярость неспешно нарастала под сердцем. Она была полной дурой. Такой слепой и недалёкой. Гилльям был самым дорогим сокровищем в её жизни; и она наивно полагала, что Пелл заявился обратно, чтобы отобрать его у ней.

Он же вернулся, чтобы уничтожить его. Внезапно перед глазами Розмари встал нож мужчины. Подарок. На редкость отточенный нож. До неё вдруг отчётливо дошло, кто отдал его ему.

— С тобой всё будет хорошо, Розмари? Ты позаботишься о безопасности?

Слова трактирщика заставили её взгляд вернуться обратно.

— Безусловно, — проговорила она. Пелл просчитается. Время покончить с незавершёнными делами. Она опустила было пару монет на краешек столешницы, но Тамман покачал головой.

— Не в этот раз, моя дорогая. Много воды утекло с той поры, как ты переступала здешний порог. И твой приход сегодня охранил меня от долгого перехода через скалы до твоего коттеджа. Ну а теперь… Где Пелл, ответь-ка? Он заявлялся дома прошлой ночью?

Розмари медленно покачала головой, подбирая слова.

— Он никогда не заходил в дом. Не знаю, где уж он сейчас. — Почти правда. Мужчина так и не дотянулся до двери. А прямо сейчас, должно быть, был на пути сюда, оправившись. Или по-прежнему валялся позади коровьего хлева.

Но хозяин только кивнул, словно утверждаясь в догадке.

— Прошлой ночью старый Моррани, отец Меддали, уволок её отсюда. Она и лягалась, и плевалась, и вопила как резаная, даже исцарапать его пыталась. Пелл же стоял как столб и вопил во всё горло, что та, мол, давно созрела как женщина, и что у папаши нет никакого права вот так заставлять её возвращаться до дома; но Моррани был не один, а с капитаном и его помошником с одного из кораблей, и Пелл не посмел затеять драку хоть с кем-нибудь из них, не говоря уже о том, чтобы выйти против всех троих сразу. Моррани сказал, что, женщина она там или нет, но ведёт себя как избалованный ребёнок, и заслуживает ровно такого же обращения. Ну и, после громогласного скандала, завершившегося на улице, Моррани в конце концов так и утащил дочурку до корабля. Пояснил, что с утра отвезёт её обратно через бухту и что Пеллу лучше держаться подальше, если он разумеет, что к чему. Но Пелл не из тех, кто понимает, что для него лучше. Так что, подозреваю я, он погонится за ними и вновь попытается стянуть девицу. — Кивнув самому себе, Тамман медленно поднялся на ноги. — Пелл был изрядно пьян, убираясь отсюда. Не думаю, что он уже дотащился до твоего коттеджа, пускай и направлялся туда.

— Нет, не добрался, — проговорила Розмари тихо. — Вероятно, дрыхнет себе где-нибудь. А может, отправился к отцову дому.

— Или же ищет путь, как перебраться через залив. Лодка отца Меддали всё ещё привязана в доках, в ожидании прилива, чтобы перебраться на ту сторону. Может, Пелл даже рискнул спуститься туда и пытается теперь вернуть благоволение Моррани-старшего, юля и улещивая того.

— Может и так. — Но она лучше Таммана знала Пелла. Может, по-первой, сбежав от отца Меддали, он и заявился в её коттедж, как единственное место, куда мог пойти. Но не того он добивался этим утром. Он вернулся обратно, раздумывая избавиться от сына, доставляющего столько неудобств. Он пришёл убить Гилльяма. Кот был прав. Зная, что изменилось всё.

Всё.

Кот был прав. Она была дурой. Холодная, словно калёное железо, решимость пронзила спину, заставляя хребёт закаменеть. Она улыбнулась Тамману — растягивая губы в звериной ухмылке, словно сама обратившись маленькой кошкой.

— Ну что ж. У нас, меня и Гилльяма, полным-полно поручений. Спасибо за суп, Тамман, и за предупреждение тоже. И, знаешь, ты прав. Чересчур давно мы не заходили к тебе на огонёк. Порой я забываю, что у меня всё ещё есть друзья.

И враги. Порой она забывала, что может иметь и врагов.

Розмари глянула на Гилльяма.

— Ну, как? Получше? Можем выдвигаться дальше?

Тот подчёркнуто решительно закивал.

— Рыночные прилавки скоро откроются. Пойдём, взглянем?

Глаза мальчика широко распахнулись в одно мгновение. Поход на рынок был редкостью для них обоих. Розмари с сыном жили, в основном, за счёт мены и нечасто пользовались живой монетой. Мальчик жадно закивал, и Розмари распрощалась с Тамманом. Снаружи бушевал ветер, но дождь смолк, прекратив накрапывать. Облака теснились, распихивая друг друга от ярко-голубой завесы неба.

