Роберт Хайнлайн

Звездный десант

Сержанту Артуру Джорджу Смиту — солдату, гражданину, ученому…

А также всем сержантам, которые везде и в любые времена трудятся, чтобы сделать мужчин из сопляков

1

Ну вы, гориллы! Хотите жить вечно?

Неизвестный взводный сержант, 1918 год

Перед высадкой меня всегда колотит. Меня и стимуляторами пичкали, и гипноподготовку провели, но все без толку, потому что на самом-то деле я не боюсь. Корабельный психиатр прозвонил мне все извилины и задал кучу дурацких вопросов, пока я спал, а потом сказал, что все дело вовсе не в страхе. И вообще, это — не страх, это — так, пустячок. Вроде как призовой рысак дрожит в предвкушении скачек.

Сказать мне тут нечего, в жизни не был призовым рысаком. Но факт есть факт: каждый раз я трясусь, словно барышня.

За полчаса до начала мы собрались в бросковой комнате «Роджера Янга»[1], командир нашего взвода проверил нас. Собственно, он вовсе не наш командир, просто лейтенант Расжак не вернулся с последнего задания; а на самом деле он — наш взводный сержант. Если официально — сержант корабельного десанта Джелал. По национальности Джелли — наполовину турок, наполовину финн, родом он с Искандара, что возле Проксимы, а с виду — недомерок-писарь. Но я видел, как он разделался с двумя обезумевшими штафирками, такими рослыми, что сержанту пришлось подпрыгнуть, чтобы дотянуться до их воротников. А потом он треснул их лбами друг о друга, словно кокосовые орехи, и отошел в сторонку, чтобы они его не придавили, долетев до пола.

Вне службы он — вполне нормальный парень. Для сержанта, конечно. Его даже можно назвать «Джелли» в лицо, и ничего тебе не будет. Разумеется, если ты не салабон, а хотя бы разок прыгал.

Но сейчас он был при исполнении. Мы все проверили экипировку (как-никак, а речь-то о нашей шкуре, ясно?), потом исполняющий обязанности взводного нас жучил, а теперь за дело взялся сам Джелли. Морда у сержанта была прегадостная, а взгляд не упускал ни одной мелочи. Джелли остановился возле парня, что стоял передо мной, и нажал на поясе кнопку индикатора физического состояния.

— Выйти из строя!

— Но, сержант, это ж всего-навсего насморк. Фельдшер говорит…

— Фельдшеру в десант не идти! — гаркнул Джелли. — И тебе с твоей тридцать семь и пять — тоже. Думаешь, у меня время есть вести с тобой беседы перед высадкой? Выйти из строя!

Дженкинс покинул строй с несчастным и злым видом. Мне тоже было не по себе. А все потому, что лейтенант погиб — ну, не повезло! — во время последней высадки, нас по цепочке всех повысили, и я стал помощником командира второго отделения. С уходом Дженкинса у меня в отделении появилась дыра, и заткнуть ее нечем. Это плохо; может статься, кто-нибудь из ребят влипнет в настоящее дерьмо, позовет на помощь, а услышать его будет некому.

Джелли не стал завершать смотр. Он сделал шаг в сторону, окинул строй взглядом и грустно покачал головой.

— Стадо горилл! — рыкнул он. — Может, если вам всем сегодня не повезет, так мне позволят начать все с начала и сколотить подразделение, какое и лейтенанту не стыдно будет показать. Да хрен там… набирают сейчас кого попало.

Он вдруг выпрямился и заорал:

— Запомните! Вы, гориллы, каждый по себе и все вместе, — влетели правительству в копеечку! Если считать оружие, броню, боезапас, прочую экипировку, обучение — я уж не говорю о жратве! — потянет на полмиллиона. Плюс еще тридцать центов — это за вас лично! Так что сумма набегает та еще.

Он с ненавистью глянул на строй.

— А потому: казенное имущество вернуть обратно! Сами вы — невелика потеря, а эти смешные костюмчики на вас денег стоят. И мне не нужны в этих нарядах герои! Лейтенанту это не понравилось бы. Дело вы знаете, идете вниз, делаете его, уши держите на макушке, чтобы не прохлопать отбой, в место сбора прибыть живо и в порядке номеров. Ясно?

Он опять на нас зыркнул.

— Считается, что план вам известен. Но, за неимением мозгов, некоторые из вас гипноустановку не воспринимают, так что я кратенько повторю. Вас выбрасывают в две цепи, интервал — две тысячи ярдов. По приземлении тут же взять мой пеленг, а также пеленг и расстояние до своих соседей слева и справа, пока ищите укрытие. Десять секунд вы уже потратили, так что просто крушите напрочь все кругом, пока фланговые не шлепнутся в грязь.

Это он обо мне говорил. Я должен был замыкать левый фланг, и с одного бока меня никто не прикрывал. Меня начало трясти.

— А как только фланговые приземлятся — выровнять цепи! И дистанцию не забудьте! Бросайте все, чем занимались, и вперед! Двенадцать секунд. Затем — прыжками вперед, четные и нечетные, помощники командиров отделений следят за очередностью, а фланги полностью завершают охват.

Сержант посмотрел на меня.

— Сделаете все как надо — в чем я сильно сомневаюсь, — то фланги сомкнутся как раз к отбою. Все, время бежать домой. Вопросы есть?

Вопросов не было, их никогда нет. Джелал продолжил:

— Еще одно слово… Это — просто рейд, не сражение. Демонстрация огневой мощи. Наша задача — дать противнику понять, что мы могли, но не стали уничтожать их город. И что безопасности им не видать, пусть даже мы воздерживаемся от тотальной бомбардировки. Пленных не брать. Убивать только в случае крайней необходимости. Но весь район высадки — уничтожить. И если я увижу, что хотя бы один из вас притащил на борт неиспользованную бомбу…

Сержант выразительно помолчал.

— Всем ясно?

Он посмотрел на часы.

— «Разгильдяям Расжака» нужно блюсти репутацию, — заявил сержант. — Лейтенант просил сказать вам, что ему теперь сверху все видно, он с вас глаз не спустит… А еще он надеется, что вы покроете свои имена славой!

Джелли посмотрел на сержанта Мильяччио, командира первого полувзвода.

— Пять минут, падре.

Многие ребята вышли из строя и опустились перед Мильяччио на колени. Вероисповедание значения не имело. Мусульмане, христиане, гностики, иудеи, кто угодно — тот, кто хотел получить благословение перед высадкой, мог подойти. Я слышал разговорчики, что когда-то капеллан не шел в бой вместе со всеми, но понять не могу, как же они тогда жили? Я хочу сказать: как капеллан мог кого-то благословлять на что-то, чего сам делать не хотел? В любом случае, у нас в мобильной пехоте в бой идут все и сражаются все, от капеллана до повара, и даже писарь нашего Старика. Как только мы вылетим из шахты пусковой установки, на борту не останется ни одного Разгильдяя — за исключением Дженкинса, но тут не его вина.

Я к священнику не пошел. Всегда боялся, что кто-то увидит, как меня трясет. Все равно падре и оттуда меня может благословить. Но он сам ко мне подошел, когда последний из страждущих поднялся с колен. Падре прижал свой шлем к моему, чтобы обойтись без радио.

— Джонни, — негромко сказал он, — ты впервые идешь в десант капралом.

— Ага…

Вообще-то я такой же капрал, как Джелли — офицер.

— Вот что, Джонни, не спеши на тот свет. Дело ты знаешь, выполни его. Просто выполни. Не пытайся заработать медаль.

— Э-э… спасибо, падре. Не буду.

Он негромко добавил что-то на языке, которого я не понимаю, хлопнул меня по плечу и заторопился к своему подразделению.

— Смир-р-р-на!!! — крикнул Джелли.

Все застыли.

— Взво-од!

— Полувзвод! — эхом подхватили Мильяччио и Джонсон.

— По отделениям… с левого и правого борта… к выброске приготовиться!..

— Полувзвод! По капсулам! Пошел!

— Отделение!..

Мне пришлось переждать, когда четвертое и пятое отделения займут свои места в капсулах и уйдут в пусковую шахту, а потом слева на направляющих показалась моя капсула, и я в нее влез. Интересно, а тех дедов тоже трясло, когда они вбивались в этого своего Троянского коня? Или мне одному такое счастье? Джелли проверил каждого солдата, меня же он собственноручно упаковал. И пока этим занимался, наклонился ко мне и сказал:

— Не лодырничай там, Джонни. Все, как на учениях.

Крышка капсулы опустилась, и я остался один.

Хорошо ему говорить про все, как на учениях! А меня уже трясло так, что корабль раскачивался.

Затем в головных телефонах я услышал голос Джелли.

— Мостик! Разгильдяи Расжака к высадке готовы!

— Семнадцать секунд, лейтенант, — раздалось в ответ веселое контральто капитана корабля.

Она сказала: «лейтенант». Наш лейтенант погиб, и может быть, Джелли повысят и всучат ему нас… но пока что мы Разгильдяи Расжака.

— Удачи, мальчики, — добавила капитан.

— Спасибо…

— Приготовились. Пять секунд.

Я был перетянут ремнями, точно багаж, с ног до головы — живот, лоб, голени. Но трясло меня пуще прежнего.

После отстрела капсулы всегда становится легче. А до того сидишь в полной тьме, завернутый, точно мумия, в противоперегрузочные обмотки, дышать и то трудно. И ведь знаешь, что вокруг тебя в капсуле — сплошной азот и шлема снимать нельзя, даже если бы ты мог его снять. И знаешь, что капсула уже в пусковой шахте. И если корабль получит пробоину до того, как тебя отстрелят, молись не молись, а сдохнешь тут от удушья, не способный пошевелиться, беспомощный. Вот от этого бесконечного ожидания в темноте меня и трясет. Как подумаешь: а вдруг про тебя забыли… Корабль с развороченным корпусом болтается на орбите, мертвый, и ты скоро таким же будешь, и двинуться не можешь. А еще вот — корабль сойдет с орбиты, и ты все равно сдохнешь, если не сгоришь по дороге.

Тут корабль начал торможение, дрожь меня отпустила. Я бы сказал, восемь g, если не все десять. Когда у штурвала женщина, забудь о комфорте, а от привязных ремней останутся синяки. Да-да, я в курсе, что женщины гораздо лучшие пилоты, чем мужчины; и реакция у них получше, и перегрузку они выдерживают получше и повыше нашего. И «налет-отступление» они выполняют четче и скорее, а следовательно, дают нам всем дополнительный шанс. И все равно мало веселого в том, что тебя колотит по позвоночнику вес, в десять раз превышающий твой.

Но должен признать, капитан Деладрие свое дело знает. Никаких тебе примерок, торможение прекратилось, и я сразу же услышал ее голос:

— Носовые… пуск!

Последовали два толчка, это вниз пошел Джелли и его помощник. И тут же:

— Левый и правый борт… пуск! Наша очередь.

Бамп! И твоя капсула дергается вперед на шажок… Бамп! Еще один рывок. Знаете, как в древнем автоматическом оружии, когда вгоняешь патроны в магазин. Да, мы они и есть — патроны в обойме… только стволы не стволы, а сдвоенные пусковые шахты, встроенные в корабль-матку, а каждый патрон такого размера, что внутри сидит пехотинец (хотя и тесно тут!) плюс вся его полевая экипировка.

Бамп! Обычно я был третьим номером, но сейчас я был «Хвостиком-Чарли», замыкающим после трех отделений. Ожидание утомляло, хотя капсулы отстреливались каждую секунду. Я попытался считать «бампы»: бамп! (двенадцать), бамп! (тринадцать), бамп! (четырнадцать… странный звук, должно быть, пошла пустая, ну да, Дженкинс остался на борту), бамп!..

Звяк! Вот и до меня дошла очередь, моя капсула встала в пусковой механизм. А потом — уам-м-м… бу!!! Взрыв так тряхнул меня, что предыдущие капитанские выкрутасы показались любовными объятиями.

А потом — ничего.

Вообще ничего. Ни звука, ни тяжести, ни веса. Парение в темноте… свободное падение миль, похоже, на тридцать над поверхностью атмосферы, невесомый спуск на планету, которой никогда не видел. Но я больше не дрожу, все ушло на ожидание. Как только тебя отстрелили, ничего с тобой не случится, потому что если что-то пойдет не так, тебе не повезет, то ты и не заметишь, что уже умер.

Почти сразу же я почувствовал, что капсула раскачивается и крутится, потом выровнялась, а потом вернулся вес… очень быстро вернулся, покуда я не стал весить, как должен на этой планете (тут 0, 87g, как нам сказали). Это капсула вошла в верхние слои атмосферы. Пилот, который был настоящим артистом в своем деле (а капитан определенно была таковым), снизится и затормозит так, чтобы капсулы при отстреле шли со скоростью вращения планеты. Нагруженные капсулы очень тяжелые; они пройдут сквозь верхние, разреженные слои атмосферы и лягут рядком в зоне высадки. Ну, может, некоторых отнесет подальше. А пилот-неумеха все напорет, разбросает ударную группу, да так, что они не сумеют друг друга отыскать, я уж не говорю о выполнении задания. Десантник может сражаться, только если кто-нибудь доставит его к цели; поэтому я полагаю, пилоты важны не меньше, чем мы.

Капсула вошла в атмосферу мягко, поэтому я могу сказать, что капитан выложила нас с отклонением, близким к нулю, о таком только мечтаешь. Я был счастлив — не только потому, что когда мы высадимся, то окажемся в плотном строю и не станем тратить времени даром, но еще и потому, что пилот, который тебя высаживает, обычно потом приходит тебя подбирать.

Выгорела и отслоилась верхняя оболочка — неровно, поскольку меня закрутило. Затем она отошла полностью, я выровнялся.

Заработали тормозные двигатели второй оболочки, началась болтанка… и все усиливалась, пока они прогорали и раскалывалась вторая скорлупа. Десантник потому остается жив, что оболочка его капсулы не только гасит скорость его падения, но и дурит радары; там на экранах такие помехи получаются, что никто не разберет, что валится с неба — человек ли, бомба или что иное. Достаточно, чтобы у артиллеристов спятили все компьютеры… да так с ними обычно и бывает.

А чтобы было веселее, непосредственно после отстрела десанта корабль сбрасывает еще серию яиц-муляжей, те летят быстрее, потому что не снимают оболочек. Прилетают на землю первыми, взрываются, открывая «окошко», могут даже работать транспондерами, сбивать с толку ракеты — в общем, делают массу дел, добавляя хлопот тем, кто организовывает нам внизу торжественный прием.

Тем временем корабль берет пеленг на радиомаяк комвзвода, игнорируя радарный шум, и вычисляет точку приземления для дальнейшего использования.

Когда отошла вторая оболочка, третья автоматически раскрыла первый парашют. Он просуществовал недолго, да и не должен был жить вечно; один добрый крепкий рывок в несколько g, и он летит своей дорогой. А я своей. Второй парашют живет чуть подольше, а третий — совсем долгожитель. В капсуле стало жарковато, и я начал думать о приземлении.

Третью оболочку сорвало вместе с последним парашютом, и теперь вокруг меня ничего не было, только бронированный скафандр да пластиковое яйцо. Я по-прежнему был связан по рукам и ногам; пришла пора определиться, как и где я собираюсь сесть. Не двигая руками (я и не смог бы), я большим пальцем нажал кнопку и прочитал показания, которые вывели на внутреннюю поверхность шлема.

Миля и восемь десятых… Чуть ближе, чем мне хотелось бы, особенно в одиночку. Внутреннее яйцо падало с постоянной скоростью, сидеть в нем больше не было смысла. Судя по температуре оболочки, оно еще не скоро откроется, так что я перекинул тумблер большим пальцем другой руки и избавился от оков.

Первый заряд разрезал все ремни; второй расколол пластик оболочки на восемь частей, и вот я снаружи, сижу на воздухе и наконец-то вижу! Все восемь кусков оболочки, кроме маленького осколка, через который я получал данные, металлизированы и дают на экране радара такой же сигнал, как и человек в боевом доспехе. Любой обозреватель, живой или кибернетический, сейчас рыдает, пытаясь отсортировать меня от обломков, летящих сверху, снизу, вокруг. Во время обучения пехотинцу дают посмотреть и на радаре, и собственными глазами, как это выглядит с земли, для того чтобы потом не чувствовать себя голым в полете. Легко запаниковать, открыть парашют раньше времени и превратиться в «сидячую утку» (кстати, а утки сидят? А если сидят, то зачем?) или вовсе не открыть парашют и переломать себе ноги, а то и спину вместе с шеей.

Я потянулся, прогоняя судорогу, огляделся по сторонам… затем вновь сложился пополам и выпрямился снова, но уже лицом вниз, словно ныряющий лебедь. Внизу, как и ожидалось, была ночь, но если привыкнуть пользоваться инфравизорами, то разглядеть кое-что можно. Практически подо мной находилась река, разрезающая город по диагонали. Судя по яркости свечения, температура воды была выше, чем почвы. Мне было плевать, на каком берегу оказаться, лишь бы не между ними. Не хочу терять время.

Я заметил вспышку справа примерно на моей высоте. Какой-то недружелюбно настроенный местный житель сжег один из обломков моего яйца. Так что я тут же раскрыл первый парашют, чтобы по возможности убраться с поля зрения его радара, если парню вздумается отследить падение всех обломков. Я приготовился к рывку, получил его и секунд двадцать плавно спускался, прежде чем отстегнуть парашют. Не хотелось привлекать к себе излишнего внимания.

Должно быть, все получилось. Я не сгорел.

Еще футов через шестьсот я раскрыл второй парашют… и очень быстро понял, что меня несет прямиком в реку, сообразил, что пролечу над плоской крышей какого-то склада или чего-то вроде того на высоте в сотню футов. Отстрелил парашют и в целом неплохо приземлился на крышу при помощи двигателей скафандра. В тот момент, когда я закончил подпрыгивать, я брал пеленг сержанта Джелала.

Оказалось, берег я выбрал не тот. Отметка на кольце компаса внутри шлема находилась на юге, я же забрал далеко на север. Определив расстояние и координаты ближайшего командира отделения, выяснил, что он всего лишь в миле от меня, вызвал его:

— Ас, выравнивай цепь!

Бросил себе за спину бомбу — и все это на пути к краю крыши — и сиганул через реку. Ответ Аса я знал заранее. Именно он должен был занимать мой нынешний пост, но не захотел расставаться с отделением. Правда, принимать от меня приказы он тоже не желал.

Склад позади меня взлетел на воздух, взрывная волна догнала меня на середине реки, а не за укрытием из соседних зданий, как положено. Гироскоп взбесился, я был очень близок к кувырку. Я же установил взрыватель на пятнадцать секунд… или нет? Кажется, я перевозбудился, а это самое худшее, что ты можешь придумать в десанте. «Как на учениях» — вот как надо, Джелли меня предупреждал. Не жалей времени и сделай все, как надо, даже если на это уйдут лишние полсекунды.

После приземления я вновь вызвал Аса и вновь приказал ему перестроить отделение. Он не ответил, он уже занимался этим. Пусть его. Пока Ас делает свое дело, я смирюсь с его грубостью… пока. Но на борту (если Джелли оставит меня в помощниках командира) мы выберем себе тихое местечко и выясним, кто из нас главный. Он — полновесный капрал, я же только исполняющий обязанности, но он ниже меня по должности, а в боевой обстановке нельзя постоянно отвлекаться на дерзости подчиненных.

Времени думать об отношениях с Асом у меня не было; прыгая через реку, я заметил смачную цель и захотел добраться до нее раньше остальных — симпатичное скопление зданий на холме. Храмы какие-нибудь… или дворцы. Они стояли в нескольких милях от зоны высадки, но первое правило операции «раздави-и-беги» гласит: половину боезапаса потрать на то, что находится за пределами района охвата. Тогда противнику труднее понять, куда направлена атака. Второе и третье правила о том, чтобы не стоять на месте и делать все по-быстрому. Противника всегда гораздо больше, чем своих. Тебя спасет неожиданность и скорость.

Еще беседуя с Асом, я приготовил ракетомет, но на самом интересном месте до меня докатился голос Джелли на частоте подразделения.

— Взво-од!.. Прыжками!.. Марш!

Эхом откликнулся мой начальник, сержант Джонсон:

— Прыжками!.. Нечетные! Марш!

Мне осталось секунд двадцать, так что я вспрыгнул на здание неподалеку, положил ракетомет на плечо, отыскал цель и нажал на первую гашетку, чтобы ракета взглянула на свою мишень. Потом нажал вторую гашетку, проводил снаряд взглядом и спрыгнул вниз.

— Второе отделение, четные номера! — крикнул я, отсчитал в уме секунды и приказал: — Марш!

И сам выполнил свой приказ, поскакав к следующему ряду строений, а пока был в воздухе, прошелся из ручного огнемета по зданиям на берегу. Похоже, выстроены они были из дерева — занялись здорово. Самое время. А если повезет, в одном, а то и в двух окажется склад топлива или взрывчатки. Одновременно два наплечных реечных бомбодержателя запустили две маленькие, но жутко вредные бомбочки. Одну направо, вторую налево, но что они там наделали, я так и не увидел, потому что в это самое время запущенная в первую очередь ракета попала в цель. Кто хоть раз видел вспышку ядерного взрыва, никогда ее ни с чем не перепутает. Ракета, конечно, была слабосильная, меньше чем на две килотонны, с «трамбовкой» и всем таким прочим, что уменьшает критическую массу… но кто же хочет спать на соседней койке с катастрофой космического масштаба? Все равно ракеты хватило, чтобы начисто снести верх холма и напомнить всем присутствующим, что не худо было бы бежать в укрытие. А если кому из туземных лопухов пришло в голову именно в этот миг выглянуть в окно, чтобы выяснить, что за шум, так они еще несколько часов ничего не увидят — включая меня. Ни на меня, ни на кого из нас вспышка не подействовала; шлемы у нас освинцованные, сверху — темные фильтры, да и натренировали нас: повернулся не в ту сторону, мотни головой, фильтр на глаза и опустится.

Словом, я проморгался, а когда открыл глаза, то увидел местного жителя, который выскочил на открытое пространство впереди меня. Туземец смотрел на меня, я — на него, он начал поднимать какую-то штуку, оружие наверное, но тут Джелли проорал:

— Нечетные! Марш!

Мне было некогда валять дурака: я был на добрых пять сотен ярдов в стороне от того места, где должен был находиться. В левой руке я по-прежнему держал огнемет; начав отсчет, я поджарил туземца и перепрыгнул через здание, из которого он выскочил. Огнемет предназначен для поджигания зданий в первую очередь, но как оружие самообороны тоже сгодится. Да и целиться из него не надо.

За всеми своими переживаниями я забылся и прыгнул слишком высоко и далеко. Всегда заманчиво выжать из скафандра все, что можно, — но никогда так не поступай. Зависаешь в воздухе слишком долго, и вот ты большая красивая мишень. Фокус в том, чтобы приближаться небольшими скачками от здания к зданию, едва не задевая крышу, на пути вниз делаешь максимум работы, и главное — никогда не задерживайся на одном месте дольше секунды, не давай в себя прицеливаться. Все время будь в другом месте. Двигайся постоянно.

А я вот перестарался, до одной улицы слишком далеко, до второй — все равно не дотягиваю, я летел прямиком на крышу. Но не на удобную плоскую крышу, где можно потратить еще три секунды и запустить еще одну ракету. Нет, эта крыша представляла собой настоящие джунгли из труб, антенн и каких-то других железяк. Наверное, это была фабрика или химический завод. Все равно приземляться было некуда. И что еще хуже — там насчитывалось штук десять туземцев. Чудики эти — гуманоиды, ростом футов восемь-девять, покостлявее нас будут, а температура тела — выше. Одежду они не признают и через инфравизоры здорово смахивают на неоновую рекламу. Днем, когда на них простым глазом смотришь, они еще смешнее, но я бы предпочел иметь дело с ними, чем с арахнидами. От жуков меня выворачивает.

Если эти дамочки там, внизу, появились на тридцать секунд раньше взрыва, значит, они меня видеть не могли. Они вообще ничего не могли видеть. Но наверняка я не знал и связываться с ними так и так не хотел. Не того разряда рейд. Так что я опять прыгнул, прямо с воздуха, рассыпав по дороге пригоршню зажигательных пилюль с десятисекундным запаздыванием, чтобы ребятам было чем заняться. Приземлился, сразу прыгнул и выкрикнул:

— Второй полувзвод! Четные!.. Марш!

И продолжил движение, всякий раз высматривая, куда бы всадить ракету. У меня еще оставалось три штуки ядерных ракет, и я совершенно точно не собирался возвращаться с ними на корабль. Но мне в башку вколотили, что если уж использовать ядерный заряд, так цель должна стоить тех денег. А мне ракеты доверили всего во второй раз.

Сейчас я хотел отыскать водозаборы; прямое попадание, и весь город непригоден для житья. Все эвакуируются, а убивать никого не придется. А ведь с этим заданием нас сюда и послали. Судя по карте, нужное мне место должно находиться примерно в трех милях вверх по течению от того, где я сейчас оказался.

Но я пока его не видел; наверное, прыгал не слишком высоко. Так и подмывало скакнуть повыше, но я запомнил, что мне сказал падре перед высадкой. Не геройствовать, не завоевывать медаль, а все делать по бумажке. Я выставил бомбосброс на автомат и на каждом приземлении оставлял по подарку. Между делом поджег еще несколько домов и все старался найти водозаборы или что-нибудь не менее ценное.

Ну, я его и нашел. Понятия не имею — что, но большое и на подходящем расстоянии. Может, даже желанный водозабор. Так что я вспрыгнул на крышу самого высокого здания поблизости, приготовил конфетку и запустил ее. Прыгая вниз, услышал Джелли.

— Джонни! Ред! Начинайте охват!

Я дал подтверждение, услышал подтверждение Реда, включил пищалку, чтобы Ред всегда мог взять мой пеленг, поймал его пеленг, прокричал:

— Второй полувзвод! Развернуться для охвата! Командирам отделений — подтвердить получение приказа!

Четвертое и пятое отделение ответили: «Есть!», а Ас буркнул, что они давно этим заняты, и посоветовал мне пошевеливаться.

И был прав. Маячок Реда показывал, что правый фланг в добрых пятнадцати милях передо мной. Ух ты! Следует последовать совету, или я ни за что не успею вовремя. А ведь боезапас все еще при мне, и надо найти время, чтобы его потратить. Мы высадились в V-образном строю, Джелли — в центре, мы с Редом — по краям. Сейчас же мы образовывали круг с центром в точке рандеву… а значит, нам с Редом надо было покрыть большее расстояние, чем остальным, и не забывать о разрушениях.

Ну, хоть прыжки закончились, можно было перестать считать и начать думать о скорости. И так уже обстановка вокруг накалялась и становилась не слишком здоровой. Явились мы внезапно, приземлились благополучно (по крайней мере, я надеялся, что никого не зацепило при высадке), подняли шорох на такой территории, что можно спокойно стрелять, не боясь попасть в своего. Больше шансов получить пулю от противника, да вот только сможет ли он найти нас, чтобы поупражняться в стрельбе. Я не эксперт по теории игр, но сомневаюсь, что обычный компьютер смог бы проанализировать наши действия и предсказать, где мы окажемся в следующее мгновение.

Тем не менее, местная оборона начала огрызаться, прицельно или нет, не знаю. Мимо меня пару раз промахнулись, хотя положили достаточно близко, чтобы я зубами лязгнул внутри своей бронированной скорлупки, а разок меня окатило каким-то лучом, отчего волосы встали дыбом и целую секунду я чувствовал себя парализованным. Почти так же, как при ударе по мыщелку плечевой кости, но только по всему телу. Если бы до этого скафандр не получил приказа прыгать, там бы я и остался.

Такие вот штуки наводят на мысль — а зачем ты вообще подался в солдаты? Только времени у меня посидеть и подумать об этом сейчас не было, занят я был. Дважды, вслепую перепрыгивая здания, я приземлялся в самой гуще народа, приходилось тут же выпрыгивать, поливая все вокруг огнем.

Половину расстояния я таким образом преодолел, времени потратил минимум, но зато существенных разрушений не произвел. Бомбодержатели опустели еще два прыжка назад; очутившись в одиночестве посреди какого-то двора, я задержался перезарядить их, одновременно выясняя, чем занят Ас. И выяснил, что нахожусь слишком далеко от фланга, чтобы размышлять, на что потратить остаток ракет. Я запрыгнул на самое высокое здание по соседству.

Уже достаточно рассвело; я поднял инфровизоры и быстренько огляделся, выискивая подходящую мишень, хоть что-нибудь, во что выстрелить. Кочевряжиться некогда было.

По направлению к их космопорту что-то такое торчало на горизонте. То ли административное здание с диспетчерской вышкой, то ли корабль. Примерно на одной линии с ним и вдвое ближе возвышалось гигантское строение, назначение которого я даже представить не смог. До космопорта было далековато, но я все равно дал ракете взглянуть туда, приговаривая: «Ну-ка, детка, наподдай им!», а следом за ней тут же запустил последнюю, но уже в мишень поближе.

Я уже спрыгивал, когда дом взлетел на воздух. Либо худосочные аборигены рассудили (и правильно сделали), что стоит пожертвовать одним зданием ради одного из нас, либо кто-то из наших парней был беспечен. Как бы то ни было, мне по крышам передвигаться расхотелось. Вместо того чтобы лезть поверху, я решил пройти насквозь. Снял со спины тяжелый огнемет, опустил на глаза затемнители и разрезал стену впереди сконцентрированным лучом на полной мощности. Кусок стены отвалился, и я вошел…

А вышел еще быстрее.

Не знаю, куда меня занесло. На религиозное собрание в местной церкви, в ночлежку или штаб командующего обороной. Знаю только, что помещение было большое, а худышек там было столько, сколько мне не хотелось бы увидеть до конца своей жизни.

Наверное, все же не церковь, потому что по мне кто-то выстрелил; пуля отскочила от скафандра, в ушах у меня зазвенело, а больше вреда никакого. Но это напомнило мне, что я не должен уходить, не оставив им сувенира о себе. Я сдернул первое, что попалось под руку, и швырнул в пролом. И услышал, как мой подарок заквакал. Как нам все время талдычат: лучше сразу сделать что-нибудь конкретное, чем через несколько часов придумать лучший вариант.

Чисто случайно я поступил совершенно верно. Я бросил им специальную бомбу из тех, что нам всем раздали перед высадкой с наказом использовать, если придумаем эффективное применение. Квакала она на местном языке, что в вольном переводе звучало примерно так:

— Я бомба с тридцатисекундным замедлением! Я бомба с тридцатисекундным замедлением! Двадцать девять!.. Двадцать восемь!.. Двадцать семь!..

Предполагалось, это потреплет худышкам нервы. Про них не скажу, а мои потрепала. Уж лучше выстрелить в человека, добрее получается. Ждать окончания отсчета я не стал; прыгнул с мыслью отыщут ли ребята двери и окна, чтобы убраться оттуда подобру-поздорову.

На верхней точке прыжка я взял пеленг Реда, а по приземлении — Аса. Я опять отставал, время поторопиться.

Через три минуты брешь мы заткнули, в полумиле слева от меня находился Ред и об этом докладывал Джелли. В ответ весь взвод услышал радостный рык:

— Круг замкнут, а маяк не сброшен. Двигайтесь потихоньку вперед и крушите все вокруг, добавьте им перцу… Только им, а не своим соседям. Хорошо поработали пока что, не испортите мне впечатление. Взво-од! По отделениям!.. Рассчитайсь!

Я тоже думал, что мы поработали на совесть: большая часть города горела, и, хотя уже полностью рассвело, трудно было сказать, как было лучше, с инфравизорами или без, такой густой стоял в воздухе дым.

— Второй полувзвод! — крикнул наш командир Джонсон. — Рассчитайсь!

Я отозвался:

— Отделения четыре, пять, шесть — по порядку номеров разобраться и доложить!

Среди прочего у нас имелись новые многоканальные рации.

Джелли мог связаться с кем угодно, и — выборочно — с командирами полувзводов. Командир полувзвода — со всеми своими и отдельно с капралами. Таким образом, перекличка взвода занимала считанные секунды. Я слушал перекличку четвертого отделения, тем временем ревизуя свой боезапас, и даже успел бросить гранату в туземца, высунувшего нос из-за угла. Он куда-то пропал. Я тоже смылся. Начальство сказало: не стой столбом…

В четвертом отделении запутались, пока их командир не сообразил, что пустой номер принадлежит оставшемуся на корабле Дженкинсу. Пятое отщелкало, как абак. Мне стало хорошо… когда перекличка вдруг оборвалась на четвертом номере во взводе Аса.

— Ас, а где Диззи? — спросил я.

— Заткнись. Номер шесть!

— Шестой! — отозвался Смит.

— Седьмой!

— Шестое отделение, не хватает Флореса, — доложил Ас. — Командир отделения идет на поиски.

— Один отсутствует, — передал я дальше Джонсону. — Флорес, шестое отделение.

— Отстал или убит?

— Не могу знать. Командир отделения и помкомполувзвода идут на поиски.

— Джонни, Ас сам справится.

Я его не слушал, так что не стал отвечать. А слышал я, как он докладывает Джелли, как тот клянет все и вся. Поймите меня правильно, за медалью я не рвался, просто искать пропавшего — прямая обязанность помощника командира полувзвода. Он — погоняла, последний, прямая статья расхода. Командиру есть чем заняться. Да вы и сами уже догадались, что пока командир жив, в его помощнике особо никто не нуждается.

А я сейчас чувствовал себя действительно никому не нужным и списанным в расход, потому что слышал самый сладкий звук во Вселенной, маяк, сброшенный нашим катером, сигнал к отходу. Маяк — это ракета-робот, катер отстреливает его, он втыкается в землю и начинает передавать долгожданные позывные «все ко мне, все сюда!» Катер садится на его координаты через три минуты, и лучше оказаться поблизости, потому что автобус никого ждать не будет, а следующий придет еще очень нескоро.

Но никто не уходит, бросив товарища, пока есть шанс, что он все еще жив, ни у Разгильдяев Расжака, ни в других подразделениях мобильной пехоты. Ты идешь и ищешь отставшего.

Я слышал приказ Джелли:

— Носы выше, парни! Круг теснее, прикрываем отход! Вперед!

А еще я слышал сладкий голос маяка: «…во славу пехоты сияет в веках, сияет в веках имя Роджера Янга!» И мне так захотелось бежать к маяку, что во рту кисло стало.

Вместо этого я пер в противоположную сторону на пеленг Аса и тратил все, что у меня осталось от бомб, зажигательных пилюль, вообще всего, что на мне было нагружено.

— Ас! Ты нашел его сигнал?

— Да. Топай назад, без сопливых скользко!

— Тебя я вижу, а он где?

— Прямо впереди меня, может, четверть мили. Проваливай! Он из моих ребят.

Я не ответил; просто взял левее, чтобы встретиться с Асом там, где, по его словам, находился Диззи.

И нашел Аса, стоящего над Флоресом; парочка худышек лежала горящими трупами, остальные разбегались. Я встал рядом.

— Давай вынем его из скафандра, катер придет через несколько секунд!

— Он слишком тяжело ранен!

Я посмотрел и понял, что Ас прав: в броне зияла дыра и из нее текла кровь. Я растерялся. Чтобы вынести раненого, вынимаешь его из скафандра… затем просто берешь на руки (какие проблемы в скафандре-то?) и прыжками мчишься в безопасное место. Весит обычный человек куда меньше, чем боезапас и снаряжение.

— Что же делать?

— Понесем, — угрюмо буркнул Ас — Бери слева.

Сам он взялся справа, мы поставили Флореса на ноги.

— Держи крепче! Теперь, на счет «два» — прыжок. Раз… два!

Мы прыгнули. Не далеко и не слишком хорошо. В одиночку ни один из нас его вообще от земли не оторвал бы, скафандр слишком тяжелый. Но вдвоем у нас могло получиться.

Мы прыгнули… и еще раз прыгнули… и еще, и еще, и еще. Ас считал, мы вдвоем поддерживали и ловили Диззи при каждом приземлении. Наверное, гироскоп у него отрубился окончательно.

Мы слышали, как замолчал маяк, когда приземлился катер. Я видел, как он садится — так далеко. Мы слышали голос исполняющего обязанности взводного сержанта:

— По порядку номеров приготовиться к посадке!

И крик Джелли:

— А-атставить!

Наконец-то мы выбрались на открытое пространство и увидели катер, стоящий вертикально на грунте, услышали вой сирены, увидели взвод, занявший круговую оборону, услышали голос Джелли:

— По порядку номеров… всем на борт!

А мы по-прежнему были далеко! Мне было видно, как грузится первое отделение, остальной взвод сомкнул круг.

И вдруг из этого круга вырвалась одинокая фигура и помчалась к нам с такой скоростью, которую может развить только офицерский скафандр.

Джелли перехватил нас, пока мы были в воздухе, вцепился в бомбодержатели Флореса, помог нам.

До катера мы добрались в три прыжка. Все уже сидели внутри, но люк еще не задраили. Мы впихнули Диззи на борт, забрались сами, пока пилот орала, что из-за нас она опоздает к стыковке и нам всем не повезет. Джелли на нее внимания не обращал; мы уложили Флореса на пол и сами улеглись рядышком. Когда катер стартовал, Джелли пробормотал сам себе:

— Все налицо, лейтенант. Трое раненых, но все — налицо. А про капитана Деладрие я скажу вот что: лучше пилота не сыщешь. Встреча и стыковка на орбите рассчитана до секунды. Я не знаю, каким образом, но это так, и этого не изменишь. Просто никак.

Только она это сделала. Она на радаре увидела, что катер стартовал с опозданием, сдала назад, подобрала нас и вновь набрала скорость. Только при помощи собственных глаз и рук, у нее не было времени просчитать новый маневр на компьютере. Если всемогущему понадобится помощник — приглядывать, чтобы звезды не сбивались с курса, — я знаю, кто займет эту должность.

А Диззи Флорес умер во время взлета.

2

От страха ни мертвый, и ни живой

Бежал я, что было силы,

Не глядя назад, поскорее домой

И в комнату к мамочке милой.

Янки Дудль, не унывать!

Янки Дудль — добрый малый!

Лучше петь и танцевать

С девушкой на сеновале.

«Янки Дудль»

И уж точно — не о пехоте! Да я бы предпочел получить десять ударов плетями при всем честном народе или чтобы отец сказал мне, что я позорю наше честное имя.

О, как-то раз в выпускном классе средней школы я заикнулся при отце, что обдумываю идею поступить на федеральную службу. Полагаю, так поступают все дети, когда им светит восемнадцатый день рождения, а мне восемнадцать стукнуло бы через неделю после окончания школы. Разумеется, у многих дальше мыслей дело не заходит, поиграют немного с идеей, а затем идут в колледж, или работать, или еще куда. И сам я наверняка поступил точно так же… если бы мой лучший друг на полном серьезе не собрался бы в армию.

Мы с Карлом все делали вместе: на девочек глазели вместе, свидания назначали вместе, принимали участия в дебатах вместе, занимались опытами в его домашней лаборатории и то вместе. Сам я в электронике не смыслю, но руки у меня растут откуда надо. Карл поставлял идеи, я следовал его инструкциям. Было весело; все, чем мы вместе занимались, было весело. У стариков Карла, конечно, не было столько денег, как у моего отца, но для нас это не имело значения. Когда мой отец подарил мне на четырнадцатилетие «роллекс», часы в равной степени принадлежали и Карлу; так же как и лаборатория в подвале его дома — мне.

Так что, когда Карл сообщил мне, что после школы не собирается продолжать образование, а сначала пойдет в армию, я чуть не подавился. Он на самом деле намеревался так поступить. Похоже, он считает такой поступок естественным, верным и очевидным.

Вот я и сказал ему, что пройду вместе с ним.

Он странно покосился на меня.

— Твой старик тебе не позволит.

— Ха! Как он сможет меня остановить?

Разумеется, ничего бы у него не получилось, по крайней мере, по закону. Это первое (и возможно, последнее) решение, которое каждый принимает абсолютно независимо; когда парню или девчонке стукнет восемнадцать, он или она могут пойти добровольцем, и никто ничего сказать не сможет.

— Еще увидишь, — хмыкнул Карл и сменил тему.

Но вскоре я осторожно заговорил на эту тему с отцом. Он отложил газету и сигару и уставился на меня.

— Сынок, ты с ума сошел?

Я пробормотал, что вроде бы нет.

— А похоже, — отец вздохнул. — М-да… а ведь следовало ожидать, очень предсказуемое поведение на этом этапе развития. Помню, когда ты научился ходить и перестал быть маленьким мальчиком… если честно, на какое-то время ты превратился в сущего проказника. Ты разбил одну из маминых ваз эпохи Мин — нарочно, я уверен… но ты был слишком юн, чтобы сознавать ее ценность. Поэтому я всего лишь отшлепал тебя. А еще припоминаю день, когда ты стащил у меня сигару, а потом тебя весь день тошнило. Мы с мамой так старались сделать вид, будто не замечаем, что ты тем вечером и куска не можешь проглотить, а я до сегодняшнего дня не говорил, что я все знаю. Мальчикам так положено: надо попробовать, чтобы убедиться, что мужские забавы не для них. Мы наблюдали, как ты взрослеешь и начинаешь замечать, как не похожи на нас и прекрасны девочки!

Он опять вздохнул.

— Совершенно нормальные этапы. В том числе и последняя твоя выдумка. Кто из мальчишек не мечтает о красивой форме? Или решает, что он влюблен так, как никто никогда до него не влюблялся, и в сию же секунду обязан жениться. Или одновременно, одно другому не мешает, — отец сумрачно улыбнулся. — Со мной случилось одновременно. Но я все сделал в свое время и не пустил под откос свою жизнь.

— Пап, я не собираюсь пускать жизнь под откос. Я собираюсь отслужить в армии, я ведь не иду в кадровые военные.

— Оставим пока этот разговор, хорошо? А я объясню тебе, чего ты на самом деле хочешь. Во-первых, наша семья держится в стороне от политики и потихоньку возделывает свой сад уже сто с лишним лет. Лично я не вижу смысла ломать эту добрую традицию. Полагаю, что тебя сбил с пути твой школьный знакомый… как его? Ты знаешь, о ком я.

Он имел в виду преподавателя истории и философии морали. И естественно, ветерана.

— Мистер Дюбуа.

— Какое глупое имя… но ему подходит. Иностранец, сомнений нет. Нужно бы принять закон, запрещающий использовать школы как тайные вербовочные пункты. Думаю, я напишу об этом довольно резкое письмо. Налогоплательщик обладает кое-какими правами!

— Пап, ну он-то здесь при чем? Он…

Я замолчал, не зная, как продолжить. Мистер Дюбуа обладал задиристым и высокомерным нравом; обращался он с нами так, словно ни один из нас не достоин даже близко быть подпущенным к государственной службе. Мне он не нравился.

— Да он скорее только отбивает всякую охоту.

— Пф-ф! Ты что, не знаешь, как свиней ведут на бойню? Ладно, не важно. Окончишь школу, отправишься в Гарвард изучать бизнес, это ты знаешь. После поедешь в Сорбонну, будешь понемногу путешествовать, знакомиться с нашими представителями, смотреть, как идут дела. А затем вернешься домой и возьмешься за работу. Начнешь с чего-нибудь простенького, вроде старшего клерка, — это для проформы. Оглянуться не успеешь, как окажешься наверху, потому что я не молодею. Чем быстрее возьмешь дела на себя, тем лучше. Как только наберешься опыта и желания, ты хозяин. Вот! Как тебе такая программа? И стоит ли выбрасывать два года псу под хвост?

Я ничего не ответил. Все это было для меня не ново, все это я уже обдумывал. Отец поднялся и положил руку мне на плечо.

— Сынок, не думай, что я равнодушен к твоему мнению, это не так. Просто взгляни фактам в лицо. Если бы сейчас шла война, я первый бы поддержал тебя и предложил бросить дела к ногам военных. Но сейчас войны нет и, благодарение богу, уже не будет. Войны мы переросли. На нашей планете мир и счастье, мы наслаждаемся отношениями с другими планетами. Так чем же является так называемая государственная служба? Паразитизм чистой воды. Потерявшая функциональность организация, ненужная, устаревшая, живущая благодаря налогам. Довольно дорогое удовольствие: кормить бездарей, которые в ином случае оказались бы без работы, а они еще пыжатся до конца своей жизни. И ты хочешь к ним?

— Но Карл вовсе не бездарь!

— Прости. Да, он не бездарь, он чудесный парень… хотя и с кашей в голове.

Отец нахмурился, но потом улыбнулся.

— Сынок, у меня тут был приготовлен сюрприз к окончанию школы. Но лучше сообщить о нем сейчас, чтобы тебе было легче выбросить из головы всякую чушь. Не то чтобы я боялся того, что ты можешь выкинуть, я уверен в твоем здравом смысле, несмотря на твой нежный возраст. Но ты в затруднении, я знаю, а мой подарок поможет тебе развеяться. Угадай, что это?

— Н-ну… не знаю.

Его улыбка стала шире.

— Путешествие на Марс.

Наверное, я выглядел ошеломленным.

— Господи, пап, я понятия не имел…

— Я хотел удивить тебя, и мне это, кажется, удалось. Я знаю, все мальчишки с ума сходят по путешествиям — хотя не пойму, на что там смотреть. Тебе самое время прогуляться — одному, я этого не сказал? — и забыть обо всем, потому что, когда возьмешься за работу, тебе даже на Луну будет некогда выбраться, — отец вновь взял газету. — Нет, не благодари. Иди и дай мне спокойно дочитать. У меня сегодня вечером встреча с несколькими господами. Дела!

И я пошел. Полагаю, отец посчитал, что уладил вопрос… полагаю, я сам так считал. Марс! И никто не будет дергать меня за руку! Но Карлу я не стал об этом рассказывать, подозревал, что он посчитает поездку взяткой. Что ж, может быть, таковой она и была. Так что я просто сказал, что мы с отцом имеем на этот счет различные мнения.

— Ага, — сказал Карл. — Вот и мой тоже. Но это — моя жизнь.

Я размышлял на эту тему во время последнего урока истории и философии морали. От остальных предметов этот курс отличался тем, что был обязательным, но экзаменов по нему сдавать не надо было, а мистеру Дюбуа, кажется, было плевать, усвоим мы что-нибудь или нет. Он просто тыкал в кого-нибудь левой культей (запоминать наши имена он не считал нужным) и выплевывал вопрос. Затем разгорался спор.

Но в последний день он все-таки задался задачей выяснить, чему же мы научились. Одна из девчонок напрямик заявила:

— А мама говорит, что насилие никогда ничего не решает.

— Да ну? — мистер Дюбуа окинул ее холодным взглядом. — Уверен, что отцы города под названием Карфаген были бы рады это узнать. Почему ваша мама этого не сказала им? Или вам самой?

Они уже и раньше цеплялись друг к другу. Провалиться на экзамене было невозможно, так и мистера Дюбуа нечего было опасаться.

— Что вы меня высмеиваете! — взвизгнула девица. — Всем известно, что Карфаген был разрушен!

— Вы, похоже, пребывали в неведении, — мрачно отрезал мистер Дюбуа. — Раз теперь вы это тоже знаете, поведайте нам, разве насилие не определило раз и навсегда их судьбу? И лично вас я не высмеиваю, я всегда издеваюсь над глупыми высказываниями и идеями. Издевался и буду издеваться. Тому, кто придерживается исторически неверной и полностью аморальной доктрины, что «насилие ничего не решает», я бы посоветовал вызвать духов Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона на словесную дуэль. И дух Гитлера вполне сгодится в судьи. А жюри составят дронт, большая гагара и странствующий голубь. Насилие, грубая сила уладили больше исторических вопросов, чем любой другой фактор, и противоположное мнение является в лучшем случае благим пожеланием. Народы, забывающие об этой прописной истине, платят жизнью и свободой.

Он вздохнул.

— Еще один год, еще один класс — и еще одна моя неудача. Можно дать ребенку знания, но невозможно заставить его думать.

Его левая культя вдруг ткнула в мою сторону.

— Ты. В чем моральное различие между солдатом и штафиркой, если оно вообще существует?

— Разница, — осторожно ответил я, — заключается в гражданских ценностях. Солдат принимает на себя ответственность за ту политическую общность, членом которой является, защищая ее, если понадобится, ценой своей жизни. Штатский — нет.