Рынок в маленьком городке был крошечный, не более дюжины лавок и прилавков, да и то половина из них — сезонные. Розмари хватило денег купить короткую бухту крепкой лесы, узкий обвалочный нож, и вдобавок, поскольку оставшиеся монеты можно было пересчитать по пальцам, как, впрочем, и время её жизни, знала теперь она, — сомнительное приобретение в виде небольшого пакетика медовых капелек для мальчика. Он никогда прежде не пробовал конфет и сдерживался, раздумывая, сунуть, или нет, в рот хотя бы одно из ярко-окрашенных драже. Когда она наконец уговорила сына попробовать бледно-зелёную каплю, то увидала, как лицо мальчика удивлённо светлеет, ощущая на языке вкус мёда и мяты, — и туго свернув пакет, сунула его в сумку.

— Позже отведаешь больше, — пообещала ему; голову переполняли всевозможные планы.

Они вновь шли той самой тропинкой, ведущей верхом скалы домой. Где-то в четверти пути до коттеджа, внезапно, откуда ни возьмись, объявился и кот, неспешной трусцой мелькая возле её каблуков, бок о бок с мальчиком.

— Ну и где ты был, Мармелад? — спросила она.

Вспугивал больших псов. Они дрыхнут дольше, чем я думал.

— Старые жёны не дают нам пробудить спящих собак? — спросив, она была вознаграждена лишь озадаченным взглядом Гилльяма. Розмари ни словом не обмолвилась коту, что задумала сделать; и больше не чувствовала дальнейших касаний кошачьего разума. Тем лучше. Она сделает, что собиралась; и то будет её собственным решением — и делом.

Они достигли на дороге поворота, где горная тропинка сворачивала на травянистый склон, ведущий к дому. Розмари постояла было недолго на месте, глядя вниз. Вдали виднелись болота, — причудливый гобелен, сплетённый травами и папоротниками, доброй сотни расцветок разных отенков зелени. Ни единого клуба дыма не вздымалось нал трубой хижины. Открытыми воротами воспользовалась корова, выведя наружу новорожденных телят. В палисаднике царапались куры. Всё казалось спокойным.

И никаких признаков Пелла. Он мог сбежать. Мог дрыхнуть в лачуге. Наконец, мог по-прежнему валяться посреди лужайки, поросшей высокой травой, за хлевом. Она вздохнула.

— Надо было не сомневаться, когда у меня был шанс, — проговорила в никуда. Кот, задрав лапу, шлёпнул себя ею по морде, словно пряча в усах улыбку.

Опережая мать, Гилльям зашагал вниз по тропинке. Она было окликнула его, зовя обратно. Залезши рукой в сумку, сунула ему ещё одно медовое драже, на сей раз, жёлтое.

— Вы с Мармеладом останетесь здесь, — сказала сыну. — Садись и погляди, насколько хватит конфеты, пока будешь сосать её. — Сладкой новизны было как раз в достатке, чтобы вызвать мгновенное послушание. Розмари опустила крошечный полотняный мешочек в детские ладошки. — Когда всё закончится, попробуй красную. Возьми розовую, когда всё кончится. Не торопись, разгрызай медленно, одну за другой. И жди меня, пока я не вернусь и не спрошу, какая из них понравилась тебе больше. — Глаза Гилльяма, не верящего в свою удачу, сделались огромными как чайные блюдца. Нащупав позади тропы в густой траве выступающий булыжник, он взгромоздился на него, глубокомысленно слюнявя конфету. Кот уселся рядом, свернув хвост вдоль лап.

Удачи.

— Спасибо. — Розмари опустила свой тюк на землю рядом с ними. Взяв себе только верёвку, нож для свежевания и топор. Молча зашагала вниз по склону. Невозможно было скрыть приближение к лачуге. Широкий склон был полностью оголен. А в руке Розмари несла обнажённое лезвие, поблёскивающее в пальцах.

Первым делом она бросилась высматривать Пелла в доме, но всё было по-прежнему, холодно и мёртво. Она хорошенько поискала мужчину, даже забралась на чердак, чтобы как следует осмотреться, а потом проверила под кроватью. В доме не оставалось ни единого места, где мог бы спрятаться взрослый мужчина. Она вышла наружу, оглядывая своё маленькое хозяйство. Куры спешно рассыпались по сторонам, покуда она пробиралась через царапающуюся и поклёвывающую землю стайку, — но никак иначе не выказывая признаков тревоги. Корова мирно паслась, пара рыжих телят прикоркнула рядом с матерью. И в стойле Пелл не мог прятаться тоже.