— Азбучные истины, — язвительно заметил учитель. — Но ты понимаешь их? Ты в них веришь?

— Э-э… не знаю, сэр.

— Разумеется, не знаешь! Сомневаюсь, что кто-то здесь вообще поймет, что такое «гражданские ценности», даже если споткнется о них! — он глянул на часы. — Наконец-то. Может, когда-нибудь встретимся при более радостных обстоятельствах. Вольно.

Я получил диплом и через три дня отпраздновал день рождения — на неделю раньше, чем Карл, — и все еще не сказал ему, что не пойду в армию. Уверен, что он и так все понял, но вслух мы ничего не обсуждали. На следующий день после его дня рождения мы встретились и отправились в вербовочный пункт.

На ступеньках Федерального центра мы встретили Карменситу Ибаньез, нашу одноклассницу и одну из самых красивых девчонок, которая заставляла меня радоваться, что наша раса делится на два разных пола. Кармен не была моей подружкой, она вообще ничьей подружкой не была. Она никогда не назначала два свидания подряд одному и тому же парню и со всеми нами обращалась одинаково мило. Но я ее хорошо знал, она часто приходила в наш бассейн, так как он был как раз олимпийских стандартов. Иногда она являлась с одним парнем, иногда с другим. Иногда в одиночестве, и маме это нравилось больше всего, потому что она называла ее «хорошим влиянием». В этом она была права.

Кармен заметила нас, подождала.

— Привет, мальчики!

— Привет, OcheeChyornya. — отозвался я. — А тебя каким ветром сюда занесло?

— Не догадываешься? У меня сегодня день рождения.

— Да? Поздравляю!

— Так что я иду вербоваться.

— А-а…

По-моему, Карл был удивлен не меньше меня. Но подобная выходка была вполне в духе Карменситы. Она никогда не сплетничала и свои личные дела держала при себе.

— Не шутишь? — радостно добавил я.

— Зачем мне шутить? Я собираюсь стать космическим пилотом. По крайней мере, постараюсь им стать.

— Не понимаю, что тебе помешает, — быстро вставил Карл. Он был прав. О, я знаю, насколько он был прав! Кармен была невысокая и гибкая, обладала отличным здоровьем и превосходными рефлексами. Ныряла она просто классно и была сильна в математике. У меня же была тройка по алгебре и четверка по деловой арифметике, а Кармен давно обогнала школьную программу и училась по усложненной программе. Мне никогда не приходило в голову, зачем ей это было надо. Малышка Кармен была такой прелестной, что представить ее за серьезным занятием было невозможно.

— Мы… э-э-э… я, — сказал Карл, — тоже иду вербоваться.

— И я, — поддакнул я. — Мы оба.

Нет, я вовсе не принимал решения, мой язык зажил собственной жизнью.

— Да? Вот здорово!

— И я тоже хочу учиться на пилота, — решительно добавил я. Кармен не стала смеяться, ее ответ был серьезен:

— Отлично. Может, еще столкнемся во время тренировок. Было бы здорово.

— Столкновение на трассе? — хихикнул Карл. — Это для пилотов не дело!

— Не глупи, Карл. На земле, конечно. А ты тоже собираешься в пилоты?

— Я? Я грузовики не вожу. Ты же меня знаешь — «Старсайд, научно-технические разработки». Если возьмут, конечно. Электроника.

— Грузовик, сказал тоже! Надеюсь, тебя запихнут на Плутон, мерзни там. Да нет, шучу. Удачи тебе. Ну что, пошли?

Вербовочный пункт находился в ротонде. Там за конторкой сидел флотский сержант при полных регалиях, нарядный, как передвижной цирк. Мундир его был перегружен нашивками, которые я никак не мог прочитать. Но правой руки у него не было, ему даже китель сшили без одного рукава, а когда мы подошли к конторке, то заметили, что и ноги у него ампутированы.

Самому ему это обстоятельство ничуть не мешало.

— Доброе утро, — произнес Карл. — Я хотел бы записаться в армию.

— Я тоже, — добавил я.

Он нас проигнорировал. Он ухитрился сидя поклониться и произнес:

— Доброе утро, юная леди. Что я могу для вас сделать?

— Я тоже хочу поступить на службу.

Сержант улыбнулся.

— Прекрасно, девушка! Если вас не затруднит, пройдите в комнату двести один и спросите майора Рохас, она займется вами, — он окинул Карменситу взглядом с ног до головы. — Пилот?

— Если можно.

— Вам — можно. Ну что ж, вам — к майору Рохас.

Она ушла, поблагодарив его и пообещав встретиться с нами попозже. Сержант воззрился на нас с полным отсутствием удовольствия, которое только что испытывал при виде маленькой Кармен.

— Ну? — спросил он. — Куда? В стройбат?

— О нет! — сказал я. — Я тоже хочу в пилоты.

Он посмотрел на меня и отвернулся.

— Ты? — поинтересовался он у Карла.

— Меня интересует научно-исследовательский корпус, — сдержанно сказал Карл. — Особенно электроника. Я думаю, шансы у меня неплохие.

— Да, если подойдешь, — мрачно буркнул флотский сержант. — И нет, если нет ни таланта, ни подготовки. Слушайте, детки, вы вообще-то соображаете, почему меня тут держат?

Я его не понял. Карл сказал:

— Почему?

— Потому что правительству по барабану, завербуетесь вы или нет! Потому что мода сейчас такая пошла у народа — отслужить срок, получить планочку на грудь, ветеран, мол, а самим даже пороха не понюхать. Но если хотите служить, то я не сумею отговорить вас, и нам придется вас взять, потому что у вас такое конституционное право, и оно гласит, что любой, мужчина или женщина, имеют от рождения право отслужить и получить полное гражданство. А куда нам потом добровольцев девать? Нельзя всем поголовно быть военными; столько нам не нужно, да и большинство добровольцев в солдаты не годятся. Имеете понятие, что значит быть солдатом?

— Нет, — сознался я.

— Большинство людей считают, что все, что нужно, — это иметь две руки, две ноги и пустую башку. Может, и так. Для пушечного мяса. Возможно — для Юлия Цезаря. Но сегодня рядовой солдат — это специалист высочайшего класса. Мы не можем позволить себе набирать глупцов. Так что тем, кто настаивает на службе, но не обладает нужными нам качествами, мы придумали целую уйму грязных, неприятных, а порой и опасных занятий, от которых они тут же сбегут к мамочке с поджатым хвостом и невыслуженным сроком. Ну, хоть по гроб жизни запомнят, что гражданство — вещь ценная, потому что платишь за него по высшему разряду. Возьмем вот ту девчушку, хочет стать пилотом. Надеюсь, у нее все получится. Хорошие пилоты всегда нужны, их вечно не хватает. Может быть, она будет хорошим пилотом. А если нет, зашвырнут ее куда-нибудь в Антарктику, и ее симпатичные глазки покраснеют, потому что там только искусственный свет, а мягкие ручки покроются мозолями от грубой, грязной работы.

Я хотел сказать ему, что Карменсита в худшем случае может стать программистом на станции слежения. В математике она — бог. Но сержант продолжал.

— Стало быть, посадили меня вас отпугивать. Гляньте-ка, — он развернул кресло, чтобы мы могли полюбоваться на отсутствие ног. — Предположим, вас не пошлют копать туннели на Луне или изображать подопытную морскую свинку. Предположим, мы сделаем из вас настоящих бойцов. Посмотрите на меня — вот что вы можете получить. Если только не получите по полной программе, а вашим предкам придет телеграмма, начинающаяся со слов: «С глубоким прискорбием…» И второе вероятнее, потому что сейчас в учебке и в армии раненых почти не бывает. Так что отбросите копыта, сунут вас в гроб — я редкое исключение, мне-то повезло, — хотя вы, возможно, удачей это не назовете.

Он помолчал и добавил:

— Так почему бы вам, мальчики, не бежать домой? Поступите в колледж, станете химиками там, брокерами на бирже. Служба в армии — не пикник. Это настоящая военная служба, опасная и тяжелая даже в мирное время. Никаких отпусков. Никаких романтических приключений. Итак?

Карл сказал:

— Я пришел, чтобы завербоваться.

— Я тоже.

— Вы понимаете, что вам не дозволено выбирать род войск?

Карл сказал:

— Я думал, мы можем сообщить, куда мы хотели бы попасть.

— Это точно. И это последний свободный выбор, который вы сделаете до конца срока. Офицер по кадрам обратит внимание на ваши предпочтения. Первым долгом проверит, нет ли где вакансии для левши-стеклодува, если напишешь, что именно эту профессию был бы счастлив получить. Потом с неохотой признает, что есть местечко — где-нибудь на тихоокеанском дне, — а затем проверит твои возможности и способности. В одном случае из двадцати он будет вынужден признать тебя годным и выпишет тебе путевку… пока какой-нибудь шутник не выдаст тебе приказ заняться другим делом. В прочих девятнадцати случаях офицер оглядит тебя со всех сторон и постановит, что пригоден ты только на то, чтобы провести полевые испытания новой модели жизнеобеспечения в условиях Титана.

Он мечтательно закатил глаза.

— А на Титане прохладно, — задумчиво протянул он. — Потрясающе, сколько экспериментального оборудования не работает в лаборатории. Приходится испытывать в поле. Научники никогда ничего не знают.

— Я могу специализироваться по электронике, — твердо заявил Карл. — Если для этого есть хоть какая-нибудь возможность.

— Да ну? А ты что скажешь, сопля?

Я засомневался было, но вдруг до меня дошло: если сейчас не решусь, придется всю жизнь гадать: кто я, если не сыночек большого босса?

— Я бы все же попробовал.

— Ага. Ладно, нельзя сказать, что я не пытался. Метрики с собой? И дайте-ка глянуть на удостоверения личности.

Через десять минут, все еще не приведенные к присяге, мы были на верхнем этаже, где нас принялись простукивать и просвечивать. Я решил, что если не болен на самом деле, то заболеешь после осмотра. А если все попытки врачей провалятся, ты годен.

Я спросил одного из медиков, много ли народа отсевают по состоянию здоровья. Он страшно изумился.

— Да никого мы не отсеваем. Закон запрещает.

— Да? То есть, прошу прощения… Но, доктор, а в чем тогда смысл этого парада? Я уже весь в пупырышках, точно ощипанный гусь.

— Цель осмотра в том, — он стукнул меня по колену молоточком (я лягнул врача в ответ, но не сильно), — чтобы выяснить, к каким обязанностям вы годитесь. Но если бы вы явились сюда в инвалидном кресле и слепой на оба глаза и такой тупой, все равно занятие найдется. Скажем, считать волосины на гусенице на ощупь. Непригодным считается только тот, кто сумеет убедить психиатра, что не способен понять слова присяги.

— А-а… э-э… доктор, а вы уже были врачом, когда поступили на службу? Или тут решили, что вы должны стать врачом и послали вас в медицинскую школу?

— Я? — у него был шок. — Юноша, я что, дурак с виду? Я гражданский.

— Ой. Простите, пожалуйста.

— Пустяки. Военная служба — для муравьев. Поверь мне. Я вижу, как люди уходят, как они приходят, если приходят, конечно. Я вижу, что с ними случается. И ради чего? Чисто номинальная привилегия, за которую не заплатят и центаво, и практически ни у кого не хватает мозгов ею правильно распорядиться. Если бы врачам дали власть… ладно, не будем об этом. А то ты еще возомнишь, будто мои речи попахивают изменой. Но вот что я вам скажу, юноша: если вы достаточно умны, чтобы сосчитать до десяти, то уже бежали бы домой, пока не поздно. Вот, эти бумаги передадите сержанту и запомните, что я вам сказал.

Я вернулся в ротонду. Карл уже там стоял. Флотский сержант сумрачно ознакомился с моими бумагами и столь же мрачно изрек:

— Здоровы оба до отвращения. Только ветер в голове. Минуту, сейчас только свидетелей позову.

Он нажал на кнопку, явились две женщины-клерка, одна — старая боевая кляча, вторая симпатичная.

Сержант указал на наши бумаги и официальным тоном произнес:

— Я предлагаю и требую, чтобы вы, каждая в отдельности, изучили эти документы, определили, чем они являются, и, каждая в отдельности, сообщили, какое отношение каждый из этих документов имеет к двум находящимся здесь мужчинам.

Женщины восприняли все как нудную рутину, чем оно, собственно, и являлось, по-моему. Тем не менее, бумаги они разве что не обнюхали, потом взяли у нас отпечатки пальцев — вторично! — и симпатичная вставила в глаз ювелирную лупу и сравнила отпечатки. То же самое она сделала с подписями. Я начал сомневаться, что я — это я.

Флотский сержант добавил:

— Нашли ли вы подтверждение, что эти люди не способны принять присягу? Если да, то какие?

— Мы находим, — сказала старшая, — что медицинское заключение составлено компетентной полномочной медкомиссией. Психиатр считает, что каждый из этих мужчин способен принять присягу, ни один не находится в состоянии алкогольного опьянения, под воздействием наркотических или других препаратов или гипноза.

— Отлично, — сержант повернулся к нам. — Повторяйте за мной. Я, будучи совершеннолетним, по собственной воле…

— Я, — подхватили мы, — будучи совершеннолетним, по собственной воле…

— …без принуждения физического, словесного либо любого другого характера, будучи в установленной форме извещен и предупрежден о сути и значении данной присяги… вступаю в ряды вооруженных сил Земной Федерации на срок не менее двух лет либо любой другой по требованию службы…

Тут я слегка запнулся. Я всегда считал, что срок больше двух лет не бывает. Нам так обычно говорили. А что, если мы подписались на всю оставшуюся жизнь?

— …клянусь соблюдать и защищать Конституцию Федерации от всех ее земных и неземных врагов; укреплять и защищать конституционные права и свободы всех граждан и других лиц, в законном порядке проживающих на территории Федерации и ассоциированных государств; выполнять возложенные на меня законом и определенные его законными представителями обязанности на Земле и вне ее… беспрекословно подчиняться всем законным приказам главнокомандующего вооруженных сил Земли, старших офицеров и приравненных к ним лиц… а также требовать такого подчинения от всех военнослужащих, других лиц, а также негуманоидов, определенных в законном порядке под мое командование… и, по окончании срока, будучи уволенным с почетом в отставку либо будучи по окончании означенного срока зачислен в запас, выполнять все предписания и обязанности и пользоваться всеми без исключения правами гражданина Федерации, включая права, обязанности и привилегии, связанные с пожизненным правом избирать и быть избранным на государственные должности, пока право это не будет отнято у меня смертью либо по окончательному, не подлежащему обжалованию решению суда равных мне.

Ф-фу! На занятиях по истории и философии морали мистер Дюбуа анализировал с нами текст присяги, фразу за фразой, но, пока она не прокатится по тебе одним махом, словно тяжелый и неотвратимый Джаггернаут, не понимаешь ее истинного веса.

По крайней мере, она заставила меня осознать, что я больше не штатский с пустотой в голове и выпущенной из-под ремня рубахой. Я еще не знал, кем я стал, но знал, кем больше не являюсь.

— И да поможет мне Бог! — закончили мы хором.

Карл при этом перекрестился, как и женщина-клерк, что была посимпатичнее.

После этого мы все пятеро еще расписались и оставили отпечатки пальцев, сделали цветные фото меня и Карла в профиль и анфас и подшили их в наши досье. Наконец флотский сержант поднял голову.

— Самое время перекусить, парни.

Я сглотнул комок в горле.

— Э-э… сержант.

— М-да? Говори.

— А можно отсюда с родителями связаться? Сказать, что я… Рассказать, как все получилось?

— Да мы с тобой лучше сделаем.

— Сэр?

— Вам предоставляется увольнительная на сорок восемь часов, — сержант холодно усмехнулся. — Знаете, что вам будет, если не вернетесь?

— Э-э… трибунал?

— Да ни черта. Ничего не будет. Сделают в бумагах отметку: «срок удовлетворительно не окончен», и никакого второго шанса его выслужить на веки вечные. Вам дают поостыть. Мы так отсеиваем сосунков-переростков, которым не больно-то и хотелось на самом деле и которым не следовало даже заикаться о присяге. Правительство экономит деньги, а детишкам с предками — никакого расстройства. Соседи даже не догадаются. Можно даже родителям не говорить, — он оттолкнул кресло от стола. — Ну, увидимся послезавтра. Если вообще увидимся. Забирайте свое хозяйство.

Увольнительная вышла отвратительная. Отец разбушевался, затем вовсе перестал со мной разговаривать. Мама слегла. Когда я часом раньше, чем надо было, ушел, никто даже не заметил, кроме повара, приготовившего завтрак, и прислуги.

Я встал перед деревянной конторкой, за которой уже сидел сержант, подумал, что, наверное, надо бы отдать честь, а потом подумал, что не знаю как. Сержант поднял голову.

— Надо же. Вот твои бумаги. Неси их в двести первую комнату, там тебя начнут обрабатывать. Постучи и входи.

Через два дня я уже знал, что пилотом мне не бывать. Заключения комиссии были такими: «пространственное воображение — посредственное, способности к математике — посредственные, математическая подготовка — слабая, время реакции — норма, зрение хорошее». Я обрадовался, когда они приписали два последних вывода, а то уже чувствовал, что сосчитать собственные пальцы — выше моих возможностей.

Кадровик выдал мне бланк для моих пожеланий, и еще четыре дня меня подвергали самым бессмысленным тестам, о которых мне приходилось слышать. Кто ж его знает, что хотели определить, когда стенографистка вдруг подскочила в кресле да как завизжит: «Змея!!!» Не было там никакой змеи, а был дурацкий и совершенно безвредный кусок резинового шланга.

Письменные и устные тесты были не лучше, но раз они им так радуются, ладно, пусть. Особое внимание я уделил списку пожеланий. В первые строчки, разумеется, я выписал все космические специальности (кроме пилота), не забыл даже кока и механика. Я жаждал путешествовать, поэтому охотнее пошел бы служить во флот, а не армию.

Далее я вписал разведку. Шпионы везде шныряют, у них наверняка не скучно. (Я ошибся, но ничего.) Потом был длинный перечень: военврач, военный биолог, экология сражения (понятия не имею, что это такое, но звучало красиво), корпус логистики (ошибочка вышла, в нашей дискуссионной группе мы изучали логику, а логистика, оказывается, имеет два разных значения, вообще это снабженцы) и еще десяток прочих. В самом низу я без колебаний приписал К-9 и пехоту.

Различные тыловые службы я включать не стал. Если не в боевые части, то плевать — подопытной крысой или чернорабочим на Венеру. Что то, что другое — один подарочек.

Кадровик мистер Вайсе вызвал меня через неделю после присяги. На самом деле он был военный психолог, майор в отставке, носил гражданское и настаивал, чтобы к нему обращались «мистер», чтобы новобранец мог расслабиться и говорить свободнее. Он уже ознакомился с моим списком и с результатами тестов, и еще я заметил, что у него лежит мой аттестат, и обрадовался, потому что школу окончил хорошо. Как раз настолько, чтобы не выглядеть зубрилой. Я прилично сдал все предметы, только с одним вышли затруднения, да и в школе был большим человеком: сборная по плаванию, дискуссионная группа, казначей класса, серебряная медаль на ежегодном литературном конкурсе, председатель оргкомитета по встрече выпускников, все такое. Куча достижений, и все записано в аттестате.

Мистер Вайсе поднял голову, когда я вошел, и сказал:

— Садись, Джонни.

И снова уткнулся в аттестат, потом отложил его.

— Любишь собак?

— Что? Да, сэр.

— А насколько ты их любишь? Твоя собака спит на твоей кровати? И кстати, где сейчас твоя собака?

— Н-нет, у меня сейчас нет собаки. Был когда-то, но… нет, сэр, мой пес на кровати не спал. Понимаете, мама не позволяет держать собаку в доме.

— Но ты разговаривал со своим псом?

— Э-э-э…

Я попытался объяснить мамину манеру: «Я не сержусь, но очень-очень обижена». Она себя так ведет, когда ей перечишь в том, что она решила раз и навсегда. Но сдался и просто сказал:

— Нет, сэр.

— М-мм… а видел ли ты когда-нибудь неопса?

— Э-э… один раз, сэр. Его выставляли два года назад в театре Макартура. Только какое-то христианское общество подняло шум.

— Позволь мне рассказать, что такое подразделение К-9. Неопес — это не просто говорящая собака.

— Того нео, что показывали у Макартура, я не понимал. Они, правда, разговаривают?

— Они разговаривают. Просто требуется привыкнуть к их произношению. Они не могут произнести звуки «б», «м», «п» и «в», приходится приспосабливаться к эквивалентам. Совсем как при расщепленном нёбе, только буквы другие. Тем не менее, их речь столь же ясна, как у человека. Но неопес — это не говорящая собака. Он вообще не собака, он искусственно выведенный симбионт на основе собаки. Нео, тренированный калеб, раз в шесть разумнее обычной собаки, то есть находится на уровне слабоумного человека. Только такое сравнение не совсем честное. Идиотизм — это болезнь, тогда как нео для своей среды гений.

Мистер Вайсе нахмурился.

— Суть в том, что он симбионт. Вот тут-то главная трудность. М-мм… ты слишком молод, чтобы побывать в браке, но ты видел женатые пары, по крайней мере, своих родителей. Можешь ли ты представить, что ты женат на калебе?

— Как?! Нет. Не могу.

— Эмоциональная связь человек-собака и собака-человек в К-9 гораздо теснее и намного важнее, чем эмоциональная связь семейной пары. Если хозяин погибает, мы убиваем неопса — на месте! Большего для бедолаги мы сделать не можем. Убийство из милосердия. Если убивают собаку… ну, человека мы, разумеется, убить не можем, хотя это было бы самым простым решением. Мы изолируем человека в госпитале и медленно лечим, собираем в единое целое.

Он взял ручку, сделал пометку.

— Не думаю, что можно записать в К-9 мальчика, который не может убедить свою мать, что собака должна спать в его комнате. Давай рассмотрим другие возможности.

До сих пор я не понимал, что считаюсь непригодным для всех специальностей, которые поставил в своем списке выше К-9. Я так разволновался, что чуть не пропустил следующее высказывание психиатра. Майор Вайсе говорил задумчиво, без лишних эмоций, как будто говорил о ком-то другом, давно мертвом и позабытом.

— Когда-то я служил в К-9. Когда моего калеба списали в расход, меня пичкали успокаивающим шесть недель, а после реабилитации перевели на другую работу. Джонни, все эти твои курсы… почему ты не обучился чему-нибудь полезному?

— Сэр?

— Теперь поздновато. Забудь. Та-ак… твой инструктор по истории и философии морали, похоже, хорошего мнения о тебе.

— Он? — я удивился. — А что он сказал?

Вайсе улыбнулся.

— Он говорит, что ты не глуп, разве что невежа, и что на тебя сильно влияет окружение. Это высокая похвала у него. Я его знаю.

Мне похвалой слова мистера Дюбуа не показались. Этот высокомерный, старый, чванливый…

— И, — продолжал Вайсе, — парень, заработавший тройку с минусом по восприятию телевидения, не может быть плох. Думаю, что мы воспользуемся рекомендациями мистера Дюбуа. Как тебе нравится пехота?

Из федерального центра я вышел в растрепанных чувствах, но не был таким уж несчастным. По крайней мере, я был солдатом. В кармане у меня лежали бумаги, доказывающие этот факт.

Меня не забраковали и не отправили на работы типа «бери больше — кидай дальше».

Несколько минут назад закончился рабочий день, и здание опустело, остались ночные дежурные да задержавшиеся на работе. В ротонде я наткнулся на человека, который тоже собирался уходить. Лицо его показалось мне знакомым, но я его не вспомнил.

Зато он вспомнил меня.

— Добрый вечер! — отрывисто бросил он. — Еще не смылся?

Теперь и я понял, кто это. Флотский сержант, который приводил нас к присяге. Кажется, я разинул рот. Сержант был в штатском, ходил нормально на двух ногах, и руки у него было две.

— Э-э… добрый вечер, сержант, — промямлил я.

Он превосходно понял мое состояние, глянул вниз, на свои ботинки, легко улыбнулся.

— Расслабься, парень. После работы мне не обязательно нагонять страху на людей, вот я и не нагоняю. Тебя еще не распределили?

— Только что получил приказ.

— И куда?

— В мобильную пехоту.

Физиономия его расплылась в широчайшей довольной ухмылке. Сержант протянул мне руку.

— К нашим! Давай пять, сынок! Мы сделаем из тебя человека — или пристукнем. Может, одновременно.

— Это, по-вашему, хороший выбор? — с сомнением сказал я.

— «Хороший»? Сынок, это единственный выбор. Мобильная пехота и есть армия. Все остальные только кнопки жмут — или такие высоколобые профессора, куда там! А всю работу делаем мы, — он опять пожал мне руку и добавил: — Ты оттуда кинь мне открытку. Сержанту Хо, федеральный центр, — дойдет. Ну, удачи!

И он зашагал прочь — грудь колесом, шаг чеканный, плечи расправлены.

Я посмотрел на свою ладонь. Сержант пожал мне ее, но ведь правой руки у него не было! А ощущалась как живая, и хватка у него была крепкая. Я читал об этих новых протезах, только перепугался, когда столкнулся с ними впервые.

Я вернулся в отель, где временно разместили новобранцев. Нам еще не выдали формы, только простые комбинезоны, которые мы надевали днем, а в остальное время носили собственную одежду. Отбывал я рано утром, поэтому прошел к себе и начал собирать вещи — для того чтобы отослать их домой. Вайсе предупредил, что ничего лишнего лучше с собой не тащить, разве что семейные фото и музыкальный инструмент, если умеешь на каком-нибудь из них играть. Я не умел. Карл уехал три дня назад, заполучив назначение к технарям, как того и хотел. Я был рад за него, а он с пониманием относился к моему назначению. Малышка Кармен тоже уехала — в чине мичмана-стажера. Она станет пилотом, если получится, а у нее обязательно получится.

Мой временный сосед вошел, пока я возился с вещами.

— Получил приказ? — спросил он.

— Ага.

— Куда?

— Мобильная пехота.

— В пехтуру? Ну и дурак! Мне жаль тебя, правда, жаль.

Я выпрямился и сердито сказал:

— Заткнись! Мобильная пехота — лучшие части в армии. Она и есть армия! А вы нам только инструменты подаете, всю работу делаем мы.

Он расхохотался.

— Увидим!

— В зубы хочешь?

3

И будет пасти их жезлом железным…

Откровения Иоанна Богослова 2:27

Вместе с парой тысяч других жертв я очутился в учебном лагере имени Артура Карри[2] в северных прериях. Иначе, чем лагерь, назвать это место было сложно, единственным капитальным строением тут был склад экипировки. Спали и ели мы в палатках, жили на открытом воздухе, если это называется жизнью, а лично я так этот процесс не назову. Я привык к более теплому климату, мне казалось, что северный полюс располагается милях в пяти от нас. Без сомнения, настал новый ледниковый период.

Упражнения помогают согреться, командование об этом позаботилось.

В первое же утро нас разбудили до рассвета. Я никак не мог приспособиться к смене часовых поясов, поэтому мне показалось, что я вовсе не спал. Трудно поверить, что кому-то понадобилось, чтобы я вылезал из кровати посреди ночи.

Однако имелось в виду именно это. Громкоговоритель неподалеку орал военный марш, который поднял бы даже мертвого, а какой-то волосатый зануда устремился вдоль коек с воплем:

— Все наружу! Встать! Живо!!!

Я натянул на голову одеяло, так этот гад вернулся, перевернул мою койку, сбросив меня на ледяную твердую землю.

Лично против меня он ничего не имел. Он даже не взглянул, ушибся я или нет.

Минут через десять я, одетый в исподнее, штаны и ботинки, стоял в одном строю с другими такими же, а солнце только-только выглянуло из-за горизонта. Лицом к нам высился огромный широкоплечий человек, и внешность его не предвещала ничего хорошего. Одет он был точно так же, как и мы, с той небольшой лишь разницей, что рядом с ним я выглядел как халтурно набальзамированный труп. Щеки детины были выбриты до синевы, брюки выглажены, а в ботинки можно было смотреться как в зеркало. К тому же этот человек был бодр и весел, как после хорошего отдыха. Спать ему, очевидно, совсем не хотелось. Никогда. Он не нуждался во сне, только проверяй его каждые десять тысяч миль на всякий случай да время от времени стряхивай пыль.

— Ррота-а! — гаркнул детина. — Смыррррна! Я — взводный сержант Зим, ваше начальство. Обращаясь ко мне, вы отдаете честь и говорите «сэр». Вы отдаете честь и говорите «сэр» всем, у кого в руках инструкторский жезл, — и он помахал стеком, чтобы дать понять, что именно он назвал «жезлом».

Еще прошлой ночью я увидел подобные стеки у некоторых людей и немедленно воспылал желанием раздобыть себе такой же, уж больно круто выглядели эти палки. Теперь передумал.

— …потому что у нас не хватает офицеров для практики, — продолжал упражнять голосовые связки гигант. — Так что практиковаться будете на нас. Кто чихнул?

Тишина в ответ.

— КТО ЧИХНУЛ?!!

— Я… — послышалось из строя.

— Что «я»?

— Я чихнул…

— «Я чихнул, СЭР!»

— Я чихнул, сэр. Я замерз, сэр.

— Так.

Зим шагнул к нарушителю, ткнул стеком тому почти в самый нос — оставался лишь дюйм — и требовательно спросил:

— Имя?

— Дженкинс… сэр.

— Дженкинс, — повторил Зим так, будто это слово означало нечто отвратительное, может быть, даже непотребное. — Полагаю, как-нибудь ночью в патруле ты примешься чихать, потому что у тебя течет из носа, а?

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Я тоже. Но ты замерз. Ну что ж… это мы исправим.

Он ткнул стеком куда-то вдаль.

— Оружейную все видят?

Я посмотрел в ту сторону, но увидел лишь прерию — и только где-то за горизонтом прилепилось какое-то здание.

— Выйти из строя. Обежишь вокруг. Обежишь, я сказал. Быстро! Бронски! За ним.

— Так точно, сарж, — один из пяти обладателей стеков пристроился за Дженкинсом, быстро догнал и вытянул поперек задницы инструкторским жезлом.

Зим опять развернулся к нам, дрожащим от внимания. Он прошелся вдоль строя, осмотрел нас с головы до ног и впал в беспросветное уныние. Наконец он пробормотал себе под нос, но у него был такой голос, что слова разнеслись по всему плацу:

— Подумать только, и это случилось со мной.

Он посмотрел на нас.

— Ну вы, гориллы… нет, на горилл вы не тянете. Вы — жалкое сборище полудохлых мартышек… вы — рахитичные сопливые недоноски, зачем-то вылезшие на свет из-под мамашиного передника. За всю мою жизнь меня никто так не разочаровывал. Я ни разу не видел столь испорченных маменькиных дитяток в… ты там! Кишки втянуть! Смотреть перед собой! Я с тобой разговариваю!

На всякий случай я подтянул живот, хотя и не был уверен, что Зим обращался именно ко мне. А сержант все бушевал и бушевал. Заслушавшись, я даже забыл о мурашках и гусиной коже. Сержант ни разу не повторился и не опустился до богохульства и непристойности. (Позже я узнал, что он приберегал подобные высказывания для самых особых случаев, к каковым наш не принадлежал.) Но он описал наши физические, умственные, моральные и генетические изъяны весьма красочно и с большим чувством.

Я не обижался, я изучал его манеру общения с подчиненными. Вот бы его в нашу дискуссионную группу!

В конце концов, сержант умолк и, казалось, был готов разрыдаться.

— Нет, я не выдержу, — сообщил он горько. — Я-то думал, что с этим покончено. Когда мне было шесть лет, мои деревянные солдатики и те были лучше. ЛАДНО! Кто из вас, вошки, думает, будто может мне всыпать? Есть тут хотя бы один мужчина? Говорите!

На плацу повисло недолгое молчание, которое мне вовсе не хотелось нарушать. Лично у меня не было и тени сомнения, что это сержант может задать мне трепку, а не наоборот. Потом с одного из флангов раздался голос:

— Кажись, я смогу… са-ар.

Зим расцвел от счастья.

— Отлично! Шаг вперед, чтобы я тебя видел.

Шагнувший из строя на правом фланге новобранец был дюйма на три выше Зима и пошире того в плечах.

— Как тебя зовут, солдат?

— Брекинридж, са-ар… и весу во мне фунтов двести с лишком, нечего обзывать меня недоноском.

— Хочешь драться каким-то определенным образом?

— Са-ар, ну вы уж сами выбирайте, как помирать. Мне-то чё суетиться?

— Лады, без правил. Начинай, когда захочешь, — Зим отшвырнул стек.

Драка началась… и закончилась. Огромный новобранец сидел на земле, держа левую руку правой, и молчал. Зим нагнулся над ним.

— Сломана?

— Кажись, что так… са-ар.

— Извини. Ты меня чуть-чуть поторопил. Знаешь, где амбулатория? Не важно. Джонс! Отведи Брекинриджа к врачу.

На прощание Зим похлопал новобранца по здоровому плечу и негромко сказал:

— Через месяц еще раз попробуем. Покажу, что было не так.

Думаю, обращался он лично к Брекинриджу, но они стояли всего в шести футах от того места, где я медленно и верно превращался в сосульку. Затем Зим сделал шаг назад и возвестил:

— Ладно, хоть одного мужчину мы отыскали. Мне уже лучше. Еще один найдется? Или двое? Две золотушные жабы, которые думают, что вдвоем им будет легче?

Он обвел взглядом строй.

— Цыплячьи душонки, бесхребетные… О? Шаг вперед.

Из строя разом шагнули двое. Мне показалось, что эта слаженность была оговорена негромким шепотком, но я стоял далеко и толком ничего не расслышал. Зим расцвел.

— Имена, пожалуйста, чтобы мы могли сообщить ближайшим родственникам.

— Хайнрих.

— Что — Хайнрих?

— Хайнрих, сэр. Bitte, — он что-то быстро сказал соседу и вежливо добавил: — Он еще не умеет как слетует на стантартном анклийском, сэр.

— Мейер, mein Herr, — вставил второй.

— Ничего, когда сюда попадают, никто бегло не говорит. Я тоже. Скажи Мейеру, пусть не волнуется, слов он поднаберется. Но он хоть понимает, чем мы собираемся заняться?

— Jawohl, — согласился Мейер.

— Конечно, сэр. Он понимает стантартный, только не коворит бекло.

— Ну и отлично. Шрамы на физиономию где заполучили? Гейдельберг?

— Nein… никак нет, сэр. Кенигсберг.

— Един черт.

После драки с Брекинриджем Зим уже успел подобрать стек, он со свистом рассек им воздух и спросил:

— Может, вам хотелось бы взять такие же? На время.

— Это было бы нечестно по отношению к вам, сэр, — осторожно ответил Хайнрих. — Колыми руками, если не восражаете.

— Сделайте одолжение. Хотя я мог бы вас одурачить. Кенигсберг, говоришь? Правила?

— Какие мокут быть правила, если твое против одного?

— Интересная точка зрения. Хорошо, уговоримся, что если кто кому выдавит глаза, так потом отдайте обратно. Скажи своему Korpsbruder, что я готов. Начинайте. Когда хотите, — Зим бросил стек; кто-то поймал.

— Вы шутите, сэр. Мы не путем вытавливать глаза.

— Уговорил, глаза не трогаем. «Целься, Гридли, и пали».

— Прошу прощения?

— Деритесь! Или валите назад в строй!

Не уверен, что смог все разглядеть; чему-то я научился много позже. Но вот в чем я точно уверен: эти двое начали обходить нашего непосредственного командира с разных сторон, но в контакт не вступали. В этом положении существует четыре базовых приема для того, кто работает один. Один всегда подвижнее группы, и координация у него лучше. Сержант Зим утверждает (и он прав), что группа значительно слабее одного человека, если только они не обучены действовать слаженно. К примеру, сейчас сержант мог бы обмануть одного, вывести из строя второго, например сломав ему коленную чашечку, а затем на досуге прикончить первого.

Вместо этого он позволил им атаковать. Мейер налетел на него, намереваясь сбить с ног, а Хайнрих должен был добить сверху, очевидно ботинком. Так, по-моему, все должно было произойти.

А вот что я, как мне кажется, увидел. Мейер до сержанта не дотянулся. Зим развернулся лицом к нему, одновременно ударив ногой назад, прямо Хайнриху в живот. А затем и Мейер взлетел на воздух не без душевного участия сержанта.

А вот в чем я уверен: драка только началась, а двое немецких парней уже мирно почивали бок о бок, один лицом вниз, второй — вверх, а Зим стоит над ними, даже не запыхавшись.

— Джонс! — воззвал сержант. — А нет, Джонс ушел. Махмуд! Принеси ведро воды, потом засунь этих птенчиков обратно в гнездо. У кого моя зубочистка?

Некоторое время спустя оба немца, пришедшие в себя и мокрые с головы до ног, стояли в строю, а Зим смотрел на нас и ласково вопрошал:

— Еще кто-нибудь? Или начнем разминку?

Я не ожидал, что найдется еще один доброволец; сержант, наверное, тоже. Но с левого фланга, где стояли самые низкорослые, выступил парнишка и прошагал к середине. Зим воззрился на него сверху вниз.

— Ты один? Может, напарника подберешь?

— Только я один, сэр.

— Как скажешь. Имя?

— Судзуми, сэр.

Зим вытаращил глаза.

— Случаем, не родня полковнику Судзуми?

— Я имею честь быть его сыном, сэр.

— Ah so! Отлично! Черный пояс?

— Нет, сэр. Пока еще нет.

— Рад, что вовремя предупредил. Ладно, Судзуми, будем придерживаться правил или сразу пошлем за доктором?

— Как пожелаете, сэр. Но, если мне будет позволено высказать свое мнение, придерживаться правил будет намного благоразумнее.

— Не уверен, что понял тебя, но согласен.

Зим в который раз отшвырнул символ своей власти, а затем, помоги мне бог, и сержант, и парнишка сделали шаг назад, встали лицом друг к другу и поклонились.

А после этого принялись кружить на полусогнутых, делая неведомые пассы руками и сильно смахивая на петухов.

Внезапно они вошли в контакт — малыш упал на землю, а сержант Зим перелетел через него, но не грянул оземь неподвижным, почти бездыханным чурбаном, как Мейер. Он перекатился через голову и оказался на ногах в то же время, как и Судзуми.

— Банзай! — выкрикнул Зим и улыбнулся.

— Аригато, — отозвался малыш и ухмыльнулся.

Они схватились без промедления, и я подумал, что сержант сейчас опять отправится в полет. Но он устоял, видно было лишь мельтешение ног и рук, а когда движение замедлилось, можно было увидеть, что Зим засовывает левую ступню Судзуми ему в правое ухо, место не совсем подходящее.

Судзуми хлопнул по земле свободной рукой; Зим тут же его отпустил. Затем они оба опять поклонились друг другу.

— Еще раз, сэр?

— Извини. Пора заняться делом. В другой раз как-нибудь, а? Ради веселья… сочту за честь. Может, следовало сразу сказать. Твой почтенный отец тренировал меня.

— Так я сразу и предположил, сэр. Буду ждать следующего раза.

Зим хлопнул его по плечу.

— Становись в строй, солдат! Рррр-ота-а!..

Следующие двадцать минут мы занимались гимнастикой, после которой мне стало жарко в той же мере, в какой до этого было холодно. Сержант сам вел занятия, делал все вместе с нами и орал во всю глотку. Как я заметил, он не запачкался. Он даже не запыхался, когда мы закончили. После того утра он больше не снисходил до разминки (мы до завтрака его вообще не видели, звание дает привилегии), но в то утро он был вместе с нами, и когда все было окончено, а мы все уморились, он повел нас рысцой в палатку-столовую, взрыкивая на ходу:

— Шире шаг! Живо! Хвосты подобрать!

В лагере имени Артура Карри мы всегда и везде передвигались бегом. Я так и не выяснил, кем был этот Карри, но судя по всему — великим бегуном.

Брекинридж уже сидел в столовой с загипсованным запястьем, только пальцы наружу. До меня донеслись его слова:

— Не-а, заживет, как на собаке. Я так цельную игру отыграл. Обожди, уж я его уделаю…

Вот в этом я сомневался. Судзуми — еще куда ни шло, но не эта горилла. Он даже не понимал, насколько сержант был выше классом. Зим мне не понравился с первого же взгляда. Но у него был стиль.

Завтрак был отличный. Тут любая кормежка была отличной; ничего похожего на ту бурду, которую дают в некоторых школах, когда хотят сделать твою жизнь несчастной. А тут, хоть на стол вываливай и руками загребай, никто даже слова не скажет. И это было хорошо, потому что это было единственное время, когда никто никого не понукал. Конечно, в меню не было ничего, к чему я привык дома, и гражданские работники столовой шлепали еду нам на тарелки с таким видом, что матушка побледнела бы и заперлась у себя в комнате. Но еда была горячая, еды было много, еда была вкусная, хоть и не изысканная. Я съел вчетверо больше обычного, запивая завтрак кружками кофе со сливками и большим количеством сахара. Я сожрал бы акулу вместе со шкурой и потрохами.

Когда я приступил ко второй порции, появился Дженкинс с капралом Бронски на хвосте. Они задержались возле стола, за которым в одиночестве завтракал сержант Зим, потом Дженкинс плюхнулся на свободный стул рядом со мной. Он здорово вымотался, был бледен и сипло дышал.

— Давай налью тебе кофе, — предложил я. Он помотал головой.

— Лучше поешь, — настаивал я. — Хоть яичницу, она легко пойдет.

— Не могу… Ох скотина, грязная сволочь, так его и растак, — он негромко, почти беззвучно принялся чихвостить сержанта. — Я всего лишь попросил разрешения пропустить завтрак и немного полежать. Бронски не позволил, сказал, нужно спрашивать у взводного. Я так и сделал, и я сказал ему, что болен, я же сказал ему! А он проверил мой пульс, потрогал лоб и сказал, что сигнал к медосмотру в девять часов. Ну что за крыса! Вот подкараулю его темной ночью, вот увидишь.

Я все равно налил ему кофе и поделился яичницей. Через некоторое время Дженкинс принялся за еду. Мы еще сидели за столом, а сержант Зим поднялся и подошел к нам.

— Дженкинс.

— А… да, сэр?

— В девять часов явишься в санчасть.

Дженкинс сцепил зубы. Потом медленно произнес:

— Мне не нужны таблетки… сэр. Я справлюсь.

— В девять ноль-ноль. Это приказ, — Зим вышел из палатки. Дженкинс вновь затянул заунывные причитания. Наконец, он успокоился, набил рот яичницей и невнятно сказал:

— Никак не могу понять, какая мамаша произвела это на свет. Мне бы хотелось взглянуть на нее, только взглянуть. У него вообще есть мать?

Вопрос был риторический, но ответ на него мы получили. Во главе нашего стола через несколько стульев от нас сидел капрал-инструктор. Он уже расправился с завтраком и курил, одновременно ковыряя в зубах. И самым очевидным образом нас подслушивал.

— Дженкинс!

— А?.. да, сэр?

— Что ты знаешь о сержантах?

— Н-ну, я только учусь.

— У них нет матерей. Спроси любого солдата, — он выдул в нашу сторону дым. — Сержанты размножаются делением. Как и все прочие бактерии.

4

И сказал Господь Гедеону: народа с тобой слишком много… Итак провозгласи вслух народа и скажи: «кто боязлив и робок, пусть возвратится домой»… И возвратилось народа двадцать и две тысячи, а десять тысяч осталось. И сказал Господь Гедеону: все еще много народа; веди их к воде, там Я выберу их тебе… Он привел народ к воде. И сказал Господь Гедеону: кто будет лакать воду языком своим, как лакает пес, того ставь особо, также и тех всех, которые будут наклоняться на колени свои и пить. И было число лакавших ртом своим с руки триста человек…

И сказал Господь Гедеону: тремястами лакавших… спасу Я вас… а весь народ пусть идет.

Книга Судей Израилевых 7:2-7

Через две недели у нас отобрали койки. То есть нам предоставили сомнительное удовольствие сложить их, проволочь четыре мили и сдать на склад. Но это было уже не важно; земля прогрелась и стала мягче. Об этом мы вспоминали всякий раз, когда посреди ночи начинала выть сирены, и нам приходилось вскакивать и играть в войну. Зато я научился засыпать сразу же по окончании этих издевательств. Я научился спать где угодно и когда угодно — сидя, стоя, даже маршируя в строю. Да что там, я мог заснуть на вечерней поверке в стойке «смирно», наслаждаясь музыкой сквозь сон и немедленно просыпаясь по команде «разойдись».

В лагере Карри я сделал важное открытие. Счастье состоит в возможности выспаться. Только в этом. Все богатые, несчастные люди, которых вы знаете, глотают снотворное. Пехотинцу таблетки ни к чему. Дайте солдату койку и время упасть на нее, и он будет счастлив, как червяк в яблоке, — он спит!

Теоретически положены восемь часов сна еженощно и примерно полтора часа после вечерней кормежки, выделенные на личную жизнь. А на деле ночь занята подъемами по тревоге, нарядами и муштрой, на которые так щедр Господь и приравненные к нему лица. А если вечер не испорчен строевой подготовкой и нарядом вне очереди за малейшую провинность, то он будет потрачен на полировку ботинок, стирку, стрижку (некоторые из нас неплохо умели стричь, но приемлемой считалась прическа под бильярдный шар, а это уж каждый может). И это не упоминая тысячи других мелочей, которые необходимо сделать с обмундированием, лично и по требованию сержанта. Например, мы научились на утренней поверке откликался словом «мылся», это значило, что по крайней мере один раз с последней побудки ты принимал душ. Можно было соврать, с рук сходило, я сам так поступал пару раз. Но как-то одного из нашей роты угораздило обмануть начальство при явных свидетельствах обратного, так его весь наш взвод драил швабрами и порошком для мытья пола под руководящие указания капрал-инструктора.

Но если после ужина не находилось ничего спешного, можно было написать письмо, побездельничать, поболтать, обсудить миллиарды умственных и нравственных недостатков наших сержантов, а еще лучше — на излюбленную тему, о женщинах. Мы пришли к заключению, что таких существ в природе не бывает, они — миф, порожденный воспаленным воображением. Один из наших утверждал, что видел в штабе полка девчонку. Его заклеймили как лжеца и хвастуна. Еще можно было сыграть в карты. Я на собственном горьком опыте познал, что прикупать при стрите нельзя, и никогда так больше не делал, потому что с тех пор за карты ни разу не садился.

А еще, если выкроить минут двадцать, можно было поспать. И это — самый мудрый выбор. По сну у нас был недобор в несколько недель.

Кажется, я создал впечатление, что жизнь в учебном лагере тяжелее, чем надо. Это не так.

Она не без оснований тяжела, как надо.

Каждый рекрут твердо убежден, что здешние порядки — безграничная подлость, изощренный садизм, злодейские забавы безмозглых идиотов, которые спят и видят, как бы заставить окружающих страдать.

Нет. Слишком тут все упорядочено, разумно, эффективно и организовано без учета личности, чтобы быть жестокостью ради больного удовольствия. Жизнь здесь спланирована, как хирургическая операция. О, признаю, что некоторые инструктора получают наслаждение, мучая новобранцев, но мне они не встречались. А вот наверняка я знаю (теперь) вот что: психологи, подбирая инструкторов, подобных бульдогов выбраковывают. Им подавай умелых, грамотных парней, которые сделают жизнь новичка горькой. А бульдоги слишком тупы, слишком влюблены в себя и слишком быстро устают от веселья. Они с задачей не справятся.

Конечно, среди инструкторов встречаются звери. Но я слышал, что есть и хирурги (и они даже неплохие врачи), которые обожают резать и пускать кровь, чего в нашей человеческой хирургии не избежать.

Вот что это было — хирургия. С целью избавиться, очистить подразделение от тех, кто слишком мягок или еще не вышел из детства, чтобы стать пехотинцем. И сержанты своей цели добивались, народ бежал стаями. Я сам был очень близок к побегу. За первые шесть недель наше подразделение сократилось до взвода. Некоторых отчислили без разговоров или позволили служить в тыловых частях. Прочих списали за проступки, по несоответствию или состоянию здоровья.

Обычно мы не знали, почему кто-то исчезал из лагеря, если только ты не видел, как он уходит или тебе добровольно не выдавали информацию. Но были и такие, кто был сыт по горло, они заявляли об этом вслух и увольнялись, навсегда распрощавшись с правом участвовать в выборах. Некоторые по возрасту не могли выдержать тренировок, даже если старались изо всех сил. Помню одного, славный чудак по имени Каррузерс, ему было, должно быть, тридцать пять лет. Так его волокли на носилках, а он слабым голосом стонал, что это нечестно, что он вернется.

Это нагнало на нас тоску, потому что Каррузерса мы любили и он действительно старался. Так что мы отвернулись и стали думать, что больше мы его не увидим, что он получил отставку по здоровью и гражданские шмотки. Только я его все-таки увидел, много времени спустя. Парень отказался уходить (так можно, если по здоровью) и пошел третьим коком на десантный транспорт. Он меня вспомнил и захотел поболтать о прежних деньках, гордый своим пребыванием в лагере Карри, как мой отец — гарвардским акцентом. Он считал, что он хоть немного, но лучше любого флотского. Что ж, может, и так.

Но гораздо важнее отделения жира от мяса и экономии государственных средств была другая задача. Главное — сделать так, чтобы десантник, не прошедший должного обучения, никогда не попал в капсулу для боевой высадки. Солдат должен быть готов к бою, решителен, дисциплинирован и квалифицирован. Если нет, это не честно по отношению к Федерации, это тем более не честно по отношению к его товарищам, а пуще всего — по отношению к нему самому.

Но был ли учебный лагерь жесток сверх надобности?

Я могу сказать вот что: когда в следующий раз я отправлюсь в десант, я хочу, чтобы меня прикрывали с обоих флангов ребята, подготовленные в лагере Карри или в его сибирском эквиваленте. Иначе я в капсулу не полезу.

Но когда-то и я считал, что занимался самой что ни на есть ерундой. Вот, к примеру… Мы пробыли в лагере неделю, и нам выдали для поверок полевую форму в дополнение к нестроевой, которую мы в то время носили. Парадную мы получили много позже. Я отнес китель в каптерку и пожаловался кладовщику. Я думал, что он вольноопределяющийся, знаки различия я определять тогда не умел, иначе даже рот при нем открыть не осмелился бы.

— Сержант, мне китель велик. Командир говорит, что я будто палатку напялил.

Он поглядел на мое одеяние, но даже не притронулся к нему.

— Да ну?

— Ага, а я хочу, чтобы он был по размеру.

Он даже не шелохнулся.

— Позволь мне тебя просветить, сынок. В армии есть только два размера — слишком большой и слишком маленький.

— Но мой командир…

— Не сомневаюсь.

— А мне-то что делать?

— А, так тебе совет нужен! Ладно, это у меня в запасе найдется. Свеженькие, только сегодня поступили. М-мм… я скажу тебе, что сделаю. Вот иголка, я даже дам тебе целую катушку ниток. Ножницы тебе без надобности, бритвой сподручнее. Ушей в бедрах, а плечи не трогай. Это тебе на вырост.

Единственный комментарий сержанта Зима по поводу моих портновских успехов:

— Мог бы сделать получше. Два часа дополнительного дежурства.

К следующему смотру я сделал получше.

Те первые шесть недель были насыщены смотрами и муштрой. Со временем, пока народ отсеивался и разбегался по домам или еще куда, мы дошли до уровня, когда способны были сделать пятьдесят миль за десять часов. Для хорошей лошади — на тот случай, если вы никогда не пользовались ногами, — это очень прилично. Отдыхали мы не останавливаясь, просто меняли аллюр: тихий ход, быстрый ход, трусцой. Порой мы, прошагав в один конец, разбивали лагерь, съедали полевой рацион, ночевали в спальных мешках, а на следующий день отправлялись обратно.

Однажды мы вышли в однодневный маршрут, никаких спальников, никакой еды. Когда мы не остановились на завтрак, я не удивился, я уже научился воровать из столовой сахар и черствый хлеб и прятать по карманам, но когда подошло время обеда, а мы все еще шли в сторону от лагеря, я заволновался. Но я уже знал, что лучше воздержаться от глупых вопросов.

Перед тем как стемнело, мы остановились, все три роты, уже достаточно поредевшие. Был устроен батальонный смотр, без музыки, затем расставили часовых, а нас распустили. Я немедленно пошел искать капрал-инструктора Бронски, потому что с ним было немного легче общаться, чем с остальными… а еще из-за чувства ответственности. По тем временам мне посчастливилось стать рекрут-капралом. Шевроны эти ничего не значили, привилегия была одна — тебя сержант тебя пилил за то, что бы ни натворило твое отделение или ты лично. А еще лычки могли исчезнуть с рукава так же быстро, как и появились. Зим для начала опробовал в роли рекрут-капралов всех, кто был старше, а я унаследовал шевроны пару дней назад, когда прежний командир отделения сложился пополам и отправился в госпиталь. Я сказал:

— Капрал Бронски, что там слышно? Когда есть будем?

Он ухмыльнулся мне.

— У меня есть пара галет. Хочешь, чтобы я с тобой поделился?

— А? Нет, сэр, спасибо.

У меня съестных припасов было куда больше.

— Так ужина не будет?

— Мне, сынок, никто не докладывал. Но вертолетов я что-то не вижу. На твоем месте я собрал бы отделение и все выяснил. Может, кто-нибудь из вас сумеет подбить кролика камнем.

— Так точно, сэр. Но… Мы разве на ночь остаемся? Мы же не взяли спальников.

Брови капрала взлетели вверх.

— Нет спальников? Ух ты! — Он что-то обдумал. — Хм-мм… видел, как во время бурана овцы сбиваются в одну кучу?

— Никак нет, сэр.

— Попробуй. Овцы не мерзнут, может, и вы не замерзнете. А если любишь одиночество, можно всю ночь ходить кругами. Никто тебя не побеспокоит, пока не выходишь за периметр. Да и не замерзнешь на ходу. Правда, завтра немного устанешь.

Он опять ухмыльнулся.

Я откозырял и вернулся к отделению. Мы поделили припасы, и у меня оказалось намного меньше еды, чем было вначале; некоторые из моих идиотов либо не прихватили с собой что поесть, либо уже все сожрали на марше. Но несколько галет и чернослив неплохо глушит аварийную сирену в желудке.

Фокус с овцами тоже сработал; его проделали все наши три отделения. Не буду рекомендовать этот способ для ночевки; ты оказываешься либо с краю, подмерзая с одного бока, и пытаешься забраться внутрь, либо внутри, где тепло, но все только тем и занимаются, что пихают тебя локтями и коленями и дышат в лицо нечищенной пастью. Так всю ночь и мигрируешь из одного состояния в другое, своего рода броуновское движение, не просыпаешься, но и не засыпаешь как следует. Ночь продолжается сотню лет.

На рассвете нас поднял знакомый вопль:

— Па-а-адъ-ем! Вых-ходистр-роиться!

Крик сопровождался инструкторскими стеками, с умом прилагаемых курсантам пониже спины… а потом мы начали зарядку. Я чувствовал себя как труп и никак не понимал, почему дотягиваюсь до носков ботинок. Было больно, но у меня все получалось. Когда через двадцать минут мы отправились в обратный путь, я чувствовал себя глубоким стариком. Сержант Зим, по обыкновению, был бодр и свеж, этот ублюдок каким-то образом ухитрился побриться.

Солнце согревало нам спины, Зим приказал запевать, сначала старье вроде «Le regiment de Sambre et Meuse»[3], «Ящики с патронами» и «Пирамиды Монтесумы», а затем уже нашу собственную «Польку полевую», которая кого угодно пустит рысью. Слуха у сержанта Зима никакого, зато голос зычный. Но Брекинридж уверенно вел мелодию, его даже Зимовы вопли не могли сбить. Мы преисполнились самоуверенности и распушили хвосты.

Спустя пятьдесят миль от нашей самоуверенности ничего не осталось. Ночь была длинной, день бесконечен, а на поверке Зим сожрал нас живьем за постные морды и за то, что за целых девять минут, которые прошли от нашего входа в лагерь до построения, мы не удосужились побриться. В тот же вечер уволилось несколько человек, я тоже подумывал, но не ушел, потому что все еще носил на рукаве дурацкие шевроны.

В два часа той же ночью нас подняли по тревоге.

Но со временем я оценил всю прелесть ночевки в куче из двух-трех дюжин вонючих и теплых тел, потому что через двадцать недель меня выбросили голышом в пустынном районе канадских гор и, чтобы вернуться домой, мне следовало одолеть сорок миль по горам. И я их прошел — проклиная армию на каждом дюйме пути.

Хотя на финише был не так уж и плох. Парочка кроликов оказалась менее бдительными, чем я, так что я даже не был голоден… и даже не слишком раздет; меня покрывал толстый слой кроличьего жира и грязи, а обут я был в мокасины — самим кроликам шкурки уже были без надобности. Изумительно, сколько при необходимости можно извлечь из удачного броска камнем. По-моему, наши пещерные предки были не такими уж дураками, какими мы их привыкли считать.

Другие с испытанием тоже справились — те, кто решил попробовать, а не уволиться. Погибло всего двое парней. Тогда мы все вернулись в горы и тринадцать дней их искали, а над нами кружили вертолеты и координировали наши действия. И рации нам дали великолепные, и все инструкторы помогали в боевых скафандрах, их посылали проверять все слухи. Потому что мобильная пехота не бросает своих, пока есть хоть какая-то надежда.

А потом мы их похоронили со всеми почестями под мелодию «Это наша земля» и посмертно присвоили им звание рядовых первого класса. Парни первыми из нашей учебки поднялись так высоко, потому что солдату не обязательно оставаться в живых (смерть — часть его работы)… суть в том, как именно ты погиб. Нужно так — нос выше, вперед шагом марш и не сдаваться.

Брекинридж был одним из этих двоих, второго, австралийца, я не знал. Они были не первыми, кто погиб на учениях; они не стали последними.

5

Его призванье — быть виновным, потому-то он и здесь!

Правый борт… пли!

Пули жалко на такого, бросьте его за борт!

Левый борт… пли!

Старая песня, которую пели во время пушечного салюта

Но это было уже после того, как мы покинули лагерь Карри, и много чего случилось до. Боевая подготовка, учебные тревоги, упражнения, маневры, когда пользовались всем, начиная от голых рук и заканчивая имитацией ядерного оружия. Я не знал раньше, сколько есть способов сражаться. Начали мы с рук и ног, и если кто думает, что это не оружие, тот не видел сержанта Зима и капитана Франкеля, нашего комбата, демонстрировавших нам la savate*[4]. Или как малыш Судзуми, который мог уложить любого одними руками и с неизменной улыбкой. Зим как-то назначил Судзуми инструктором по рукопашной и обязал нас выполнять все приказы, только отдавать честь и называть его «сэр» не надо было.

По мере того как редели наши ряды, Зим перестал беспокоить себя стройподготовкой, кроме построений, и все больше времени тратил на личные тренировки, дополняя капрал-инструкторов. Убить он мог чем угодно, но обожал ножи, свой он сделал и сбалансировал лично, пренебрегая стандартными, которые тоже были хороши. В качестве персонального учителя Зим становился помягче, даже его обычное отвращение к нам сменялось некоторой терпимостью. Он мог даже выдержать дурацкие вопросы.

Однажды во время двухминутного перерыва один из наших — парень по имени Тед Хендрик — спросил:

— Сержант, я понимаю, что метать нож, в общем, весело… но зачем нам этому учиться? Чего ради?

— Ну, — ответил Зим, — предположим, кроме ножа, у тебя ничего нет. Или и того нет. Что будешь делать? Помолишься и умрешь? Или бросишься на противника и заставишь умереть его? Сынок, это жизнь, а не шашки, где всегда можно сдаться, если слишком уж зарвался.

— Но, сэр, я это и хочу сказать. Предположим, вы вообще не вооружены. Или этим вашим прутиком, например. А противник весь увешан опасным оружием. С этим ничего не поделаешь, он заставит вас сапоги ему вылизывать.

Ответил Зим почти ласково.

— Ты все неправильно понимаешь, сынок. Нет такой штуки, как «опасное оружие».

— Э-э… сэр?

— Не существует опасного оружия, есть опасные люди. Мы пытаемся научить вас быть опасными — для противника. Даже без ножа. Смертоносными, пока у вас есть хотя бы одна рука или нога, пока вы еще живы. Если не понимаете, о чем я говорю, идите и прочитайте «Горация на мосту»[5] — книга имеется в библиотеке лагеря. Но сначала рассмотрим твой случай. Я — это ты, и все, что у меня есть, — это нож. Мишень позади меня, та, по которой ты промахнулся, номер три — это часовой, вооруженный всем, кроме ядерной бомбы. Тебе надо его снять… бесшумно, быстро и не дав ему возможности поднять тревогу.

Зим чуть повернулся — чпок! — и нож, которого у него даже в руках не было, дрожит в центре мишени.

— Ясно? Лучше иметь при себе два ножа, но сделать часового ты должен даже голыми руками.

— А-а…

— Тебя все еще что-то волнует? Говори. Я здесь для ответов на ваши вопросы.

— А, да, сэр… Вы сказали, что у часового нет ядерной бомбы. Но у него она есть, в этом весь смысл. Ну, нам же их дают, когда мы стоим на часах… значит, и часовой противника тоже должен ее иметь. Я говорил не про часового, я говорил вообще про ту сторону, на чьей он.

— Я понял.

— Вот… видите, сэр? Если мы можем использовать бомбы, и, как вы сами сказали, это не игра в шашки, это жизнь, это война, и никто не жульничает… Ну, смешно как-то ползать в камышах, бросать ножи, подставляться под пули… не дай бог, войну проиграть… когда есть настоящее оружие, им можно воспользоваться и победить. Так какой смысл толпе народа рисковать жизнью с устарелым оружием, когда любой профессор может сделать больше, всего лишь нажав кнопку?

Зим ответил не сразу, что на него не было похоже. Затем он негромко произнес:

— Тебе плохо в пехоте, Хендрик? Знаешь, ты всегда можешь уйти.

Хендрик что-то пробормотал; Зим рявкнул:

— Вслух!

— Я не спешу уволиться, сэр. Я хочу честно дослужить срок, сэр.

— Ясно. Что ж, твой вопрос не в компетенции сержанта… он даже не из тех, которые следует задавать. Предполагается, что ты знаешь ответ до того, как вступаешь в армию. Или должен знать. В твоей школе читали курс истории и философии морали?

— Что? Ну да… так точно, сэр.

— Тогда ответ ты уже слышал. Но я поделюсь с тобой своей собственной и неофициальной точкой зрения. Если хочешь чему-нибудь научить ребенка, ты станешь рубить ему голову?

— Что?.. никак нет, сэр!

— Разумеется, нет. Ты его отшлепаешь. Есть обстоятельства, когда столь же глупо бросать на город противника ядерную бомбу, как и гоняться за ребенком с топором. Война — не есть убийство и насилие, война — это контролируемое насилие с определенной целью. Цель войны — поддержать силой решение твоего правительства. Не убить врага только для того, чтобы его убить, а заставить его сделать то, что ты от него хочешь. Не убийство, но контролируемое и целенаправленное насилие. И не наше с тобой дело ставить цели. Не дело солдата решать, когда, где или как — или даже зачем — он сражается. Это дело — политиков и генералов. Политики решают, зачем и сколько, генералы говорят нам, когда, где и как. Мы поставляем насилие, другие — «постарше и поумнее», как говорят, — поставляют контроль. Так должно быть. И лучшего ответа у меня для тебя нет. Если он тебя не удовлетворяет, разрешаю тебе спросить то же самое у командира полка. Если и он тебя не убедит, отправляйся домой на гражданку! Потому что в этом случае солдатом тебе никогда не стать.

Зим вскочил на ноги.

— По-моему, вы тут заставляете меня разглагольствовать, чтобы отдыхать. Встать! Живо! По местам. К мишеням, Хендрик, ты первый. И на этот раз я хочу, чтобы ты бросил нож на юг от себя. На юг, понял? Не север. Мишень — на юге, я хочу, чтобы нож летел в южном направлении хотя бы примерно. Знаю, в цель ты не попадешь, но попробуй ее хотя бы напугать. И ухо себе не отхвати и не выпусти нож, не то в соседа попадешь. Просто затверди себе — на юг! Готовы?. мишень… пошел!

Хендрик опять промахнулся.

Мы тренировались со стеками, мы тренировались с проволокой (кучу гадостей можно натворить с помощью обычного куска проволоки), мы узнали, чего можно достичь с помощью современного оружия, и как этого достичь, и как обращаться с оружием. У нас было учебное ядерное вооружение и пехотные ракеты, газы всех сортов, яды, взрывчатка и зажигательные снаряды. Кое-что лучше не обсуждать. Но об «устаревшем» оружии мы тоже многое узнали. Например, о штыках на учебных винтовках, и на настоящих тоже. У нас были винтовки, почти идентичные тем, что стояли на вооружении у пехоты XX века. Очень похожи на охотничьи ружья, только стреляют пулями, либо целиком свинцовыми, либо в рубашке. Стреляли мы по неподвижным мишеням и таким, что выпрыгивают неожиданно. Считалось, что это подготовит нас к использованию любого оружия, которое окажется под рукой, а также научит нас быть готовыми ко всему. Что ж, им удалось. Я уверен.

Мы пользовались теми винтовками на учениях, они заменяли нам более серьезное и смертоносное вооружение. Мы вообще много пользовались заменами, приходилось. «Взрыв» бомбы или гранаты, использованных против техники или живой силы, был похож на облако черного дыма. Учебный газ заставлял только чихать и прослезиться, это означало, что ты мертв или парализован… гадость такая, что уже не забудешь о мерах безопасности в случае газовой атаки. Если не считать, что сержант потом жрал тебя перед строем с потрохами.

Спали мы по-прежнему мало, больше половины учений происходили ночью, с инфравизорами и радарами, аудиоснаряжением и прочим.

Винтовки заряжали холостыми, но на каждые пятьсот холостых патронов приходился один боевой. Опасно? B lа и нет. Просто жить — тоже опасно. Да и невзрывающаяся пуля не убивает, разве что в голову попадет или в сердце, да и то едва ли. Но этот один настоящий патрон на пятьсот холостых заставлял проявлять повышенный интерес к укрытиям, особенно когда стало известно, что некоторые винтовки оказываются в руках инструкторов. А эти уж были снайперами и действительно старались нас подстрелить. Уверяли, правда, что в голову преднамеренно никто не целит… но инциденты случались.

Дружеские заверения инструкторов не слишком вдохновляли. Эта пятисотая пуля превращала учения в масштабную русскую рулетку; скучать перестаешь в ту же секунду, как слышишь, как мимо ухо свистит пуля и лишь потом — щелчок выстрела.

Мы все равно расслабились, и начальство распустило слух, что, если мы не подтянемся, настоящая пуля станет одной на сотню… а если и это не сработает, то одна на пятьдесят. Не знаю, внесли эти коррективы или нет, зато знаю, что мы подтянулись, потому что парню из соседней роты чиркнуло по заду настоящей пулей. В результате — восхитительный шрам, куча придурковатых шуточек и возросший интерес к маскировке. Мы смеялись над тем парнишкой за то, что выстрел пришел в филейную часть… но все мы знали, что мишенью могла оказаться его голова. Или наши головы.

Инструктора, которым не нужно было стрелять, в укрытие не прятались. Они надевали белые рубашки и разгуливали, не пригибаясь, со своими глупыми стеками, очевидно пребывая в хладнокровной уверенности, что ни один рекрут не станет намеренно стрелять в инструктора. В отношении некоторых скажу: чрезмерная самоуверенность. Тем не менее, при шансе один на пятьсот попадание считается прицельным выстрелом, а это приравнивается к убийству. Фактор риска снижался еще и потому, что рекруты все равно не умели настолько хорошо стрелять. С винтовкой не так легко справиться, на ней даже «поисковика цели» нет. Я понимаю так, что давно, когда на войне сражались с такими винтовками, требовалось сделать несколько тысяч выстрелов, чтобы подстрелить одного человека. Кажется невероятным, но военная история утверждает, что это так. Очевидно, большая часть выстрелов производилась не для того, чтобы убить противника, а для того, чтобы он пригнул голову и не стрелял в ответ.

В любом случае, ни один инструктор не был ранен или убит на учениях. Как и мы — пулями. Смерть приносило иное оружие или случай. Знаете, кое-что может обратиться против тебя, если действовать не по правилам. Один из ребят ухитрился сломать себе шею, со слишком большим энтузиазмом прыгнув в укрытие, когда по нему выстрелили в первый раз. Пули его даже не задели.

Фокус с настоящими пулями был причиной моего понижения в звании. Сначала с меня сняли шевроны, и вовсе не за то, что я что-то сделал, но за то, что совершило мое подразделение, когда меня и рядом не было. Об этом я и заявил. Бронски велел мне заткнуться. Тогда я пошел к сержанту Зиму. Тот холодно сообщил мне, что я отвечаю за то, что делают мои люди… и вкатил мне шесть нарядов вне очереди за то, что обратился к нему без разрешения Бронски. А тут еще мне пришло письмо, которое меня здорово расстроило, мама наконец-то мне написала. Потом я вышиб плечо во время первого упражнения с доспехами (в скафандры вшиты всякие примочки, и инструктора могут вызвать по радио различные неисправности; я свалился и повредил плечо), и все закончилось переводом меня на «облегченную службу». Времени было много, чтобы подумать, и множество причин, чтобы пожалеть себя.

На этой «легкой службе» я оказался приписан к командиру батальона. Поначалу я старался, поскольку никогда раньше не был в штабе и хотел произвести хорошее впечатление. Я выяснил, что капитан Франкель не поборник усердия; от меня требовалось сидеть смирно, ничего не говорить и начальство не беспокоить. Времени на сочувствие себе появилось еще больше, потому что спать я не рисковал.

А потом вообще стало не до сна. Явился сержант Зим в сопровождении троих. Зим был, как обычно, подтянут и опрятен, но выражением лица в точности напоминал Смерть на коне бледном, а под правым глазом у него явно собирался набухнуть фонарь. Выглядело все это невероятно. В центре тройки стоял Тед Хендрик. Он был весь в грязи — рота находилась на учениях; в прериях не подметают, и большую часть времени возишься в грязи. Губа у Хендрика была рассажена, по подбородку текла кровь и капала на рубашку, головной убор отсутствовал. Глаза у парня были дикие.

Сопровождение было при оружии, у Хендрика винтовки не наблюдалось. Один из парней был из моего взвода, его звали Лейви. Он был возбужден и обрадован и украдкой подмигнул мне, когда никто не видел.

Капитан Франкель удивился.

— Что это значит, сержант?

Зим застыл в стойке «смирно» и отбарабанил как по писаному:

— Сэр, командир роты «Эйч» докладывает командиру батальона. Нарушение дисциплины. Статья девять-один-ноль-семь. Неповиновение командиру и нарушение установки во время учебного боя. Статья девять-один-два-ноль. Игнорирование приказа при тех же условиях.

Капитан Франкель был озадачен.

— И вы пришли ко мне с этим, сержант? Официально?

В жизни не видел, чтобы человек сумел выглядеть смущенным и невозмутимым одновременно. Зим смог.

— Сэр, если капитан позволит. Рядовой отказался от административного взыскания. Он настаивает на встрече с командиром батальона.

— Ясно. Законник доморощенный. И хотя я по-прежнему ничего не понимаю, сержант, фактически у рядового есть такая привилегия. Каков был приказ и установка?

— «Замри», сэр.

Я посмотрел на Хендрика и подумал: «Ой-ей, парень влип». На команду «замри» падаешь в грязь, быстро используешь любое укрытие и замираешь, не двигаешься с места, вообще не шевелишься, даже не моргаешь, пока не отменят приказ. Рассказывали, что людей ранило в положении «замри»… и они медленно умирали, без стона и движения.

Брови Франкеля полезли на лоб.

— Вторая часть?

— То же самое, сэр. После нарушения приказа отказался вернуться к исполнению обязанностей, как было приказано.

Капитан Франкель помрачнел.

— Имя?

Ответил Зим.

— Хендрик Т. К., сэр. РР-семь-девять-шесть-ноль-девять-два-четыре.

— Ну что ж… Хендрик, вы лишаетесь всех прав сроком на тридцать дней, вам запрещено покидать палатку, за исключением нарядов, приема пищи и санитарной необходимости. Каждый день три часа дополнительно — наряды начальника стражи, час перед отбоем, час перед подъемом и час во время и вместо обеда. Вы переводитесь на хлеб и воду, сколько сможете съесть. Десять часов дежурства каждое воскресенье. Во время наказания вам разрешено справлять религиозные службы согласно вероисповеданию.

Я подумал: «Ого, на полную катушку».

— Хендрик, — продолжал капитан Франкель, — единственная причина, что вы столь легко отделались, в том, что для более строгого взыскания я вынужден отдать вас под трибунал, а я не хочу пятнать репутацию вашего подразделения. Вольно.

Он уткнулся в бумаги, инцидент был исчерпан и почти забыт… Но тут Хендрик как завопит:

— Да вы даже не выслушали мою версию!

Капитан поднял голову.

— О. Прошу прощения. У вас есть версия?

— Вы чертовски правы, еще как имеется! Сержант Зим меня вынудил! Он гоняет меня, гоняет, гоняет, весь день, все время. Пока я здесь! Он…

— Работа у него такая, — холодно сказал капитан. — Вы отрицаете оба обвинения против вас?

— Нет, но… он ведь не сказал, что я лежал на муравейнике.

Франкель скривился от отвращения.

— О-о… То есть вы предпочтете, чтобы вас и, возможно, ваших товарищей убили из-за нескольких муравьев?

— Не нескольких, их там сотни. Они кусались.

— И что? Молодой человек, давайте напрямую. Да будь там гнездо гремучих змей, от вас все равно ждали бы и требовали замереть, — Франкель сделал паузу. — Это все, что вы можете сказать в свою защиту?

Хендрик открыл рот.

— Еще как! Он меня ударил! Занимался рукоприкладством! Их там целая шайка с этими глупыми палками, так и норовят вытянуть по заднице или ткнуть меж лопаток. И приговаривают, мол, соберись. Ладно, пусть! Но он ударил меня кулаком… сшиб меня на землю и заорал: «Замри, ты, глупый баран!» С этим как быть, а?

Капитан Франкель посмотрел на свои руки, опять поднял взгляд на Хендрика.

— Молодой человек, вы находитесь во власти распространенного среди штатских заблуждения. Вы считаете, что старшему офицеру запрещено «заниматься рукоприкладством», как вы выразились. При других обстоятельствах это верно. Скажем, если мы встретимся в театре или магазине, я не больше вашего имею право, пока вы обращаетесь ко мне с должным моему званию и чину уважением, ударить вас по лицу. Но во время выполнения служебных обязанностей правило полностью меняется…

Капитан развернулся в кресле и указал на книги большого формата.

— Вот законы, по которым мы живем. Можете изучить каждый абзац в этих книгах, каждый случай и статью, и вы не найдете ни слова о том, что старший офицер не может заняться «рукоприкладством» или иным способом ударить подчиненного во время несения службы. Хендрик, я могу сломать вам челюсть… и просто отвечу перед старшим по званию за этот случай. Но за вас лично я отвечать не буду. Я могу сделать даже больше. Есть обстоятельства, когда старшему офицеру, сержанту или капралу не просто не запрещено — от него требуется убить офицера ниже себя званием или рядового, без промедления и предупреждения. И его за это не накажут, а поощрят. Например, как пресекшего малодушие перед лицом противника.

Капитан постучал по столу.

— Теперь о стеках. У них два назначения. Во-первых, они отмечают лиц, облеченных властью. Во-вторых, мы ждем, чтобы эти лица применяли их к вам, чтобы поднять вас и держать в тонусе. Стек вреда не приносит, по крайней мере так, как им пользуются.

В лучшем случае, немного больно. Но они экономят тысячи слов. Скажем, вы не намерены просыпаться, когда объявлен подъем. Без сомнения, дежурный капрал мог бы, пресмыкаясь, сказать: «Ну, сладенький мой, очень нужно, да и не желаешь ли завтрак в постельку?» Это если бы мы могли приставить вам в няньки по капралу на каждую душу. Мы не можем, поэтому капрал просто подстегивает вас и бежит дальше, вы у него не один. Конечно, он мог бы просто дать вам пинка, на что у него имеется законное право. Пинок тоже эффективен. Но генерал, отвечающий за воспитание и дисциплину, думает, что гораздо достойнее, как для вас, так и для капрала, вытянуть соню вдоль спины стеком. Я придерживаюсь того же мнения. Не то чтобы ваше или мое мнение бралось в расчет, просто так положено.

Капитан Франкель вздохнул.

— Хендрик, я объясняю вам все это, потому что бессмысленно наказывать человека, если он не знает, почему наказан. Вы были плохим мальчиком. Я говорю «мальчиком», потому что вы совершенно очевидно еще не мужчина, хотя и пытаетесь им выглядеть. Удивительно, как вы дотянули до этого этапа тренировок. В свою защиту вам сказать нечего, даже облегчить наказание нечем, вы даже слабого понятия не имеете, в чем заключается солдатская служба. Так скажите мне сами, почему, по-вашему, с вами жестоко обращаются? Я хочу разобраться. Может, даже выяснится нечто такое, что будет говорить в вашу пользу, хотя, скажу честно, я не могу себе этого представить.

Я пару раз украдкой покосился на Хендрика, пока капитан отчитывал его. Каким-то образом эта негромкая, ласковая выволочка действовала сильнее, чем ор сержанта Зима. Лицо Хендрика сменило выражение от возмущенного через удивление в угрюмость.

— Говорите! — резко приказал капитан.

— Ну… ладно, нам приказали замереть, я бросился на землю и увидел, что лежу на муравейнике. Поэтому я поднялся на четвереньки, чтобы отползти в сторону, и тут меня ударили сзади, сбили на землю, и сержант заорал на меня… тут я вскочил и дал ему, а он…

— СТОП!

Капитан Франкель так и взвился над креслом. Он будто стал ростом футов в десять, хотя вряд ли был выше меня. Он яростно воззрился на Хендрика.

— Вы… ударили… вашего… непосредственного… командира?

— Ну да, я же сказал. Но он первый начал. Сзади, я даже не видел его. Я никому такого не спускаю. Я дал ему, и тогда он снова меня ударил, а потом…

— Молчать!

Хендрик запнулся. Потом добавил:

— Я хочу избавиться от этой вшивой формы.

— Это мы таки устроим, — ледяным тоном пообещал Франкель. — И очень быстро.

— Просто дайте мне лист бумаги. Я увольняюсь.

— Минуточку. Сержант Зим.

— Слушаю, сэр.

За долгое время Зим не сказал ни единого слова. Просто стоял там, вперив взгляд в стенку перед собой, и не двигался, только желваки по скулам ходили. Я пригляделся к нему и увидел, что у него и вправду синяк под глазом. Хендрик здорово его достал. Но сержант ничего не сказал об этом, а капитан Франкель не спрашивал; может быть, командир предположил, что Зим на дверь наткнулся и сам потом расскажет, если захочет.

— Были соответствующие статьи вывешены для общего доступа, как предписывается?

— Так точно, сэр. Вывешены для ознакомления, их читают каждое воскресенье утром.

— Я знаю. Просто спросил для протокола.

Перед церковной службой каждое воскресенье нас выстраивают и зачитывают статьи из Устава вооруженных сил. А потом вывешивают на доске объявлений вместе с приказами. Никто на них внимания не обращает, просто еще один вид муштры, лучше поспать, пусть стоя. Но одну вещь мы заметили и назвали ее «тридцать один способ расшибиться вдребезги». В конце концов, инструктора неусыпно следили за тем, чтобы все эти статьи и уложения мы почувствовали на собственном заду. «Расшибиться вдребезги» — это очередная затертая шутка, вроде «побудочной смазки» или «утренней молотьбы». Это тридцать один серьезный проступок. То и дело кто-нибудь хвастал или обвинял соседа в том, что нашел тридцать второй способ. Обычно речь шла о чем-то нелепом или неприличном.

Нападение на старшего по званию…

Как-то вдруг мне стало совсем не смешно. Ударил Зима? И за это парня повесят? Ну да, почти каждый в роте замахивался кулаком на сержанта Зима, некоторым даже удавалось ударить… когда он занимался с нами рукопашным боем. Он брался за нас после всех инструкторов, когда мы начинали задирать нос и считать, что все умеем. Тогда он брался наводить на нас лоск. Да я сам однажды видел, как Судзуми так врезал ему, что вчистую нокаутировал. Бронски вылил на сержанта ведро воды, Зим поднялся, ухмыльнулся, пожал японцу руку — и зашвырнул Судзуми аж за горизонт.

Капитан Франкель огляделся по сторонам, дал мне знак подойти.

— Вы. Свяжитесь со штабом полка.

Я так и сделал, путаясь в собственных пальцах, и отошел, когда на экране появилось лицо офицера.

— Адъютант, — буркнул офицер.

— Командир второго батальона обращается к командиру полка, — отчеканил Франкель. — Я требую и прошу прислать офицера для заседания трибунала.

— Когда он тебе нужен, Ян? — спросили с экрана.

— Как только, так сразу.

— Сейчас. Я уверен, Джейк в штабе. Статья и имя?

Капитан Франкель назвал Хендрика и процитировал номер статьи. Офицер на экране присвистнул и помрачнел.

— Мы живо, Ян. Не смогу дозвониться до Джейка, сам приеду, только Старика извещу.

Капитан Франкель повернулся к Зиму.

— Те, что с вами, — свидетели?

— Так точно, сэр.

— Командир полувзвода видел?

Зим на секунду замялся.

— Думаю, да, сэр.

— Сюда его. Есть там кто-нибудь в скафандре?

— Да, сэр.

Зим подошел к аппарату, а Франкель тем временем обратился к Хендрику:

— Каких свидетелей вы можете назвать в свою защиту?

— Да не нужны мне никакие свидетели, он знает, что сделал! Просто дайте мне лист бумаги — я убираюсь отсюда.

— Все в свое время.

И по мне, время наступило быстро. Меньше чем через пять минут прискакал капрал Джонс в офицерском скафандре, волоча в лапах капрала Махмуда. Он выгрузил Махмуда и попрыгал прочь, как раз к появлению лейтенанта Спиексмы.

— Добрый день, кэп. Обвиняемый и свидетели здесь?

— Все здесь. Бери стул, Джейк.

— Запись пошла?

— Уже.

— Отлично. Хендрик, шаг вперед.

Хендрик послушался, хотя был озадачен, да и нервы у него стали сдавать.

— Полевой трибунал созван по приказу майора Ф. К. Мэллоя, командира третьего учебного полка, лагерь Артура Карри, приказ номер четыре, согласно Уставу вооруженных сил, Земная Федерация. Офицер, представляющий обвинение: капитан Ян Франкель, мобильная пехота, занимающий должность командира второго батальона, третьего полка. Судья: лейтенант Жак Спиексма, мобильная пехота, занимающий должность командира первого батальона, третьего полка. Обвиняемый: Хендрик Теодор К., рядовой РР-семь-девять-шесть-ноль-девять-два-четыре, статья девять-ноль-восемь-ноль. Обвинение: нападение на старшего по званию в условиях, приравненных к боевым.

Я поразился, как все быстро происходило. Я вдруг оказался назначен «судебным чиновником» и должен был выводить свидетелей и извещать их. Я слабо представлял, как буду «выводить» сержанта Зима, если тому не захочется, но сержант только глянул на Махмуда и двух наших ребят, и все они оказались снаружи, так, что ничего не могли слышать. Зим отошел в сторону и стал просто ждать, Махмуд опустился на корточки и скрутил сигаретку, но его вызвали первым, так что курево было отложено на потом. Не прошло двадцати минут, а все три свидетеля были опрошены, все рассказали ту же историю, что и Хендрик. Зима не вызывали вообще.

— Хотите устроить перекрестный допрос свидетелей? — спросил у Хендрика лейтенант Спиексма. — Суд поможет вам, если пожелаете.

— Нет.

— Стоять «смирно» и говорить «сэр», когда обращаетесь к судье.

— Нет, сэр, — Хендрик подумал и добавил: — Мне нужен адвокат.

— Устав не разрешает иметь представителя на трибунале. Хотите дать показания в свою защиту? Вы не обязаны этого делать, тогда суд ограничится предоставленными уликами и не будет принимать во внимание ваш отказ. Но должен предупредить, что любые ваши показания могут быть использованы против вас, и что вы не можете подвергаться перекрестному допросу.

Хендрик пожал плечами.

— Мне нечего сказать. Что толку?

— Суд повторяет: хотите ли вы дать показания в свою защиту?

— Э… нет, сэр.

— Суд должен задать вам один процедурный вопрос. Были ли вы ознакомлены со статьей, по которой вас обвиняют, до того, как совершили предусмотренное в ней преступление? Можете отвечать «да», или «нет» или не отвечать вообще. Но вы несете ответственность за ложные показания по статье девять-один-шесть-семь.

Обвиняемый молчал.

— Хорошо. Суд зачитает вам вслух статью, по которой вас обвиняют, а потом вновь вернется к вопросу. «Статья девять-ноль-восемь-ноль: Каждый служащий вооруженных сил, который ударит или нападет или предпримет попытку ударить или напасть…»

— Да, я думаю, нам зачитывали. Нам каждое воскресенье читают подобную чушь. У них там целый список, чего нельзя делать.

— Была или не была эта статья зачитана вам?

— Н-ну… да, сэр. Была.

— Отлично. Отказавшись свидетельствовать в свою пользу, желаете ли вы, тем не менее, заявить о каких-либо смягчающих вашу вину обстоятельствах?

— Сэр?

— Хотите ли рассказать суду что-нибудь об инциденте? Какие-либо обстоятельства, которые, по вашему мнению, могли бы представить в ином свете уже данные показания? Есть ли что-нибудь, смягчающее ваше преступление? Например, вы были больны, находились под влиянием наркотиков или медикаментов. Вы не находитесь под присягой, вы можете сказать все, что вам поможет. Суд пытается выяснить следующее: не заставляет ли что-либо в этом деле считать, что с вами поступили несправедливо? Если так, то что именно?

— Да? Разумеется, несправедливо! Все тут несправедливо! Он первым меня ударил! Вы же слышали, все говорят, что он первый начал!

— Еще что-нибудь?

— Э? Нет, сэр. А что, недостаточно?

— Разбирательство окончено. Рядовой Теодор К. Хендрик, шаг вперед!

Лейтенант все это время стоял, теперь поднялся и капитан Франкель. Вдруг стало холодно.

— Рядовой Хендрик, вы признаны виновным в предъявленном вам обвинении.

У меня скрутило желудок. Неужели они все-таки… они собираются сделать из Теда Хендрика «Дэнни Дивера». Еще сегодня утром я завтракал рядом с ним.

Пока я боролся с тошнотой, лейтенант продолжил…

— Суд приговаривает вас к десяти ударам плетью и увольнению с резолюцией: «За нарушение Устава».

Хендрик сглотнул.

— Я хочу уволиться!

— Суд не дает вам разрешения на увольнение. Суд хочет добавить, что к вам применено столь мягкое наказание исключительно потому, что данный суд не уполномочен наказывать вас строже. Представитель обвинения настаивал на проведении трибунала этого уровня по неназванным причинам. Будь на его месте генерал, за то же преступление по представленным уликам вас приговорили бы к повешению за шею, пока не умрете. Вам очень повезло: офицер, властью которого вы преданы трибуналу, обошелся с вами весьма милосердно, — лейтенант Спиексма помолчал. — Приговор будет приведен в исполнение, как только офицер, созвавший трибунал, подаст рапорт о случившемся. Заседание окончено. Увести обвиняемого и взять его под стражу.

Последняя фраза была адресована мне, но мне не пришлось делать что-то особенное, разве что позвонил в караулку и вызвал наряд, а потом получил с них расписку за Хендрика.

Днем капитан Франкель отослал меня к врачу, а тот сказал, что я годен нести службу. Я вернулся в свое отделение как раз вовремя, чтобы переодеться, выйти со всеми вместе на поверку и получить от сержанта Зима взбучку за пятна на кителе. У него самого было пятно побольше моего — вокруг глаза, — но я не стал об этом упоминать.

Кто-то установил на плацу большой столб позади того места, где обычно стоял адъютант. Когда дошло время до зачитывания приказов, вместо обычных дневных распоряжений огласили приговор трибунала над Хендриком.

Потом его вывели под конвоем двух вооруженных часовых и со скованными впереди руками.

Я еще ни разу не видел порки. Дома, разумеется, случались публичные наказания, перед федеральным центром, но отец строго-настрого запретил мне подходить близко. Один раз я попытался нарушить его приказ… но порку отложили, а больше я не предпринимал попыток.

И одного раза было много.

Охрана подняла Хендрику руки, и зацепили наручники за крюк на столбе. Затем сорвали с Теда рубашку, она была как-то так устроена, что снялась сразу, а майки под ней не было. Адъютант отрывисто произнес:

— Привести приговор в исполнение.

Вперед с хлыстом в руке вышел капрал-инструктор из другого батальона. Начальник стражи начал считать.

Он считал очень медленно, пять секунд между ударами, а казалось — дольше. Тед даже не пикнул до третьего удара, потом всхлипнул.

Следующее, что я помню, — это то, что я смотрю на капрала Бронски. Он лупит меня по щекам и пристально вглядывается мне в лицо. Он прекратил меня бить и спросил:

— Пришел в норму? Ладно, становись в строй. Живо, сейчас скомандуют смотр.

После смотра мы побрели в расположение роты. Я не смог проглотить и куска, да и многие ребята — тоже.

Никто и слова не сказал о моем обмороке. Позднее я выяснил, что я был не одинок, сознание потеряли еще пара дюжин человек.

6

То, за что мы не платим, мы не ценим… и потому, как это ни странно, столь бесценный дар, как СВОБОДА, не ценится достаточно высоко.

Томас Пэйн

Ночью после того, как Хендрика с позором вышибли, я пал так низко, что дальше в лагере Артура Карри просто некуда. Я не сумел уснуть. Надо пройти через учебку, чтобы полностью оценить, насколько потрясен должен быть новобранец, чтобы ворочаться без сна на койке. Но на учениях днем я не был, так что устать мне было не с чего, да и плечо побаливало, хотя врач выставил меня из медчасти с резолюцией: «годен»; в голове крутились строчки из маминого письма, а стоило закрыть глаза, как я слышал щелканье хлыста и видел Теда, обвисшего возле позорного столба.

На шевроны мне было плевать. Вообще все вдруг потеряло значение, потому что я твердо решил уволиться. Если бы не время за полночь и отсутствие под рукой бумаги и ручки, я бы уже был гражданским.

Тед совершил крупную ошибку, и понадобилось ему от силы полсекунды. И вышло все действительно случайно. Пусть он ненавидел службу — кто ж ее любит? — он очень хотел выслужить свой срок и получить гражданские права; Тед собирался стать политиком, постоянно об этом говорил. «Нужно кое-что изменить — вот увидите!»

Что ж, теперь дорога в политику ему закрыта. На секунду расслабился — все, крышка!

Если с ним произошло такое, со мной тоже может. Что, если я тоже оступлюсь? Завтра или на следующей неделе? Даже не дадут уйти самому… дадут пинка под барабан и с исполосованной спиной.

Самое время признать, что я ошибался, а отец был прав, самое время найти лист бумаги и отправляться домой, чтобы сказать отцу, что я готов ехать в Гарвард, а затем заниматься бизнесом — если он все еще хочет доверить мне дела. Самое время пойти к сержанту Зиму… с самого утра взять и пойти к нему и сказать, что с меня хватит. Но это утром, потому что будить сержанта Зима не ради чего-то экстренного (что он посчитает экстренным), а по ерунде… поверьте мне, не стоит! Только не сержанта Зима.

Сержант Зим…

Он беспокоил меня не меньше, чем Тед. После того как трибунал был окончен и Теда увели, сержант задержался и сказал капитану Франкелю:

— Прошу разрешения обратиться к командиру батальона, сэр.

— Обращайтесь. Все равно я хотел перекинуться с вами парой фраз. Садитесь.

Зим зыркнул на меня незаплывшим глазом, капитан тоже на меня посмотрел, и мне не надо было говорить, чтобы я вышел. Я испарился. В приемной никого не было, только парочка штатских писарей. Я не осмелился уйти далеко, потому что мог понадобиться капитану. Я отыскал стул и сел.

Сквозь перегородку, к которой я приткнулся затылком, мне было все слышно. Батальонный штаб был все-таки постройкой, а не палаткой, раз в нем размещалось стационарное оборудование. Но и зданием в прямом смысле он тоже не был. Барак с тонкими, как бумага, перегородками. Сомневаюсь, чтобы штатские что-то слышали, поскольку сидели в наушниках, согнувшись над пишущими машинками. Кроме того, им было плевать. Я не хотел подслушивать. Э-э… может быть, все-таки хотел.

Зим сказал:

— Прошу перевода в боевую часть, сэр.

Франкель ответил:

— Не слышу тебя, Чарли. Опять ухо барахлит.

Зим:

— Я серьезно, сэр. Эта служба не для меня.

Франкель, раздраженно:

— Прекрати скулить, сержант. Подожди, по крайней мере, когда мы будем вне службы. Ну, что стряслось?

Зим выдавил:

— Капитан, мальчишка не заслужил плетей.

— Разумеется, не заслужил, — отозвался Франкель. — Ты знаешь, кто виноват. И я это знаю.

— Так точно, сэр. Знаю.

— Ну и?.. А еще ты лучше меня знаешь, что на этой стадии мальчишки — что дикие звери. Ты знаешь, когда безопасно поворачиваться к ним спиной, а когда нет. И ты знаешь установку и приказ по поводу статьи девять-ноль-восемь-ноль — никогда не давай им шанса нарушить статью. Конечно, кто-то из них попытается; если бы они не были агрессивными, то не годились бы для мобильной пехоты. В строю они послушны; вполне безопасно повернуться к ним спиной, когда они едят, спят или сидят на хвостах и слушают лекцию. Но выведи их на полевые учения, у них подскакивает адреналин, и они взрывоопасны, как гремучая ртуть. Тебе это известно, инструкторам это известно; тебя обучали — и научили! — быть начеку, гасить поползновения в зародыше. Так объясни мне, каким это образом новобранец-недоучка навесил тебе фингал под глаз? Он не должен был даже пальцем тебя тронуть; ты должен был выбить из него дурь вместе с духом, как только заметил, куда он нацелился. Форму теряешь?

— Не знаю, — пробормотал Зим. — Наверное…

— Если так, то к боевой части тебя и подпускать нельзя. Но это не так. Или не было так три дня назад, когда мы с тобой работали. Где ты дал маху?

Зим ответил не сразу.

— Наверное, пометил его как безопасного.

— Таких не бывает.

— Так точно, сэр. Но он так старался, так хотел выслужить срок… У него никаких способностей, но он просто из кожи вон лез. Наверное, у меня подсознательно получилось, — Зим помолчал и добавил: — Наверное, потому что он мне нравился.

Франкель фыркнул.

— Инструктору любовь не положена.

— Знаю, сэр. Так вышло. Они — прекрасные ребятишки, все отбросы мы уже сплавили. У Хендрика только один недостаток, не считая неуклюжести. Он думает, что ему известны ответы на все вопросы. Это ничего, я сам таким был в его годы. Шушеру мы отправили по домам, а те, кто остался, — энергичны, всегда готовы и всегда начеку, словно элитные щенки колли. Из них многие станут солдатами.

— Так вот в чем дело. Он тебе понравился… поэтому ты вовремя его не оборвал, он пошел под трибунал, получил хлыста и был уволен за нарушение Устава.

— Видит небо, я бы хотел, чтобы это меня выпороли, сэр, — честно заявил Зим.