Розмари глянула вверх по склону. Гилльям так и пыхтел, устроившись на обломке скалы. Мармелада она не могла рассмотреть издали. Женщина махнула рукой сыну, и тот затряс ладошкой ответно. Потом, с ножом в одной руке и топором в другой, она зашла за коровник.

Благослови Эда, если б только мужчина валялся мёртвым, где и упал тогда. Но Эда была богиней света и жизни, плодородия и изобилия. У неё не вымаливают подходящей смерти. Пелла не было там, растянувшегося посреди травы. Он исчез, как и его нож.

Вдруг Розмари поняла свой просчёт. Приподняв юбки, женщина бегом помчалась в сторону, пришибленная внезапной уверенностью в совершённой ошибке. И стоило повернуть за угол хлева, как она разглядела Пелла, широким шагом направляющегося к её малышу.

— Ну, Гилльям, что это там у тебя? Конфета? Почему бы тебе не показать её папочке?

Только слова и достигали её ушей. А Пелл уже нависал над мальчиком.

— Гилльям, — закричала она во весь голос, в тщетном предостережении. Что Розмари могла крикнуть, чтобы он сделал? Бежать? Но ребёнку не обогнать полного решимости крепкого здоровяка вроде Пелла. Встревоженный криком матери, Гилльям было повернулся, но Пелл подобрал его с земли. И, подхватив на руки, опрометью бросился по тропе к скалам.

Розмари пронзительно завизжала, бесполезно тратя воздух в лёгких, и побежала тоже. Сердце билось с такой силой, что глухие удары запечатывали слух, а потом до неё внезапно дошло, что громовой грохот отдавался совсем не в груди. Цокали копыта. Кто-то ехал на лошади по скалистой тропе. Подняв полные паники глаза, она разглядела троих всадников, галопом необдуманно взбирающихся вдоль скалы.

— Остановите его! — прокричала она им, беспомощно, безнадёжно. — Остановите его! Он хочет убить мальчика! Помогите, пожалуйста! Пожалуйста!

Разве могли они расслышать её запыхавшиеся вопли? Она продолжала бежать и понемногу начинала уже видеть маленький рыжевато-коричневый комок, скачущий за Пеллом, хватая за ноги, отлетая назад и нападая вновь. Гилльям обрёл голос и ревел от ужаса, даже сейчас крепко ухватившись за мешочек со сладостями. А Пелл был всё ближе и ближе к вершине скалы.

Трое мужчин загнали его, сшибая с ног. Розмари вскрикнула в ужасе, когда Пелл швырнул в них сына и попытался сбежать, даже когда те, бросив отчаянно бьющих копытами лошадей, погнались за ним пешком. Гилльям тяжело грохнулся на землю и откатился прочь от борющихся людей, а потом распластался, лежа неподвижно в предвесенних лучах солнечного света.

— Гилльям! — пронзительно завизжала Розмари, бросаясь бегом к сыну. Лошади, пуганные её криками, развернулись задом и поскакали туда, откуда появились. Её не заботили ни они, ни дерущиеся трое на одного мужчины, барахтающиеся на краю обрыва. Дотянувшись до своёго ребёнка, Розмари подхватила наконец его на руки.

— Гилльям, Гилльям, как ты? — плакала она во весь голос. Рухнув на землю, обняла крошечное тельце обеими руками. Он казался таким маленьким.

Судорожно вздохнув, мальчик всхлипнул.

— Я плотелял мои конфеты! Я улонил мои конфеты!

Она громко рассмеялась от радости, а потом, видя, с какой болью тот смотрит на неё, полагая, что та смеётся над его маленькой трагедией, зашарила рукой в траве и выудила маленький мешочек.

— Нет, малыш, ты не потерял их. Гляди, вот же они, и всё теперь прекрасно. Всё хорошо.

Теперь он исчез.

Мармелад нашёл их. Он вскарабкался на её колено, где Розмари усадила Гилльяма, и тот крепко обхватил кота, обнимая.

— Исчез? — проговорила она в удивлении. — Куда исчез?

Гилльям заговорил, озвучивая вслух кошачьи мысли.

— Здоровенные псины загнали его до края обрыва. — Он оглянулся на возвращающуюся оттуда троицу и кисло отметил: — Они слишком долго добирались сюда. Едва не опоздали.

* * *

Розмари передала пакет с конфетами сыну, сказав, что тот может полюбоваться на новорожденных телят, сколько ему угодно, усевшись на изгороди, если пообещает не подходить ближе. Кот последовал за ней самой, когда она двинулась к коттеджу. Трое мужчин недовольно переминались с ноги на ногу рядом с дверью. Самый старый стоял, опираясь на более молодого спутника.