— В очереди подождешь, я все-таки старше тебя по званию. Как, по-твоему, я чувствую себя последний час? Чего, по-твоему, я боялся больше всего с той минуты, как ты ввалился сюда с фонарем под глазом? Я же все сделал, чтобы обойтись административным наказанием, так ведь нет, этому дурашке приспичило трепать языком! Никогда бы не подумал, что он настолько туп, чтобы так вот взять и все выложить: я, мол, полез с кулаками на сержанта… Ты должен был дать ему пинка, чтобы летел отсюда и до дома, еще неделю назад… а не нянчиться с ним, пока он не влез в неприятности. Но он таки ляпнул при мне, при свидетелях и вынудил меня дать делу ход. Никакой возможности пропустить мимо ушей, избежать трибунала… пришлось разгрести кучу, принять лекарство и получить еще одного гражданского, который до конца дней своих будет зол на нас. Его нужно было выпороть, и ни ты, ни я не могли подставить свои спины вместо него, даже если виноваты мы с тобой. Потому что полк должен видеть, что происходит, когда нарушают статью девять-ноль-восемь-ноль. Вина наша, а шишки — ему.

— Вина только моя, капитан. Поэтому я и прошу перевести меня. Э-э… сэр, так будет лучше для части. По-моему.

— По-твоему, да? Что лучше для батальона, решаю я, а не ты, сержант. Чарли, как ты думаешь, кто в свое время устроил так, что тебя перевели сюда? И почему? Что было двенадцать лет назад? Ты был капралом, помнишь? Где ты был?

— Сами знаете, капитан, здесь, посреди этих богом забытых прерий, и хотел бы я никогда сюда не возвращаться!

— Не ты один. Но так уж случилось, что самое важное и деликатное задание в армии — превращать не поротых юных щенят в солдат. Кто был худшим не поротым щенком в твоем подразделении?

Зим опять замялся.

— Я бы не сказал, что это были вы, капитан…

— Не сказал бы? Ты хотя бы для приличия задумался, что ли, прежде чем назвать мое имя. Я ненавидел тебя до тошноты, «капрал» Зим.

Ответил сержант удивленно и даже обиженно:

— Правда, капитан? А мне вы даже нравились…

— И что? Ладно, ненависть инструкторам тоже не положена. Ненавидеть их нельзя, любить их нельзя, мы обязаны их учить. Значит, я тебе нравился, да? М-да, ты выражал свою любовь довольно странными способами. И до сих пор нравлюсь? Можешь не отвечать, мне все равно… нет, не так, я не хочу знать, изменились твои чувства или нет. Это не важно. Тогда я тебя презирал, спал и видел, как бы тебе насолить. Но ты всегда был наготове, так и не дал мне шанса нарушить девять-ноль-восемь-ноль. И я в армии только благодаря тебе. Теперь займемся твоим прошением. Когда-то ты все время отдавал мне один и тот же приказ. Его я ненавидел пуще всего остального, что ты делал или говорил. Помнишь его? А теперь моя очередь отдать его тебе. «Солдат, заткни пасть и воюй!»

— Слушаюсь, сэр.

— Не уходи пока. От этого проклятого случая не одни убытки. Любая учебная часть нуждается в суровом уроке относительно девять-ноль-восемь-ноль, мы оба это знаем. Думать они еще не умеют, читать не хотят и редко слушают, зато видеть не разучились. И несчастье юного Хендрика может спасти многих его товарищей от повешенья за шею, пока они не сдохнут, не сдохнут, не сдохнут! Но мне жаль, что наглядный урок пришлось провести в моем батальоне, и второго мне не надо. Соберешь инструкторов и предупредишь их. Примерно двадцать четыре часа наши ребятишки еще будут в шоке. Затем замкнутся, напряжение возрастет. В четверг или пятницу кто-нибудь из ребят, готовых на вылет, начнет думать, что Хендрика наказали не строже, чем пьяного водителя. Им придет в голову, что десять плетей стоят того, чтобы двинуть кулаком инструктора, которого они не любят больше всего. Сержант, этот удар до цели дойти не должен! Понял меня?

— Так точно, сэр.

— Я хочу, чтобы инструктора были в восемь раз осторожнее прежнего. Я хочу, чтобы они сохраняли дистанцию, хочу, чтобы отрастили глаза на затылке. Хочу, чтобы были бдительны, как мышь на кошачьей вечеринке. Бронски… с ним поговори особо, у Бронски есть тенденция… относиться по-братски.

— Бронски я подтяну, сэр.

— Ну смотри. Потому что когда следующий пацан замахнется на инструктора, его порыв пресечь надо немедленно. Отключить его, а не заткнуть, как сегодня. Парень должен лежать хладным трупом и даже пальцем инструктора не коснуться, или я лично вышвырну такого инструктора за некомпетентность. Вбей им мои слова в головы. Инструктора должны втолковать нашим детишкам, что нарушать девять-ноль-восемь-ноль не просто дороже, а что ее нарушить невозможно. Что даже попытка закончится отключкой, вывихнутой челюстью да ведром воды на голову, и больше ничем.

— Так точно, сэр. Будет сделано.

— Да, лучше пусть это будет сделано. Я не только выставлю промахнувшегося инструктора, я лично провожу его в прерию и навешаю по мозгам… потому что не хочу, чтобы еще одного из моих мальчишек привязывали к позорному столбу за ошибку его учителя. Вольно.

— Есть, сэр. Всего хорошего, капитан.

— Что уж тут хорошего. Чарли…

— Да, сэр.

— Если ты не слишком занят сегодня вечером, прихвати накладки и мягкие тапки и заходи в офицерский клуб. Повальсируем. Скажем, часов в восемь.

— Слушаюсь, сэр.

— Это не приказ, Чарли, просто приглашение. Если ты действительно потерял форму, может, мне повезет навешать тебе плюх.

— Э, капитан не хочет заключить небольшое пари?

— Просиживая штаны за столом и продавливая кресло? Да ни за что! Разве что закатаем тебе одну ногу в цемент. Серьезно, Чарли, день был вшивый, а перед тем, как станет лучше, будет только хуже. Если мы с тобой пропотеем и обменяемся парой шишек, то, наверное, сможем сегодня уснуть спокойно вопреки всем маменькиным сынкам в мире.

— Я приду, капитан. Не перегружайте желудок за ужином, мне ведь тоже надо снять напряжение.

— Я на ужин вообще не пойду. Буду сидеть здесь и потеть над рапортом. Наш комполка великодушно возжелал видеть его сразу после своего ужина. А я по вине некоего типа, не будем называть его имени, уже опоздал часа на два. Так что и на вальс я слегка припоздаю. Проваливай отсюда, Чарли, не мешай мне. Еще увидимся.

Сержант Зим появился в приемной так внезапно, что я едва успел наклониться и спрятаться за конторкой, где я и сидел, пока он не прошагал мимо. Капитан Франкель уже кричал:

— Ординарец! Ординарец! ОРДИНАРЕЦ!!! Почему я должен повторять трижды? Имя? Наряд вне очереди по полной программе. Найдите командиров рот «Е», «Ф» и «Джи», передайте им мой привет и пожелание видеть их перед вечерней поверкой. Затем бегом в мою палатку, доставьте сюда чистую униформу, фуражку, личное оружие, планки. Я сказал: планки. А не медали! Оставите все здесь. Затем отправляйтесь к врачу, чесаться этой рукой вы можете, я сам видел, значит, плечо у вас не болит. До сигнала тридцать минут. Бегом!!!

Я успел все… отловив двух ротных в инструкторской душевой (ординарец имеет право входить по делам службы куда угодно), а третьего в его кабинете. Приказы только с виду кажутся невыполнимыми, потому что они почти невыполнимы. Я раскладывал капитанский китель, когда прозвучал сигнал к вечернему медосмотру. Не поднимая головы, Франкель прорычал:

— Отложить наряд. Вон отсюда.

И я попал домой как раз вовремя, чтобы увидеть последние часы Теда Хендрика в мобильной пехоте и схлопотать еще один наряд вне очереди за «две неопрятности во внешнем виде».

Так что ночью во время бессонницы мне было о чем подумать. Я знал, что работа сержанта Зима не из легких, но мне никогда не приходило в голову, что он может быть иным, а не уверенным и самодовольным. Он выглядел таким довольным собой и всем, что делал, в мире с собой и окружающим его миром.

Мысль о том, что этот неуязвимый робот может чувствовать, что потерпел неудачу, может так глубоко ощущать свой личный позор, что готов сбежать из части, затеряться среди чужих людей и утверждать, что «так будет лучше для подразделения», потрясла меня куда сильнее, чем порка Теда.

А еще капитан с ним согласился… в том смысле, что сержант допустил серьезный промах, да еще носом ткнул, отчитал как следует. Ну и дела! Сержантов не жрут с потрохами, это они всех жрут. Закон природы.

Но следовало признать, что взбучка, которую получил и проглотил сержант Зим, была такой унизительной и испепеляющий, что все, что до этого я слышал от сержанта (или случайно подслушивал), показалось мне объяснением в любви. А ведь капитан даже голоса не повысил.

Инцидент был настолько абсурден, что я никогда о нем никому не рассказывал.

И сам капитан Франкель… офицеров мы вообще не часто видели. Они показывались на вечерней поверке, являясь прогулочным шагом в самый последний момент, и не делали ничего, что могло бы выжать хоть одну каплю пота. Раз в неделю они проводили осмотр, выдавая замечания частного характера в адрес сержантов, содержание обычно выражало их печаль по поводу кого угодно, только не их самих. А еще каждую неделю они решали, чья рота завоевала честь нести караул у знамени полка. Помимо этого они вдруг являлись с внезапными инспекциями, отутюженные, чистенькие, пахли одеколоном и держались отчужденно, а потом вновь исчезали.

Ну, и один или двое сопровождали нас на марш-бросках, а два раза капитан Франкель продемонстрировал, что такое lasavate. Но в целом офицеры не работали — не работали по-настоящему, — и жизнь их была сладка, потому что сержанты были под ними, а не над.

Но выходило, что капитан Франкель работал так, что ему и поесть было некогда, был чем-то занят, да так, что жаловался на недостаток физических упражнений и собирался потратить на них свободное время.

А что касается тревог, так случай с Хендриком его волновал больше, чем сержанта Зима. А ведь он даже в лицо Хендрика не знал, был вынужден спрашивать, как его зовут.

У меня появилось неприятное ощущение, что я нисколько не разбираюсь в природе мира, в котором живу, и что каждая часть его сильно отличается от того, чем выглядит. Вроде как узнать, что твоя родная мать — вовсе не та женщина, которую ты знал всю свою жизнь, а незнакомка в резиновой маске.

Но в одном я уверен: я не желал выяснять, на что в действительности похожа мобильная пехота. Если она неприветлива даже для своих и. о. господа Бога — сержантов и офицеров, что же говорить о Джонни! Как можно не наделать ошибок в службе, которую не понимаешь? Я не хочу быть повешенным за шею, пока не умру, не умру, не умру! Я даже не хочу на собственной шкуре узнать, что такое порка, даже если доктор будет следить, чтобы мне не причинили настоящего вреда. В нашей семье никого никогда не пороли, разве что в школе шлепали, вот и все. Но это не одно и то же. Ни по отцовской линии, ни по материнской в нашей семье преступников не было, даже обвиняемых. Мы были почтенной семьей, вот только гражданских прав не имели, но отец всегда считал, что в гражданских правах нет ничего почетного, одно лишь бессмысленное тщеславие. Но если меня выпорют, его, наверное, удар хватит.

И еще. Хендрик не совершил ничего такого, о чем я сам не помышлял бы раз так тысячу. Почему же не я? Думаю, дело в нерешительности. Я знал наверняка, что инструктора сделают из меня котлету, так что я прикусывал губу и даже не пытался. Кишка у тебя тонка, Джонни. Вот у Теда Хендрика — другое дело. Человеку, у кого кишка тонка, в армии не место.

Кроме того, капитан Франкель говорил, что Тед не виноват. И если я не загремлю по девять-ноль-восемь-ноль, то провинюсь в чем-нибудь другом, и вины моей в том не будет, но я все равно окажусь у позорного столба.

Да, Джонни, время убираться отсюда, пока не все потеряно.

Мамино письмо только подтверждало мое решение. Я ожесточился на родителей, когда они от меня отвернулись, но когда они отмякли, я тоже не устоял. По крайней мере, когда мама отмякла. Она написала:

«… но боюсь, что должна сказать тебе, что отец все еще не разрешает упоминать твое имя. Но, милый мой, так выражается его горе, ведь он не может плакать. Ты должен понять, мое дорогое дитя, что он любит тебя больше жизни, больше, чем он любит меня, и что ты его глубоко ранил. Он твердит, что ты взрослый мужчина, способный принимать собственные решения, и что он гордится тобой. Но это говорит его гордость, горькая уязвленная гордость человека, которому разбил сердце тот, кого он любил больше всех. Ты должен понять, Хуанито, что он не говорит о тебе и не пишет тебе, потому что не может… не сейчас, подожди, когда его печаль чуть уляжется. А когда это время настанет, я пойму и поговорю с ним о тебе. И мы все снова будем вместе.

Что я сама? Как может мать сердиться на своего малыша? Ты можешь огорчить меня, но не уменьшишь моей любви. Где бы ты ни был, что бы ни делал, ты всегда остаешься моим малышом, который бежит ко мне за утешением, разбив коленку. Теперь мои объятия не так велики, как раньше, а может, это ты вырос, хотя в это я никогда не поверю, но я все равно буду ждать тебя, когда тебе понадобится утешение. Малышам всегда требуются объятия матерей, верно, милый? Надеюсь, что так. Надеюсь, ты напишешь мне и скажешь, что это так.

Но должна добавить, поскольку ты так давно не писал, что лучше всего, если я не дам знать, писать мне на адрес твоей тети Элеаноры. А она сразу же передаст мне твою весточку, а в другие руки письмо твое не попадет, и никто не расстроится. Понимаешь меня?

Тысячу раз целую моего маленького,

Твоя мама».

Да все я понял, и если отец плакать не мог, то я могу. Я заплакал.

А только-только заснул… как сразу же проснулся по тревоге. Мы всем полком рванули на полигон, где провели учения без боеприпасов, но при полной выкладке, включая микрорации, и шли разомкнутой цепью, когда прилетел приказ замереть.

И замерли мы примерно на час. Я имею в виду: никто не шелохнулся, сдерживали даже дыхание. Мышь на цыпочках и то наделала бы больше шуму. Что-то подобралось ко мне сзади и протопало сверху, койот, по-моему. Я даже не вздрогнул. Мы все жутко замерзли, мне было наплевать; я знал, что выполняю приказ в последний раз.

На следующее утро я не услышал побудки; впервые за много недель меня пришлось вытряхивать из спального мешка. Я едва выдержал построение. Все равно не было смысла увольняться до завтрака, раз для этого сначала нужно повидать сержанта Зима. Но он на завтрак не явился. Я попросил у Бронски разрешения обратиться к старшему по званию. Капрал сказал: «Конечно, валяй» и не стал спрашивать, зачем мне это.

Нельзя обратиться к тому, кого здесь нет. После завтрака мы отправились в марш-бросок, а я все еще не отыскал сержанта. Бросок был однодневный, завтрак нам доставили на вертолете — неожиданная роскошь, ведь невыдача перед маршем пайка обычно означает голодовку, если ничего не припрятал… а у меня ничего с собой не было; о другом думал.

С пайками явился и сержант Зим и привез почту — а это уже роскошью не было. Не могу не зачесть это в плюсы мобильной пехоты. Тебя могут лишить еды, воды и сна, чего угодно и без предупреждения, но никогда не задержат твою почту минутой дольше, чем требуют обстоятельства. Письма — твои, и тебе их доставят с первым же транспортом, и можешь читать их в любую же свободную секунду, даже на маневрах. Мне это тоже было не важно, кроме пары писем от Карла, я здесь только рассылаемую по почте рекламу получал, да вот еще письмо от мамы.

Я даже не стал подходить, когда вокруг Зима столпились ребята; решил, что поговорю с сержантом наедине, вот и прятался от него до тех пор, пока мы не вернемся в расположение части. Так что я очень удивился, когда Зим выкрикнул мое имя и протянул конверт. Я мигом прискакал и взял письмо.

И удивился еще раз — его написал мистер Дюбуа, мой преподаватель истории и философии морали в старшей школе. Скорее я ждал, что мне подкинет весточку Санта Клаус.

Пока я читал его письмо, все время думал, что это какая-то ошибка. Пришлось проверить конверт, и ответный адрес убедил меня, что именно мистер Дюбуа написал его и что обращался он именно ко мне.

«Мой дорогой мальчик, следовало написать раньше, чтобы сказать, как я обрадован и горд, что ты не только добровольцем пошел на службу, но и выбрал армию. Но я не удивлен, от тебя я именно такого и ждал, правда, не думал, что ты выберешь мобильную пехоту. Такие плоды наша работа приносит не часто.

Приходится перебрать много камней и песка, чтобы отыскать самородок, но находка вознаграждает нас.

Сейчас тебе должна быть ясна причина, по которой я не писал. Многие молодые люди отсеиваются во время обучения и вовсе не обязательно совершают при этом серьезный проступок. Я ждал и не прерывал контакта с моими осведомителями, пока ты не одолеешь перевал (о, как нам всем знаком этот перевал!). Я хотел быть уверен, что ты закончишь обучение и продолжишь службу, если тебе не помешает болезнь или несчастный случай.

Сейчас начинается самый трудный участок пути, не физически (физические трудности больше тебе не помеха), но духовно. Глубокие изменения, переоценка ценностей необходимы для превращения потенциального гражданина в настоящего. Или, вернее сказать: самое тяжелое ты уже прошел, и дальнейшие препятствия ты преодолеешь, что бы ни встало у тебя на пути. И перевал твой уже почти пройден, и, зная тебя, парень, я понимаю, что выждал достаточно долго, в противном случае ты был бы уже дома.

Когда доберешься до вершины, почувствуешь нечто новое. Наверное, даже слов для этого чувства не отыщешь (знаю, потому что я не сумел его найти). Так позволь твоему старшему товарищу подсказать тебе эти слова. Они просты: высшее предназначение, которое может позволить себе человек, — это заслонить своим бренным телом любимый дом от войны. Конечно, это не я придумал, сам понимаешь. Основные истины со временем не меняются, и как только мудрец в прозрении произнесет одну из них, вовсе не требуется формулировать их заново, даже если меняется мир. Это непреложная истина на все времена, для всех людей и всех наций.

Если сможешь уделить старику немного своего драгоценного времени, напиши мне пару строк. А если повезет встретить кого-нибудь из моих прежних товарищей, передай им мой горячий привет.

Удачи, пехтура! Я горжусь тобой.

Жан В. Дюбуа,

подполковник мобильной пехоты в отставке».

Подпись изумила меня больше письма. Наш высокомерный дед — подполковник? Да у нас комполка — всего-то майор. Мистер Дюбуа никогда не пользовался своим званием в школе. Когда нам приходило в голову думать об этом, мы предполагали, что он был капралом или чем-то вроде того, которого списали после ампутации руки и посадили на легкую работу — читать выпускникам курс, по которому не было даже экзаменов. Конечно, мы знали, что он ветеран, потому что курс по истории и философии морали мог читать только гражданин. Но мобильная пехота? С виду не тянет. Чопорный, язвительный, этакий учитель танцев, не то что мы, гориллы.

Но ведь он сам подписал письмо.

Весь долгий путь обратно в лагерь я думал об удивительном письме. Ничего подобного в школе мистер Дюбуа не говорил. Нет, письмо не противоречило ничему из его лекций, оно отличалось по тону. С чего бы это почти что полковнику называть рядового «товарищем»?

Когда он был просто «мистер Дюбуа», а я одним из его учеников, он едва замечал меня, разве обиделся на меня за то, что у меня слишком много в кармане и слишком мало в голове. (Ну да, мой старик мог купить всю школу и подарить мне на Рождество, это что — преступление? И вообще не его дело.)

В тот раз он завелся по поводу «стоимости», сравнив марксистскую теорию с ортодоксальной теорией «полезности». Мистер Дюбуа говорил:

— Определение «стоимости», данное Марксом, смехотворно. Вся работа, вложенная в комок глины, не превратит его в яблочный пирог. Комок глины останется глиной, стоимостью — ноль. Вывод: бесталанная работа может понизить стоимость. Плохой повар превратит свежее тесто и ароматные яблоки в несъедобную массу, стоимостью — ноль. Напротив, искусный повар из тех же исходных материалов соорудит изделие, ценнее, чем обычный пирог из яблок. А усилий затратит столько же, сколько обычный повар на заурядное лакомство. Эти кухонные иллюстрации сводят теорию стоимости Маркса на нет, а ведь из этой ложной посылки возникает такое грандиознейшее мошенничество, как коммунизм. И они же подтверждают истинность проверенной временем теории общественной пользы.

Дюбуа взмахнул культей.

— Тем не менее — проснитесь, молодой человек, и вернитесь к занятиям! — патлатый старый мистик, написавший «Das Kapital», напыщенный, невротичный, искажающий факты, надутый индюк Карл Маркс видел сияние важной истины. Если бы он обладал зачатками аналитического ума, то сумел бы сформулировать первое адекватное определение стоимости… и спас бы эту планету от многих печалей и бед.

Он помолчал.

— А может, и нет, — добавил мистер Дюбуа. — Ты!

Я вздрогнул и выпрямился.

— Не можешь слушать, но, может, сумеешь сказать классу, стоимость относительна или абсолютна?

Я слушал, просто не видел причин, почему нельзя слушать с закрытыми глазами и расслабленной спиной. Но вопрос застал меня врасплох; к сегодняшнему уроку я ничего не прочел.

— Абсолютна, — брякнул я наугад.

— Не верно, — холодно сообщил мистер Дюбуа. — Без живых существ стоимость не имеет значения. Вещь ценна только для определенной личности, она личностна и отлична от оценки других. Рыночная стоимость — фикция, грубое сведение к среднему уровню разных личностных ценностей, чтобы сделать возможной торговлю.

Я тогда поинтересовался про себя, что бы сказал отец, если бы при нем рыночную ценность обозвали фикцией. Вероятно, фыркнул от отвращения.

— И для человеческого существа эта самая личностная ценность имеет два аспекта. Во-первых, насколько полезна для человека некая вещь, что он с ее помощью может совершить. Во-вторых, что он должен сделать, чтобы получить эту вещь, сколько она ему будет стоить. Есть старая песня о том, что «все лучшее — бесплатно». Не верно! Абсолютная ложь! Трагическое заблуждение, которое привело к упадку демократические режимы двадцатого века. Этот благородный эксперимент провалился, потому что люди верили, что они могут просто проголосовать за желаемое и получить его, без страданий, без пота, без слез. Бесплатно не бывает ничего. Даже дыхание, дающее нам жизнь, должно быть оплачено болью и усилием при первом вздохе.

Мистер Дюбуа по-прежнему смотрел на меня.

— Если бы вам, мальчики и девочки, пришлось попотеть, чтобы заполучить ваши игрушки, так, как новорожденный борется за жизнь, вы были бы гораздо счастливее… и намного богаче. Некоторых из вас мне просто жаль, настолько бедно их богатство. Ты! Я вручаю тебе приз за стометровку. Ты стал счастливее?

— Н-ну… наверное.

— Не увиливай, пожалуйста. Вот твой приз, я зачитаю, что там написано. «Гран-при за спринт, дистанция сто метров», — он, и правда, подошел к моему столу и пришпилил на грудь значок. — Вот! Ты счастлив? Ты ценишь приз или нет?

Я обиделся. Сначала грязные намеки о богатеньких детишках — типичная зависть малоимущего! — а теперь этот фарс. Я сорвал значок и швырнул преподавателю.

Мистер Дюбуа удивился.

— Он не сделал тебя счастливым?

— Вам отлично известно, что я занял четвертое место!

— Точно! Приз за первое место для тебя ничего не стоит… потому что ты его не заслужил. Но тебя радует скромное четвертое место; его ты заслужил. Надеюсь, что некоторые сомнамбулы, собравшиеся сегодня здесь, поняли мою маленькую моралите. Тешу себя мнением, что поэт, написавший ту песню, хотел сказать: все лучшее в жизни должно быть оплачено не деньгами. И это правда, хотя выбрал он лживую формулировку. Лучшее в жизни — за пределами денег, оно окупается агонией, потом и преданностью. Цена самого дорогого в жизни — сама жизнь. И это высшая стоимость.

Я размышлял над словами мистера Дюбуа — подполковника Дюбуа! — и его письме, пока мы тащились обратно в лагерь. Потом я перестал думать, потому что рядом с нами пристроился оркестр, и мы некоторое время орали песни. Сначала французские — «Марсельезу», разумеется, и еще «Madelon», «Сынов труда и риска», а потом «Legion Entrangere» и «Мадемуазель из Армантьера»[6].

Хорошо, когда играет оркестр. Он подхватывает тебя, заставляет держать шаг, пока ты волочишься хвостом по прерии. Сначала у нас не было никакой музыки, кроме записей, да и те играли только на смотрах. Но сильные мира нашего вызнали, кто из нас на чем может играть, а кто ни на чем не может; предоставили нам инструменты, так был организован полковой оркестр, наш собственный, даже дирижер и тамбурмажор были из рекрутов.

Поблажкой тут и не пахло. О нет! Это значило, что в свободное время ребятам позволили репетировать по вечерам и в воскресенье, да еще то, что шли они в голове колонны, а не стояли в строю. Собственно, тут почти все происходило сходным образом. Капеллан тоже был из наших. Он был старше многих и принадлежал к какой-то секте, о которой я никогда не слышал. Но в проповеди вкладывал столько пыла, не важно, были ли они ортодоксальными или нет (меня не спрашивайте), и определенно понимал проблемы рекрутов. Да и петь было забавно. Кроме того, в воскресенье утром, между уборкой и обедом, ходить тут больше некуда.

Оркестр страдал от массы недостатков, но каким-то образом ребята не бросали упражнений. В лагере имелись четыре волынки и несколько шотландских костюмов, присланных Лохиелем из клана Камерон[7], чей сын погиб здесь во время тренировок. Один из ребят, как выяснилось, знал, что делать с волынкой, он научился в шотландских бойскаутах. Вскоре мы пустили в дело все четыре инструмента, может, не слишком ладно, зато громко. Когда их слышишь впервые, волынки кажутся странными, а новичок, разучивающий партию, заставляет скрипеть зубами. Впечатление такое, будто он зажал под мышкой кошку и изо всех сил кусает ее за хвост.

Но потом привыкаешь. Когда наши волынщики впервые продемонстрировали свои коленки перед всем оркестром и выдули «Мертвых Аламейна», мои волосы встали таким дыбом, что даже головной убор подняли. От таких песен слезы наворачиваются на глаза.

Конечно, оркестр на марш-бросок не берут. Тубам и басовым барабанам приходилось оставаться в лагере, потому что музыкантам нужно тащить еще полную выкладку, как и всем остальным, так что они берут с собой что-нибудь не слишком крупное. Но в мобильной пехоте отыскались инструменты, о существовании которых я даже не подозревал. Например, маленькая такая коробочка, не больше губной гармошки, электронная, а звук у нее, как у трубы. Приходит команда оркестру (а ты топаешь куда-то к горизонту), каждый музыкант, не останавливаясь, достает инструмент, товарищи расступаются, пропуская парня, он бежит в голову колонны, пристраивается за ротным знаменем и начинает дудеть.

Помогает.

Оркестр отстал, музыку почти не было слышно, мы перестали петь, потому что для этого нужно дыхание, а его почти не оставалось.

Я вдруг понял, как мне хорошо.

Попытался придумать причину для хорошего настроения. Может, потому, что до лагеря часа два ходу, а там я смогу уволиться?

Нет. Когда я решил уволиться, мне действительно в некоторой степени стало спокойно, улеглись мои внутренние распри, и я смог заснуть. Нет, что-то другое, я никак не мог понять.

А потом все стало ясно. Я одолел перевал!

Я прошел его. Одолел, и теперь мне было легко. Прерия была плоская, как блин, но ощущение у меня было такое, будто я взобрался на гору и уже готов повернуть назад. А потом, по-моему, когда мы пели, я прошел перевал и теперь спускался вниз. Снаряжение стало легче, тревоги разлетелись.

Когда мы попали в расположение части, я не пошел говорить с сержантом Зимом; мне было не нужно. Это он заговорил со мной, махнув рукой: подойди, мол.

— Да, сэр?

— Вопрос личный… можешь не отвечать, если не хочешь.

Сержант замолчал, а я спросил себя: не заподозрило ли начальство, что я подслушивал, как его дрючили. Я затрепетал заранее.

— Тебе письмо сегодня пришло. Я заметил… случайно, чисто случайно, не мое дело. Но… имя и обратный адрес. Кое-где это обычное имя, встречается часто, но… вопрос личный, нет нужды отвечать… случайно, у человека, который написал это письмо, не ампутирована левая кисть?

Я почувствовал, как у меня отвисает челюсть.

— А вы откуда знаете?.. сэр…

— Я был рядом, когда он ее потерял. Это же, правда, подполковник Дюбуа? Правда?

— Так точно, сэр. Он преподавал мне историю и философию морали в старших классах.

Кажется, я впервые ухитрился произвести впечатление на сержанта Зима. Брови у него приподнялись примерно на одну восьмую дюйма, даже глаза чуть-чуть расширились.

— Ah so! Тебе просто невероятно повезло, — он помолчал и добавил: — Будешь отвечать ему… если не против, припиши, что кадровый сержант Зим шлет поклон.

— Есть, сэр. И… знаете, кажется, он и вам передавал привет, сэр.

— Что-о?!!

— Э-э… я не уверен, — я вытащил письмо и прочитал: — «А если повезет встретить кого-нибудь из моих прежних товарищей, передай им мой горячий привет». Это ведь вам, сэр?

Зим тяжко задумался, глядя сквозь меня на что-то неведомое.

— А? Да, мне… среди прочих. Спасибо тебе, — и сменил тон. — Девять минут до построения! А ты еще не был в душе и не переодет! Бего-ом!!!

7

Каждый глупый новобранец думает о смерти,

И «медвежья болезнь» ему кишки вертит.

Все кругом его пинают и ругают матом.

Но однажды встанет он солдатом,

Отряхнет как шелуху болтовню пустую,

Делом он наполнит день свой — службу строевую.

Редъярд Киплинг

Больше об учебке рассказывать нечего. Большей частью — просто работа, но я приноровился; о чем тут говорить?

Но хочу упомянуть скафандры, отчасти потому, что меня они восхищают, а еще потому, что из-за них я влип в неприятности. Никаких жалоб — я заслужил.

Пехотинец живет с боевым скафандром, как парни из К-9 живут со своими псами. Доспехи — половина причины, по которой мы называем себя мобильной, а не просто пехотой. Вторая половина — звездные корабли, которые нас сбрасывают, и капсулы, в которых мы высаживаемся. Наши боевые доспехи дают нам зрение позорче, слух чутче, спины посильнее (чтобы нести оружие и боезапас), ноги покрепче, мозги побыстрее (мозги в военном смысле; человек в доспехах может быть глуп, как любой другой, только лучше — не надо), огневую мощь повнушительнее. Плюс большую выдержку и меньшую уязвимость.

Боевой скафандр — не космический, хотя может и служить таковым. И не доспехи, хотя рыцари Круглого стола были защищены куда хуже нас. Это не танк, но один пехотинец может заменить собой танковую дивизию или справиться с ней, если найдется глупец, который выставит танки против мобильной пехоты. Скафандр — не корабль, хотя умеет летать, немножко. С одной стороны, ни космические, ни атмосферные средства передвижения не справятся с пехотинцем в доспехе, разве что устроят ковровое бомбометание. Все равно, что спалить дом, чтобы убить блоху. С другой стороны, мы умеем вытворять такое, чего ни один корабль, воздушный, подводный или космический, не умеет.

Существует дюжина прочих способов массового уничтожения на расстоянии. Корабли, ракеты того или другого класса, катастрофы столь масштабные, столь неразборчивые, что война заканчивается, когда народ или планета перестают существовать. Но мы занимаемся другим. Мы делаем войну личностной, как удар в нос. Мы действуем избирательно, создавая давление в строго определенной точке и на строго определенное время. Нам никогда не приказывали спуститься и убить — или захватить — всех рыжеволосых левшей в заданном округе, но, если прикажут, мы сможем. И сделаем.

Мы — парни, которые отправляются куда нужно в нужное время, занимают определенный район, закрепляются, выковыривают противника из укрытий и заставляют его сдаться или умереть. Мы — проклятая пехтура, грязные сапоги, гусиные лапы, пончики, пешки, которые идут туда, где сидит враг, и лично с ним разбираются. Мы меняем оружие, но не суть профессии. По крайней мере, за пять тысяч лет с тех пор, как пехтура Саргона Великого[8] заставила шумеров кричать: «Дяденька, больше не буду!», ничего не изменилось.

Может, когда-нибудь научатся обходиться без нас. Может быть, какой-нибудь чокнутый гений с миопией, высоким лбом и кибернетическим мозгом изобретет оружие, которое сможет забраться в нору, вытащить противника, заставить его сдаться или умереть… не положив при этом кучу собственного народа, которого держат в заложниках. Не мне знать. Я не гений, я — мобильная пехота. К тому времени, когда построят машину, которая сможет нас заменить, мои товарищи справятся с работой… ну, и я чуть-чуть помогу.

А может, когда-нибудь все вдруг станут милыми и порядочными, и мы, как поется в той песенке, «позабудем ратный труд». Может быть. Может, однажды леопард смоет пятна со шкуры и начнет работать коровой. Не мне знать. Я не преподаю космополитику, я — мобильная пехота. Когда правительство говорит мне идти, я иду. А в промежутках отдыхаю.

Но машина нам на замену еще не построена, хотя кое-что нам в помощь уже изобрели. Боевой скафандр, например.

Нет нужды описывать, как он выглядит, изображений полно. Надень его, будешь похож на стальную гориллу, вооруженную оружием таких же горилльих размеров. Может, поэтому сержанты практически каждое свое обращение к нам начинают со слов: «Вы, гориллы…»? Хотя сержанты в легионах Цезаря, похоже, пользовались тем же самым эпитетом.

Но скафандр мощнее гориллы. Если пехотинец в доспехе сожмет гориллу в объятиях, обезьяна умрет; ее раздавит, а скафандр и солдат не пострадают.

«Мускулы» — псевдомускулатура — не новость, весь фокус в контроле над ними. Его изобрел настоящий гений, тебе не нужно контролировать скафандр, его нужно просто носить, как одежду, как собственную кожу. Любой корабль нужно учиться пилотировать; на это требуется много времени, новые набор реакций, искусный образ мышления. Даже езда на велосипеде требует определенных умений, весьма отличающихся от ходьбы. То же самое с кораблями… мамочка! Да я столько не проживу! Звездолеты — для акробатов с мозгами математиков.

А доспех просто носишь.

При полной загрузке в нем две тысячи фунтов, но, едва натянув его, ты готов ходить, бегать, прыгать, ложиться, брать яйцо, не разбив его (требует практики, как и все остальное), плясать джигу (если умеешь танцевать ее без скафандра) — и прыгнуть через дом и приземлиться мягче перышка.

Секрет в отрицательной обратной связи и усилителях.

Только не просите набросать схему скафандра; не смогу. Но насколько я понимаю, даже лучшие скрипачи не сумеют сделать приличную скрипку. Я могу проводить техобслуживание скафандра в полевых условиях, даже полевой ремонт, знаю наизусть триста сорок семь пунктов выведения из консервации для готовности к носке, а чего еще требовать от тупого пехотинца? Если мой доспех действительно «заболеет», я вызову доктора — доктора наук (электромеханическая инженерия) в чине лейтенанта флота, то есть капитана по нашим меркам. На каждом десантном транспорте есть такой. И даже при штабе каждой учебки, куда они идут крайне неохотно, ведь такая судьба для флотского — хуже смерти.

А если вам действительно приспичило взглянуть на чертежи и стереоснимки и описание физиологии боевого доспеха, сами найдете их в любой публичной библиотеке. Те, что не засекречены. Для того чтобы получить секретную часть, вы должны быть похожи на шпиона противника. И выглядеть убедительно, потому что шпионы — ребята изобретательные. Вероятнее всего, тот, к которому вы обратитесь, продаст вам сведения, которые вы бесплатно могли бы отыскать в библиотеке.

Вот как скафандр работает (за вычетом диаграмм). Внутри он полон датчиков, реагирующих на давление, их там сотни. Давишь тыльной стороной ладони, скафандр чувствует и повторяет, усиливая, движение, пока не снимет с рецепторов нагрузку.

Смущает, согласен, но отрицательная обратная связь имеет обыкновение смущать — поначалу, несмотря на то, что наше тело постоянно занимается этим с тех пор, как мы беспомощно толкаемся в пеленках. Дети только учатся, поэтому они такие неуклюжие. Подростки и взрослые уже не думают, как выполнить движение, если только не страдают болезнью Паркинсона.

Скафандр повторяет все твои движения, только более мощно.

Контролируемая сила… сила, которую ты контролируешь, даже не думая об этом. Ты прыгаешь, прыгает и громоздкий доспех, но выше, чем ты. Вот прыгать действительно трудно, для этого скафандр оборудован ракетным двигателем в дополнение к «мускулам» ног. И вниз летишь с той же скоростью, что и вверх… но тут скафандр подмечает приближение препятствия при помощи датчиков расстояния и сближения (что-то вроде простенького радара) и гасит падение теми же двигателями.

Вот в этом красота боевого доспеха: тебе не нужно думать. Не приходится управлять им, летать на нем, его просто носишь, а он получает приказы от твоего тела и делает то же, что и они. А голова у тебя освобождается для оружия и происходящего вокруг… что весьма важно для пехотинца, мечтающего умереть в своей постели. Если он при посадке станет следить за снижением, кто-нибудь, вооруженный гораздо легче и проще, скажем, каменным топором, разобьет ему голову, пока он читает показания приборов.

«Глаза» и «уши» также не отвлекают внимания. В полевом скафандре три канала связи. Тот, что используют для передачи секретной информации, очень сложный, там, как минимум, две частоты, и они меняются под контролем цезиевых часов, синхронизированных до микро-микросекунды с часами на другой стороне, — но все это не твоя головная боль. Нужен тебе канал А для связи с командиром отделения — кусаешь загубник один раз, нужен канал Б — кусаешь два раза, и так далее. Микрофон закреплен у горла, на ушах — наушники, ты только говори. Кроме того, по обеим сторонам шлема внешние микрофоны позволяют слышать, что творится вокруг, как будто на голове у тебя и вовсе нет шлема. А еще можно приглушить назойливых соседей и не пропустить команды от командира взвода.

В шлеме датчиков давления нет, поэтому голову — челюсти, подбородок, шею — используешь для управления, скажем, радарами, а руки свободны для боя. Подбородок управляет визуальными обзорными дисплеями, челюсть отвечает за звук. Приборы расположены над головой и за ней, но за ними наблюдаешь в зеркало, укрепленное перед лбом. Из-за этого шлема ты похож на гориллу-гидроцефала, но, если повезет, противник не проживет столько, чтобы успеть обидеть тебя этим сравнением. А радары и дисплеи — вещь необходимая.

Если тряхнуть головой, точно лошадь, на лоб поднимется инфравизор, тряхнешь еще раз — опустится на глаза. Выпустишь из рук ракетомет — скафандр сам уберет его на место, пока он снова не понадобится. Обсуждать подачу воды, воздуха, работу гироскопов и так далее — суть одна и та же: сделать все, чтобы оставить твои руки свободными для работы.

Разумеется, требуется некоторая подготовка, чтобы овладеть всеми премудростями боевого скафандра. Тренируешься, пока не доводишь движения до автоматики, вроде чистки зубов. Но для того чтобы просто надеть доспех и двигаться в нем, особо ничего не требуется. Прыгать учишься, потому что прыжок получается более высоким, более быстрым, более дальним и в воздухе остаешься гораздо дольше. Учишься ориентироваться, дополнительные секунды в воздухе тоже можно использовать, а секунды в бою бесценнее бриллиантов. Прыгая, можно отыскать цель и навестись на нее, выстрелить, переговорить с соседом, перезарядить оружие, решить, прыгать ли еще раз без приземления, заставив двигатели сработать еще раз.

Но в общем и целом боевой доспех практики не требует. Он делает все, что и ты, только лучше. Все, кроме одного — в нем нельзя почесаться. Если я отыщу скафандр, который позволит мне поскрести меж лопаток, я женюсь на нем.

Существует три типа боевых скафандров мобильной пехоты: полевой, командный и разведывательный. У разведки доспехи пошустрее и позорче, но легче. Командирские быстро бегают и выше прыгают, связь в них раза в три лучше прочих, оборудования на них больше, инерционная система опять же. А полевые — это для тех парней, что с сонным видом торчат в строю.

* * *

Как я уже говорил, я влюбился в боевые скафандры, несмотря на то, что первое знакомство стоило мне вышибленного плеча. Каждый день, когда мое отделение отправлялось на занятие с доспехами, был для меня праздником. В день, когда я дал промашку, я носил условные сержантские нашивки, потому что изображал командира условного подразделения, и был вооружен условным ядерным оружием, которым должен был воспользоваться в условной темноте против условного противника. Вот в этом и загвоздка; все условное, а от тебя требуют, чтобы ты действовал, как в реальности.

Мы отступали — то есть «продвигались в направлении тыла», — и кто-то из инструкторов вырубил энергию в скафандре одного из наших ребят, превратив его в беспомощного раненного. По установке мобильной пехоты я послал к нему на выручку и заважничал, потому что отдал приказ раньше, чем мой второй номер догадался сделать то же самое. А затем вернулся к выполнению боевой задачи, которая заключалась в запуске ракет с условными ядерными боеголовками, чтобы обескуражить нашего условного противника.

Наш фланг никуда не спешил; предполагалось, что я выстрелю так, чтобы никто из своих не пострадал от взрыва, но достаточно близко, чтобы обеспокоить противника. И все это, разумеется, бегом. И передвижение, и наши действия были оговорены заранее (мы же все были еще зеленые), варьироваться могли только потери.

Установка требовала от меня, чтобы я по радару определил точное месторасположение наших солдат, которых могло зацепить взрывом. Но надо было пошевеливаться, а я еще не слишком ловко читал показания. Я смухлевал всего лишь чуточку — поднял инфравизор и глянул невооруженным глазом при свете дня. Места было предостаточно, только одного из ребят дернуло торчать по соседству в половине мили от меня, а у меня в арсенале всего-то и была учебная ракета, не способная ни на что, кроме дыма. Я прикинул расстояние до цели, вынул ракетомет из-за спины и нажал на гашетку.

Затем прыгнул дальше, довольный собой — не потерял ни секунды.

А потом, еще в воздухе, у скафандра отключили энергию. Повреждений никаких, все отключается с задержкой, и приземлиться можно благополучно. Вот я и приземлился, и там застрял, сидя на корточках, поддерживаемый только гироскопами, но двигаться дальше не способный. Как двинешься, если вокруг тебя тонны металла, а энергии нет?

Я принялся ругать себя, я как-то не предполагал, что в потери переведут меня, когда предполагается, что я главный. Черт, дерьмо, вот ведь гадство какое, и прочие комментарии.

Следовало знать, что сержант Зим глаз не спустит с командира отделения.

Вскоре он прискакал лично и провел со мной приватную беседу, в которой предположил, что, возможно, я сгожусь для мытья полов, раз слишком глуп, неуклюж и беспечен для грязных тарелок. Он обсудил со мной мое прошлое и вероятное будущее, выдал еще кое-какие соображения, которых я не хотел бы услышать. Закончил он речь невыразительно и скучно:

— Тебе бы понравилось, если бы полковник Дюбуа увидел твои художества?

Затем он ушел. Я ждал на корточках почти два часа, пока не просигналили окончание учений. Скафандр и еще недавно легкие, как перышко, настоящие сапоги-скороходы, сейчас сжимали меня, точно «железная дева». В конце концов, за мной вернулся сержант, восстановил энергию доспеха, и мы вместе поскакали на предельной скорости в штаб.

Капитан Франкель был менее многословен, но мне хватило.

Потом он сделал паузу и добавил тем скучным голосом, который офицеры приберегают для зачитывания статей устава и уложений:

— Можете требовать разбирательства вашего дела трибуналом, если хотите. Что скажете?

Я сглотнул и ответил:

— Никак нет, сэр! Не хочу!

До этой секунды я плохо представлял, в какую историю влип.

Капитан Франкель, похоже, перевел дух.

— Тогда посмотрим, что скажет командир полка. Сержант, проводите арестованного.

Мы в скоростном порядке отправились инстанцией выше, там я впервые лицезрел комполка и к тому времени пребывал в убеждении, что трибунала мне не избежать. Но я очень хорошо запомнил, как Тед Хендрик сам себе устроил неприятности; я ничего не сказал.

В общей сложности майор Мэллой сказал мне четыре слова. Выслушав рапорт сержанта Зима, он произнес первые два:

— Это так?

— Так точно, сэр, — ответил я, на чем мое участие в разговоре завершилось.

— Есть смысл его спасать? — обратился майор Мэллой к капитану Франкелю.

— Думаю, да, сэр, — сказал капитан.

— Тогда ограничимся административным наказанием, — майор повернулся ко мне. — Пять плетей.

Что ж, ждать меня не заставили. Через пятнадцать минут врач осмотрел меня, начальник охраны обеспечил меня специальной рубашкой, которую можно было снять, не снимая наручников, — она застегивалась на молнию на спине. Как раз прозвучал сигнал к построению. Все происходило будто бы не со мной… потом я понял, что так бывает, когда перепуган до смерти. Как в ночном кошмаре…

Зим вошел в палатку, едва отзвучал сигнал. Он только глянул на начальника охраны — капрала Джонса, — и тот исчез. Зим подошел ко мне, сунул что-то в руку.

— Прикуси, — негромко посоветовал он. — Помогает. Я знаю.

Это был резиновый загубник, которым мы пользовались во время тренировок по рукопашному бою, чтобы зубы не повредить. Зим ушел. Я сунул загубник в рот. Затем меня заковали в наручники и вывели наружу.

Зачитали приказ: «… за преступную халатность в учебном бою, которая в боевых условиях повлекла бы за собой гибель товарища». Потом с меня сорвали рубашку и привязали к столбу.

Вот что странно: наблюдать за поркой гораздо труднее, чем быть выпоротым самому. Я не утверждаю, что это пикник. Так больно мне еще никогда не было, а ожидание между ударами было хуже самих ударов. Но загубник действительно помог, и единственный мой вскрик никто не услышал.

А вот вторая странность: после никто даже словом не напомнил, даже другие рекруты. Зим и другие инструктора обращались со мной по-прежнему. С того момента, как доктор смазал мне спину мазью и велел возвращаться на службу, все закончилось. Я даже сумел немного поесть и сделал вид, что участвую в общей болтовне за столом.

И еще кое-что об административных наказаниях: в личных делах они не остаются. Записи о них уничтожаются по окончанию тренировок, и ты начинаешь с чистого листа. Остается единственная отметка.

Ты сам никогда не забудешь.

8

Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится.

Притчи Соломона 12:6

Были у нас еще и порки, но всего несколько. И только Хендрика в нашем полку выпороли по приговору трибунала, остальных, как и меня, наказали в административном порядке. И каждый раз приходилось за разрешением обращаться на самый верх, к командиру, что, мягко говоря, у офицеров энтузиазма не вызывало. И даже тогда майор Мэллой предпочитал вышвыривать провинившегося за «недостойное поведение», чем ставить его к позорному столбу. В каком-то смысле порку можно было рассматривать как своего рода комплимент; она означала, что старшие по званию думают, что со временем ты станешь солдатом и гражданином.

Я единственный получил по максимуму; остальные обошлись тремя ударами. Никто не был ближе меня к штатской одежде, но я проскочил. И это было чем-то вроде поощрения. Не пожелал бы я никому такого поощрения.

Но был у нас случай много хуже, чем с Тедом Хендриком, — из настоящих. Однажды на месте позорного столба установили виселицу.

Однако все по порядку. К армии этот случай отношения не имел. Преступление было совершено за пределами лагеря Карри, а офицер, который направил этого парня в мобильную пехоту, должен был висеть вместо него.

Парень дезертировал через два дня после прибытия в учебку. Нелепо, конечно, но в его случае все было нелепо. Почему он просто не уволился? Естественно, дезертирство значится в списке «тридцати одного способа расшибиться», но армия не карает его смертью, если только не присутствуют особые обстоятельства, скажем «перед лицом врага» или еще что-нибудь, превращающее дезертирство из слишком оригинального способа уволиться в преступление, которое не может остаться безнаказанным.

Армия и пальцем не шевелит, чтобы отыскать дезертира и вернуть его. И в этом есть смысл. Мы все — добровольцы, мы в мобильной пехоте, потому что хотим здесь быть, мы гордимся, что мы — пехотинцы, а пехота гордится нами. Если кто-то так не думает, от мозолистых пяток до волосатых ушей, я не хочу, чтобы он прикрывал мой фланг, когда начнутся неприятности. Если меня пришибут, я хочу, чтобы рядом были ребята, которые меня вытащат, потому что они — мобильная пехота, и я — мобильная пехота, и моя шкура значит для них ровно столько же, сколько собственная. Мне не нужны псевдовояки, поджимающие хвост и ныряющие в кусты, едва потянет порохом. Уж лучше никого за спиной, чем этот так называемый солдат, лелеющий свою исключительность, так называемый синдром призывника. Так что если они побежали, пусть бегут; ловить их — пустая трата времени и денег.

Правда, чаще всего они возвращаются сами, хотя порой этот процесс затягивается, и в таком случае армия устало позволяет им получить пятьдесят плетей и отпускает на все четыре стороны.

Полагаю, нервная работенка — быть беглецом, когда никто, ни гражданские, ни военные, ни даже полиция, тебя не ищет. Злодей бежит, пока нет погони. Велико искушение вернуться, получить свои шишки и дышать свободно.

Но этот парень сам не вернулся. Он отсутствовал четыре месяца, и я всерьез сомневаюсь, что рота вспомнила бы его, ведь он пробыл с ними всего пару дней. Он был именем без лица, неким Диллингером Н. Л., которого выкликали на поверке и каждый раз получали в ответ: «Находится в самовольной отлучке!».

Но потом он убил маленькую девочку.

Местный суд судил его и вынес приговор, но, установив личность, выяснил, что обвиняемый находится на военной службе. Пришлось сообщить в департамент, и наш генерал вмешался в дело. Парня вернули к нам, потому что воинский кодекс в этом случае стоит выше гражданского.

Зачем генерал помешал им? Почему не позволил местному шерифу выполнить свою работу?

В порядке «преподания нам урока»?

Вовсе нет. Думаю, что у генерала и в мыслях не было, что кто-то из его ребят нуждается в подобном уроке, чтобы понять, что нельзя убивать маленьких детей. И сейчас я твердо убежден, что он уберег бы нас от этого зрелища, если б мог.

И мы выучили урок, хотя тогда никто об этом нас не предупредил, и вообще ничего не говорил, пока он не стал нашей второй сущностью.

Мобильная пехота всегда заботится о своих — не важно, каким образом.

Диллингер принадлежал нам, он числился в списках. Даже если он был не нужен нам, даже если ему не следовало среди нас находиться, даже если мы были бы счастливы отречься от него, он принадлежал нашему полку. Мы не могли вышвырнуть его и позволить неизвестному шерифу сделать дело. Если необходимо, мужчина — настоящий мужчина — сам пристрелит свою собаку и не станет искать, кто бы это сделал за него.

Архив полка утверждал, что Диллингер наш, так что забота о нем была нашим долгом.

Тем вечером мы шли по плацу тихим шагом, шестьдесят в минуту (трудно держать шаг, когда привык делать сто сорок), а оркестр играл «Панихиду по неоплаканным». Затем вывели Диллингера, одетого по полной форме, как и все мы, а оркестр заиграл «Дэнни Дивера», пока с провинившегося срывали знаки различия, даже пуговицы и головной убор, оставив его в мундире, который больше не был униформой. Барабаны раскатили непрерывную дробь, а потом все было кончено.

Мы прошли поверку и разбежались по палаткам. По-моему, в обморок никто не падал, никого даже не стошнило, хотя ужин съели не все, и я никогда не слышал такой тишины в столовой. Это было жуткое зрелище (так я впервые увидел смерть собственными глазами, как и многие из нас), но не было шока, как с Тедом Хендриком. Нельзя было представить себя на месте Диллингера и сказать: «Это могло случиться со мной». Не считая дезертирства, Диллингер совершил по меньшей мере четыре серьезных преступления. Если бы его жертва осталась жива, он все равно станцевал бы Дэнни Дивера за оставшиеся три — похищение ребенка, требование выкупа, неподчинение властям.

Сочувствия к нему я тогда не испытывал, не испытываю и сейчас. Старая истина «Понять все — простить все» — сущая ерунда. Чем больше понимаешь кое-какие вещи, тем усерднее их проклинаешь. Я сберег сочувствие для Барбары Анны Энтуэйт, которую я никогда не видел, и для ее родителей, которые никогда не увидят своей маленькой дочери.

Когда в тот вечер оркестр отложил инструменты, мы объявили тридцатидневный траур по Барбаре — в знак нашего позора. На флаги повязали черные ленты, музыка на парадах не играла, никто не пел на марш-бросках. Только раз я услышал, как кто-то пожаловался, но ему тут же по-дружески предложили в порядке компенсации полный набор синяков и шишек. Нашей вины в происшествии не было, но наш долг — охранять маленьких девочек, а не убивать их. Наш полк был опозорен, требовалось смыть пятно. Мы были обесчещены и таковыми себя чувствовали.

Той ночью я задумался: как сделать, чтоб такого не случалось? Конечно, в наши дни такое бывает очень редко, но и одного раза много. Я так и не нашел ответа, который удовлетворил бы меня. Этот Диллингер… он был такой же, как все, ни поведение, ни личное дело не внушало опасений, иначе он бы не оказался в учебном лагере. Наверное, он из тех патологических личностей, о которых иногда пишут. Их никак не отличишь от нормальных.

Ладно, если нет способа удержать, есть способ не дать повторить. Им мы и воспользовались.

Если Диллингер соображал, что творит (а кажется невероятным), значит, должен был понимать, что ему за это будет. Жаль только, что мучился он гораздо меньше, чем маленькая Барбара. Собственно, он вовсе не мучился.

Но предположим, что он был сумасшедшим и не знал, что совершает что-то не то. И это больше похоже на правду. Что тогда?

Что ж, бешеных собак пристреливают, не прав да ли?

Но безумие — это болезнь…

Здесь я видел только два выхода. Если он неизлечим, ему лучше умереть ради себя самого и безопасности окружающих. Или его можно вылечить. И в таком случае (так мне представлялось) его вылечили бы настолько, что он стал бы приемлем для общества… он понял бы, что совершил, пока был болен, и что ему оставалось бы, кроме самоубийства? Как бы он смог ужиться с самим собой?

А если бы он сбежал до выздоровления и снова кого-нибудь убил? И еще раз? Как тогда объясняться с родителями, лишившимися детей?

Я придумал единственный ответ.

Мне вдруг вспомнилась дискуссия на уроке истории и философии морали. Мистер Дюбуа рассказывал о беспорядках, предшествовавших распаду Североамериканской республики в конце двадцатого века. Из его слов выходило, что прежде, чем все пошло вразнос, были времена, когда преступления, вроде совершенного Диллингером, считались столь же общепринятыми, как и собачьи бои. Ужас царил не только в Северной Америке — Россия и Британские острова его тоже знали, как и прочие страны. Но своего апогея он достиг именно в Северной Америке, а потом все развалилось.

— Законопослушные люди, — вещал Дюбуа, — не осмеливались по ночам выйти в общественный парк. Подобная прогулка граничила с риском подвергнуться нападению стаи детишек, вооруженных цепями, ножами, самодельными пушками, дубинками. С риском быть, как минимум, избитым, наверняка ограбленным, возможно опасно раненным, а то и убитыми. И так продолжалось годами, вплоть до войны между Русско-англо-американским союзом и Китайской гегемонией. Убийства, наркомания, кражи, налеты и вандализм были обычным явлением. И не только в городских парках, такие вещи случались на улицах посреди бела дня, на территориях школ, даже внутри школьных зданий. Но парки снискали печальную известность самых небезопасных мест в городе, поэтому честные люди по ночам держались от них подальше.

Я постарался представить грабеж или вандализм в нашей школе. И просто не сумел. И с парком у меня тоже ничего не получилось. Парк предназначен для веселья, а не для нанесения увечий. И уж тем более — не для того, чтобы тебя в нем убили…

— Мистер Дюбуа, а разве тогда не было полиции? Или судов?

— Полиции тогда было больше, чем сейчас. И судов тоже. И все они были загружены работой выше головы.

— Тогда я не понимаю.

Да если бы мальчишка из нашего города совершил хотя бы половину того зла, его отца выпороли бы при всем честном народе вместе с ним. Но такого просто не бывало.

— Дай определение малолетнего преступника, — потребовал от меня мистер Дюбуа.

— Э-э… один из детей… из тех, кто бьет людей.

— Неверно.

— А… почему? В учебнике сказано…

— Приношу глубочайшие извинения. Учебник так формулирует, это да. Но назови хвост ногой, ходить на нем ты все равно не сможешь. Понятие «малолетний преступник» несет в себе внутреннее противоречие. Оно позволяет понять, что у ребенка существуют проблемы, и что он решить их не может. У тебя был щенок?

— Да, сэр.

— Ты пускал его в дом?

— Э-э… да, сэр. Иногда.

С ответом я помедлил из-за маминого правила, что собака должна жить во дворе.

— Вот как. Когда щенок совершал ошибку, ты сердился?

— Что? Как можно, сэр, он же всего лишь щенок. Он просто не знает…

— А как ты поступал?

— Ну, ругал его, тыкал носом в лужу, шлепал.

— Но слов он определенно не понимал?

— Да нет, зато понимал, что я на него сержусь!

— Но ты же только что сказал, что не сердился.

У мистера Дюбуа была раздражающая способность запутывать людей.

— Нет, но я заставлял щенка думать, будто сержусь. Ему же нужно учиться. Верно?

— Согласен. Но объяснив щенку, что ты недоволен, как ты мог допускать жестокость и шлепать его? Ты говоришь, что бедный зверек не знал, что поступил неправильно. А ты причинял ему боль. Оправдай себя! Или ты садист?

Я понятия не имел, что такое садист, зато знал щенков.

— Мистер Дюбуа, но ведь иначе — никак! Ругаешь щенка, чтобы он понял, что попал в переделку, тычешь носом, чтобы сообразил, в чем именно проблема, а шлепаешь, чтобы он не осмелился еще раз сделать лужу! Я был вынужден! Какой смысл наказывать его потом? Он смутится и ничего не поймет. А так, даже если одного урока не хватит, можно последить за ним, поймать на преступлении и отшлепать сильнее. И он скоро все поймет. А просто ругать — пустая трата времени и сил, — я подумал и добавил: — Похоже, вы никогда не воспитывали щенка.

— Многих. Сейчас я воспитываю гончую — твоими методами. Но вернемся к нашим малолетним преступникам. Наиболее жестокие из них были чуть-чуть младше вас… а преступную карьеру начали еще раньше. И вот теперь вспомним щенка. Тех детей часто ловили, полиция каждый день производила аресты. Ругали их? Да, и зачастую жестоко. Тыкали носом? Лишь изредка. В новостях и официальных заявлениях их имена появлялись, только когда детишки достигали восемнадцати лет. Шлепали их? Конечно же, нет! Некоторые даже в сопливом детстве ни разу не получали ни единой затрещины. Весь мир считал, что наказание, причиняющее боль, наносит непоправимый вред детской психике.

(Тут я подумал, что мой отец, похоже, никогда в жизни не слыхал этой теории.)

— Телесные наказания в школах были запрещены законом, — продолжал мистер Дюбуа. — К порке суд приговаривал только в одной провинции, Делаваре, и только за некоторые повторные преступления, да и то редко. Порка считалась «жестоким и необычным наказанием», — мистер Дюбуа принялся размышлять вслух. — Не понимаю, что плохого в жестоком и необычном наказании. В принципе, судья обязан быть милосердным, но его цель — заставить преступника страдать, иначе о каком наказании идет речь? И миллионы лет эволюции выработали в нас боль как основной механизм, предупреждающий нас о том, что нечто угрожает нашему выживанию. Так почему же общество отказывается использовать столь превосходный механизм? Правда, тот период был переполнен псевдонаучной и псевдопсихологической чушью. Наказание должно быть необычным, иначе это не наказание.

Учитель ткнул культей в еще одного парнишку.

— Ты. Что произойдет, если щенка шлепать каждый час?

— Н-ну… с ума сойдет?

— Возможно. И уж конечно ничему не научится. Сколько времени прошло с тех пор, как директор этой школы в последний раз применял розги?

— Ну, я не помню точно. Года два, наверное. Тот парень ударил…

— Неважно. Довольно давно. Подобное наказание достаточно необычно, чтобы послужить уроком на будущее. А теперь опять вернемся к малолетним преступникам. В детстве их не шлепали. За преступления их не пороли. Обычный приговор: за первое преступление — предупреждение, выговор, порой даже до суда не доходило. После рецидива — условное тюремное заключение, юнца отпускали на поруки. Подростка могли арестовывать и приговаривать несколько раз до того, как дело доходило до собственно наказания. Потом его сажали в тюрьму. То есть в такое место, где от таких же, как он сам, юнец мог приобрести лишь новые преступные навыки. Если во время заключения он не нарушал закон, время содержания под замком сокращали, а то и вовсе могли выпустить. «Под честное слово», если пользоваться жаргоном тех времен. И так далее, и так далее, а подросток тем временем все чаще преступал закон, все с большей жестокостью и изощренностью, а наказанием служило все то же привычное, нестрашное заключение в тюрьме. И вдруг, после восемнадцатого дня рождения так называемый «малолетний преступник» становился преступником взрослым. И случалось так, что уже через неделю он оказывался в камере смертников и ждал казни за убийство. Ты!

Он опять указал на меня.

— Допустим, ты просто отчитывал щенка, никогда не наказывал, позволял ему гадить в доме… лишь изредка выставлял за дверь, а вскоре впускал в дом, не предупреждая, чтобы он больше так не делал. И вдруг в один прекрасный день ты заметил, что собачка подросла, а прудит по-прежнему. Тут ты хватаешь ружье и пристреливаешь любимца. Комментарии, будь добр.

— Н-ну… по-моему, это самый глупый способ воспитывать щенка!

— Согласен. А ребенка? Так кто же тут виноват?

— Ясно дело, не щенок! Я, наверное.

— И опять-таки я согласен. Только без «наверное».

— Мистер Дюбуа, — выпалила одна из девочек, — но почему? Почему бы ни наказывать детей, когда это необходимо? Почему ни задавать порку взрослым, если они того заслужили? Такой урок не забывается! Я имею в виду тех, кто действительно такой плохой. Почему нет?

— Не знаю, — хмуро ответил учитель. — Могу назвать только ту причину, что проверенный временем метод внедрения общественных ценностей и уважения к закону в умы молодых чем-то не потрафил довольно безграмотной и профессионально несостоятельной публике, именовавшей себя «социальными работниками», а иногда «детскими психологами». Очевидно, этот метод казался им чересчур простым. Ведь, как и в деле воспитания щенка, требуются лишь терпение и твердость. Порой я задаю себе вопрос, может, им зачем-то были нужны беспорядки? Но едва ли… взрослые часто действуют исходя из «высших мотивов», и не важно, какой у них образ действий.

— О небеса! — воскликнула девочка. — Мне не больше других детей нравится, когда меня наказывают, но если необходимо, мама всегда мне всыплет. Когда меня однажды высекли в школе, мама еще добавила дома. И я уверена, меня никогда не поставят перед судом и не приговорят к розгам. Веди себя хорошо, и все будет в порядке. Не вижу ничего плохого в нашей системе. Уж это лучше, чем сидеть дома и бояться ступить за порог, потому что там тебя убьют! Вот то было — действительно ужасно!

— Согласен. Юная леди, трагическая ошибочность того, что делали те люди, заключалась в глубоком противоречии с тем, что, по их мнению, они делали. У них не было научно обоснованной этической теории. У них были просто представления о морали, которым они пытались следовать. Пожалуй, не стоит насмехаться над их мотивами, но теория их была ошибочна, наполовину высосана из пальца, наполовину — обычное шарлатанство. Чем целеустремленнее они были, тем дальше уходили от цели. Видите ли, они предполагали, что Человек с большой буквы обладает нравственным инстинктом.

— Сэр, но это действительно так! У меня же он есть.

— Нет, моя дорогая, у вас есть культивированная совесть, тщательнейшим образом тренированная. А у человека нет никакого нравственного инстинкта. Он рождается без чувства морали. И вы родились без него, и я, и тот самый щенок. Мы приобретаем его, учась ему, тренируя его, воспитывая, потея над ним. Те несчастные малолетние преступники родились без него так же, как вы и я, но у них не было шанса его приобрести. Опыт их жизни не позволял. Что есть «чувство морали»? Усовершенствованный инстинкт выживания. Вот он-то присущ человеческой природе, каждый аспект нашей личности несет на себе его печать. Все, что конфликтует с инстинктом выживания, рано или поздно уничтожает личность, а следовательно, не проявляется в последующих поколениях. Эту истину можно продемонстрировать математически. Она верна во всех случаях. И это единственный императив, контролирующий наши поступки. Но инстинкт самосохранения, — продолжал мистер Дюбуа, — можно развить в более сложный и точный инструмент, чем слепое, грубое желание личности остаться в живых. Юная леди, то, что вы ошибочно назвали «нравственным инстинктом», — вложенная в вас старшими истина, что существует выживание более важное, чем ваша жизнь. Выживание вашей семьи, например. Ваших детей, когда они у вас появятся. Вашего народа, если брать по высшему счету. И так далее. Научное обоснование этики базируется на личном инстинкте самосохранения — и только на нем! Оно должно правильно обрисовывать иерархию выживания, отмечать мотивацию для каждого уровня и разрешать все противоречия. Сейчас такая теория у нас есть, мы можем решить моральные проблемы любого уровня. Личные интересы, любовь семьи, долг перед страной, ответственность перед человеческой расой — мы разрабатываем этику отношений между планетами. Но все моральные проблемы можно проиллюстрировать одной перефразированной цитатой. «Ни в одном человеке нет большей любви, чем у кошки, насмерть воюющей за своих котят». Как только вы поймете нравственную проблему, стоящую перед этой кошкой, и способ, которым она ее решает, вы станете готовы проверить себя и узнать, насколько высоко стоите на лестнице морали. И как высоко способны подняться. Малолетние преступники застряли на низшем уровне. Им, рожденным с одним лишь инстинктом самосохранения, доступна лишь верность своей группе, своей уличной банде. Но различные доброхоты пытались «взывать к их лучшим чувствам», «достучаться до них», «разжечь в них душевный огонь». Вздор! Не было у них «лучших чувств». Опыт учил их, что их поступки — единственный способ выжить. Щенки не получали шлепков, следовательно, все, что они делали с удовольствием и успехом, и должно быть этично. Основание любой морали — долг, то есть понятие, находящееся в таком же отношении к группе, как личный интерес к индивидууму. Никто не проповедовал тем детям их обязательства перед обществом в понятной им форме, то есть вкупе со шлепками. Зато общество не уставало твердить им об их «правах». Результат предсказуем, поскольку никаких естественных прав человека не существует в природе.

Мистер Дюбуа сделал паузу. Кто-то клюнул на закинутую наживку.

— Сэр! А как же «жизнь, свобода и своя доля счастья»?

— Ах, эти «неотъемлемые права»! Каждый год кто-нибудь да процитирует это великолепное стихотворение. Жизнь? Какое право на жизнь у человека, который тонет в Тихом океане? Волны не услышат криков. Какое право на жизнь у человека, который должен умереть ради спасения своих детей? Если он решит спасать свою собственную жизнь, сделает ли он это по «праву»? Если два человека умирают от голода и каннибализм — единственная альтернатива смерти, какой из двоих имеет больше прав на жизнь? Что до свободы, то герои, которые подписывали тот великий документ, дали обет купить свободу ценой собственной жизни. Свобода никогда не была неотъемлемым правом, ее регулярно приходится покупать ценой крови патриотов, или же она исчезает. Из всех так называемых прав человека свобода — самая дорогая, и цена на нее не упадет никогда. И уж даром она вообще не дается. Третье право — «стремление к счастью». Да, вот уж что неотъемлемо! Но только это — не право. Просто естественное положение вещей, которое тираны не могут отнять, а патриоты дать. Бросьте меня в застенок, сожгите меня на костре, коронуйте царем царей, я буду стремиться к счастью, пока жив мой рассудок, но ни боги, ни святые, ни мудрецы, ни наркотики не гарантируют, что я его достигну.

Мистер Дюбуа посмотрел на меня.

— Я уже говорил, что термин «малолетний преступник» — противоречив сам по себе. «Преступник» означает «преступивший свой долг». Но «долг» — понятие взрослых. Малолетние становятся взрослыми тогда и только тогда, когда воспринимают понятие долга и ставят его выше собственных интересов. Никогда не было и никогда не может быть «малолетнего преступника». Но на каждого малолетнего правонарушителя найдется один и более взрослых преступников — людей, которые в зрелые годы либо не сознают своих обязанностей, либо, зная долг, нарушают его. Вот тот самый гнилой столб, обрушившийся и похоронивший культуру, во многих отношениях замечательную. Молодые балбесы, которые наводнили улицы, были симптомом величайшей слабости; граждане — а тогда гражданином считался каждый встречный и поперечный — возносили и славили миф о «правах»… и забыли о долге и обязанностях. Ни одна нация не продержится на такой конституции.

Я принялся было гадать, к какой категории полковник Дюбуа отнес бы Диллингера. Был ли он малолетним правонарушителем, который достоин жалости, даже если от него придется избавиться? Или он был взрослым преступником, который заслуживает лишь презрения?

Я не знал и никогда не узнаю. В одном я был уверен: Диллингер никогда больше не сможет убить маленькую девочку.

Это меня вполне устраивало. Я заснул.

9

В этом подразделении не место тем, кто красиво проигрывает. Нам тут нужны крутые hombres, которые пойдут и победят!

Адмирал Йонас Ингрэм, 1926

Когда мы справились со всем, что «топтуны» могут сделать на равнине, нас перебросили в крутые горы, чтобы мы занялись делами покруче. Это была канадская часть Скалистых гор между пиком Доброй Надежды и горой Уоддингтон. Лагерь сержанта Призрака Смита был здорово похож на лагерь Карри, только был гораздо меньше размером, да рельеф местности здорово отличался. Ну, правда, и третий учебный полк тоже уменьшился. Начали мы с четырех тысяч, теперь нас было около двух. Роту нашу переделали во взвод, а батальон на плацу выглядел ротой.

Но называли нас по-прежнему, а сержанту Зиму никто и не думал вручать нашивки комвзвода.

Потогонные мероприятия приняли более индивидуальный характер, здесь на душу населения приходилось больше инструкторов, чем раньше. Сержант Зим возрадовался, что держать в уме ему надо только пятьдесят рядовых, вместо почти трех сотен, и не спускал аргусовых глаз с каждого из нас, даже если его самого не было рядом. В общем, стоило свалять дурака, тут же выяснялось, что Зим стоит как раз у тебя за спиной.

Тем не менее, вздрючки его приобрели дружелюбный характер, чем пугал он нас до смерти. Мы тоже изменились, от полка остался лишь каждый пятый новобранец, и все мы были почти солдаты, вот Зим и старался довести работу до конца, а не разогнать всех к чертовой бабушке.

И капитана Франкеля мы стали чаще видеть; теперь он тоже учил нас, а не просиживал штаны за столом, и знал всех нас по имени и в лицо, и, похоже, завел у себя в голове досье на каждого, где отмечал, как кто владеет тем или иным оружием, как разбирается в снаряжении, помимо того, сколько у кого нарядов вне очереди, медицинских пометок и получал ли солдат из дома письмо на днях.

Обращался он с нами поласковее, чем Зим; слова у него были помягче, и нужно было выкинуть по-настоящему глупый фортель, чтобы согнать с капитанского лица дружелюбную ухмылку. Но обманываться не стоило, под той улыбкой скрывалась бериллиевая броня. Я так и не сумел выяснить, кто был больше солдатом, сержант Зим или капитан Франкель. Я имею в виду, если снять все лычки и нашивки и представить, будто оба они рядовые. Без вопросов, они оба были лучше любого из инструкторов, но — кто из них двоих? Зим все делал подчеркнуто безупречно и со стилем, как будто был на параде. Капитан Франкель все то же самое выполнял энергично и со смаком, как будто играл. Результат у обоих был одинаковый — и никогда не достигался с такой легкостью, какую пижонски демонстрировал капитан.

А толпа инструкторов нам была действительно необходима. Прыгать на ровном месте, как я уже говорил, просто. Собственно, в горах скафандр прыгает так же высоко и легко, но все же есть разница, когда прыгаешь на вертикальную гранитную стену меж двух елей и в последний момент теряешь контроль над двигателями. У нас было три несчастных случая, двое умерли, один угодил в госпиталь, его списали как негодного к службе.

Но без скафандра, просто с крючьями и веревками, на ту стену влезть было еще сложнее. Особого толку в альпинистских упражнениях я не видел, зато давно научился держать рот закрытым и учиться всему, что велят. Освоить скалолазание оказалось не так уж и трудно. Если бы год назад мне кто-нибудь сказал, что я полезу на солидный камешек, гладкий и строго перпендикулярный к земле, я бы рассмеялся тому в лицо. Я — житель прибрежных земель. Поправка: я был им. Произошли некоторые перемены.

Я только начинал осознавать, насколько изменился. В лагере Смита у нас была свобода… в том смысле, что мы могли поехать в город. О, в лагере Карри мы тоже были «свободны». Я имею в виду, что в воскресенье днем, если не в наряде, можно было отметиться у командира и идти гулять — только в лагерь вернись к вечерней поверке. Но на прогулке, кроме кроликов, ничего не увидишь. Ни девушек, ни театров, ни танцплощадок и прочего такого.

И все-таки даже в лагере Карри мы вовсю пользовались предоставленной свободой; порой просто необходимо уйти подальше, чтобы не видеть палатки, сержанта, опостылевших уродливых рож своих лучших друзей… и чтобы никуда не бежать, а просто заглянуть себе в душу и послушать ее. Эту свободу можно было легко потерять; могли запретить покидать лагерь… или расположение роты. Что означало, что ни в библиотеку нельзя было попасть, ни в то, что называлось «палаткой для отдыха» (где хранилось несколько наборов для игры в парчизи[9] и прочие, столь же разухабистые развлечения)… А вообще-то могли приказать не покидать палатки до особого распоряжения.

Впрочем, последний вариант сам по себе не применяется, обычно он — приятное добавление к строгому взысканию, вроде вишенки в порции мороженого. Он — что-то вроде напоминания тебе и всему миру в придачу, что ты выкинул не просто глупость, которая потребовала внимания военной полиции, но нечто, несовместимое со званием десантника. И поэтому не можешь общаться с товарищами, пока не исправишься.

Правда, в лагере Смита мы могли поехать в город, если не были в наряде, хорошо себя вели и т. д. Автобусы ходили в Ванкувер каждое воскресное утро сразу после богослужения, которое теперь сократилось до получаса после завтрака. Обратные рейсы привозили тебя обратно к ужину или отбою. Инструкторам дозволялось даже провести субботнюю ночь в городе, а то и целых три дня, если расписание позволяло.

Я только первый шаг сделал с подножки автобуса, а уже сообразил, насколько я изменился. Джонни больше не подходил для жизни. То есть для гражданской жизни. Все вокруг казалось восхитительно сложным и невероятно запутанным.

Плохого о Ванкувере не скажу. Красивый город, расположен удачно, жители очаровательные, гостеприимные и привыкли к военным на улицах. Для нас, солдат, в центре города был организован клуб, где каждую неделю устраивали танцы. Юные красотки всегда были не прочь потанцевать, девочки постарше следили, чтобы у застенчивого солдатика (к моему изумлению, и у меня… посидели бы несколько месяцев там, где на всю округу ни одной девчонки, если не считать крольчих, я бы на вас посмотрел!) была партнерша, на чьи ноги он мог бы всласть понаступать.

Но в первую вылазку я в клуб не пошел. Я вообще стоял и глазел по сторонам — на красивые дома; на витрины, в которых было столько всего полезного (и не только оружия!), что и не описать; на толпу людей, спешащих по делам или даже гуляющих просто так (и ни на ком не было одинаковой одежды!); и — на девушек.

В особенности на девушек. До сих пор я даже не сознавал, как они прекрасны. Слушайте, я к ним хорошо относился с того самого времени, как впервые заметил, что разница между нами заключается вовсе не в том, что мы неодинаково одеваемся. Насколько могу припомнить, я так и не вступил в тот период, когда мальчишки, как предполагается, узнав, что девочки от них отличаются, начинают их ненавидеть. Мне девочки нравились всегда.

Но только сегодня я сообразил, чего был лишен.

Девочки просто восхитительны. Просто стоять на углу и смотреть на них — сплошное удовольствие. Они же не ходят. Ну, не так, как мы ходим. Я не знаю, как это называется, но движение более сложное и, безусловно, красивое. Они не просто ноги переставляют, у них вообще движется все и в разных направлениях… очень грациозно.

Я бы до сих пор, наверное, там стоял, да вмешалась полиция.

— Как жизнь, ребятки? — поинтересовался представитель закона, оглядывая нас с ног до головы. — Развлекаемся?

Я быстро покосился на планки у него на кителе и остолбенел.

— Так точно, сэр!

— Ко мне можешь так не обращаться. Здесь это мало значит. А чего ж в клуб не идете?

Он дал нам адрес, объяснил, как пройти, и мы пошли туда — Пэт Лейви, Котенок Смит и я. Полицейский весело крикнул нам вслед:

— Счастливо отдохнуть, ребятки! Только не нарывайтесь!

Вот и сержант Зим напутствовал нас точно так же, когда в автобус сажал.

Но до клуба мы не дошли. Пэт Лейви ребенком жил в Сиэтле и захотел посмотреть на свой старый дом. Деньги у него были, и он предложил, что оплатит нам дорогу в автобусе, если мы вместе с ним поедем. Я не возражал, все было нормально. Автобусы бегали каждые двадцать минут, и нигде не говорилось, что увольнительную мы обязательно должны провести в Ванкувере. Смит тоже решил ехать.

Сиэтл не слишком отличался от Ванкувера, и девчонок там было — море. Мне очень понравилось. Но в Сиэтле не слишком привыкли к военным, да и место, где пообедать, выбрали неудачно.

Слушайте, мы даже не пили. Ну да, Котенок Смит взял одну — повторяю, одну — кружку пива к обеду, но был такой же дружелюбный и приветливый, как всегда. Он поэтому и заработал такое прозвище. Когда у нас случились первые тренировки по рукопашной, капрал Джонс с отвращением сказал про него: «Котенок лапкой и то сильней ударил бы!». Имя прилипло.

В портовом баре-ресторане в униформу одеты были мы одни; большинство посетителей — торговые моряки: через Сиэтл тоннами идет груз. Я в то время не знал, что торговый флот нас не любит. Частично из-за того, что их гильдия уже давно и безуспешно пытается быть приравненной к федеральной службе, но частично, как я понимаю, вражда уходит корнями глубоко в историю.

Там были какие-то молодые ребята примерно нашего возраста — самого призывного, только служить они не захотели. Длинноволосые, грязные какие-то, неуклюжие. Ну, словом, я выглядел точно так же, пока в армию не пошел.

Сначала мы заметили, что за соседним столиком два этих юных хама и еще два торговых моряка принялись обмениваться репликами. Фразочки предназначались нам. Повторять их я не стану.

Мы ничего не сказали. Потом, когда ребята перешли на личности, смех стал громче, а все остальные в баре затихли и стали прислушиваться, Котенок шепнул мне:

— Пошли отсюда.

Я поймал взгляд Пэта Лейви; Пэт кивнул. Платить не надо было, в этом заведении деньги брали вперед. Мы поднялись и пошли.

Парни двинулись следом.

Пэт шепнул мне:

— Внимание…

Мы так и шли, не оглядывались.

Парни нагнали нас.

Тот, что бросился на меня, получил ребром ладони по шее и пролетел мимо. Я бросился ребятам на помощь, но там все уже закончилось. Котенок отметелил двоих, а Пэт намотал своего на фонарный столб, не рассчитав броска.

Кто-то, полагаю, хозяин бара, должно быть, вызвал полицию, как только мы встали из-за стола, потому что примчалась она сразу же, пока мы все еще стояли и думали, а что нам теперь делать с этим мясом. Двое полицейских вроде как по соседству прогуливались.

Старший из них захотел, чтобы мы выдвинули обвинения, но мы отнекивались. Зим же предупредил, чтобы мы не нарывались.

Котенок с безмятежным видом (выглядел он лет на пятнадцать) заявил:

— Они, я думаю, споткнулись.

— Да уж понятно, — согласился полицейский, носком сапога выбил нож из руки моего противника, подобрал, воткнул в щель между плитами поребрика и сломал лезвие. — Шли бы вы, ребятки, лучше в другой район.

Мы и пошли. Я был рад, что ни Пэт, ни Котенок не захотели поднимать шум. Серьезное это обвинение — нападение гражданских лиц на военнослужащих. Но какого черта? Баланс подведен. Сами полезли, сами получили. Все честно.

Хорошо, что в увольнение мы всегда ходим безоружные. И хорошо, что нас научили отключать противника, не убивая. Потому что все, что мы проделали, шло на голых рефлексах. Я не верил, что парни на нас кинутся, пока не началась драка, а потом, пока все не закончилось, у меня в голове не было ни одной мысли.

Вот так я в первый раз понял, насколько переменился.

Мы вернулись на вокзал и сели в автобус на Ванкувер.

Вскоре у нас начались учебные выброски; взвод за раз в порядке очередности (численность наша равнялась полностью укомплектованному взводу, хотя назывались мы по-прежнему ротой) перебрасывался на летное поле к северу от Валла Валла, грузился на борт, выходил в космос, производил бросок, проделывал упражнение, собирался у маяка для возвращения. Всех дел — на один день. Восемь взводов, так что получалось меньше чем одна выброска в неделю, но потом стало и по несколько раз в неделю, по мере того как редели наши ряды. Задачи ставились все сложнее, мы прыгали в горы, арктические льды, австралийские пустыни и один раз, перед самым выпуском, на поверхность луны, где капсула пролетает сотню футов и взрывается. Там приходится быть начеку и приземляться только на двигателях скафандра (нет воздуха, нет и парашюта). Неправильная посадка забирает у тебя весь воздух и убивает тебя.

Ряды редели из-за потерь, смертей или ранений, а иногда причиной был отказ войти в капсулу. Некоторые парни просто не могли туда залезть, что есть — то есть, на них никто не орал, просто отводили их в сторонку и тем же вечером отправляли домой. Запаниковать и отказаться мог даже тот, кто уже несколько раз ходил в десант; инструктора обращались с таким мягко, словно с захворавшим другом.

Лично я никогда не отказывался — зато все узнал про дрожь. Меня всегда трясет, каждый раз я по-глупому пугаюсь. До сих пор.

Но если ты не прыгал, ты — не солдат.

Рассказывают такую байку, врут, наверное, про десантника, который поехал посмотреть Париж. Посетил Дом Инвалидов, осмотрел гроб Наполеона и спросил часового француза: «Это кто?». Француз оскорбился до глубины души. «Мсье не знает? Это же могила Наполеона! Наполеон Бонапарт — величайший воин всех времен и народов!» Десантник поразмыслил, а потом спрашивает: «Да ну? А где он выбрасывался?»

Почти наверняка все это вранье, потому что снаружи там висит большая табличка, на которой написано, кто такой Наполеон. Но десантник именно так и должен думать.

Так или иначе, обучение мы закончили.

Вижу, я почти ни о чем толком не рассказал. Ни слова о разнообразии нашего вооружения; ничего о том, как мы бросили все и три дня тушили лесной пожар; ни упоминания об учебной тревоге, которая оказалась настоящей, только мы об этом не узнали, пока все не закончилось; ничего о том дне, когда сдуло кухонную палатку. И о погоде я ничего не сказал, а поверьте мне, погода для нас, «пончиков», особенно важна, в частности — дождь и грязь. Но что погода важна, выяснилось на месте, сейчас я оглядываюсь и понимаю: это все ерунда. Возьмите описание погоды из любого альманаха, подставьте в любое место моего рассказа. Подойдет.

В подразделении сначала было две тысячи девять человек; после выпуска осталось сто восемьдесят семь. Остальные уволились, перевелись, были выгнаны, получили отставку по состоянию здоровья. Четырнадцать человек погибло (одного казнили, его имя вымарано из списков). Майор Мэллой произнес короткую речь, мы все получили сертификаты, в последний раз сходили в увольнительную, а затем подразделение было расформировано, флаг зачехлен до тех времен, когда через три недели не понадобиться опять сообщить еще двум тысячам штафирок, что они — воинская часть, а не толпа.

Теперь я был «рядовой-подготовленный» и перед моим личным номером вместо букв РР появились буквы РП. Большое событие!

Может быть, самое большое в моей жизни.

10

Древо Свободы время от времени нужно поливать кровью патриотов…

Томас Джефферсон, 1787

Я считал себя обученным солдатом, пока не явился на корабль. Что, есть закон, запрещающий иметь ошибочное мнение?

Вижу, я не упомянул, как Земная Федерация перешла из состояния мира в состояние чрезвычайного положения, а потом войны. Я этого и сам не заметил. Когда я вербовался, был мир, нормальные условия, как считают люди (кто ж будет думать иначе?). Затем, пока я потел в лагере Карри, оказалось, что уже чрезвычайное положение, а я и не заметил. Меня больше волновало, что капрал Бронски думает о моей прическе, униформе, снаряжении и боевой подготовке, а уж что по тому же поводу думает сержант Зим, вообще было вопросом первостепенной важности. В любом случае, чрезвычайное положение — все равно мир.

«Мир» — это такое положение дел, во время которого ни один гражданский не обращает никакого внимания на военные потери, потому что о них не пишут на первых страницах газет. Если только в число потерь не входят сами гражданские. Но если в истории и было время, когда мир означал отсутствие боев, то я о нем ничего не нашел. Когда я прибыл в мою первую часть, «Волчата Вилли», иногда именуемую ротой «К» третьего полка, первой десантной дивизии, и вместе с ними погрузился на «Вэлли-Фордж»[10] (со своим чуть ли не липовым сертификатом в кармане), сражения шли уже несколько лет.

Историки до сих пор не могут сговориться, как называть конфликт: Третья космическая война или Четвертая, а может Первая межзвездная подходит лучше. Мы же зовем ее «жучьей войной», если вообще как-нибудь называем, а, как правило, не называем вообще. Ну, все равно по данным историков она началась уже после того, как я получил назначение в часть. Все события до того считались «инцидентами», «столкновениями» и «карательными акциями». Но труп есть труп, неважно, не повезло тебе во время «инцидента» или объявленной по всем правилам войны.

Но, говоря честно, солдат обращает на войну столько же внимания, сколько гражданский, кроме своего небольшого участия в ней да дня, когда это участие началось. В остальное время его больше волнует отдых, причуды сержантов и шанс выклянчить на камбузе что-то съедобное между кормежками. Тем не менее, когда Котенок Смит, Эл Дженкинс и я присоединились к «Волчатам Вилли» на лунной базе, парни уже сделали по паре-тройке боевых прыжков; они были солдатами, а мы нет. Над нами — по крайней мере, надо мной — не шутили, а сержанты и капралы были удивительно мягки, особенно на фоне того страха, что постарались на нас нагнать наши инструкторы.

Довольно скоро мы выяснили причину такого обращения: мы — никто, нам и нагоняй-то влепить лень, надо подождать, пока мы не покажем себя во время десанта — настоящего десанта. Вот там-то и станет ясно, можем ли заменить Волчат, которые сражались и погибли и чьи койки мы теперь занимали.

С вашего позволения я расскажу, насколько я тогда был зелен. Пока «Вэлли Фордж» все еще стоял на лунной базе, мне случилось наткнуться на командира моего отделения. Он собирался потоптать пыль в увольнительной и разоделся по этому случаю в парадную форму. В левой мочке у него болталась небольшая сережка, крошечный золотой череп, очень красивый, а под ним вместо скрещенных костей, как на древнем Веселом Роджере, висела целая вязанка косточек, таких маленьких, что и не заметишь сразу.

Дома, собираясь на свидание, я всегда носил серьгу или другие какие-нибудь украшения. У меня были роскошные клипсы с рубинами величиной с ноготь мизинца, они принадлежали еще маминому деду. Драгоценности мне всегда нравились, но все побрякушки пришлось оставить дома, так как в лагере их носить запрещали. Но тут я увидел штуку, которая здорово смотрелась с униформой. Уши у меня проколоты не были, мама не одобряла, когда мальчики украшают себя; но можно было заказать ювелиру и клипсу. У меня оставались деньги от подъемных, и я горел желанием на что-нибудь их спустить, пока они не заплесневели.

— Ух, сержант! Где вы такую серьгу достали? Здорово выглядит.

Он не стал издеваться, он даже не улыбнулся. Просто сказал:

— Что, нравится?

— Еще бы!

Простое золото вместе с галунами и кантами парадной формы смотрелось еще лучше драгоценных камней. Я подумал, что две сережки были бы лучше, и со скрещенными костями вместо этой непонятной бахромы.

— А в гарнизонную лавку их завозят?

— Нет, там их не продают, — сержант подумал и добавил: — Во всяком случае, не думаю, что ты здесь сможешь купить одну такую. Надеюсь. Но скажу тебе вот что. Когда мы доберемся туда, где можно взять подобные побрякушки, я тебе сообщу. Обещаю.

— Эй, спасибо!

— Да не за что.

Позднее я видел еще такие черепа; иногда костей было больше, иногда меньше. Моя догадка оказалась верной, их разрешали носить вместе с формой, по крайней мере, во время увольнительных. А потом и мне представился случай «купить» такую сережку и выяснить, что цена для простенького украшения велика непомерно.

Историки назвали эту операцию «Жучиный дом» — первая битва на Клендату после того, как был стерт с лица Земли Буэнос-Айрес. Нужно было потерять Б-А, чтобы эти суслики сообразили, что что-то происходит, потому что те, кто никогда не был в космосе, не верят в существование других планет. Я знаю по себе, хотя от космоса у меня голова шла кругом еще с пеленок.

Но Б-А действительно расшевелил народ; раздались громкие вопли, требования привести нашу армию отовсюду обратно, чтобы встали плечом к плечу на орбите и оградили планету. Глупость, конечно. В войне побеждают нападением, а не обороной. Еще ни одно министерство обороны не выиграло войну, сверьтесь с учебниками по истории. Обычная реакция штатских, они хотели вести войну, как пассажир пытается вырвать руль у водителя в опасной ситуации.

Моего мнения никто не спрашивал, мне отдавали приказы. Но даже если отрешиться от невозможности стянуть все наши силы в пространство Земли (а что, интересно, станется с колониями и планетами союзников? Штатские об этом не подумали), нам было чем занять мозги. Мы воевали с жуками. Разрушение Буэнос-Айреса на меня повлияло много меньше, чем на большинство гражданских. Мы уже были в паре парсеков от дома, шли на «двигателе Черенкова» и новости получили, только когда вынырнули из гиперпространства и встретили другой корабль.

Помню, подумал тогда: «Ах, черт! Жуть какая!» и пожалел одного портеньо на нашем корабле. Но Б-А не был моим домом. Терра была далеко, я был занят, поскольку штурм Клендату, планеты жуков, должен был вот-вот начаться, а время в пути мы проводили пристегнутые к койкам и накачанные до бессознательного состояния лекарствами, так как гравитационное поле на «Вэлли Фордж» отключалось, чтобы сэкономить энергию и набрать скорость повыше.

Потеря Б-А сломала мне жизнь, но понял я это много месяцев спустя.

Когда пришло время броска на Клендату, меня отдали в помощники рядовому первого класса Голландцу Бамбургеру. Он сумел скрыть свою безумную радость по этому поводу и, как только сержант оказался вне пределов слышимости, сказал:

— Слышь, салага, держись прямо за мной и не суйся под ноги. Будешь меня тормозить, отверну твою пустую башку.

Я только кивнул. Я начал понимать, что это не тренировочный бросок.

Затем меня немного потрясло, а потом нас отстрелили…

Операцию «Жучиный дом» следовало назвать «Сумасшедший дом». Все шло не так. Планировалось одним ударом поставить врага на колени, занять столицу и ключевые точки планеты и закончить войну. Вместо этого мы чуть было ее не проиграли.

Я не критикую генерала Диеннеса. Я не знаю, правда или нет, что он потребовал побольше военной силы и огневого прикрытия и позволил командующему ВС отменить приказ. Не мое это было дело. Сомневаюсь даже, что все, кто крепок задним умом, знают, как было на самом деле.

Зато знаю, что генерал пошел в десант вместе с нами и командовал нами на месте, а когда ситуация стала критической, лично вел отвлекающую атаку, которая позволила некоторым из нас (включая меня) отойти, и в ходе сражения приобрел свой клочок земли на кладбище. Только его не хоронили, его радиоактивные останки лежат где-то на Клендату, и поздно отдавать генерала под трибунал, так что о чем теперь говорить?

Но один комментарий для кабинетных стратегов, которые никогда не прыгали, у меня найдется. Да, я согласен, планету жуков можно было заваливать водородными бомбами до тех пор, пока ее поверхность не превратится в радиоактивное стекло. Но выиграли бы мы этим войну? Жуки не похожи на нас. Псевдоарахноиды, по большому счету, не похожи даже на пауков. Они — членистоногие, которым случилось выглядеть, словно шизофреническая концепция гигантского разумного паука, но их организация, психология и экономика больше подходят муравьям или термитам. Они — существа коллективные, подчинены диктату гнезда. Взрывы на поверхности убили бы солдат и рабочих, а мыслящую касту и королеву так не достать. Сомневаюсь, что даже прямое попадание водородной ракеты убило бы матку; мы не знаем, насколько глубоко ее прячут. И выяснять я не намерен; никто из парней, которые полезли в жучиные норы, обратно не вернулся.

Что с того, что мы превратим поверхность Клендату в бесплодную пустыню? Корабли, колонии, другие планеты останутся у жуков, и их штаб-квартира наверняка уцелеет, если, конечно, они не предпочтут сдаться. Так что война не окончена. Бомб класса «новая звезда» у нас тогда не было, чтобы расколоть планету пополам. Если жуки переживут бомбардировки и не сдадутся, война не окончена.

Если бы они могли сдаться…

Их солдаты не могут. А рабочие не умеют даже сражаться (и можно потратить кучу времени и боеприпасов, расстреливая рабочих, которые в ответ даже пикнуть не могут). А каста их воинов не сдается. Но не думайте, будто жуки — глупые насекомые, потому что похожи на них внешне и не знают, что такое сдача в плен. Их солдаты умны, умелы и агрессивны. И если жук выстрелит первым, то по универсальному закону он считается умнее тебя. Можно сжечь ему одну ногу, две ноги, три ноги, а он все равно прет вперед. Сожги четыре конечности с одного бока, он опрокинется и будет продолжать стрелять. Необходимо отыскать нервный узел и бить туда… после чего он проковыляет мимо, стреляя в никуда, пока не врежется в стену или еще что-нибудь.

Десант провалился с самого начала. Участвовало пятьдесят кораблей, предполагалось, что они перейдут с двигателей Черенкова на атомную тягу настолько синхронно и скоординированно, что выйдут на орбиту и отстрелят нас единым строем над зоной выброски так, что даже не побеспокоят силы обороны. Наверное, трудная задача. Да что там, я знаю, что она трудная. Но когда такие вещи срываются, отдувается за всех мобильная пехота.

Нам еще повезло, потому что «Вэлли Фордж» и каждый флотский на нем получили место в раю еще до того, как мы добрались до поверхности. В тесноте и на орбитальной скорости четыре и семь миль в секунду он столкнулся с «Ипром», и оба корабля погибли. Нам повезло выбраться из пусковых шахт, тем, кто успел, потому что во время столкновения «Вэлли Фордж» еще отстреливала капсулы. Но я тогда об этом не знал, я сидел внутри своего кокона и летел вниз. Полагаю, наш взводный знал об уничтожении корабля и половины Волчат вместе с ним, раз он десантировался первым. Должен был знать, когда потерял связь с кораблем.

Но спросить его нет никакой возможности, потому что он не вернулся из броска. Единственное, что я тогда понимал, это что творится что-то не то.