— Можете зайти внутрь, — сказала она тихо, проходя мимо и переступая через порог. Молча все трое двинулись следом, неловко и неуклюже.

— Прошу, присаживайтесь, — пригласила она старика. Его лицо было пепельно-серым от горя. Тяжело упав на стул, он спрятал лицо в ладонях.

— Я думал, что знал его, — сказал он едва слышно. — Три года он проработал на меня, ухаживая за моей дочерью. Я думал, что знал его от и до. Никогда даже представить не мог, что он способен опуститься до такого…

— Пелл сам скатился с обрыва, — внезапно заявил один из двух оставшихся стоять парней. — Это не ваша вина, сэр. Он мог задержаться и объяснить всё, вернувшись с нами в город, рассказав свою историю прилюдно в совете. Он сам рванул вниз с обрыва. Случись прилив, и ему повезло бы выжить. Но только не рухнув прямиком на скалы…

— Как раз этого он и заслужил, — хрипло проговорил старик. — После того, что сделал с моей дочерью. Моя маленькая красавица Меддали, ветреная и капризная как бабочка. Она и вправду была бездумной и своевольной, но, сладчайшая Эда, она ничуть не заслужила того, что сотворил с нею Пелл.

— Вы — отец Меддали? — негромко спросила Розмари. Она оставила при себе мнение, что как раз Меддали и получила воздаяние по заслугам.

— Да, он, — ответил за того один из мужчин. — И этот проклятый ублюдок Пелл убил его дочь прошлой ночью. Должно быть, прокрался тайком на борт и прямиком отправился в её каюту. Полагаю, решил, что раз не ему, — не доставайся же никому девица! Когда утром пошли будить её, обнаружили мёртвой в постели, — собственный отец и нашёл. Лицо, всё исполосованное в клочья, а горло аккуратно перерезано, как кусок пирога.

Светлым пятном, словно лист на ветру, Мармелад всплыл на залитом солнечным светом подоконнике. Вонзил когти глубоко в дерево, потянулся и наконец умостился поудобнее. Задрав лапку ко рту, принялся умываться.

— Заткнись, Белл, — рявкнул другой парень, и говоривший замолк. Отец Меддали протяжно застонал, пряча лицо поглубже в руках.

— Моя маленькая девочка, моя Меддали, — забормотал он.

Розмари безмолвно уставилась на кота.

— Вы сами-то как мисс? — продолжил второй, спрашивая. — Он не успел поранить вас?

Розмари обрела голос. Она чувствовала себя до странности спокойной, выдавая им желаемые ответы.

— Пелл угрожал мне. Заявился в дом с ножом. Отменная штука, сказал он, изящая и красиво отделанная, из настоящей калсидийской стали. Острый, как бритва, он держал его обнажённым. Но, думаю, не меня он хотел убить, — а моего сына.

— Чокнутый ублюдок, — пробормотал про себя первый. — Только сумасшедший захочет убить собственого сына.

Розмари молча кивнула.

— Лучше нам вернуться в город, — предложил названный Беллом. — Надо рассказать совету, что случилось. И взглянуть на бедолажку Меддали. — Он вдруг уставился на Розмари. — Вы ведь всё видели сами, не так ли? Как он налетел на нас и разбился, рухнув аккурат с края скалы?

Вообще-то нет, но капля лжи стоила мира.

— Видела. В том, правда, не было ничьей вины.

— Сэр, как думаете, уже сможете встать на ноги и идти, нам неблизко? Сэр? — Отец Меддали приподнял голову. Кивнул согласно, и ей едва не стало жаль его, когда он уходил прочь, едва перебирая ногами и тяжело опираясь на руку своего капитана. Она смотрела им вслед, как они медленно взбираются к вершине скалы, потом поднялась и всё также провожала взглядом, покуда те не скрылись из виду, двинувшись горной дорогой обратно в город. Мармелад спрыгнул с окна, выступил вперёд и начал виться вокруг лодыжек. Розмари посмотрела на Гилльяма, восседающего на верхней перекладине забора, — тот как раз блаженно вытянул ещё одну конфету из мешочка.

— Красная! — объявил, демонстрируя матери, чтобы и та могла увидеть цвет; и Розмари кивнула ответно сыну.

Потом глянула вниз, на кота.

— Не смей никогда больше даже заговаривать со мною вновь. Знать ничего не желаю.

Мармелад не удостоил её ответа. Усевшись на пол, кот деловито занялся собой, тщательно и осторожно начищая когти.

13.03.2013

Примечания

1

Фэрбенкс, это Аляска, если что:)

2

Хотя переводчика и подмывало обозвать её халцедианской (Chalcedean — в оригинале), оставив побоку официальный перевод:)

Content

Робин Хобб
Кошачья добыча

Примечания