Следующие восемнадцать часов стали кошмаром. Не буду о нем рассказывать, потому что многого не помню, только отдельные, замедленные сцены полного ужаса. Никогда не любил пауков, ни ядовитых, ни всяких прочих; у меня даже от домашнего паука мурашки по коже ползут. О тарантулах я даже думать не могу, а лобстера, краба и им подобных даже в рот не возьму. Когда я впервые увидел жука, у меня чуть мозги не выпрыгнули из черепушки. Только через секунду я сообразил, что уже убил его и можно больше не стрелять. Наверное, это был рабочий; сомневаюсь, что сумел бы схватиться с воином и победить.

А парням из К-9 пришлось еще хуже. Их должны были сбросить (если бы все прошло нормально) на периферии зоны. Предполагалось, что неопсы проведут разведку, чтобы облегчить задачу заградительных отрядов. Калебы, разумеется, не вооружены, разве что зубами. Неопес должен слушать, смотреть, нюхать и докладывать напарнику по радио. Все, что у него есть, это рация и бомба, которую он или его напарник взрывает в случае захвата собаки в плен или смертельного ранения.

Захвата в плен несчастные псины не дождались; очевидно, большинство покончило жизнь самоубийством, как только увидело противника. Они к жукам питают те же чувства, что и я, только гораздо сильнее. Теперь неопсов с щенячьего возраста тренируют не бояться жуков и не взрывать себя при одном их виде. Тех никто не тренировал.

И это еще не все. Назовите любую деталь — все провалились. Конечно, я не знал, что происходило, я просто держался за Голландцем и пытался стрелять и поджигать все, что двигалось, кидать гранаты во все норы, какие только видел. Это теперь я могу убить жука, не тратя много патронов или топлива, хотя так и не научился отличать опасного от безвредного. Из пятидесяти жуков воин — только один, но он стоит остальных сорока девяти. Личное оружие у них легче нашего, но такое же смертоносное; луч режет броню и тебя с ней, словно сваренное вкрутую яйцо.

И координированы их солдаты лучше наших, потому что мозг, который думает за них и командует их отрядами, находится вне досягаемости. Он где-то в норе, под землей.

Нам с Голландцем везло довольно долго, мы зачистили примерно квадратную милю, затыкая все норы бомбами, убивая все, что находили на поверхности, а топливо в скафандрах старались беречь на всякий случай. Вообще-то идея была в том, чтобы оборонять намеченный район, чтобы подкрепление с более тяжелым вооружением прибыло без помех и особого сопротивления. Это был не рейд, это было сражение за плацдарм — занять, удержаться, дождаться прибытия свежих сил и захватить или просто утихомирить планету.

Только у нас ничего не вышло.

Мы все делали как надо. Просто сели не в том месте и связи с нашими у нас не было. Командир и сержант погибли, перестроить нас было некому. Но мы застолбили участок, отделение со спецвооружением оборудовало укрепленную позицию. Мы были готовы держаться до прибытия свежих сил и помочь им, как только они появятся.

Только они не появились. Они приземлились туда, где должны были высадиться мы, столкнулись с недружелюбными аборигенами и сами попали в переделку. Мы их больше не видели. Мы оставались на месте, несли потери и отбивались, пока не подошли к концу боеприпасы, топливо и даже энергия в скафандрах. Казалось, бой тянется уже две тысячи лет.

Мы с Голландцем отступали к стене — из спецподразделения позвали на помощь, когда земля прямо перед Голландцем внезапно разверзлась, оттуда выскочил жук, а Голландец упал.

Жука я сжег, бросил гранату в нору, отчего дыра вновь закрылась, и оглянулся посмотреть, что с напарником. Он лежал, но повреждений видно не было. У взводного сержанта имеется монитор, показывающий физическое состояние каждого подчиненного, он отличает мертвых от тех, кому нужна помощь. Но то же самое можно сделать вручную — небольшими тумблерами справа на поясе.

Я окликнул Голландца, тот не ответил. Температура его тела была девяносто девять градусов по Фаренгейту, дыхание, пульс, мозговая деятельность на нуле. Плохо, но, может быть, это скафандр мертв, а не человек. Так я твердил себе, забыв, что термометр почему-то работает; если бы сдох скафандр, то сдох бы и он. Все равно я сорвал у себя с пояса специальную монтировку и принялся извлекать Голландца, стараясь при этом наблюдать за тем, что творится вокруг.

Затем в наушниках моего шлема раздался сигнал, который я больше никогда не хочу слышать. «Sauvequipeut! Отбой! Отбой! Ловите пеленг и домой! Любой маяк, какой услышите. Шесть минут! Всем-всем-всем! Спасайтесь сами, выручайте товарищей. Собирайтесь у любого маяка! Sauvequi…»

Я заторопился.

Как только я вытащил Голландца из скафандра, у него отвалилась голова, так что я бросил напарника там и помчался прочь. В следующем десанте я бы забрал его боеприпасы, но сейчас я ни о чем не мог думать. Я просто поскакал оттуда к укрепленной позиции, куда мы с Голландцем направлялись до сигнала.

Парни уже эвакуировались, и я подумал, что потерялся… что меня бросили. Затем услышал сигнал сбора, не наш, не «Янки Дудль» (как у катера с «Вэлли Фордж»), а «Сахарный буш». Какая разница, все равно это был маяк. Я рванул к нему, выжигая последнее топливо в скафандре, — примчался на катер, когда те уже хотели взлетать, и вскоре очутился на «Вуртреке» в состоянии такого потрясения, что не мог вспомнить свой личный номер.

Я слышал, потом это назвали «стратегической победой»… но я там был и заявляю: нам насовали по первое число.

Шесть недель спустя (с чувством, будто стал на шесть лет старше) я сел в другой катер на флотской базе на Санктуарии и прибыл в распоряжении сержанта Джелала на «Роджер Янг». В проколотой мочке моего левого уха у меня болтался разбитый череп с одной косточкой. Эл Дженкинс был со мной и носил точно такую же серьгу. А Котенок Смит так и не сумел выбраться из пусковой шахты на Клендату. Несколько уцелевших Волчат Вилли были распределены по всему флоту; мы потеряли почти половину во время столкновения «Вэлли Фордж» и «Ипра», а жуткая неразбериха на поверхности стоила нам восьмидесяти процентов состава, и сильные мира сего постановили, что из выживших полноценное подразделение не составить. Все, дело закрыто, сдано в архив, осталось подождать, когда затянутся раны, прежде чем можно будет возродить роту «К» в новом составе и старыми традициями.

Кроме того, в других частях тоже был заметный некомплект.

Сержант Джелал принял нас тепло, сказал, что часть нам досталась хорошая, «лучшая во всем флоте», корабль крепкий, а на серьги-черепа кажется и внимания не обратил. Тем же днем, чуть позже сержант отвел нас к лейтенанту, который смущенно улыбнулся и по-отечески с нами побеседовал. Я отметил, что Эл Дженкинс уже не носит золотой череп. Как и я, потому что уже заметил, что никто из Разгильдяев Расжака их не носит.

А не носили их они потому, что не смотрели, сколько боевых выбросов у тебя было и каких именно. Либо ты был Разгильдяем, либо нет. Если нет, им плевать, кто ты такой. Но раз уж мы пришли к ним не салагами, а обстрелянными ветеранами, то они приняли нас вежливо и доброжелательно, правда как гостей дома, а не членов семьи.

А менее чем через неделю, когда мы сходили вместе в десант и стали полноправными Разгильдяями, то есть членами семьи, нас уже называли по именам и отчитывали без стеснения. Мы были братьями по крови, нам можно было давать в долг и одалживать у нас, нам была дарована привилегия высказывать свое дурацкое мнение. Вне службы мы даже называли по имени сержантов. Сержант Джелал при исполнении был всегда, разве что ты натыкался на него во время увольнительной. Вот тогда он был «Джелли» и вел себя так, словно его высокое благородное звание ничего не значит для остальных Разгильдяев.

Но лейтенант всегда был только «лейтенант», а не «мистер Расжак» или даже «лейтенант Расжак». Просто «лейтенант», и в третьем лице. Нет бога, кроме лейтенанта, и сержант Джелал пророк его. Джелли мог сказать «нет» лично от себя, и отказ не подлежал обсуждению, но если он изрекал: «Лейтенанту не понравится», то говорил excathedra, и вопрос считался решенным навсегда. Никто даже не пытался прикинуть, понравится это лейтенанту на самом деле или нет. Слово было произнесено.

Лейтенант был для нас отцом, он любил и баловал нас и одновременно был далек как на борту корабля, так и на земле, если только на земле этой мы не оказывались во время выброски. Но в бою… кто бы мог подумать, что офицер может заботиться о каждом человеке во взводе, разбросанном по местности на сотни квадратных миль. А он мог. Он умел мучительно переживать за каждого из нас. Как он ухитрялся присматривать за всеми, не могу сказать, но посреди сражения по командирскому каналу вдруг раздавалось: «Джонсон! Проверь шестое отделение! У Смитти неприятности!», и можете поставить все свои деньги на то, что лейтенант замечал непорядок раньше непосредственного командира Смитти.

Кроме того, можешь быть на все сто и даже больше процентов уверен, что при отходе лейтенант не поднимется на борт катера без тебя, если ты еще жив. В войне с жуками пленных брали, но среди них не было Разгильдяев Расжака.

Ну, а Джелли был нам матерью, он всегда был при нас и заботился о нас, хотя и не баловал. Правда и о проступках лейтенанту не докладывал; среди Разгильдяев никто не пошел под трибунал, никого даже не выпороли ни разу. Джелли даже наряды вне очереди не слишком щедро раздавал, у него были другие методы воспитания. Он мог на ежедневной поверке оглядеть тебя с ног до головы и просто сказать: «На флоте ты смотрелся бы неплохо. Почему бы тебе не перевестись туда?» И он получал результат, потому что среди нас бытовало мнение, будто матросы спят в униформе и никогда не моются ниже воротничка.

Кстати, Джелли дисциплиной у рядовых не занимался, потому что прорабатывал этот вопрос с сержантами и капралами, ожидая, что те в свою очередь принесут полученные навыки в массы. Командиром моего отделения был Рыжий Грин. Спустя пару высадок, когда я понял, как хорошо быть Разгильдяем, я задрал нос, почувствовал себя большим человеком — и как-то позволил себе перечить Рыжему. Он не побежал к Джелли с докладом на мое поведение, он просто отвел меня в умывальную и задал трепку средних размеров; и мы стали лучшими друзьями. Именно он позднее рекомендовал меня на повышение.

Вообще-то на самом деле мы понятия не имели, спят ли матросы в одежде или нет; мы держались своей части корабля, а морячки — своей, потому что если они показывались на нашей территории, то им там никто не радовался, если только они не были при исполнении. В конце концов, везде есть свои правила поведения и их следует поддерживать, не так ли? Лейтенанту была отведена каюта в отсеке для офицеров-мужчин на флотской части корабля, но мы там старались не появляться, разве только по долгу службы, да и то редко. В носовую часть мы ходили нести караул, потому что на «Роджер Янг» был смешанный экипаж: капитан и пилоты — женщины, еще несколько женщин — флотские, остальные — мужчины. Территория от тридцатой переборки и далее вперед принадлежала женщинам и двум вооруженным пехотинцам, днем и ночью охраняющим дверь туда (в бою эта дверь, как и все прочие герметичные двери, задраивалась наглухо).

Офицерам было дано право заходить за тридцатую переборку по делам службы, и все офицеры, включая нашего лейтенанта, ели в общей столовой, которая располагалась непосредственно за пресловутой переборкой. Но там никто не задерживался, поели — на выход. Может, на других корветах все было иначе, но на «Роджере Янге» все было именно так. И лейтенант, и капитан Деладрие хотели порядка и успешно добивались его.

Караул считался привилегией. Стой себе возле двери, сложив на груди руки, ноги на ширине плеч, мысли в голове ни одной, выражение на лице тупое… чем не отдых? А на душе тепло, потому что в любую секунду можешь увидеть существо женского пола, и плевать, что ты не имеешь права заговорить с ней, кроме как по делу. А однажды меня даже вызвали в кабинет к шкиперу, и она со мной заговорила. Посмотрела мне прямо в лицо и произнесла:

— Прошу вас, отнесите это старшему инженеру.

В мою ежедневную работу по кораблю кроме уборки входило обслуживание электронного оборудования под неусыпным надзором падре Мильяччио, командира первого отделения, но это я уже проходил раньше под руководством Карла. Выброски происходили нечасто, а работать приходилось каждый день. Если не было иных способностей, оставалось являть талант в надраивании переборок. И невозможно было достичь той высокой чистоты, что удовлетворила бы сержанта Джелала.

Мы жили по правилам мобильной пехоты: все сражаются, все работают. Главным коком у нас был Джонсон, сержант второго отделения, здоровенный, дружелюбный парень, который всем представлялся, что родом он из Джорджии (той, что в западном полушарии, не из другой)[11], очень талантливый повар. Утащить какой-нибудь еды с камбуза он тоже был не дурак; любил перехватить между кормежками и не хотел понимать, почему другим это запрещено.

С падре, командующим своей епархией, и коком, управляющемся с другой, мы всегда были в полном порядке — и телом, и душой. Но предположим, что один из них купит себе место на небесах? Кто из них нам более дорог? Нам хватало ума не думать и не говорить об этом.

«Роджер Янг» постоянно был в деле, несколько раз мы ходили в десант, каждый раз с разным заданием. И каждый раз с оригинальным планом, чтобы жуки не раскусили схему атаки. Но крупных боев больше не было; мы действовали самостоятельно, патрулировали территорию, совершали одиночные рейды. Дело было в том, что Земная федерация на тот момент не сумела бы справиться с масштабными действиями; провал операции «Жучиный дом» стоил нам многих кораблей и тренированного персонала. Требовалось время, чтобы залечить раны и обучить новых солдат.

А тем временем небольшие, быстроходные корабли, среди них «Роджер Янг» и другие корветы, старались быть во всех местах одновременно, выводя противника из равновесия, нанося удары и исчезая. Мы понесли потери и искали, чем заткнуть дыры, когда вернулись на Санктуарий за новыми капсулами. Меня по-прежнему трясло перед каждым прыжком, но прыгали мы не часто и не оставались внизу подолгу, между выбросками могло пройти много-много дней жизни с Разгильдяями.

Это был самый счастливый день моей жизни, хотя я и не сознавал этого — просто жил, как все, и наслаждался существованием.

Нам было хорошо, пока лейтенант не отправился на тот свет.

Наверное, никогда мне не было так плохо. Я уже был в душевном раздрае — по личной причине. Моя мама была в Буэнос-Айресе, когда жуки стерли его в порошок.

Мы как раз зашли на Санктуарий за новыми капсулами и свежей почтой; вот тогда я и узнал все из послания от тети Элеоноры. Она забыла про марку, поэтому письмо не зашифровали и отправили своим ходом. Даже не письмо, обычная записка в три горькие строчки. Тетя обвиняла меня в смерти мамы. То ли я был виноват в том, что служил в армии и не удосужился предотвратить налет жуков, то ли в том, что меня не было дома, где мне следовало быть, вот поэтому мама и отправилась в Буэнос-Айрес… я не понял. Тетя сумела вложить оба смысла в одну фразу.

Я порвал письмо и постарался забыть о нем. Я решил, будто оба мои родителя погибли — ведь отец не отпустил бы маму в такую дальнюю поездку. Тетя Элеонора ничего об этом не упомянула, впрочем, она вообще ничего об отце не написала бы; ее привязанность касалась исключительно сестры. Я был почти прав — со временем я узнал, что отец планировал поехать вместе с мамой, но что-то его задержало, он остался уладить вопрос, а в Буэнос-Айрес намеревался приехать на следующий день. Но этого тетя Элеонора мне не сообщила.

Через пару часов за мной прислал лейтенант и, вызвав, очень мягко спросил, не хочу ли я остаться на Санктуарий, пока корабль не вернется из очередного похода. Он указал, что у меня накопилась куча неиспользованных увольнительных, так что я могу гулять спокойно. Я понятия не имею, как он узнал о моей потере, но, судя по всему, он все знал. Я сказал: нет, спасибо, сэр, предпочитаю подождать, использовать выходные вместе со всем отделением.

Я был рад, что поступил именно так, потому что останься я, и не оказался бы рядом с лейтенантом, когда он приобрел билет на небеса… а вот этого я бы уже не вынес. Все произошло очень быстро и сразу перед возвращением. Ранило парня из третьего отделения, не серьезно, но он лег и с места сдвинуться не мог; помощник командира отделения отправился подобрать его, и ему тоже досталось. Лейтенант, как обычно, наблюдал за всеми одновременно, — без сомнения, по приборам следил за физическим состоянием каждого из нас, мы так и не узнали наверняка. А вот что мы знали: лейтенант убедился, что помощник командира отделения еще жив, затем лично отправился за парнями, подобрал обоих, по каждому на одну руку.

Он протащил их последние двадцать футов и передал в катер; остальные были уже на борту, все щиты сняты, никакого прикрытия — прямое попадание и насмерть.

Я нарочно не называю имен рядового и помощника командира отделения. Лейтенант пошел бы за любым из нас, за всеми нами — даже на последнем своем издыхании. Может быть, я был тем рядовым. Неважно. А важно лишь то, что нашу семью обезглавили. Лишили того, чье имя мы носили, отца, который сделал нас теми, кем мы были.

После того как лейтенант ушел от нас, капитан Деладрие пригласила сержанта Джелала обедать с другим начальством в носовой офицерской столовой. Но он лишь извинился. Видели когда-нибудь вдову с суровым характером, которая содержит своих отпрысков так, будто глава семейства отлучился ненадолго и в любую секунду может вернуться? Таков был и Джелли. Он стал чуть построже с нами, а его прежде такое обычное: «Лейтенанту это не понравится» обрушивалось на душу тяжким камнем. Джелли нечасто произносил эти слова.

Боевой распорядок он тоже почти не изменил. Вместо того чтоб повышать всех вокруг, сделал помощника командира второго отделения взводным сержантом (номинально), всех остальных оставив на своих местах. Ну разве что еще меня произвел в действующие капралы. Затем стал вести себя так, будто командир куда-то вышел, а сам он всего лишь выполняет его приказы, как обычно.

Это нас и спасло.

11

Мне нечего предложить вам, кроме крови, труда, пота и слез.

У. Черчилль, политик-солдат XX века

Пока мы возвращались на корабль после рейда на худышек, в ходе которого Диззи Флорес отправился на небеса, а сержант Джелли впервые исполнял обязанности комвзвода в бою, один из артиллеристов на катере заговорил со мной:

— Как оно там?

— Рутина, — кратко ответил я.

Ему явно хотелось поболтать по-приятельски, но состояние у меня было странное, а настроения разговаривать не было вовсе — я грустил из-за Диззи, радовался, что нам удалось его подобрать, злился, потому что это его не спасло, и ко всему еще примешивались опустошенность пополам со щенячьим восторгом от того, что я скоро окажусь на корабле, пересчитаю руки-ноги и отмечу, что все конечности в наличии. Кроме того, как говорить о десанте с тем, кто в него никогда не ходил?

— Ну? — продолжал артиллерист. — Хорошо живете, парни. Бездельничаете тридцать дней, трудитесь тридцать минут. А мне вахту стоять через две, только успевай поворачивайся.

— Ага, похоже на то, — согласился я и отвернулся. — Некоторые из нас родились везунчиками.

— Не дроби вакуум, солдатик, — сказал он мне в спину.

И все-таки флотский артиллерист говорил правду. Мы, десантники, похожи на авиаторов механизированных войн прежнего времени; за долгую и трудную военную карьеру в бою можно побывать всего несколько часов, а все остальное: тренировки, подготовка, вылет — а потом возвращение обратно, разгребание мусора и ремонт, подготовка к следующему вылету и практика, практика, практика, в промежутках. До следующей выброски почти три недели, и будет она на другой планете у другой звезды. Даже с двигателем Черенкова от звезды до звезды полет долгий.

Тем временем я получил свои капральские лычки: назначил меня Джелли, а капитан Деладрие за отсутствием командира взвода утвердила назначение. Теоретически звание это не постоянное, пока не откроется вакансия, которую в штабе подтвердят, но это ничего не значило, потери у нас были такие, что пустых мест было больше, чем тепленьких тел, готовых заполнить их. Я стал капралом, как только Джелли назвал меня так; остальное — канцелярия.

Но по поводу «безделья» матросик соврал; требовалось проверить пятьдесят три боевых скафандра, обслужить их, починить, не говоря уже об оборудовании и снаряжении. Порой Мильяччио списывал какой-нибудь скафандр, Джелли подтверждал списание, а корабельный оружейный инженер лейтенант Фарли вдруг решал, что не в силах отремонтировать скафандр, потому что ему чего-то там не хватает из инструментов или запасных частей, и тогда со склада вытаскивали новый, который еще надо было «разморозить», а процесс этот занимает двадцать шесть человеко-часов, не считая времени того, на кого этот скафандр подгоняют.

Мы были очень заняты.

Но и развлекаться успевали. Всегда можно было соревноваться в чем-нибудь, от игры в «чет-нечет» до борьбы за звание лучшего отделения, а еще у нас был лучший джаз-банд на несколько кубических световых лет вокруг (ну, другого просто не было), а сержант Джонсон со своей трубой умел размягчить сердца или разодрать в клочья переборки. А после того как наша капитан мастерски (или тут надо говорить «мистресски»?) подхватила нас на орбите без расчета баллистики и курса, наш взводный кузнец, рядовой первого класса Арчи Кембелл, сделал для шкипера модель «Роджера Янга». Мы все расписались, а на подставке Арчи выгравировал надпись: «Самому горячему пилоту Иветт Деладрие с благодарностью от Разгильдяев Расжака». Мы пригласили капитана с нами пообедать, весь обед играл наш «Разгильдяй-блюз», а потом самый младший рядовой преподнес капитану подарок. Она прослезилась и поцеловала рядового, и Джелли тоже поцеловала, отчего тот побагровел, словно свекла.

После получения шевронов я просто обязан был прояснить свои отношения с Асом, потому что Джелли оставил меня помощником командира секции. Это было нехорошо. Человек всегда должен идти наверх, наступая на каждую ступеньку; вот и мне следовало сначала побыть командиром отделения, а не прыгать через головы ребят в капралы и помощники командира секции. Джелли это, разумеется, знал, но и мне было превосходно известно, что он пытается сохранить все, как было при лейтенанте, а значит, командиров отделений и секций он оставит на месте.

А я в результате остался с щекотливой проблемой; все три капрала, подчиненные мне теперь, были старше меня, но если в следующем десанте сержант Джонсон искупит все грехи, мы потеряем не только отличного повара, но еще и я поднимусь до командира секции. И ни в бою, ни вне его не должно быть и тени сомнения, что мой приказ выполнят; то есть все тени надо разогнать сейчас, до выброски.

Ас представлял проблему. Он был не только старшим из всех троих, но еще и кадровым капралом. Плюс старше меня по возрасту. Если Ас примет меня, с остальными проблем не возникнет.

На борту с ним не было никаких трений. А после того как мы вместе вытаскивали Флореса, он даже стал кое-как терпеть меня. С другой стороны, пока не возникало сложных ситуаций; наряды на работу нас вместе не сводили, если не считать поверки и караула. Но там не до разговоров. А я чувствовал — это всегда чувствуется, — Ас меня не держал за человека, от которого он примет приказ.

Поэтому в свободное время я отправился на поиски. Он лежал на своей койке и читал книжку «Космические рейнджеры против Галактики» — довольно приличное чтиво, только сомневаюсь я, будто подразделение может пережить столько приключений и никого не потерять. На корабле была хорошая библиотека.

— Ас, нужно поговорить.

Он поднял голову.

— Ну и? Мое дежурство кончилось.

— А мне нужно сейчас. Положи книгу.

— В заду свербит? Я еще главу не дочитал.

— Да брось ты, Ас. Если не можешь оторваться, я перескажу, чем там кончилось.

— Попробуй, башку оторву.

Но книгу он отложил, сел и приготовился слушать.

— Ас, все дело в организации. Ты старше меня, ты должен быть помощником командира секции.

— Только не начинай!

— Буду. По-моему, мы с тобой обязаны сходить к Джонсону, пусть все уладит с Джелли.

— По-твоему, да?

— Да, по-моему. Так должно быть.

— Ну и? Слушай, коротышка, давай-ка я скажу напрямик. Я против тебя ничего не имею. По сути, в тот день, когда мы ходили за Диззи, ты лихо себя вел. Признаю. Но если тебе хочется заиметь отделение, иди и выкопай свое собственное. А на мое не зарься. Мои парни ради тебя даже картошку чистить не станут.

— Это твое последнее слово?

— Первое, последнее и единственное.

Я вздохнул.

— Я так и думал. Просто захотел удостовериться. Ладно, проехали. Но вот еще кое-что. Я тут случайно заметил, что в душевой было бы неплохо убраться… и думаю, мы с тобой отлично для этой работы подходим. Так что откладывай свою книжку… как Джелли говорит, младший комсостав всегда на дежурстве.

Он даже не пошевелился. Негромко спросил:

— Ты действительно думаешь, что это необходимо, коротышка? Я сказал, против тебя я ничего не имею.

— Похоже на то.

— Думаешь, получится?

— Я постараюсь.

— Ладно. Давай разберемся.

Мы пошли в душевую на корме, выставили рядового, которому приспичило принять душ, какой ему и не был нужен, и заперли дверь. Ас сказал:

— Предполагаешь какие-нибудь ограничения, Коротышка?

— Ну… убивать тебя я не планировал.

— Годится. Костей не ломать, вообще ничего такого, из-за чего мы пропустим следующую выброску. Разве что по случайности. Тебе подходит?

— Подходит, — согласился я. — Ну, я еще рубаху, наверное, сниму.

— Да, кровь плохо отстирывается…

Он расслабился. Я начал снимать рубашку, и Ас пнул меня в колено. Никакой подготовки, без подсечки. Стопой и без напряга.

Только моего колена там уже не было, меня тоже учили.

Настоящая драка нормально длится одну-две секунды, потому что ровно столько времени требуется, чтобы убить человека, отключить его или довести до состояния, когда он не может продолжать бой. Но мы согласились не наносить друг другу увечий; и это все меняло. Мы оба были молоды, в великолепной форме, хорошо тренированы и привыкли терпеть боль. Ас был крупнее меня, я, может быть, чуть быстрее. При подобных условиях дело будет продолжаться, пока один из нас не будет избит настолько, что не сможет продолжать. Так что посмотрим, кому повезет больше. Но оба мы на удачу не полагались, потому что оба были профессионалами.

Поэтому драка продолжалась долго, мучительно, болезненно долго. Детали опускаю как маловажные. Кроме того, у меня не было времени вести дневник.

Спустя продолжительное время я оказался лежащим на спине, а Ас брызгал мне в лицо водой. Он посмотрел на меня, поставил на ноги, толкнул к переборке и выровнял, чтобы я стоял прямо.

— Ударь меня!

— А?..

У меня кружилась голова и двоилось в глазах.

— Джонни… ударь меня.

Его лицо плавало в воздухе передо мной; я прицелился и ткнул кулаком, вложив все силы, которых как раз хватило бы, чтобы прихлопнуть москита, если у него со здоровьем не очень. Ас закрыл глаза и опустился на палубу, а я вцепился в пиллерс, чтобы не последовать за ним.

Ас медленно поднялся.

— Ладно, Джонни, — сказал он, мотая головой. — Урок я получил. Больше дерзить не буду… и никто в секции. О'кей?

Я кивнул, и у меня заболела голова.

— Руку?

Мы пожали друг другу руки, и это тоже было больно.

Наверное, любой знал о ходе войны больше нас, хотя именно мы в ней участвовали. Разумеется, это было уже после того, как жуки, не без помощи худышек, вычислили нашу планету и навестили ее, уничтожив Буэнос-Айрес и превратив «отдельные инциденты» в полномасштабную войну, но до того, как мы собрались с силами, а худышки сменили сторону в конфликте, стали нашими сотоварищами и de facto союзниками. Сколько-нибудь эффективную оборону Земли организовали с Луны (хотя мы этого не знали), но говоря откровенно, Земная федерация проигрывала войну.

И этого мы не знали. Как не знали того, что наши силовые действия направлены на развал союза против нас и переход худышек на нашу сторону. Самое большее, что нам сказали перед рейдом, в котором погиб Диззи Флорес, — это то, что с худышками нужно обращаться помягче, уничтожать здания, но убивать только в крайнем случае.

Чего не знаешь, того не расскажешь, если тебя возьмут в плен; ни наркотики, ни пытки, ни промывка мозгов, ни бесконечное лишение сна не выжмут из тебя секрета, который тебе не доверили. Вот нам и говорили только то, что было нужно для тактических действий. В прошлом армии, по слухам, складывали оружие и расходились, потому что солдаты не знали, за что они сражаются или почему. Вот у них и не было воли к победе. Но мобильная пехота подобной слабости не знает. Каждый из нас изначально был добровольцем, у каждого на то были причины — плохие или хорошие. И сейчас мы сражались, потому что мы были мобильной пехотой. Мы были профессионалами, espritdecorps. Мы были Разгильдяями Расжака, лучшим (непечатное слово) подразделением во всей (вычеркнуто цензурой) мобильной пехоте; мы лезли в капсулы, потому что Джелли говорил, что пора это сделать, и мы дрались, когда оказывались на поверхности, потому что Разгильдяи Расжака созданы для этого.

И мы не знали, что проигрываем.

Эти жуки — яйцекладущие. И они не просто откладывают яйца, они их хранят про запас и вытаскивают в случае необходимости. Если мы убиваем воина — или тысячу, или десять тысяч, — еще до того, как мы вернемся на корабль, со склада уже вытащен и готов к службе его сменщик. Представьте себе, как какой-нибудь жук, отвечающий за количество населения, звонит по фону в нору и говорит: «Эй, Джо, подогрей-ка десять тысяч воинов, они нам нужны к среде… и скажи инженерам активировать резервные инкубаторы Н, О, П, Р и С. Спрос растет».

Я не хочу сказать, что все происходит в точности так, но результат именно такой. Правда, было бы ошибкой думать, что жуки руководствуются только инстинктом, как муравьи и термиты; нет, они разумны, как и мы (глупые народы не строят космических кораблей!), и гораздо лучше нас организованы. На то чтобы выучить готового к бою рядового и скоординировать его действия с действиями товарищей, нам нужен минимум год. А жук-воин умеет все это с рождения.

Каждый раз, как мы убиваем тысячу жуков ценой жизни одного десантника, победу может праздновать наш противник. Мы на собственном опыте выяснили, насколько эффективен тотальный коммунизм. Комиссары жуков заботились о солдатах не больше, чем об израсходованных боеприпасах. Наверное, из бед, которые Китайская гегемония причинила Русско-англо-американскому союзу, мы могли сделать кое-какой вывод. С «уроками истории» та беда, что усваивать их начинаешь после того, как получил в зубы.

Но мы учились. Технические инструкции и тактические установки распространялись по всему флоту после каждой стычки с жуками. Мы научились распознавать рабочих и воинов. Если хватает времени, можно их различать по форме панциря, но самое простое правило таково: прет на тебя — воин; бежит от тебя — можешь спокойно поворачиваться к нему спиной. Мы научились не тратить боезапас на воинов, если только не для самозащиты. Вместо этого мы метились в их логова. Найди нору, сначала кинь туда газовую бомбу, та тихо так взорвется через несколько секунд, выпустив маслянистую жидкость, которая, испаряясь, превратится в газ, ядовитый для жуков (и безвредный для нас). Газ тяжелее воздуха и будет опускаться дальше в нору, а ты тем временем используешь вторую гранату, уже обычную, и заваливаешь нору.

Мы все еще не знали, проникает ли газ настолько глубоко, чтобы убивать королев. Но мы точно знали, что жукам наша новая тактика не понравилась; разведка через худышек подтвердила. Кроме того, мы таким способом зачистили их колонию на Шеоле[12]. Может быть, жуки сумели эвакуировать королев и умников… но мы все-таки научились давать им сдачи.

Но сами Разгильдяи были уверены, что газовые атаки — еще одна тренировка, согласно приказа — по порядку номеров, бего-ом арш!

Время от времени мы заходили на Санктуарий за капсулами. Запас их приходится пополнять (как и личный состав), и когда они кончаются, необходимо вернуться на базу, даже если генераторы Черникова все еще способны дважды тебя прокатить по Галактике. Как раз перед возвращением пришел приказ с временным назначением Джелли на место Расжака и с присвоением ему звания лейтенанта. Джелли постарался и это замолчать, но капитан Деладрие публично всех уведомила и потребовала от сержанта обедать в офицерской столовой. Все остальное время Джелли проводил с нами на корме.

Мы сделали несколько десантов с ним в качестве командира взвода, и подразделение начало привыкать обходиться без лейтенанта. Больно было по-прежнему, но как-то — привычно. После назначения Джелала среди ребят пошли разговоры, что настало время нам назвать себя по имени босса, как в прочих частях.

Джонсон был старшим, его и отправили к Джелли. А меня он взял с собой для моральной поддержки.

— Чего? — буркнул Джелли.

— Э-э, сарж… то есть лейтенант, мы тут подумали…

— Чем?

— Ну, ребята вроде как потолковали и подумали… ну, они говорят, надо бы назвать подразделение «Дикобразами Джелли».

— Говорят, э? Скольким нравится это название?

— Всем, — просто сказал Джонсон.

— Вот как? Пятьдесят два — за… и один против. Большинство против.

Больше вопрос не поднимался.

Вскоре после этого мы встали на орбиту вокруг Санктуария. Я был рад оказаться там; псевдогравитация на корабле уже почти два дня как отключилась, старший бортинженер возился с ней, а нам предоставил свободно падать. Ненавижу невесомость. Никогда не был настоящим космолетчиком. Грязь на ногах ощущать куда приятнее. Взвод всем скопом ушел в десятидневное увольнение и был расквартирован в казарме на базе.

Я так и не узнал ни координат Санктуария, ни названия или номера по каталогу звезды, вокруг которой он обращался, потому что о чем не знаешь, о том не проболтаешься. Расположение планеты проходило под грифом высшей секретности, было известно лишь капитанам кораблей, пилотам, ну, и еще тем, кому надо… И я так понимаю, всем им был отдан прямой приказ или внушено под гипнозом покончить жизнь самоубийством, чтобы не быть взятым в плен. Поэтому я не хотел знать. Поскольку существует вероятность того, что лунную базу могут занять и оккупировать Терру, Земная федерация сосредоточила большую часть своих сил на Санктуарий. Тогда крушение дома не будет означать капитуляции.

Зато я могу рассказать о планете. Она похожа на Землю, только отсталая.

В буквальном смысле, как ребенок, который десять лет учится махать ручкой на прощание, но лепка куличиков из песка так и остается за пределами его способностей. Санктуарий похож на Землю, как могут быть похожи планеты примерно одного возраста, обращающиеся вокруг примерно одинаковых звезд (тот же возраст и класс). Так утверждают планетологи и астрофизики. Флоры и фауны тут в избытке, та же атмосфера, что и на Земле, погода почти такая же. Есть даже спутник размером с Луну и, соответственно, приливы.

И вот с такими прекрасными данными планета едва-едва сползла со стартовой линии. Понимаете ли, ей не хватает мутаций. Санктуарий обделен уровнем естественной радиации по сравнению с Землей.

Типичные и самые развитые растения здесь — весьма примитивные гигантские папоротники; вершиной жизненной формы являются протонасекомые, которые даже колонии образовывать не умеют. Я не говорю о перевозке земных растений и животных — наш материал запросто пододвинул бы местных в сторону.

Эволюция стояла почти на нуле из-за недостатка радиации, условий для мутаций не было[13], поэтому местные формы жизни не имели шанса на развитие и не были готовы к конкуренции. Генетический рисунок сохранялся уже долгое время; никто не адаптировался. Так можно тысячелетиями разыгрывать одну за другой партии в бридж с одной и той же сдачи без малейшей надежды получить иной расклад.

Пока местная жизнь занималась сама собой, мы на нее внимания не обращали: идиоты в собственном соку, что тут говорить. Но как только на планету попали соперники, привыкшие к более высокой радиации, аборигены вышли в тираж.

В общем, все — в пределах школьного учебника по биологии… но один высоколобый ученый с исследовательской станции однажды навел меня на мысль, о которой я не задумывался.

Что же будет с людьми, колонизировавшими Санктуарий?

Не проезжими, вроде меня, а колонистами, которые живут здесь, многие тут родились, и их потомки будут жить здесь энное количество поколений. Человеку отсутствие радиации ничем не грозит; так даже безопаснее — например, здесь неизвестна лейкемия и некоторые формы рака. Кроме того, здешняя экономическая ситуация — просто класс. Если засеваешь земной пшеницей поле, то о сорняках можешь забыть. Пшеница забьет их всех.

Но потомки колонистов не будут эволюционировать. Вообще. Тот парень со станции сказал мне, что время от времени будут случаться небольшие мутации, новая кровь от иммигрантов и естественного отбора. Но по сравнению с тем, что происходит на Терре и любой другой обычной планете, они не пойдут ни в какое сравнение. Так что же произойдет? Останутся ли они замороженными на нынешнем уровне, пока остальная человеческая раса прошагает мимо них, как мимо живых ископаемых, питекантропов космического века?

Или колонисты озаботятся судьбой своих потомков и станут облучать себя нужной дозой радиации, для блага будущих поколений примирившись с опасностью получить выше нормы?

Тот малый предсказал, что колонисты ничего не будут делать. Он заявил, что представители человеческой расы слишком эгоцентричны, слишком сосредоточены на себе, чтобы беспокоиться о будущем. Он сказал: человек просто не способен подумать о том, что недостаток радиации плохо скажется на потомстве. Ведь все это будет в далеком будущем, эволюция работает медленно даже на Терре, возникновение новых особей — вопрос многих-многих тысяч лет.

Я не знаю. Да о чем тут говорить, я и про себя-то даже почти никогда не знаю заранее, как сам поступлю; так как же мне предсказывать поступки целой колонии незнакомых мне людей? В одном я уверен: со временем Санктуарий заселят. Либо мы, либо жуки. Или кто-то другой. Это потенциальная утопия, и если учесть бедность этого сектора галактики планетами, примитивным местным формам жизни Санктуарий не достанется.

Тут уже сейчас приятно, и проводить здесь увольнительные во многом лучше, чем на Терре. Во-вторых, здесь много штатских, больше миллиона, и это не самые плохие гражданские. Они знают, что идет война. Больше половины из них работает либо на базе, либо в военной промышленности; остальные производят продукты питания и продают их флоту. Можно сказать, они заинтересованы в войне, но каковы бы ни были причины, они уважают форму и тех, кто ее носит. Даже наоборот. Если десантник заходит в лавку, хозяин обращается к нему с почтительным «сэр!», и это искренне, даже если собирается всучить ерунду за бешеную цену.

А, во-первых, половина этих штатских — женщины.

Нужно очень долго находиться в рейде, чтобы полностью оценить это обстоятельство. Нужно с нетерпением ждать своей очереди идти на пост и стоять два часа из каждых шести спиной к переборке номер тридцать, навострив уши, чтобы услышать звук женских голосов. Не знаю, может на кораблях с мужским экипажем полегче… но я выбираю «Роджер Янг». Это здорово — знать, что те, за кого ты дерешься, существуют в действительности, что они — не плод твоего воображения.

Кроме прекрасных пятидесяти процентов гражданских примерно сорок процентов федеральных служащих на Санктуарии — тоже женщины. Сложите все вместе и получите самый прекрасный способ исследовать вселенную.

Ну, и помимо этих неоспоримых преимуществ, здесь заботятся о том, чтобы увольнительная не прошла впустую. У большинства штатских, похоже, по две работы; у них темные тени под глазами, потому что всю ночь девочки не спят, развлекая армейских. На Черчилль-роуд, которая ведет от базы в город, по обе стороны стоят заведения, предназначенные для безболезненного отделения человека от его денег, которые ему все равно больше не на что потратить, а также для приятного времяпрепровождения, развлечения и музыки.

Если ты сумел миновать эти ловушки по причине наступившего безденежья, то в городе имеется множество не менее замечательных мест (в том смысле, что девушки там тоже имеются), предоставленных нам в бесплатное пользование — как клуб в Ванкувере, только здесь нам рады еще больше.

Санктуарий, и особенно город Эспириту Санто, показался мне таким идеальным местом, что я стал подумывать, а не остаться ли здесь, когда закончится срок моей службы. В конце концов, меня не волновали будут ли мои потомки (если таковые найдутся) через двадцать пять тысяч лет, начиная с сегодняшнего дня, шевелить зелеными щупальцами, как все приличные аборигены, или у них будет тот же набор конечностей, что у меня. Разговорами про пониженную радиацию меня не запугаешь. По мне, если оглядеться по сторонам, человеческая раса добралась до своей вершины.

Без сомнения джентльмен-бородавочник того же мнения о бородавочнице-леди, что и я о женщине, а раз так, то оба мы искренни.

Были тут и иные возможности для отдыха. С особенным удовольствием вспоминаю тот вечер, когда столик Разгильдяев вступил в дружескую дискуссию с группой матросов (не с «Роджера Янга»), сидевших за соседним столом. Дебаты получились вдохновенные, немного шумные, а потом пришла полиция и прекратила спор посредством парализаторов, как раз когда мы разогревались для контраргумента. Последствий не было, разве что за мебель пришлось заплатить. Комендант базы держался мнения, что солдату на увольнительной позволена некоторая свобода, дабы отдохнуть от постоянного выбора самого подходящего из «тридцати одного способа расшибиться вдребезги».

Казармы тоже были нормальные — без изысков, но удобные, а раздаточная в столовой работала двадцать пять часов в сутки, причем всю работу выполняли гражданские. Ни побудок, ни отбоя; собственно, ты в увольнительной и можешь вообще не возвращаться в казарму. Впрочем, я возвращался всегда, потому что казалось нелепым тратить деньги на отель, когда тут чисто, матрас мягкий, а деньгам найдется лучшее применение. Да и дополнительный час в сутках — тоже неплохо. Девяти часов хватает с избытком, а потом целый день свободен. Я начал отсыпаться, как только завершилась операция «Жучиный дом».

Нам было ничуть не хуже, чем в отеле. Мы с Асом заняли комнату на двоих в секции для младшего комсостава. Как-то утром, когда увольнительная, к сожалению, уже близилась к завершению, я как раз намеревался доспать до местного полдня, когда Ас принялся трясти мою койку.

— Подъем, солдат! Жуки атакуют!

Я сказал ему, куда он может засунуть жуков.

— Ну-ка, живо, ножки на землю! — настаивал он.

— No dinero.

Вечером раньше я был на свидании с химиком (конечно же, с женщиной и притом очаровательной) с исследовательской станции. На Плутоне она познакомилась с Карлом, и тот написал мне письмо, чтобы я встретился с ней, если окажусь когда-нибудь на Санктуарии. У девицы были рыжие волосы, тонкая талия и дорогие вкусы. Очевидно, Карл наболтал ей, что у нас денег больше, чем полезно для здоровья, поскольку она решила, что ночь — подходящее время для знакомства с местным шампанским. Я не стал подводить Карла и не сказал, что у меня только жалованье десантника; я купил девочке вино, а сам пил то, что здесь называлось (хотя и не пахло) свежевыжатым ананасовым соком. В результате мне пришлось идти домой пешком, потому что такси даром не возят. Но вечер того стоил. В конце концов, что такое деньги? Я хочу сказать: «жучьи» деньги.

— Без проблем, — отозвался Ас. — Я подкину, мне вчера повезло. Наткнулся на одного флотского, не ведающего о теории вероятности.

Ну, пришлось мне встать, побриться, принять душ, и мы отправились пожевать. Взяли по полдюжины сваренных вкрутую яиц и чего-то вроде картошки, а еще ветчины, и горячих оладий, и так далее, и так далее, а потом пошли в город, чтобы чего-нибудь поесть. Топать в пыли по Черчилль-роуд было жарко, и Ас надумал заскочить в кантину. Я решил посмотреть, может быть у них ананасовый сок будет из настоящих ананасов. Как же, жди, зато он был холодный. Что ж, нельзя получить все сразу.

Мы немного поговорили об этом, и Ас заказал еще по одной. Я рискнул попробовать сок из клубники — то же самое. Ас уставился в свой стакан, потом сказал:

— Никогда не думал податься офицеры?

Я спросил:

— Я? С пальмы рухнул?

— Не-а. Слушай, Джонни, эта война никак не кончится. Плевать, что там талдычит народу пропаганда, мы-то с тобой знаем, что жуки не готовы сложить лапы. Так почему бы ни подумать о будущем? Как говорят, если уж играть в оркестре, лучше махать палочкой, чем тащить большой барабан.

Я испугался такого поворота разговора. Особенно потому, что завел его Ас.

— А ты как? Не планируешь выдвигаться в старшие?

— Я? — ответил он. — Проверь контакты, сынок, тебя заносит. У меня образования никакого, и я на десять лет старше тебя. А твоего диплома хватит на экзамены в офицерское училище, и IQ у тебя такое, как у них. Гарантирую, что если возьмешься делать карьеру, станешь сержантом раньше меня… а через день уже будешь обивать порог офицерской школы.

— Нет, ты точно с пальмы сверзился!

— Слушай папочку. Терпеть не могу такое говорить, но ты в самую меру глуп, усерден и искренен, чтобы стать офицером, за которым солдатики из любви отправятся на любую глупость. А я… я родился младшим комсоставом. Необходимый пессимизм и нехватка энтузиазма. Когда-нибудь стану сержантом… а пока намерен отслужить свои двадцать лет и выйти в отставку, чтобы заняться работой для резервистов… может, копом стану. Женюсь на симпатичной толстушке с такими же невзыскательными вкусами, что у меня, буду рыбу ловить, спортом заниматься и жить потихоньку себе в удовольствие.

Ас помолчал, чтобы смочить горло.

— Но ты, — продолжал он, — другое дело. Ты останешься и дослужишься до больших погон, погибнешь со славой, а я прочитаю об этом и гордо скажу: «Я знавал его. Да что там. Я ему денег одалживал, мы же были капралами». Ну?

— Я никогда об этом не думал, — медленно произнес я. — Я хотел всего лишь отслужить срок.

Ас кисло ухмыльнулся.

— Ты что, видел кого-то, у кого кончился срок? Все еще думаешь о двух годах?

Он говорил дело. Пока война продолжается, «срок» не кончается — по крайней мере, не у пехотинца. Разговоры о сроке сейчас — показатель настроения. Те, кто на срочной службе, чувствуют себя людьми временными; мы всегда можем сказать: «Все, вошебойка окончена». А кадровые так не говорят, они никуда не уходят — служат до отставки или покупают место на небесах.

С другой стороны, мы тоже никуда не денемся. Но если стать кадровым, а свою двадцатку не оттрубить… с правом гражданства может получиться неувязка. Кому нужен человек, который не захотел остаться?

— Ну, может, не один срок, — признал я. — Но война не будет длиться вечно.

— Да ну?

— Ну, как же…

— Будь я проклят, если знаю. Мне не докладывают. Но знаю, что заботит тебя вовсе не это, Джонни. Тебя девушка ждет?

— Нет… да, ждет… — я помешкал с ответом. — Только у нее со мной — «Дорогой Джонни», и все.

Тут я соврал. Просто выдумал, потому что Ас, похоже, ждал чего-то подобного. Кармен не была моей девушкой и никого никогда не ждала, но письма ко мне начинала со слов «Дорогой Джонни».

Ас понимающе кивнул.

— Они все такие. Скорее выйдут замуж за штатского, чтобы был под рукой, когда вздумается задать взбучку. Не печалься, сынок, отыщешь целую толпу, сами будут на шею вешаться, когда выйдешь в отставку… и тогда выберешь себе нужную. Женитьба для молодого — сущее наказание, а старику — утешение, — он посмотрел на мой стакан. — Тошнит меня, когда я вижу, как ты хлебаешь эти помои.

— А мне от твоей дряни думаешь, лучше? — сообщил я ему. Он пожал плечами.

— Говорю же, о вкусах не спорят. Ты подумай.

— Ладно.

Ас пошел играть в карты, а мне одолжил немного денег, и я пошел погулять. Мне нужно было подумать

Пойти в кадровые? Если забыть о шумихе вокруг повышения, то сам-то я хочу ли в бессрочники? Слушайте, я вроде прошел всю эту бодягу, чтобы получить гражданство, не так ли? А если я стану кадровым, то окажусь так же далеко от привилегии голосовать, как будто даже в армию еще не записывался. Потому что, пока носишь форму, голосовать не ходишь. Конечно, так оно и должно быть. Сами посудите, позволь Разгильдяям голосовать, какой-нибудь идиот может проголосовать за то, чтобы больше не ходить в десант. Так нельзя.

Но я же записался, чтобы иметь право голосовать.

Или нет?

Заботит меня это право голоса? Нет, это престиж, вопрос гордости, положения… быть гражданином.

Или нет?

Даже ради спасения собственной жизни я не мог точно вспомнить, зачем пошел на службу.

Все равно, право голосовать еще не делает из тебя гражданина… Наш лейтенант был гражданином в самом высшем смысле этого слова, пусть прожил не настолько долго, чтобы хоть раз проголосовать. Он «голосовал» каждый раз, когда шел в десант.

И я тоже!

Я услышал в голове у себя голос полковника Дюбуа: «Гражданство — это отношение, состояние сознания, эмоциональная уверенность в том, что целое больше части, и эта часть должна скромно гордиться тем, что приносит себя в жертву, чтобы целое могло жить».

Я все еще не знал, стремлюсь ли заслонить своим одним-единственным телом «родной дом от опустошения войной»… меня по-прежнему трясло перед выброской, а «опустошение» выходило очень уж опустошительным. Но я, по крайней мере, понимал, о чем говорил полковник Дюбуа. Мобильная пехота — это мое, а я принадлежу мобильной пехоте. Что делает вся пехота, то делаю и я. Патриотизм для меня — метафизика, слишком велико, чтобы увидеть. Мобильная пехота — моя банда, я ей принадлежу. Это единственная, оставшаяся у меня семья, они — мои братья, которых у меня никогда не было, они мне ближе, чем был Карл. Если я брошу их, я пропал.

Так почему бы ни стать кадровым военным?

Отлично, отлично… а как быть со всей этой чушью об училище? Это же совсем другое дело. Я мог представить, как отслужу двадцать лет, а затем буду прохлаждаться, в точности, как описывал Ас, с «фруктовым салатом» на груди и тапочками на ногах… а по вечерам я ходил бы в клуб ветеранов, вспоминал бы прежние времена с боевыми товарищами. Но училище? Я уже слышал Эла Дженкинса на одном из споров, где подняли этот вопрос: «Я — рядовой! Им и останусь! Если ты рядовой, спросу никакого. Кому это надо — быть офицером? Или сержантом? И так ведь дышишь тем же воздухом, верно? Ешь то же самое. Идешь туда же, делаешь то же самое. А забот — никаких».

Эл попал в точку. Что мне дали лычки, кроме шишек и синяков?

И все же я знал: я стал бы сержантом, если бы предложили. Не откажешься, пехотинец ни о чего не отказывается, он идет и принимает как есть. Повышение, думаю, тоже.

Но неужели так можно? Разве я смогу стать таким же, как лейтенант Расжак?

Мои ноги принесли меня к училищу, хотя я вообще не собирался идти в ту сторону. На плацу гоняли рысью роту кадетов, и выглядели они точь-в-точь, как салаги в учебном лагере. Солнце жарило, и учения не были столь же привлекательными, какими казались во время трепа в бросковой «Роджера Янга». Да с тех пор, как учебка осталась позади, мне не приходилось маршировать дальше тридцатой переборки. Вся эта чушь в прошлом.

Я смотрел на бедняг, взопревших в униформе; я слушал, как их костерят — тот же сержант, между прочим. Дом, милый дом… Я покачал головой и пошел прочь…

… в казармы, на офицерскую половину, где нашел комнату Джелли.

Он сидел внутри, задрав ноги на стол, и читал журнал. Я постучал по дверному косяку. Джелли поднял голову и рыкнул:

— Ну?

— Сарж… то есть, лейтенант…

— Дальше!

— Сэр, я хочу стать кадровым военным.

Он спустил ноги со стола.

— Подними правую руку.

Он привел меня к присяге, полез в ящик стола и достал мои бумаги.

Он будто знал заранее и подготовил бумаги на меня, те только и ждали, когда я появлюсь, чтобы их подписать. А я ведь даже Асу еще ничего не сказал. Каково?

12

«Офицеру никоим образом не достаточно одного лишь опыта… Ему следует быть джентльменом с широким образованием, прекрасными манерами, безукоризненной вежливостью и высочайшим чувством собственного достоинства… Ни один похвальный поступок подчиненного не должен избегать его внимания, даже если наградой за него станет только доброе слово. И напротив, ему не следует закрывать глаза на малейший проступок. Как бы ни были верны политические принципы, за которые мы сейчас сражаемся… корабли должны управляться на основе абсолютного деспотизма. Думаю, я достаточно ясно объяснил вам вашу чрезвычайную ответственность. Мы должны сделать все, что в наших силах, с тем, что у нас есть».

Джон Пол Джонс, 14 сентября 1775 года;

выдержка из письма военно-морскому комитету повстанцев Северной Америки

«Роджер Янг» опять возвращался на базу — за капсулами и за личным составом. Эл Дженкинс получил свое место в раю, прикрывая отход… тот, в котором мы потеряли и падре. Кроме того, меня ждал перевод. Я носил новенькие сержантские лычки (вместо падре Мильяччио), хотя было у меня предчувствие, что как только я уйду с корабля, лычки достанутся Асу. Мне их дали из чистой вежливости, прощальный подарок от Джелли перед поступлением в офицерское училище.

Но все это не мешало мне ими гордиться. С космодрома я вышел, задрав нос, и зашагал прямиком к пропускному карантинному пункту, чтобы поставить штамп в бумаги. Именно тогда я и услышал вежливый, полный уважения голос:

— Прошу прощения, сержант, но тот катер, что только что сел… он с «Роджера»…

Я повернулся взглянуть на говорящего, посмотрел на рукав. Небольшого росточка, сутуловатый капрал, несомненно, один из наших…

— Папа!

И тут капрал меня обнял.

— Хуан! Хуанито! Мой маленький Джонни!

Я поцеловал его, обнял и заплакал. Наверное, штатский клерк за конторкой впервые в жизни увидел двух целующихся младших офицеров. Ну если бы я заметил, что он хотя бы бровью повел, размазал бы по стене тонким слоем. Но я ничего не заметил, я был занят. Клерку пришлось напомнить мне, чтобы я забрал у него бумаги.

Ну а потом мы с отцом высморкались и перестали смешить народ. Я сказал:

— Пап, пойдем посидим где-нибудь. Поговорим. Я хочу знать… ну, все хочу знать! — я перевел дух. — Я думал, ты погиб.

— Нет. Хотя пару раз чуть было не искупил грехи. Но, сынок… сержант, мне действительно нужно отыскать катер. Видишь ли…

— Вон тот. Он с «Роджера Янга». Я только что…

Отец жутко расстроился.

— Тогда мне нужно бегом. Я должен доложиться, — а потом с живостью добавил: — Но ведь ты же скоро вернешься на борт, Хуанито? Или у тебя отпуск?

— Э… нет.

Мысли мои скакали. Ну надо же, как все оборачивалось!

— Слушай, папа, я знаю расписание катера. Ты еще час с лишним можешь там не появляться. Назад катер пойдет нескоро, будет ждать, пока «Родж» не завершит оборот вокруг планеты. А может, еще и второй виток придется ждать, если не успеют загрузиться к первому.

— Мне приказано явиться на первый же катер, — с сомнением сказал отец.

— Пап! Кого трогают эти инструкции? Девчонке, которая гоняет на этом корыте, плевать, будешь ли ты на борту сейчас или явишься перед самым взлетом. Все равно за десять минут до прогрева двигателей дадут позывной. Ты никуда не опоздаешь.

Отец позволил увести себя в уголок.

— Хуан, ты возвращаешься на том же катере? — спросил он, как только мы сели. — Или позднее?

— Э-э…

Я показал ему приказ, это был самый простой способ рассказать новости. Корабли, разошедшиеся в ночи, как в истории про Эвангелину… ну, и дела творятся!

Отец прочел бумаги, на глазах у него показались слезы, и я торопливо добавил:

— Слушай, пап, я собираюсь вернуться… не хочу я нигде служить, только с Разгильдяями. И с тобой… ну, я знаю, что разочаровал тебя, но…

— Вовсе нет, Хуан. Это не разочарование.

— Э… то есть?

— Это гордость. Мой мальчик станет офицером. Мой маленький Джонни… Ну, конечно, и огорчение тоже, я так ждал этого дня. Но могу подождать еще немного, — отец улыбнулся сквозь слезы. — А ты вырос, парень. И возмужал.

— Ну, наверное. Пап, я пока еще не офицер и вообще, может, скоро вернусь на «Родж». Я хочу сказать, сейчас так быстро все делается и…

— Довольно, молодой человек!

— Чего?

— У тебя все получится. И прекрати эти разговоры об отчислении, — он вдруг опять улыбнулся. — В первый раз сумел приказать сержанту заткнуться.

— Ну, я постараюсь, пап. И, если окончу училище, определенно вернусь на «Родж». Но…

— Да, я знаю. Твой запрос ничего не будет значить, если не откроется вакансия. Ладно, вздор. Если у нас есть всего лишь час, не будем тратить его понапрасну. Я так горжусь тобой, что вот-вот лопну по швам. Как твои дела, Джонни?

— Замечательно, просто замечательно.

Я начинал думать, что все не так уж и плохо. Папе с Разгильдяями будет лучше, чем в любом другом подразделении. Там все мои друзья… они о нем позаботятся, присмотрят, чтобы остался цел. Асу я пошлю телеграмму, отец ведь ни за что не скажет, что мы с ним родственники.

— Пап, а ты давно в армии?

— Чуть больше года.

— И уже капрал!

Отец невесело улыбнулся.

— Сейчас так быстро все делается.

Я не стал уточнять, о чем он. Потери. Вакансий сейчас столько, что солдат на них не хватает. Вместо этого я спросил:

— Пап, а ты не… ну, я… это… а ты не староват для солдата? Может, во флоте или тыловом обеспечении…

— Я хотел в мобильную пехоту и я здесь оказался, — с нажимом сказал он. — И я не старше большинства сержантов, а то и моложе многих. Я всего на двадцать два года старше тебя, так ты уже готов в инвалидную коляску меня усадить. И у возраста есть свои преимущества.

Да, в этом что-то было. Я вспомнил, как сержант Зим в первую очередь старался работать с теми, кто постарше. И в учебном лагере отец, наверняка, не допускал моих ляпов — ему-то плетей уж точно не доставалось. Скорее всего, пошел на повышение еще до окончания учебки. Армии нужны действительно взрослые люди в среднем звене; организация эта весьма патерналистская.

И я не стал спрашивать, почему отец выбрал мобильную пехоту и как попал на мой корабль. Мне просто было тепло от этого, мне его поступок льстил больше, чем любая похвала. А еще я не хотел спрашивать, почему он пошел в армию, я и так знал. Мама. Ни он, ни я о ней не обмолвились и словом — слишком больно.

Вот я и поменял тему для разговора:

— Требую информации. Расскажи, где ты был, что делал.

— Ну, тренировался в лагере «Сан Мартин»[14]…

— Не в «Карри»?

— Нет, это новый. Но шишки прежние, как я понимаю. Только срок теперь на два месяца короче, воскресения отменили. Затем я подал запрос на перевод на «Роджер Янг», меня завернули, я очутился у Добровольцев МакСлеттери. Неплохая часть.

— Да, слыхал.

У Добровольцев репутация крутых, крепких и серьезных в деле парней — почти как Разгильдяи.

— Надо бы говорить: «Была хорошая часть». Несколько раз сходил с ними в десант, некоторые парни искупили грехи, а я получил вот это, — отец ткнул пальцем в нашивки. — Стал капралом перед выброской на Шеол…

— Ты там был? Я тоже!

Мы с отцом вдруг стали ближе, чем были за всю свою жизнь.

— Знаю. Точнее, знал, что твое подразделение было там. Мы были к северу от вас в пятидесяти милях, насколько могу судить. Отражали их контратаку, когда они полезли из-под земли, словно летучие мыши из пещеры, — отец пожал плечами. — Так что, когда все было кончено, я оказался капралом без части, нас не хватало, чтобы восстановить подразделение. Меня послали сюда. Должен был попасть к «Кодьякам Кинга», но перемолвился с сержантом по распределению, и выяснилось, что на «Роджере Янге» открылась вакансия на капрала. Вот я и тут.

— А когда ты пошел на службу?

Я только задал вопрос и уже понял, что не стоило его задавать. Но надо было как-то отвлечь отца от мыслей о «Добровольцах МакСлеттери», сироте, потерявшему свою часть, лучше забыть о ней поскорее.

— Вскоре после Буэнос Айреса, — негромко произнес отец.

— О… ясно.

Отец некоторое время молчал, затем негромко продолжил:

— Не уверен, что тебе ясно, сынок.

— Сэр?

— М-мм… не так-то легко объяснить. Определенно, на решение повлияла смерть твоей матери. Но я записался в армию не для того, чтобы отомстить за нее. Хотя есть такое намерение. По большей части из-за тебя.

— Из-за меня?

— Да, сынок. Я всегда понимал тебя лучше, чем это делала мама. Не обвиняй ее, у нее был шанс не больше, чем у птицы научиться плавать. Да, я сомневался в свое время, что ты сам понимаешь свой поступок, но всегда знал, что знаю причину. И сердился из-за твоей решительности… ты сделал то, что должен был сделать я. Но не ты причина моего поступления в армию. Ты только спустил курок и определил род войск.

Он помолчал.

— Я был в плохой форме, когда ты пошел в армию. Тогда я регулярно ходил к гипнотерапевту, а ты и не замечал, верно? Но дальше выяснения, что я глубоко не удовлетворен жизнью, мы так и не продвинулись. После того как ты уехал, я все свои проблемы стал связывать с тобой, но и я, и врач знали, что дело не в тебе. Полагаю, я понял, что на нас надвигается беда, куда раньше многих. Ещё за месяц до чрезвычайного положения нам предложили большой военный заказ. Пока ты был в лагере, мы почти все производство повернули на те рельсы. Тогда мне стало лучше, я работал на износ и был слишком занят, чтобы бегать по врачам. А затем нервы расшатались еще пуще. Сынок, ты что-нибудь знаешь о штатских?

— Н-ну… мы с ними говорим на разных языках. Это я знаю.

— Ясней не скажешь. Помнишь госпожу Руитман? После учебки мне полагалось несколько дней увольнительной, и я поехал домой. Повидал кое-каких друзей, попрощался… она там тоже была. Ну, она щебечет: «Ах, так вы действительно уезжаете? Ну, будете на Дальней Стоянке, обязательно повидайте моих дорогих друзей Регатосов». Я ей отвечаю, мол, никак нет, Дальняя Стоянка оккупирована жуками. Она даже не моргнула. Все в порядке, говорит, они же не военные!

Отец цинично хмыкнул.

— Да, я знаю.

— Но я забегаю вперед. Я говорил, что нервы расшалились. Смерть твоей матери освободила меня для того, что я обязан был сделать… наши с ней судьбы срослись и сроднились, а когда я стал одинок, я почувствовал себя свободным. Я передал дела Моралесу…

— Старику Моралесу? А он справится?

— Да. Потому что обязан. Многие из нас способны на поступки, о которых не подозревали. Я выделил ему солидную долю, сам знаешь старую притчу о волах молотящих… А остальное разделил на две части, половину — сестрам милосердия, половину тебе, когда вернешься. Если вернешься. Ладно, вздор. По крайней мере, я выяснил, что со мной было не так.

Отец замолчал, потом очень тихо сказал:

— Я был обязан пройти испытание верой. Обязан доказать, что я — мужчина. Не просто производяще-потребляющее животное, а человек.

Я ничего не успел ему ответить, потому что динамики на стенах запели:

— … во славу пехоты сияет в веках, сияет в веках имя Роджера Янга!

И женский голос добавил:

— Персоналу корвета «Роджер Янг» собраться у катера. Причал «Эйч». Девять минут.

Отец вскочил на ноги, подхватил вещмешок.

— Это меня! Береги себя, сынок. И чтоб прошел все экзамены, не то не посмотрю, что вырос, выдеру!

— Обязательно, пап.

Он торопливо обнял меня.

— Увидимся, когда мы вернемся!

И он убежал.

В офисе коменданта я доложился флотскому сержанту, который выглядел точь-в-точь как сержант Хо; у него даже руки тоже не хватало. А еще ему не хватало улыбки сержанта Хо.

— Кадровый сержант Хуан Рико поступает в распоряжение коменданта, согласно приказу, — отбарабанил я.

Он глянул на часы.

— Катер сел семьдесят три минуты назад. Ну?

Ну, я ему и рассказал. Сержант выпятил губу и задумчиво посмотрел на меня.

— Я знаю наизусть все штатные отговорки. Но вы только что написали новую страницу. Ваш отец, ваш собственный отец назначен на корабль, с которого вы отбыли?

— Чистая правда, сержант. Можете проверить. Капрал Эмилио Рико.

— Мы не проверяем заявления наших «юных джентльменов». Мы просто отчисляем их, если выяснится, что они солгали. Ладно, все равно, парень, который не опоздает из-за встречи со своим стариком, не стоит возни. Забудь.

— Спасибо, сержант. Мне доложиться коменданту?

— Уже доложился, — он сделал отметку в списке. — Может, через месяц комендант захочет видеть тебя вместе с дюжиной других таких же. Вот ордер на комнату, вот экзаменационный лист для начала. Хотя начать лучше с того, что спорешь шевроны. Только не потеряй их, могут еще понадобиться. С этого мгновения ты не «сержант», а «мистер».

— Есть, сэр.

— И не называй меня «сэр». Это я буду называть тебя «сэр». Но тебе это не понравится.

Офицерскую школу описывать не буду. Это все равно что учебный лагерь, только в квадрате и в кубе, плюс учебники. По утрам мы занимались тем же, что и рядовые, делали все то же, что и в учебке, и рукопашный бой тот же самый, и те же сержанты мылят нам те же шеи. Днем мы становились кадетами и «джентльменами», слушали лекции и писали контрольные по бесконечному списку предметов: математика, физика, галактография, ксенология, гипнопедия, логистика, стратегия и тактика, связь, военная юриспруденция, ориентирование на местности, специальное вооружение, психология командной деятельности. Все, начиная с того, как накормить и позаботиться о рядовых, и заканчивая тем, почему Ксеркс по крупному облапошил сам себя.

По большей части мы учились быть катастрофой в собственном лице, одновременно заботясь о пятидесяти других парнях, учились любить их, нянчиться с ними, вести за собой, спасать их, но ни в коем разе не превращая их в детишек.

У нас были кровати, которыми мы слишком мало пользовались; у нас были комнаты, душевые и уборные. На каждых четырех кандидатов имелся один гражданский служащий, который заправлял нам постели, убирал в комнатах, чистил нам ботинки, гладил униформу и бегал по поручениям. И вовсе не ради роскоши, а лишь для того, чтобы дать учащемуся больше времени на выполнение невозможного. Поэтому нас освобождали от того, что любой рядовой умел в совершенстве.

«Филадельфийский катехизис» предписывал:

Шесть дней тебе назначено сгибаться и потеть,

А на седьмой — песочить палубу и драить якорную цепь.

Армейская версия заканчивается так: … и вычисти стойло, из чего можно сделать вывод, сколько столетий этой традиции. Хотелось бы мне отловить хотя бы одного штатского, который считает нас лодырями, и погонять его месяцок в училище.

По вечерам и воскресеньям мы учились, пока глаза не начинали гореть, а из ушей валить дым, а потом спали (если спали) с жужжащим под подушкой гипнопреподавателем.

Строевые песни носили соответственно пессимистичный характер. «Чем с пехтурой трахать поле, я бы лучше попахал!» и «Не будут более учиться воевать», а еще «Не ходи, малыш, в солдаты, — плакала родная мать». А вот самая любимая — старая, классическая «Джентльмен в драгунах» с припевом про «агнцев, заблудших неведомо где»: «… Господи, грешника не покинь! Бе-е! Йе-е! Бе-е!»

И все же я не чувствовал себя несчастным. Наверное, занят был слишком. Не было никакого психологического «перевала», который надо было преодолеть в учебном лагере, а был постоянный, не ослабевающий страх перед отчислением. Особенно меня беспокоила моя слабая подготовка по математике. Мой сосед по комнате, колонист с Гесперуса, парень со странно подходящим ему именем Ангел, ночи на пролет помогал мне.

Большинство инструкторов, особенно офицеры, были инвалидами. Помнится, полным набором конечностей, глаз, ушей и так далее обладали только сержанты — инструктора по боевой подготовке, да и то не все. Наш тренер по рукопашному бою передвигался в автономном инвалидном кресле, носил пластиковый «ошейник» и от шеи и ниже был полностью парализован. Зато язык работал, как заведенный, глаза подмечали наши огрехи с точностью кинокамеры. А уж как он разносил и критиковал то, что видел, — полностью компенсировал свою физическую немощь!

Поначалу я все удивлялся, почему эти явные кандидаты на отставку по состоянию здоровья и полный пенсион не пользуются своим правом пойти домой. Затем перестал.

Апофеозом моей учебы был визит энсина Ибаньез, младшего вахтенного офицера, пилота-стажера транспортного корвета «Маннергейм» и обладательницы черных глаз. Карменсита выглядела потрясающе в белой парадной форме размером чуть больше бикини. Она появилась, когда наш класс выстроился на перекличку перед ужином, прошагала мимо строя, и слышно было, как у парней глазные яблоки щелкали, отслеживая ее. Она подошла прямиком к дежурному офицеру и нежным, проникновенным голоском спросила, где ей отыскать Хуана Рико.

По всеобщему мнению капитан Чандар в жизни не улыбнулся своей собственной матери, но для малышки Кармен он с усилием расплылся до ушей и подтвердил, что я здесь… после чего она хлопнула длиннющими черными ресницами, объяснила, что ее корабль скоро уходит, и нельзя ли, ну, пожалуйста, отпустить меня поужинать в город?

И я обнаружил, что нахожусь в абсолютно неположенной и совершенно беспрецедентной трехчасовой увольнительной. Может, на флоте разработали новые методы гипнотического воздействия, которыми забыли поделиться с армией? Или секретное оружие Кармен было гораздо древнее и малопригодно для десантуры? В любом случае я не только превосходно провел время, но и вырос в глазах своих сокурсников до небывалых высот.

Вечер был прекрасен и стоил с треском проваленных двух контрольных на следующий день. Встречу немного омрачила новость о Карле — он погиб, когда жуки уничтожили исследовательскую станцию на Плутоне. Но мы уже научились жить с подобными новостями.

Но кое-что меня действительно поразило. Кармен расслабилась и сняла фуражку во время еды, и выяснилось, что ее иссиня-черные волосы исчезли. Я знал, что многие флотские девчонки бреют головы. Во-первых, не слишком практично разгуливать с длинными волосами по военному кораблю. А во-вторых, пилот не может рисковать, когда ее волосы парят вокруг во время маневра в невесомости. Черт, да я сам брил собственный скальп ради удобства и чистоты. Но образ Кармен в моей памяти включал и гриву густых, волнистых волос.

Но, знаете, стоит привыкнуть, и так даже лучше. Хочу сказать, если девчонка с самого начала выглядит здорово, то и с гладкой, как шар, головой она будет выглядеть ничуть не хуже. И так легче отличать флотских девушек от гражданских цыпочек — что-то вроде отличительного знака, как золотые черепа за боевой десант. Кармен выглядела необычно, она приобрела достоинство, и впервые за все это время я осознал, что она офицер, воин — и весьма симпатичная девчушка.

Я вернулся в казармы в аромате духов, а из глаз сыпались звезды. Кармен поцеловала меня на прощание.

История и философия морали — единственный курс, о котором я намерен рассказать.

Я удивился, обнаружив его в расписании. В ИФМ ничего не говорится о ведении боя или командовании взводом; если там есть что-то о войне (когда есть), так это о том, почему она ведется, а этот вопрос каждый кандидат решил задолго до поступления в офицерское училище. Десантник дерется потому, что он — десантник.

Я решил, что курс для тех из нас (наверное, трети), кто не проходил его в школе. Больше двадцати процентов кадетов были родом не с Терры (удивительно, что в армию чаще идут колонисты, а не жители Земли), а три четверти землян прибыли с присоединившихся территорий и прочих мест, где ИФМ не изучают. А раз так, я предположил, что мне будет полегче, и я отдохну от действительно трудных уроков.

Опять ошибся. В отличие от школьного курса его надо было сдавать. Хотя и не на экзамене. То есть что-то вроде него было, так же как контрольные и зачеты, — но без отметок. Требовалось только убедить преподавателя, что ты годишься в офицеры.

Если он считал иначе, то по твою душу собиралась комиссия, и вопрос стоял уже не о том, можешь ли ты быть офицером, а годен ли ты для армии в любом звании, и неважно, насколько ловко ты обращаешься с оружием. Решалось — давать тебе второй шанс… или просто вышибить вон и позволить стать гражданским лицом.

История и философия морали работает, как бомба с замедленным механизмом. Просыпаешься посреди ночи и думаешь: «А что инструктор имел в виду?» А я ведь учил этот предмет в школе, пусть и не понимал, о чем говорил нам полковник Дюбуа. Мальчишкой я считал этот курс большой глупостью. Это же не физика и не химия, какая же это наука? Пусть отправляется к прочим дополнительным занятиям, там этому предмету самое место. Я обращал внимание на него только из-за диспутов.

Я понятия не имел, что «мистер» Дюбуа старался научить меня, почему следует воевать, задолго до того, как я решил воевать.

Итак, почему же я должен сражаться? Не абсурд ли — подставлять свою нежную шкуру насилию со стороны недружелюбных чужаков? Особенно если плата за любое звание не стоит того, чтобы ее тратить, рабочий день — жутко не нормирован, а условия работы — хуже некуда. Когда мог бы сидеть дома, а подобные страсти оставить тем толстокожим парням, которым такие игры доставляют удовольствие. И между прочим, незнакомцы, с которыми я воюю, лично мне ничего плохого не делали до тех пор, пока я не явился к ним и пнул ногой их чайный столик. Ну, не чушь ли?

Драться. Потому что я десантник? Брат мой, ты пускаешь слюну, как собака Павлова. Завязывай и принимайся думать.

Наш преподаватель майор Рейд был слеп и имел сбивающую с толку привычку, обращаясь к тебе, смотреть прямо в глаза. Мы перемалывали события после войны Русско-англо-американского союза и Китайской гегемонии, 1987 год и последующие. Но был день, когда мы услышали о разрушении Сан-Франциско и долины Сан Хоакин. Я думал, майор заговорит об этом. В конце концов, сейчас даже гражданским стало ясно — или жуки, или мы. Сражайся или погибай.

О Сан-Франциско майор Рейд даже не упомянул. Ему захотелось, чтобы кто-нибудь из нас, горилл, дал оценку переговоров в Нью-Дели. Потом принялся обсуждать, как это соглашение проигнорировало военнопленных… и таким образом, закрыло эту тему навсегда; прекращение военных действий привело к мертвой точке, пленные остались там, где были. Другая сторона своих пленных освободила, и те за время Смуты вернулись домой — или не вернулись, если не захотели.

Жертва майора Рейда перечислила неосвобожденных пленных: уцелевших из двух дивизий британских парашютистов, несколько тысяч гражданских, в основном взятых в плен в Японии, на Филиппинах и России и обвиненных в «военных преступлениях».

— Кроме того, — бубнила жертва майора, — многие военнопленные были захвачены в предыдущей войне, их тоже не освободили. Общее количество военнопленных неизвестно. Наилучшая оценка… примерно шестьдесят пять тысяч.

— Почему наилучшая?

— Ну, так в учебнике написано, сэр.

— Прошу вас следить за своим языком. Пленных было больше или меньше ста тысяч?

— Ну, я не знаю, сэр.

— И никто не знает. Больше тысячи?

— Вероятно, сэр. Скорее всего.

— Еще бы, потому что гораздо больше тысячи человек со временем бежали и вернулись домой, они известны пофамильно. Вижу, вы не читали задание как следует. Мистер Рико!

Теперь в жертвы угодил я.

— Да, сэр.

— Является ли тысяча неосвобожденных пленников достаточным поводом для начала либо возобновления войны? Примите во внимание, что могут быть и несомненно будут убиты миллионы ни в чем не повинных людей, если возобновится или начнется война.

Я не колебался.

— Так точно, сэр! Более чем достаточный повод.

— Более чем достаточный. А один-единственный военнопленный?

Тут я замешкался. Я знал, как ответил бы десантник, но кажется, преподавателю был нужен другой ответ.

— Давайте, мистер, не тушуйтесь! — резко сказал майор. — Верхний предел у нас тысяча. Я предлагаю вам найти нижнюю границу. Вы ведь не платите по чеку, в котором написано: «что-то между одним и тысячей фунтов», а ведь начало войны — посерьезнее траты денег. Будет ли преступлением подвергнуть опасности страну, а точнее — две страны, чтобы спасти одного человека? Особенно если он того не заслуживает. Каждый день от несчастных случаев погибают тысячи… так почему вы колеблетесь из-за одного? Отвечайте! Отвечайте «да» или «нет», вы задерживаете урок.

Он меня достал. И я выдал ему десантный ответ:

— Так точно, сэр!

— Так точно что?

— Нет разницы — один или тысяча, сэр. Нужно драться.

— Ага! Количество пленных значения не имеет. Хорошо. Теперь обоснуйте свой ответ.

Вот тут я застрял. Я знал, что ответ был правильный. Но не знал — почему. Майор продолжал погонять меня.

— Отвечайте же, мистер Рико. Это точная наука. Вы сделали математическое заявление, вы должны его доказать. Не то некоторые скажут, будто вы по аналогии заявили, что одна картофелина стоит столько же, сколько тысяча клубней. Нет?

— Никак нет, сэр!

— Почему? Докажите.

— Люди — не картошка.

— Уже легче, мистер Рико. Думаю, для одного дня мы достаточно натрудили ваши усталые мозги. Завтра представите классу в символической логике письменное доказательство вашего ответа на мой изначальный вопрос. Дам вам намек. Посмотрите примечание семь к сегодняшней главе. Мистер Саломон! Как развивался нынешний политический строй во время Смуты? И что есть его нравственное обоснование?

Салли запутался еще в первой части. Вообще-то никто не может точно сказать, каким образом появилась Федерация; просто взяла и выросла. К концу двадцатого века правительства оказались в кризисе, чем-то нужно было заполнить вакуум, и затычкой стали ветераны. Они проиграли войну, у многих не было работы, многих тошнило при одном упоминании о договоре в Нью-Дели, особенно болезненно ребята воспринимали вопрос о военнопленных. А еще они умели сражаться. Но это не было переворотом, скорее — как в России в семнадцатом году. Одна система рухнула, возникла другая.

Первый известный случай произошел в Абердине, Шотландия. И он типичен. Несколько ветеранов собрались и организовали «Комитет бдительных», чтобы остановить грабежи и беспорядки, кое-кого повесили (включая двоих своих) и решили не принимать к себе никого, кроме ветеранов. Принцип был выбран случайно: друг другу они немного, но доверяли, а больше не верили никому. То, что началось как экстремальная мера, стало конституционной практикой… через одно-два поколения.

Вероятно, те шотландские солдаты, когда посчитали необходимым казнить двоих ветеранов, тогда же и постановили, что раз так получается, то они не желают, чтобы всякие «чертовы спекулянты, барышники с черного рынка, двурушники, уклонисты, так их и растак, гражданские» имели тут слово. Пусть делают, что велено — понял, нет? — пока мы, гориллы, наводим порядок. Это мое предположение, потому что я чувствовал бы себя именно так… а историки соглашаются, что антагонизм между гражданскими и вернувшимися с войны солдатами был гораздо сильнее, чем мы можем представить сегодня.

По учебнику Салли этого рассказать не мог. В конце концов, майор Рейд отстал от него.

— Завтра представите классу письменный ответ на три тысячи слов. Мистер Саломон, можете назвать мне причину — не историческую, не теоретическую, а практическую, — почему гражданские права сейчас имеют только отслужившие и вышедшие в отставку военные?

— Ну… потому что это избранные люди, сэр. Они сообразительнее.

— Абсурд!

— Сэр?

— Что, слово для вас слишком длинное? Я сказал, что вы ляпнули глупость. Военные не умнее штатских. Во многих случаях гражданские лица куда смышленее и разумнее. Этим, кстати, обосновывали попытку coup d'etat непосредственно перед нью-делийским соглашением, так называемое Восстание ученых. Пусть, мол, интеллигенция правит, и у вас будет утопия. Разумеется, они с самого начала сели в лужу своими глупыми задами. Потому что научные изыскания, несмотря на их пользу обществу, сами по себе не имеют общественной ценности. Те, кто занимается ими, могут оказаться эгоцентристами, а кое-кому не будет хватать чувства гражданского долга. Я дал вам подсказку, мистер. Можете ее отыскать?

— Н-ну… военные дисциплинированы, сэр, — отозвался Салли. Майор Рейд был с ним мягок.

— Извините. Красивая теория, не поддерживаемая фактами. Ни вам, ни мне, пока мы состоим на службе, нельзя голосовать, а армейская дисциплина вовсе не делает человека дисциплинированным. Преступность среди ветеранов на том же уровне, что и среди гражданских. И вы забываете, что в мирное время многие служат не в боевых частях, а там порядки мягче. Там люди просто изматываются, подвергаются опасности, и все же на выборах их голоса будут считаться.

Майор Рейд улыбнулся.

— Мистер Саломон, я задал вам коварный вопрос. Практическая причина дальнейшего существования нашей политической системы точно такая же, как для всего остального. Эта система работает удовлетворительно. Тем не менее, полезно рассмотреть детали. На протяжении всей истории люди старались передать всю полноту власти в руки, которые будут хорошо охранять ее и мудро использовать ради пользы всех остальных. Ранние абсолютные монархии страстно защищали «божественное право королей». Иногда предпринимались попытки выбрать мудрого правителя самостоятельно, а не оставлять выбор божьему промыслу. Как, например, сделали шведы, призвав на свой трон француза генерала Бернадотта. Проблема в том, что запас Бернадоттов весьма ограничен, на всех не хватит. Исторические примеры простираются от абсолютной монархии до полнейшей анархии. Человечество опробовало тысячи путей, а еще больше предлагалось. Некоторые — крайне дикие, как коммунизм, по образцу и подобию муравейника, который настойчиво предлагал Платон под обманчивым именем «республика». Но намерения всегда сводились к одному: правительство должно быть стабильным и доброжелательным. Все системы старались добиться этой цели, ограничивая гражданские права кругом лиц, которым, по всеобщему мнению, хватит мудрости справедливо распорядиться ими. Повторяю: все системы, даже так называемые «неограниченные демократии», лишали избирательных прав не менее одной четверти населения по возрасту, месту рождения, уплате избирательного налога, судимости и так далее.

Майор цинично усмехнулся.

— Никогда не мог понять, почему тридцатилетний идиот проголосует мудрее, чем пятнадцатилетний гений… но лишь возраст даровал «божественное право всякого простого человека». Неважно, чем расплачивались за свои прихоти. Итак, избирательные права зависели от места рождения, происхождения, расы, пола, собственности, образования, возраста, религии и так далее. Все системы работали, но ни одна из них — хорошо. Обязательно находился кто-то, кто считал их тиранией, а в результате они со временем либо изживали себя, либо рушились. Сейчас у нас совсем другая система. И она работает прилично. Многие жалуются, но никто не восстает. Личная свобода для всех — как никогда в истории, законов немного, налоги низкие, жизненный уровень высок, преступность наоборот. Почему? Не потому что наши избиратели умнее остальных, этот аргумент мы уже отклонили. Мистер Таммани, можете сказать нам, почему наша система работает лучше, чем те, которыми пользовались наши предки?

Не знаю, где Клайд Таммани получил свое имя; я держал его за индуса.

— Э-э, рискну предположить, что наши избиратели — небольшая по числу группа, которая знает, какая ответственность лежит на них… поэтому они стараются изучить вопрос.

— Давайте не будем гадать, мы занимаемся точной наукой. Правящие классы многих других систем тоже были невелики по числу и полностью сознавали свою власть. К тому же наших избирателей не так уж мало. Вам известно или должно быть известно, что процент полноправных граждан колеблется от восьмидесяти процентов на Искандере до трех процентов среди некоторых национальностей Земли. И все-таки правительство везде одно и то же. И граждане не избранная раса, у них нет особой мудрости, талантов или подготовки для выполнения их священной задачи. Так какова же разница между нашими избирателями и носителями гражданских прав прошлого? Хватит гадать, я изложу очевидное: при нашей системе каждый полноправный гражданин — это человек, который продемонстрировал добровольной и тяжелой службой, что ставит интересы группы выше личной выгоды. В этом единственное практическое различие. Ему может не хватать мудрости, он может ничего не смыслить в гражданских достоинствах. Но его обычная деятельность бесконечно лучше, чем у представителя любого правящего класса в истории.

Майор помолчал, прикоснувшись кончиками пальцев к старомодным часам для слепых.

— Урок почти закончен, нам осталось определить моральную причину успешной деятельности нашего правительства. Постоянный успех никогда не был делом случайным. Затвердите, что это наука, а не отвлеченные умствования. Вселенная такова, какова она есть, а не какой мы хотим ее видеть. Избирать и быть избранным — это обладать властью, высшей властью, из которой проистекают все остальные, как, например, я властен ежедневно портить вам кровь. Сила, если хотите! Гражданство есть сила, чистая и грубая, мощь скипетра и топора. Распространяется она на десять человек или десять миллиардов, но политическая власть есть сила. Но вселенная строится на противоположностях. Что противоположно власти? Мистер Рико.

На этот вопрос я знал ответ.

— Ответственность, сэр.

— Мои аплодисменты. И причины того выведены с математической точностью, власть и ответственность должны быть равны или начнется процесс уравновешивания, и это так же неизбежно, как возникновение электрического тока из-за разности потенциалов. Облекать властью безответственного, значит, пожать бурю. Призвать человека к ответу за то, что он не может контролировать, значит, действовать со слепым идиотизмом. Неограниченные демократии нестабильны, потому что их граждане не отвечают за того, кого они избирают. Исключая ответственность перед трагической логикой истории. Об уникальном «избирательном налоге», который должны платить мы, там и не слыхали. Не было предпринято ни единой попытки выяснить, обладает ли гражданин социальной ответственностью, соразмерной с его буквально неограниченной властью. Если он голосовал за невозможное, случалась беда, и ответственность волей-неволей ложилась на него, уничтожая и гражданина, и ни на чем не основанный храм. Внешне наша система лишь слегка отличается от предыдущих. У нас демократия, не ограниченная ни национальностью, ни цветом кожи, ни мировоззрением, ни рождением, ни богатством, ни полом или убеждениями, и каждый может причаститься к власти за короткий срок и без непосильного труда. Наши пещерные предки тратили примерно столько же усилий, чтобы разжечь огонь. И лишь небольшое различие делает нашу систему действующей, потому что сконструирована она в соответствии с учетом реальных фактов. Поскольку суверенные избирательные права есть высший предел человеческой власти, мы удостоверяемся, что носитель их принимает на себя наивысшую ответственность. Мы требуем от каждого человека, который желает контролировать государство, поставить на кон собственную жизнь — и потерять ее, если придется, — чтобы спасти страну. Если власть максимальна, то и ответственность должна быть максимальной. Инь и янь, идеальные и равные.

Майор добавил:

— Может ли кто-нибудь определить, почему в нашей системе правления не было попыток переворота? Несмотря на тот факт, что все правительства в истории испытали на себе его прелесть. Несмотря на общеизвестный факт, что жалобы громки и постоянны.

Поднялся один из старших курсантов.

— Сэр, переворот невозможен.

— Да, но почему?

— Потому что переворот, вооруженное восстание требуют не простого недовольства, но и агрессивности. Повстанец должен иметь желание сражаться и умереть или он всего лишь салонный либерал. Выделите агрессивных и сделайте их пастушьими собаками, овцы никогда не доставят вам никаких хлопот.

— Прекрасно изложено! Аналогии всегда сомнительны, но эта близка к действительности. Завтра хочу видеть математически точное доказательство. Время для еще одного вопроса. Спрашивайте, я отвечу. Есть таковые?

— Э-э… сэр, а почему бы… ну, зачем ограничения? Пусть все служат и все голосуют.

— Молодой человек, вы можете вернуть мне зрение?

— С-сэр… конечно, нет, сэр!

— И тем не менее это сделать легче, чем внедрить такую моральную категорию, как ответственность, в сознание человека, у которого ее нет, который ее не хочет и сопротивляется ее непосильному бремени. Вот почему поступить на службу так трудно, а уйти так легко. Ответственность перед обществом выше семьи или племени, требует воображения, преданности, верности, всех высших материй, которые человек должен выработать в себе сам. Начнешь впихивать их в него, его просто стошнит. Так случалось в армиях при всеобщей воинской повинности в прошлом. Посмотрите в библиотеке отчеты психиатров о промывке мозгов военнопленным в так называемой Корейской войне, год тысяча девятьсот пятидесятый. Потом проанализируем в классе, — он опять прикоснулся к циферблату часов. — Можете идти.

Майор Рейд задавал нам жару.

Но с ним было интересно. Мне запало в голову одно из его небрежных замечаний, которыми он постоянно разбрасывался. До этого я считал, что крестовые походы отличались от остальных войн. Я пережил перепалку с майором и получил вот что.

Требуется: доказать, что война и этические идеалы имеют одно и то же генетическое происхождение.

Краткое доказательство: все войны являются результатом демографического давления (да, даже крестовые походы, хотя придется покопаться в торговых маршрутах и еще кое в чем, чтобы это доказать). Этика — все признанные этические нормы — основана на инстинкте самосохранения; этическое поведение — это поведение субъекта, поставившего вопрос выживания других выше собственной жизни. Пример: отец, умирающий ради спасения своих детей. Но если рост демографического давления — результат выживания общества, значит, войны, являющиеся результатом такого давления, тоже происходят от инстинкта самосохранения.

Проверка доказательства: возможно ли избежать войны, понизив демографическое давление (и таким образом вычеркнуть слишком очевидное зло, приносимое войной), а для этого сконструировать некий моральный кодекс, который ограничивал бы популяцию?

Не вдаваясь в дебаты о пользе или этичности планируемой рождаемости, можно ясно видеть, что все виды, которые останавливались в росте, со временем вытеснялись другими, которые этого не делали. В истории Терры можно отыскать много ярких примеров такого вытеснения.

Тем не менее допустим, что человеческой расе удалось достичь равновесия между рождаемостью и смертностью так, чтобы планета полностью соответствовала требованиям населения, и таким образом зажить мирно и счастливо. Что произойдет?

Вскоре, примерно в следующую среду, явятся жуки, перебьют виды, которые «не будут более учиться воевать», и вселенная забудет о нас. И это все еще может случиться. Либо мы продолжим экспансию и уничтожим жуков, либо продолжат экспансию они и уничтожат нас, потому что обе наши расы — умные, крепкие и претендуют на одно и то же господство.

Знаете, за какой срок демографическое давление может заставить нас заполнить всю вселенную плечом к плечу? Ответ вас ошеломит: в мановение ока в масштабе возраста нашей расы.

Попробуйте… это всего лишь война за территорию.

Но имеет ли Человек право на распространение по вселенной?

Человек таков, каков он есть, дикое животное с волей к жизни и способностью воплотить желаемое, несмотря на любые препятствия. Если не принять этого факта, любые рассуждения о морали, войнах, политике — ерунда. Истинная мораль проистекает из знания, какой Человек на самом деле, а не каким его хочет видеть доброхотливая и доброжелательная тетушка Нелли.

Вселенная сама даст нам понять, имеет или нет Человек право заселять ее.

А тем временем мобильная пехота будет стоять — в боевой готовности и начеку — на страже человеческой расы.

Ближе к окончанию училища каждого из нас прикомандировали к какому-нибудь кораблю под начало опытного боевого офицера. Что-то вроде предварительного экзамена, корабельный инструктор мог решить, что тебе чего-нибудь не хватает. Можно потребовать собрать комиссию, но я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь подавал такой запрос; ребята либо возвращались на доучивание, либо мы их больше никогда не видели.

Некоторые экзамена не проваливали, потому что их убивали — корабли были боевыми. Нам приказали держать вещи собранными — однажды во время обеда вызвали всех старших кадетов из моей группы, они ушли, не доев, а я вдруг оказался кадетом-командиром роты.

Радости от этого повышения — ровно столько, сколько от капральских шевронов в учебном лагере, но через два дня пришел и мой черед.

Я бегом кинулся в кабинет коменданта с вещмешком на плече и радостью в сердце. Меня тошнило от поздних занятий, рези в глазах, непонимания предмета, своих глупостей на уроках; несколько недель в компании настоящих боевых ребят — вот что нужно Джонни!

Я прошел мимо строя новичков, трусцой направлявшихся в класс, и у каждого из них был сумрачный вид, какой бывает у всех кадетов в офицерском училище, когда они понимают, что возможно здорово лопухнулись, подавшись в офицеры. На радостях я запел и заткнулся, едва оказался в пределах слышимости коменданта.

В кабинете сидели еще двое, кадеты Хасан и Берд. Хасан по прозвищу Ассасин был самым старшим на курсе и выглядел точь-в-точь как тот, кого рыбак выпустил из бутылки. Пташка Берди ростом был не выше воробья и настолько же страшен.

Мы были допущены в святая святых. Комендант сидел в инвалидном кресле — мы никогда не видели, чтобы он обходился без него, разве что на субботних смотрах и построениях; полагаю, ходить ему было тяжело. Но это не значит, что мы его вовсе не видели. Бывало, отвечаешь у доски, поворачиваешь голову и обнаруживаешь у себя за спиной инвалидное кресло, а полковник Нильссен внимательно разглядывает твои каракули с ошибками.

Он никогда не прерывал урока, был даже специальный приказ для дежурных: не орать «смирно!». Но с толку сбивал постоянно. Казалось, он мог пребывать в шести местах сразу.

Комендант имел постоянный чин флотского генерала (да-да, тот самый Нильссен!); полковника ему дали временно до вторичной отставки, чтобы он мог занять должность коменданта училища. Я как-то спрашивал у казначея, и тот подтвердил, что все верно, коменданту положено платить как полковнику, хотя стоит ему уйти в отставку, и он начнет получать генеральское жалование.

Что ж, как говаривал Ас: «О вкусах не спорят». Надо же, отказаться от половины жалованья за привилегию объезжать табун кадетов. Я и представить себе не мог такое.

Полковник Нильссен поднял на нас взгляд и произнес:

— Доброе утро, господа. Устраивайтесь поудобнее.

Я устроился, но удобнее не стало. Полковник подкатил к кофеварке, сварил на четыре чашки, и Хасан помог ему принести кофе к столу. Мне кофе не хотелось, но кадет не отказывается от предложений коменданта.

Полковник отхлебнул глоток.

— У меня ваши назначения, господа, — возвестил он. — И ваши временные патенты. Но я хочу быть уверен, что вы понимаете ваш статус.

Об этом нас уже проинструктировали. Офицерами мы становились лишь в той мере, какая требуется для практики и оценки — «временно, сверх штата, на правах стажеров». Самыми младшими, постоянно поправляемыми, с самым примерным поведением и на очень краткий срок; вернувшись, мы вновь станем кадетами и можем вылететь из училища в любой момент, стоит лишь экзаменатору поморщиться.

Нам временно присвоили «третьих лейтенантов» — в армии этот чин нужен не больше чем рыбе зонтик. Нас воткнули в узкую щель между флотскими сержантами и настоящими офицерами. Ниже быть просто невозможно, хотя называешься офицером. Если кто-то отсалютовал третьему лейтенанту, значит, освещение было слишком тусклое.

— В ваших патентах сказано «третий лейтенант», — продолжал полковник Нильссен, — но на платежной ведомости это никак не отразится, обращаться к вам по-прежнему будут «мистер», а единственным изменением в форме будут звездочки на рукаве, размером меньше, чем кадетские лычки. Вы продолжаете обучение до тех пор, пока не выяснится, что вы готовы стать настоящими офицерами.

Полковник улыбнулся.

— Зачем вообще вас называть «третьими лейтенантами»?

Я и сам удивлялся. К чему эти липовые патенты, если они не делают нас офицерами?

По учебнику, конечно, я знал ответ.

— Мистер Берд? — спросил полковник.

— Э-э… чтобы поместить нас в структуру подчинения, сэр.

— Именно.

Полковник подъехал к висящей на стене схеме организации командования в училище. Обычная «пирамидка», сверху донизу.

— Взгляните…

Он указывал на квадратик, соединенный горизонтальной линией с другим квадратиком; на первом было написано «ПОМОЩНИК КОМЕНДАНТА (мисс Кендрик)», на втором его собственная фамилия.

— Господа, — продолжил полковник, — без мисс Кендрик я бы с трудом управился с данным заведением. У нее не голова, а быстродействующий процессор.

Он нажал кнопку на подлокотнике кресла и произнес в пространство:

— Мисс Кендрик, какова успеваемость кадета Берда по военной юриспруденции в последнем семестре?

Ответ последовал немедленно:

— Девяносто три процента, комендант.

— Благодарю вас. Видите? Я подписываю любой документ, если его подает мисс Кендрик. Не хотелось бы, чтобы ревизия установила, сколько раз она подписывается моим именем, а я этих бумаг даже не вижу. Скажите мне, мистер Берд… если я вдруг рухну к вашим ногам бездыханным, сможет ли мисс Кендрик продолжать вести дела дальше?

— Ну, как… — Пташка озадачился. — Наверное, повседневные дела, если будет делать то, что понадо…

— Да ни хрена она не будет делать! — рявкнул полковник. — До тех пор пока полковник Чонси не скажет ей, что делать. Но уже по-своему. Мисс Кендрик — очень умная женщина и понимает то, о чем вы, очевидно, не имеете понятия. Она не находится в структуре подчинения и никакой власти не имеет.

Он помолчал и продолжил:

— Цепочка подчинения — это не просто фраза, она реальна, как зуботычина. Если я пошлю вас в бой кадетом, все, что вы сможете делать, это передавать дальше чьи-то приказы. Если командир вашего взвода получит причитающееся, а вы отдадите приказ рядовому — хороший, умный и осмысленный приказ! — вы будете не правы, как и тот рядовой, что подчинится вам. Потому что кадет — вне цепочки подчинения. Он — не военный, он не носит звания, он даже не солдат. Он учится быть солдатом — или станет офицером, или останется в прежнем звании. Он подчиняется армейской дисциплине, но он — не в армии. Вот почему… Ноль. Дырка от бублика. Но если кадет не в армии…

— Полковник!

— М-да? Что вам, молодой человек? Мистер Рико.

Я сам себя напугал, но сказать пришлось:

— Но… если мы не в армии… значит, мы не десант, сэр?

Полковник моргнул.

— Это вас беспокоит?

— Ну… я… это… не уверен, что мне это нравится, сэр.

Мне это вовсе не нравилось. Я чувствовал себя голым.

— Ясно, — полковник не выглядел недовольным. — Оставь заботы о юридических аспектах мне, сынок.

— Но…

— И это приказ. Технически вы не десантник. Но мобильная пехота вас не забудет, мобильная пехота никогда не забывает своих, неважно, где они находятся. Если вы сейчас умрете на месте, вас кремируют как второго лейтенанта Хуана Рико, мобильная пехота… — полковник Нильссен запнулся. — Мисс Кендрик, с какого корабля мистер Рико?

— «Роджер Янг», сэр.

— Благодарю вас. С корвета «Роджер Янг», второй взвод роты «Джи», третий полк, первая десантная дивизия, «Разгильдяи», — перечислил полковник с удовольствием, больше не консультируясь с мисс Кендрик. — Хорошая часть, мистер Рико, гордая и сильная. И ваш последний приказ отправится именно к ним, и ваше имя именно так будет зачитано в мемориальном зале. Вот почему мы всегда присваиваем офицерские звания погибшим кадетам, сынок. Чтобы они могли вернуться домой к своим товарищам.

Я почувствовал облегчение и ностальгию одновременно и пропустил несколько следующих слов.

— … рот на замок, пока я говорю. Мы отправим вас в мобильную пехоту, к своим. Вы должны быть на время практики офицерами, потому что «зайцам» в боевом десанте не место. Вы сражаетесь, выполняете приказы и отдаете приказы. Законные приказы, потому что у вас есть звание и вам приказано служить в том подразделении. И это делает ваши приказы такими же законными, как те, что подписаны главнокомандующим. И более того, — продолжал полковник, — находясь в цепочке подчинения, вы должны быть готовы принять на себя более высокий уровень командования. Если вы пойдете в бой в составе подразделения из одного взвода, что наиболее вероятно, учитывая положение дел на фронте, и будете помощником командира взвода, то, как только ваш командир искупит грехи, вы становитесь командиром!

Он покачал головой.

— Не исполняющим обязанности. Не кадетом на учениях. Не младшим офицером, выполняющим приказ. Вы в один миг становитесь Стариком, Боссом, «смирно, командир в расположении части». И вам тошно станет от того, что все ваши приятели и товарищи теперь зависят только от вас, потому что вы будете говорить им, что делать, как драться, как выполнить задание и остаться в живых. Они будут ждать уверенного командирского голоса, а секунды будут тикать, и голос будет ваш, вы будете принимать решения, отдавать верные приказы… и не только верные, но спокойным, холодным голосом. Потому что если ваше подразделение в беде, в настоящей беде, то странный, дрожащий писк превратит лучшую часть в Галактике в безудержную, беззаконную, перепуганную толпу. И этот безжалостный груз ляжет на вас без предупреждения. Вы должны действовать сразу же, и выше вас будет только Бог. Но не ждите от него подсказок, это ваша работа. Самое большее, что он может сделать для солдата, это дать силы, чтобы справиться с паникой, неизбежно угрожающей вам.

Полковник сделал паузу. Я протрезвел, и Пташка выглядел очень серьезным и совсем юным, а Хасан хмурил брови. Мне захотелось оказаться в бросковой нашего «Роджа», и чтобы шевронов на рукаве было поменьше, и чтобы сержант ругался, как проклятый. О работе помощника командира отделения говорить можно много, но когда до нее доходит, легче погибнуть, чем заставить голову работать.

— И это — момент истины, господа. К сожалению, военная наука не нашла иного способа отличить настоящего офицера от куклы в погонах, нежели провести его через испытание огнем. Настоящие проходят или гибнут с честью, подделки ломаются. Иногда в момент слома тоже умирают. Но трагедия в том, что с ними гибнут другие… хорошие люди, сержанты, капралы и рядовые, которым не повезло очутиться под командованием компетентного офицера. Мы стараемся избежать этого. Во-первых, мы сделали нерушимым правилом, что каждый кандидат должен быть хорошо обученным солдатом, пролившим под огнем кровь, ветераном боевых десантов. Ни одна армия в истории не держалась этого правила, хотя многие подходили достаточно близко. Величайшие офицерские школы прошлого — Сен-Сир, Вестпойнт, Сендхерст, Колорадо Спрингс — даже не претендовали на следование этому правилу, туда принимали гражданских мальчишек, обучали их, представляли к званию, посылали в бой без опыта командования мужчинами. И порой слишком поздно выяснялось, что смышленый молодой офицер на самом деле — дурак, трус и истерик. Мы хоть исключаем ошибки подобного рода. Мы знаем, что все вы — хорошие солдаты, отважные, квалифицированные, проверенные в бою, иначе бы вас здесь не было. Мы знаем, что вы сообразительны и образованы не ниже необходимого минимума. Мы заранее отсеиваем тех, кто может оказаться негодным. Просто отсылаем их обратно в прежнем чине до того, как испортим хорошего пехотинца, заставив его трудиться сверх способностей. Курс обучения сложен, потому что потом вам станет еще труднее. Со временем у нас остается небольшая группа, чьи шансы на успех достаточно высоки. Основной критерий протестировать здесь мы не можем. Мы не можем отыскать неуловимое нечто, что отличает боевого командира от человека с задатками, но без призвания. Мы проводим полевые испытания. Господа, вы подошли к порогу. Вы готовы принять присягу?

Воцарилось краткое молчание, после чего Ассасин твердо сказал:

— Так точно, сэр.

Мы с Пташкой откликнулись эхом.

Полковник критически сдвинул брови.

— Надо сказать, вы великолепны. Превосходны физически, здоровы духом и телом, тренированы, дисциплинированы, горячи. Образцовая модель юного смышленого офицера… — он фыркнул. — Чушь! Когда-нибудь вы, может, и станете офицерами. Надеюсь на это… Мало того, что я ненавижу впустую тратить время, деньги и силы, но, что гораздо важнее, каждый раз меня трясет от страха, когда я посылаю флоту недопеченного салажонка, зная, какое чудовище Франкенштейна я отпускаю на свободу. Если бы вы понимали, что вам предстоит, у вас отпало бы горячее желание принять присягу в ту же секунду, как вам сделали подобное предложение. Вы можете отказаться и этим вынудите меня вернуть вам прежние звания. Но вы не понимаете. Поэтому я предприму еще одну попытку. Мистер Рико! Думали ли вы когда-нибудь, как чувствует себя человек, идущий под трибунал за потерю своего полка?

Я по-глупому перепугался.

— А что… нет, сэр, никогда не думал.

Пойти под трибунал — за что угодно — для офицера в восемь раз хуже, чем для рядового. Рядового в лучшем случае предварительно выпорют, офицера за то же прегрешение поставят к стенке. Уж лучше вообще не рождаться на свет!

— Так подумайте, — мрачно посоветовал полковник. — Когда я предполагал, что вашего командира могут убить, то имел в виду совсем не крайний случай. Мистер Хасан! Чему равно наибольшее число уровней командования, когда-либо выбывавших из строя в течение одного сражения?

Ассасин помрачнел пуще прежнего.

— Не могу сказать точно, сэр. Кажется, во время операции «Жучиный дом» майор командовал бригадой до «бежим, покуда живы», нет?

— Да, и звали майора Фредерике. Получил повышение и был представлен к награде. Если вспомнить Вторую глобальную войну, то можно отыскать пример, когда младший морской офицер принял командование крупным кораблем и не только вел бой, но и отдавал приказы, словно был адмиралом. Он был оправдан, несмотря на то, что офицеры старше его по званию даже не были ранены. Особые обстоятельства — отказ систем связи. Но я имел в виду случай, когда за шесть минут было уничтожено четыре уровня командования, и командир взвода вдруг обнаружил, что командует целой бригадой. Слышали о таком?

Гробовое молчание.

— Не слышали. Это произошло во время партизанских войн в наполеоновское время. Тот молодой офицер был самым младшим на корабле — на морском корабле, разумеется, паруснике. Юноша был примерно того же возраста, что и большинство кадетов вашего курса, и еще не имел патента. Он был временным третьим лейтенантом. Обратите внимание, потому что вы будете носить то же звание. Боевого опыта юнец не имел, и над ним стояли еще четыре офицера. В самом начале сражения был ранен его непосредственный командир. Пацан оттащил его в сторону, с линии огня. Вот и все. Он просто оказал помощь боевому товарищу. Но поступил он так без приказа оставить свой пост. И другие офицеры искупили грехи, пока он занимался спасением, а парню припаяли «дезертирство командующего офицера перед лицом врага». Трибунал. Увольнение.

Я судорожно вздохнул.

— За что, сэр?

— А почему бы и нет? Да, мы приходим на помощь. Но мы поступаем так по приказу и при других обстоятельствах, наши бои не похожи на морские сражения. Оказание помощи раненому не является оправданием за выход из сражения перед лицом врага. Семья того парнишки полтора века пыталась добиться изменения приговора. Безрезультатно, разумеется. Некоторые обстоятельства вызывали сомнения, но несомненно он оставил свой пост во время сражения без приказа. Верно, он был зеленый, точно трава… но ему повезло, могли и повесить, — полковник Нильссен пригвоздил меня к месту ледяным взглядом. — Мистер Рико, могло подобное случиться с вами?

Я сглотнул.

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Тогда позвольте поведать вам, как подобное может с вами случиться. Допустим, вы участвуете в операции в составе эскадры, в десант идет весь ваш полк. Офицеры выбрасываются, разумеется, первыми. В этом есть свое преимущество, а есть недостатки, но мы поступаем так по этическим причинам. Ни один десантник не ступит на поверхность враждебной планеты без офицера. Предположим, что жукам это известно, и это, скорее всего, именно так. Предположим, они придумали хитрый ход и перебили тех, кто спустился первым… но не сумели уничтожить весь десант. Теперь допустим, что поскольку вы сверхштатник, вам придется занять свободную капсулу, вместо того чтобы идти в бой первым. Что вам остается?

— Я… это… не уверен, сэр.

— Вы только что приняли командование полком. Как вы собираетесь командовать, мистер? Думайте быстрее — жуки не ждут!

— Это… — я вспомнил главу из учебника и механически отбарабанил: — Принимаю командование полком и действую по обстоятельствам в рамках тактической задачи, как я ее понимаю, сэр.

— Примете, значит, да? — хмыкнул полковник. — Значит, и место в раю вам обеспечено, как и всем, кто решит вот так свалять дурака. Надеюсь, хоть погибнете во время броска, выкрикивая приказы, будет в них смысл или нет, уже без разницы. Мы не ждем, что котята вступят в бой с рысью и победят. Но мы ждем, что они хотя бы попробуют выпустить когти и зашипеть на рысь. Ладно, встать! Поднимите правую руку.

Сам он тоже с трудом поднялся на ноги. Через тридцать секунд мы стали офицерами — «временно, сверх штата, на правах стажеров».

Я думал, теперь он вручит нам звездочки и отпустит. Мы не должны были покупать их — звездочки тоже были временными, как и патенты, чьим символом они были. Вместо этого полковник опять развалился в кресле и стал почти похож на человека.

— Вот что, ребятки… я вот тут рассказываю вам, как все будет трудно. Я хочу, чтобы вы задумались, превратили недостаток в преимущество и запланировали заранее, какие шаги предпринять, когда все станет очень плохо. И поняли, что ваша жизнь принадлежит вашим подчиненным и не вам разбрасываться ею ради самоубийства и славы. И уж тем более не вам беречь ее, если ситуация требует отдать ее. Я хочу, чтобы вас тошнило перед каждым десантом так, чтобы во время неприятностей вы были спокойны и выдержаны. Невозможно, конечно. Только одно… Каков единственный фактор, который может спасти вас, когда груз станет слишком тяжел? Кто ответит?

Не ответил никто.

— Ну, давайте же! — ядовито сказал полковник Нильссен. — Вы не новобранцы. Мистер Хасан!

— Наш взводный сержант, сэр, — медленно произнес Ассасин.

— Очевидный факт. Вероятно, он старше вас, опытнее, больше бросков на его счету, и уж он-то знает ваше отделение лучше вас. А так как на него не давит внушающее страх бремя командования, от которого отнимается язык, ваш сержант соображает быстрее и четче вашего. Попросите у него совета. У вас есть для этого специальный канал связи в скафандре. Его уверенности в вас вы этим не уменьшите; сержант привык, что с ним советуются. Если вы этого не сделаете, он посчитает вас дураком и самоуверенным всезнайкой, и окажется прав. Но следовать его совету вы не обязаны. Используете ли вы его идею или она подвигнет вас на собственный план — принимайте решение и отдавайте приказ. Одна-единственная — и только она! — вещь может поселить страх в сердце хорошего взводного сержанта. Если он вдруг поймет, что работает с начальником, не способным принять решения. Нигде и никогда, ни в каких других частях офицеры и рядовые не зависят друг от друга так, как в мобильной пехоте, и сержанты — тот клей, что скрепляет их. Никогда не забывайте об этом.

Комендант развернул кресло к шкафчику возле стола. Там на полочках лежали небольшие коробочки, по одной на каждую ячейку. Он вытащил одну и открыл.

— Мистер Хасан…

— Сэр?

— Эти звездочки носил капитан Теренс О'Келли во время своего первого учебного полета. Устраивают они вас?

— Сэр?.. — у Ассасина сорвался голос, и я подумал, что этот великан вот-вот заплачет. — Так точно, сэр!

— Подойдите.

Полковник Нильссен приколол ему звездочки и сказал:

— Носите с честью, как и ваш предшественник… но верните их. Поняли меня?

— Так точно сэр. Сделаю все, на что способен.

— Уверен в этом. На крыше вас ждет аэрокар, катер отходит через двадцать восемь минут. Выполняйте приказ, сэр!

Ассасин отсалютовал и вышел; комендант выбрал еще одну коробочку.

— Мистер Берд, вы суеверны?

— Никак нет, сэр.

— Неужели? А я вот — да. Понимаю так, что вам не страшно носить знаки различия, принадлежавшие по очереди пяти офицерам, каждый из которых погиб в бою?

Пташка заметно помедлил.

— Так точно, сэр.

— Хорошо. Потому что эти офицеры на пятерых собрали семнадцать наград от медали Терры до Раненого Льва. Подойдите ко мне. Ту звездочку, что немного побурела, всегда следует носить на левом рукаве… и не вздумайте ее полировать! Просто постарайтесь, чтобы вторая не стала такой же. Если только не припрет… но вы поймете, когда это случится. Вот список прежних владельцев. У вас есть тридцать минут. Бегом в Мемориальный зал и просмотрите записи на каждого.

— Слушаюсь, сэр.

— Выполняйте приказ, сэр!

Полковник повернулся ко мне, взглянул мне в глаза и резко произнес:

— Что-то заботит, сынок? Выкладывай!

— Э-э… сэр, тот временный третий лейтенант, — выпалил я, — тот, которого уволили. Как мне узнать, что там было?

— Вот как. Молодой человек, у меня и в мыслях не было пугать вас до смерти, я хотел лишь взбудоражить вас. Сражение происходило первого июня в тысяча восемьсот тринадцатом году по старому стилю между американским «Чесапик» и кораблем флота Его Величества «Шеннон». Посмотрите в «Морской энциклопедии», на вашем корабле она имеется.

Он посмотрел на ящички и нахмурился. Затем проговорил:

— Мистер Рико, я получил письмо от вашего школьного учителя, офицера в отставке, с просьбой, чтобы вы носили те же звездочки, что и он, когда сам был третьим лейтенантом. Мне жаль, но я был вынужден отказать ему.

— Сэр?..

Мне было приятно узнать, что полковник Дюбуа продолжает следить за моими делами. А еще я был очень разочарован.

— Потому что не могу. Я вручил эти знаки отличия два года назад одному молодому человеку, и мне их не вернули. Движимое имущество, что поделать. Х-мм… — он выбрал коробочку, посмотрел на меня. — Можете начать новую пару. Медяшка не важна, важна просьба вашего учителя.

— Как скажете, сэр.

— Или… — полковник покачал коробочку на ладони, — можете взять вот эти. Их носили пять раз, и последние четверо кандидатов офицерами не стали. Ничего позорного, просто досадливая неудача. Возьмете на себя труд снять с них сглаз? Сделаете так, чтобы они приносили счастье?

С большей охотой я завел бы в ванной акулу. Но я ответил:

— Хорошо, сэр. Приму вызов.

— Отлично, — он приколол звездочки мне на рукава. — Благодарю вас, мистер Рико. Видите ли, это мои, я носил их первым… и вы здорово порадуете меня, если вернете их, поменяв их судьбу, окончив учебу и став офицером.

Я будто вырос на десять футов.

— Постараюсь, сэр!

— Это-то я знаю. Теперь можете выполнять приказ, сэр. Вы с Бердом поедете на одной машине. Да, минуточку… учебники по математике прихватили?

— Сэр?.. Нет, сэр.

— Возьмите. Контролер веса на вашем корабле оповещен о дополнительном грузе.

Я отсалютовал и вышел — бегом. Упомянув о математике, полковник скинул меня с небес на землю.

Учебники перевязанной стопкой лежали у меня на столе, а под бечевку был сунут листок с ежедневными заданиями. У меня появилось впечатление, что полковник Нильссен ничего не оставляет вне плана, но все и так это знают.

Пташка ждал меня на крыше возле аэрокара. Он посмотрел на пачку книг у меня в руке и ухмыльнулся.

— Ничего не попишешь. Ладно, попадем на один корабль, подтяну тебя. Тебе куда?

— «Тур».

— Обидно, мне на «Москву».

Мы влезли в машину, я проверил автопилот, выяснил, что тот уже готов, и захлопнул дверцу. Мы взлетели.

— Могло быть и хуже, — добавил Пташка. — Ассасин прихватил с собой учебники не только по математике, но и еще по двум другим предметам.

Сам Пташка знал все и вовсе не хвастал, когда предлагал подтянуть меня; его легко можно было принять за профессорского сынка, только планки доказывали, что он еще и солдат.

Вместо того чтобы учить математику, Пташка ее преподавал. Каждый день он на одну «пару» входил в инструкторский состав, так же как малыш Судзуми тренировал нас по дзюдо в лагере Карри. Мобильная пехота ничем не разбрасывается; мы просто не можем себе этого позволить. Пташка имел степень бакалавра по математике в восемнадцать лет, естественно, что на него взвалили инструктаж, что не спасало его от вздрючек по другим предметам.

Хотя ему доставалось нечасто. Пташка являл собой редкую комбинацию блестящего интеллекта, солидного образования, здравого смысла и выдержки. Такой курсант — потенциальный генерал. Мы постановили, что он прыгнет к командованию бригадой ко времени, как ему стукнет тридцать. Время военное.

Мои амбиции так высоко не залетали.

— Чертовски позорно будет, — сказал я, — если Ассасин провалится.

На самом деле я думал, что будет чертовски позорно, если провалюсь я.

— Не провалится, — радостно чирикнул Пташка. — Над ним будут потеть, даже если придется засунуть его в гипнокабину и кормить через трубочку. Все равно, — добавил он, — Хасан получит повышение, даже если провалит все экзамены.

— Как так?

— А ты не знал? У Ассасина постоянное звание — первый лейтенант. Естественно, в полевых условиях получил. Провалится — вернется к нему. Посмотри устав.

Устав я и без него знал. Если я провалю математику, то останусь сержантом, а это лучше, чем постоянно думать о возможном вылете — будто рыбой наотмашь по физиономии. Знаю, после неудач на контрольных я ночь напролет думал о нем.

Но тут — дело другое.

— Погоди-ка, — запротестовал я. — Он отказался от первого лейтенанта на постоянных условиях и только что получил третьего, чтобы потом стать вторым? Кто сошел с ума? Ты или он?

Пташка ухмыльнулся.

— Оба. Как раз в той мере, чтобы загреметь в десант.

— Но… нет, не понимаю.

— Это уж точно. Ассасину деваться некуда, он даже школу не кончал. Уверен, что в бою он может командовать полком и отлично справлялся бы — если кто-то другой будет планировать за него операции. Но офицер ведь не только в бою командует, особенно старший офицер. Чтобы вести войну, даже просто спланировать одно сражение и провести операцию, нужно знать теорию игр, операционный анализ, символистическую логику, пессимистический синтез и дюжину других умных предметов. Можно и самому их вызубрить, если придется. Но знать их ты должен, иначе не то, что до майора, до капитана никогда не поднимешься. Ассасин знает, что делает.

— Наверное… — медленно произнес я. — Пташка, полковник Нильссен должен ведь знать, что Хасан — офицер. Настоящий офицер.

— А? Ну да, конечно.

— А говорил с ним так, будто не знает. Он нам всем одну и ту же лекцию читал.

— Не совсем. Не заметил, что когда комендант хотел получить определенный ответ, он всегда спрашивал у Ассасина?

Верно, так оно и было.

— Пташка, а ты в каком звании?

Машина только что приземлилась; Берд задержал руку на защелке дверцы и ухмыльнулся.

— Рядовой первого класса. И проваливаться мне никак нельзя.

Я фыркнул.

— Тебе не грозит.

Я удивился, что он даже не капрал, но парень с мозгами и образованием Пташки расщелкает офицерское училище так же быстро, как проявит себя в бою… что случится сразу же после его восемнадцатого дня рождения. Время военное.

Пташка улыбнулся еще шире.

— Увидим.

— У тебя все будет как надо. Это нам с Хасаном надо беспокоиться, а не тебе.

— Да ну? А вдруг у мисс Кендрик на меня зуб? — Берд открыл дверцу и вздрогнул. — Эй! Мой сигнал! Пока!

— Увидимся, Пташка.

Но мы не увиделись, и он не окончил училища. Он получил повышение через две недели, а его знаки различия вернулись в училище с восемнадцатой наградой — Раненый Лев, посмертно.

13

«Вы, парни, думаете, что это (вычеркнуто) подразделение — (вымарано) детский сад? Так вот — вы ошибаетесь! Ясно?»

Приписывается капралу-эллину под стенами Трои,

1194 год до Р. Х.

«Роджер Янг» нес один взвод, и то было тесно; на «Туре» размещалось шесть — и оставалось полно места. На этой посудине хватало пусковых шахт, чтобы сбросить всех десантников, а кают столько, что можно было взять на борт вдвое больше солдат и сделать вторую выброску. Вот тогда действительно было бы тесно — питание посменно, гамаки в коридорах и бросковых комнатах, вода по рациону, вдыхай, когда твой товарищ выдыхает, и эй ты, убери свой локоть у меня из глаза! Я радовался, что, пока я служил, на «Туре» не удвоили персонал.

Но птичка была скоростная, и сил ей доставало, чтобы поднять всю рвущуюся в бой толпу и доставить ее в любую точку Земной Федерации и далеко в пространство жуков; на двигателе Черепкова она летит как ошпаренная, а то и быстрее. Скажем, от Солнца до Капеллы, это сорок шесть световых лет, делает за шесть недель.

Конечно, такая грузовозка на шесть взводов невелика по сравнению с боевым кораблем или пассажирским лайнером. Она — компромисс. Мобильная пехота предпочитает скоростные небольшие корветы, рассчитанные на один взвод; они лучше подходят для наших операций. А если предоставить решение флотским, каждый корабль нес бы не меньше полка. Для управления что корветом, что монстром на целый полк требуется примерно одинаково флотских. Ну, на корабле покрупнее побольше ремонтников и обслуги, но эту работу могут выполнить сами солдаты. В конце концов, эти ленивые десантники все равно ничего не делают, только спят, жрут и полируют пуговицы. Так пусть делом займутся. Это флотские так говорят.

А настоящее мнение флота таково: армия устарела, давно пора упразднить.

Официально флот этого не заявляет, но поговорите с любым флотским офицером в пасторальной увольнительной, он вам все уши прожужжит. Они там считают, будто могут вести любую войну, выиграть ее, послать вниз несколько своих человек, чтобы поддержали планету, пока не прибудет на замену дипломатический корпус.

Признаю, последние их игрушки могут сшибить планету с небес. Собственными глазами не видел, но верю. Может быть, я устарел, как Tyrannosauras rex. Я себя таким не чувствую, мы, гориллы, можем делать то, что все эти навороченные корабли не умеют. А отпадет у правительства надобность в нас — нам скажут.

Может быть, и хорошо, что последнее слово не принадлежит ни армии, ни флоту. Рядовой не сможет дослужиться до маршала, если не командовал полком и боевым кораблем. Сначала нужно пройти через мобильную пехоту, получить свою порцию шишек, а затем стать флотским офицером (думаю, малыш Пташка так и собирался поступить) или сначала стать пилотом и навигатором, а потом отправляться в лагерь Карри. И так далее.

Я с уважением выслушаю человека, который способен на такое.

Как большинство транспортов, «Тур» был смешанным кораблем; самая изумительная перемена для меня — допуск на «север от тридцати». Переборка, которая отделяет дамское царство от грубых субъектов, пользующихся бритвой, необязательно тридцатая по номеру, просто на любом смешанном корабле ее традиционно называют «тридцатая переборка». Сразу за ней располагалась кают-компания, а дальше простиралась страна женщин. На «Туре» кают-компания служила столовой для женщин-рядовых, они ели сразу перед нами, а между кормежками ею попеременно пользовались то они, то их офицеры — уже для отдыха. Офицеры-мужчины отдыхали в помещении по другую сторону тридцатой переборки, которое называлось «карточной комнатой».

Кроме очевидного факта, что выброска и отход требуют лучших пилотов (id est женщин), существует еще одна причина, почему на транспортниках служат женщины. Это здорово способствует поднятию морали среди солдат.

Забудем на минуту традиции мобильной пехоты. Можете придумать что-нибудь глупее, чем позволить выстрелить собой с корабля навстречу скорой смерти и увечьям? Но если кому-то и приходится исполнять этот идиотский трюк, знаете ли вы способ держать десантника в тонусе надежнее, чем постоянно напоминать ему, что единственная причина для мужской драки — это живая и дышащая реальность?

На смешанных кораблях последнее, что солдат слышит перед броском (может быть, последнее, что он вообще слышит в своей жизни), — это женский голос, желающий ему удачи. Если вы думаете, что это ничего не значит, вероятно, вы исключение из человеческой расы.

На «Туре» было пятнадцать флотских офицеров, восемь дам и семь мужчин; и восемь офицеров мобильной пехоты, включая (счастлив сказать) и меня. Не скажу, что «тридцатая переборка» подтолкнула меня к офицерскому училищу, но привилегия обедать вместе с дамами привлекательнее любой прибавки к жалованью. Председателем за столом была шкипер, а мой босс, капитан Блэкстоун, был вице-председателем, и вовсе не из-за звания; трое флотских были старше его. Но как командующий ударным отрядом он de facto был старше всех остальных, кроме шкипера.

Любой прием пищи проходил согласно ритуалу. Мы ожидали в карточной, пока не пробьет нужный час, следом за капитаном Блэкстоуном входили в столовую и вставали позади своих стульев. Шкипер входила с эскортом дам, и когда она вставала во главе стола, капитан Блэкстоун отвешивал поклон и произносил: «Госпожа председатель… дамы», а шкипер отвечала: «Господин вице-председатель… господа». После чего каждый из мужчин должен был помочь сесть своей соседке справа и усесться сам.

Ритуал демонстрировал, что мы в светском обществе, а не на заседании штаба. Тем не менее, ко всем обращались по званию, кроме младшего флотского офицера и меня, нас называли «мисс» и «мистер». Существовало одно исключение, которое сбило меня с толку.

На первом обеде на борту «Тура» я услышал, как капитана Блэкстоуна называют майором, хотя знаки различия ясно показывали, кто он такой. Позже меня просветили. Не может быть двух капитанов на военном корабле, поэтому общество скорее повысит в звании армейского капитана, чем обратится к нему по званию, положенному одному и единственному монарху. А если на борту, кроме шкипера, находится флотский капитан, его или ее будут называть коммодором, даже если шкипер — скромный лейтенант.

Десант смотрит на эти маневры как на неизбежность и ни своей части корабля не обращает никакого внимания на флотские глупости.

За столом сидели особым образом: во главе шкипер, напротив нее — наше начальство, младший мичман — по правую руку от него, а я — по правую руку капитана. Лично я гораздо охотнее сидел бы рядом с мичманом, она была очень даже хорошенькая, но порядки здесь устанавливали, судя по всему, пожилые матроны. Я так и не сумел узнать, как зовут ту симпатяшку.

О том, что я, как самый младший по званию мужчина, буду сидеть рядом с капитаном, меня предупредили загодя, но что я должен усадить ее на место, мне никто не сказал. В первый же вечер она осталась ждать, и никто не садился, пока третий помощник бортинженера не толкнул меня локтем. Я так не смущался с тех пор, как очень сильно оконфузился в детском саду, хотя капитан Йоргенсон даже бровью не повела.

Когда шкипер поднимается со стула, обед окончен. Она здорово рассчитывает время, но один раз присела всего на пару минут и встала. Капитан Блэкстоун был раздосадован. Он тоже поднялся и сказал:

— Капитан…

Она остановилась.

— Да, майор?

— Не может ли капитан любезно распорядиться, чтобы мне и моим офицерам накрыли в карточной?

— Разумеется, сэр, — холодно отозвалась шкипер.

И мы пообедали в другой комнате. Но ни один флотский к нам не присоединился.

В следующую субботу шкипер воспользовалась своим правом инспектировать находящихся на борту солдат, чего обычно не делается. Тем не менее, Йоргенсон просто прошла вдоль шеренг без единого комментария. Вообще-то она вовсе не поборник строжайшей дисциплины, и когда она не хмурит сурово брови, у нее хорошая и приятная улыбка. Капитан Блэкстоун назначил второго лейтенанта, Ржавого Грэхэма, гонять меня по математике; шкипер каким-то образом выяснила это дело и сказала Блэкстоуну, чтобы я являлся к ней каждый день после ленча на часовой урок. Она жутко ругалась, если домашнее задание не было выполнено на «отлично».

Наши шесть взводов составляли две роты, неполный батальон; капитан Блэкстоун командовал ротой «Ди», Бандитами Блэки и всем батальоном в придачу. А наш комбат, майор Ксера, находился вместе с ротами «Эй» и «Би» на «Нормандии» — может, даже в другой половине Галактики. Он командовал нами, только когда мы собирались все вместе, ну еще кэп Блэки получал от него распоряжения и отсылал ему некоторые рапорты. Все остальное шло прямиком в штаб флота, штаб дивизии или на базу. У Блэки был флотский сержант в помощь — настоящий маг и волшебник, — помогавший ему управляться и с почтой, и с нами.

Когда армия разбросана по сотням кораблей на протяжении многих световых лет, административные вопросы — дело непростое. На «Вэлли Фордж», на «Роджере Янге» и теперь на «Туре» я принадлежал все к тому же третьему («Избалованные зверюшки») полку первой («Полярис») десантной дивизии. Для операции «Жучий дом» из доступных подразделений сколотили «третий полк», но «своего» полка я там не видел. Видел только Бамбургера да полчища жуков.

Я мог быть приписан к «Избалованным зверюшкам», состариться и выйти в отставку — и в глаза не увидеть комполка. У Разгильдяев командир роты был, но он командовал первым взводом («Шершни») на другом корвете. Я не знал его имени, пока не увидел подпись в приказе о моем направлении в офицерское училище. Существует легенда о «потерявшемся взводе», который пошел в увольнительную, а их корабль тем временем разукомплектовали. Командира повысили в звании, а остальные взводы разбросали по другим частям. Забыл, что произошло с их лейтенантом, но отпуска, как правило, самое удобное время для перевода. Теоретически ему должны были прислать замену, но практически с этим делом всегда напряженка.

Говорят, этот взвод целый год гулял напропалую по Черчилль-роуд, прежде чем ребят хватились.

Я в это не верю. Но такое могло быть.

Хроническая нехватка офицеров здорово повлияла на мои служебные обязанности. В мобильной пехоте более низкий процент офицеров, чем во всех армиях в истории, а все потому что сама мобильная пехота уникальна. Если у вас десять тысяч солдат, сколько из них идут в бой? А сколько чистят картошку, водят грузовики, копают могилы и перекладывают бумаги?

В мобильной пехоте сражаются все десять тысяч.

В большинстве войн двадцатого века, чтобы могли воевать десять тысяч человек, требуется еще семьдесят тысяч (и это факт!).

Признаю, чтобы доставить нас к месту боя, нужен флот; но ударный десантный отряд даже на корвете превышает число матросиков втрое. Да, нас обслуживают гражданские и вольноопределяющиеся, примерно десять процентов солдат находятся в увольнительных, время от времени лучших из лучших переводят в учебные лагеря в качестве инструкторов.

Если видите десантника за канцелярским столом, можете быть уверены: у него нет руки, ноги или еще чего-нибудь. Есть такие, как сержант Хо и полковник Нильссен, которые отказались от пенсии, и каждого из них нужно считать за двух. Они освобождают здоровых солдат от работы, которая требует боевого духа, а не физического здоровья. Они делают то, чего не могут штатские, иначе мы наняли бы штатских. Гражданские, они как бобы; покупаешь их, когда требуется смекалка и сноровка.

Но боевой дух за деньги не купишь.

Он редок. Мы используем его весь без остатка и не тратим впустую. Если считать соотношение между населением, которое мы защищаем, и нашей численностью, мобильная пехота — самый небольшой род войск за историю человечества. Десантника нельзя нанять за деньги, нельзя призвать на службу, нельзя принудить угрозой… его нельзя даже удержать, если ему вздумалось уйти. Он может не выдержать за тридцать секунд до выброски, сдадут нервы у парня, и он откажется входить в капсулу. Знаете, что случится? Он получит жалованье и не сможет голосовать.

В училище нам рассказывали об армиях, которыми управляли, словно рабами на галерах. Но мобильный пехотинец — свободный человек; все, что им движет, идет изнутри — самоуважение, уважение товарищей по оружию, гордость за то, что он один из них. Словом, то, что называется моралью, или espritdecorps.

А корень нашей морали таков: «Все работают, все сражаются». Мобильный пехотинец не старается заполучить легкую, безопасную работу, у нас такой нет. О, солдат уворачивается как умеет! Любой рядовой, которому хватает смекалки, сумеет придумать причину, по которой ему не следует драить казарму или разбирать вещи на складе; это древнейшее право солдата.

Но все «легкие, безопасные» работы выполняют штатские, а солдаты, которые на вес золота, лезут в капсулы, уверенные, что вместе с ним так поступают остальные — от генерала до рядового. В другом месте и в другой день, или час, или меньше — неважно. Важно то, что в десант идут все. Поэтому солдат входит в капсулу, даже если не осознает причины.

Если мы отступим от этого правила хоть на шаг, мобильной пехоты не станет. Нас держит вместе одна лишь мысль, но связывает сильнее стального троса. Просто ее магия действует, пока идея не нарушается.

Это самое правило — «все дерутся» — позволяет обходиться столь малым числом офицеров.

Об этом я знаю больше, чем хотелось бы, потому что однажды задал глупый вопрос на военной истории и получил задание, которое принудило меня копаться в материале от «De bello gallico» до классического цзиньского «Крушение Золотой империи»[15]. Возьмем, к примеру, идеальную десантную дивизию — на бумаге, потому что в природе таковой не сыщешь. Сколько ей требуется офицеров? Приданные подразделения из других родов войск не в счет, они в бою не участвуют и порядки у них иные. Там все гении и таланты носят чин офицера. Если какой-нибудь телепат, экстрасенс, человек с невероятной памятью или другой счастливчик радуется, что я отдаю ему честь, мне нетрудно. Он для армии более ценен, чем я, и заменить я его не сумею, проживи я хоть двести лет. Или возьмем корпус К-9, там пятьдесят процентов офицеров, а оставшиеся пятьдесят — неопсы.

Но ни один из них не находится в структуре командования, так что рассматривать будем только нас, горилл, и тех, кто нас погоняет.

В нашей воображаемой дивизии десять тысяч восемьсот человек, поделенные на двести шестнадцать взводов, и при каждом взводе есть лейтенант. Три взвода — рота, значит, еще семьдесят два капитана на душу населения. Четыре роты — батальон, которому требуется восемнадцать майоров или подполковников. Шесть полков (шесть полковников) формируют две или три бригады, куда требуется генерал-майор. Ну, и генерал-полковник — наш бог и отец.

Итого, триста семнадцать офицеров, а значит, в дивизии — одиннадцать тысяч сто семнадцать человек.

Пустых номеров нет, и каждый офицер ведет свою команду. Посчитаем процент? Три. Вот сколько офицеров в мобильной пехоте, просто у нас комсостав используют несколько иначе. На деле многими хорошими взводами командуют сержанты, а многие офицеры «носят больше одной фуражки», чтобы выполнять еще и штабную работу.

Даже командиру взвода нужен «штаб» — его взводный сержант.

Но комвзвода может справиться без сержанта, а сержанту вовсе не нужен комвзвода. Зато генералу штаб нужен, слишком много работы, чтобы все делать самому. Генералу нужно много людей для планирования операций и еще немного — для командования в бою. А поскольку офицеров всегда не хватает, подчиненные генерала выполняют несколько обязанностей. Их подбирают из лучших мат-логиков мобильной пехоты, а потом они идут в десант вместе со своими солдатами. Сам генерал идет в бросок вместе с боевым штабом плюс небольшой командой бойцов из самых крутых десантников. Их задача — не давать грубым туземцам отвлекать генерала, пока он командует сражением. Иногда им это даже удается.

Кроме штабных любой команде больше взвода размером требуются заместитель командира. Но офицеров всегда не хватает, еще не забыли? Приходится обходиться без него. Чтобы заполнить все вакансии необходимо пять процентов офицеров, а у нас и три с трудом наскребаются.

А многие армии прошлого вместо оптимальных пяти процентов имели и десять, и даже пятнадцать процентов. Даже нелепые двадцать! Вы думаете, я вам сказки рассказываю? Но это правда, особенно в двадцатом столетии. Что же это за армия, в которой офицеров больше, чем капралов (а тех больше, чем рядовых)!

Такая армия будто специально создана, чтобы проигрывать войны. История для них ничего не значит. Армия, в которой солдаты в меньшинстве, просто гигантская бюрократическая машина.

Чем занимались эти, прошу прощения, «офицеры», если не командовали солдатами?

В основном, бездельничали — руководили офицерскими клубами, присматривали за поведением, отвечали за физподготовку, связь с общественностью, организацией досуга, гарнизонные магазины, транспорт, юрконсультации, вероисповедание (и еще помощник капеллана, а еще младший помощник капеллана), за все про все, что только можно придумать… Там был даже офицер-нянька! В мобильной пехоте есть почти все эти должности, но их занимают боевые офицеры, а если работа действительно очень важная, то дешевле и проще предоставить ее гражданским лицам. Но в двадцатом веке доходило до того, что боевым офицерам приходилось носить особые знаки различия, чтобы хоть как-то отличаться от гусаров верхом на палочке.

Нехватка офицеров в военное время гораздо острее, потому что потери среди них всегда выше… а мобильная пехота не выдаст патент кому попало, лишь бы заткнуть дыру. Каждый учебный лагерь должен поставлять примерно одинаковый процент тех, кто сможет стать офицером, а поднять процент, не понижая качества, невозможно. Отряду на «Туре» требуется тринадцать офицеров — шесть комвзводов, два ротных и два их помощника, командир всего подразделения, его заместитель и адъютант.

Офицеров тут было шестеро… и я.

СХЕМА ОРГАНИЗАЦИИ КОМАНДОВАНИЯ ОТДЕЛЬНЫМ БАТАЛЬОНОМ В БОЕВЫХ УСЛОВИЯХ

Капитан Блэкстоун (1-я должность)

Сержант космофлота

Рота «Си»

«Вервольфы Варрена»

Первый лейтенант Варен

1-й взвод — первый лейтенант Байонн

2-й взвод — второй лейтенант Сукарно

3-й взвод — второй лейтенант Н'гам

Рота «Ди»

«Бандиты Блэки»

Капитан Блэкстоун

(2-я должность)

1-й взвод — первый лейтенант Сильва (госпит.)

2-й взвод — второй лейтенант Хороший

3-й взвод — второй лейтенант Грэхэм

Я должен был служить под началом лейтенант Сильвы, но в день моего прибытия его увезли в госпиталь с какими-то жуткими судорогами. И это не значило, что я получу его взвод; временный третий лейтенант за человека не считается, капитан Блэкстоун мог передать меня лейтенанту Байонну, а командовать взводом отправить сержанта или «надеть и третью фуражку» и взять взвод самому.

На деле он, в общем, так и поступил, хотя командиром взвода назначил меня. Батальонным он поставил лучшего сержанта, одолжив его у «Вервольфов», а своего флотского сержанта сделал взводным своего первого взвода, на время сильно понизив его в должности. Затем капитан мне объяснил все кратко и очень доходчиво: номинально считаюсь командиром я, а командует он и его флотский сержант.

Буду хорошо себя вести, мне позволят изобразить из себя командира. Мне даже позволят покомандовать во время десанта, но если мой взводный сержант хоть слово вякнет комроты — лучше повеситься самому.

Мне такое положение дел подходило. Пока я справляюсь, взвод — мой, а если не справляюсь, то чем раньше меня выпрут, тем лучше для всех. Кроме того, куда легче получить взвод вот так, а не после гибели командира в бою.

Я очень серьезно подошел к работе, это же был мой взвод, так было записано в должностной разнарядке. Но распределять обязанности еще не научился, и первую неделю крутился среди рядовых больше, чем это хорошо для команды. Блэки вызвал меня к себе.

— Сынок, какого черта ты делаешь, а?

Я обиженно ответил, что пытаюсь получше подготовить свое подразделение к действиям.

— Да ну? Что ж, результата ты не добился. Парни гудят, как пчелиный рой. За каким дьяволом я приставил к тебе лучшего сержанта во флоте? Сейчас ты вернешься в свою каюту, повиснешь за шиворот на вешалке и провисишь там, пока не закончится подготовка к операции. А сержант вручит тебе взвод настроенным на выброску, словно скрипка.

— Как капитану будет угодно, — сумрачно согласился я.

— И еще. Не выношу офицеров с кадетскими замашками. Забудь это дурацкое обращение в третьем лице, оставь его для генералов и шкипера. Прекрати расправлять плечи и щелкать каблуками. Офицерам предполагается выглядеть расслабленными, сынок.

— Да, сэр.

— И пусть это будет последний раз, когда ты обозвал меня сэром. То же самое относится к салюту. Сними с физиономии эту кадетскую маску и нацепи туда улыбку.

— Есть, с… Ладно.

— Так-то лучше. Прислонись к переборке. Почешись. Зевни. Все что угодно, только не будь оловянным солдатиком.

Я попытался… и застенчиво улыбнулся, как только выяснил, насколько нелегко ломать привычки. Привалиться к переборке было сложнее, чем стоять по стойке «смирно». Капитан Блэкстоун придирчиво осмотрел меня.

— Попрактикуйся, — посоветовал он. — Офицер не может выглядеть испуганно или напряженно, это заразно. А теперь скажи мне, Джонни, что нужно твоему взводу. Я не о житейских мелочах, меня не интересует, положенное количество носков у каждого в шкафчике или нет.

Я в скоростном темпе поразмыслил.

— Э-э… вы случайно не знаете, собирался ли лейтенант Сильва рекомендовать Брамби в сержанты?

— Случайно знаю. Что ты об этом думаешь?

— Ну… в рапортах сказано, что он вот уже два месяца как фактически занимает должность сержанта. И отлично справляется.

— Я спросил ваше мнение, мистер.

— Ну, с-сэ… Извините. Я в деле его не видел, у меня не может быть о нем мнения. В бросковой любой солдат хорош. Но как я вижу, он слишком давно на сержантском месте, чтобы переводить его обратно, а через его голову назначить другого. Он должен надеть третью лычку раньше, чем мы пойдем в бой, или придется его переводить в другое место, когда мы вернемся. И даже раньше.

Блэки хрюкнул.

— Для третьего лейтенанта ты слишком легко разбрасываешься моими Бандитами.

Я покраснел.

— Но это же слабое место в моем взводе. Брамби необходимо или повышать или переводить. Я не хочу, чтобы он вернулся на прежнее место, а кто-то скакнул через него. Он озлобится, и станет только хуже. Если он не может получить третью нашивку, пусть отправляется в управление кадрами. Тогда его не унизят, а дадут честный шанс стать сержантом в другом подразделении, вместо того чтобы торчать тут в тупике.

— Правда? — оскал у Блэки был какой-то ненатуральный. — После мастерски проведенного анализа примените свои дедуктивные способности и объясните, почему лейтенант Сильва не перевел Брамби три недели назад, когда мы прибыли на орбиту Санктуария?

Я и сам удивлялся. Перевести человека лучше всего сразу, как только ты принял такое решение — и без предупреждения; так лучше и для человека, и для команды. Это так в учебнике написано. Я медленно произнес:

— А лейтенант Сильва в то время уже был болен?

— Нет.

Все встало на свои места.

— Капитан, я рекомендую немедленно присвоить Брамби сержанта.

У него брови взлетели аж до волос.

— Минуту назад вы собирались его сбросить как ненужный балласт.

— Ну, не совсем. Я сказал, что тут одно из двух. Просто не знал, что именно. Теперь знаю.

— Продолжайте.

— Ну, считая, что лейтенант Сильва хороший офицер…

— Гр-рррр! Мистер, к вашему сведению, у Быстрого Сильвы в форме тридцать один цепь пометок «отлично, рекомендовать к повышению» еще ни разу не прерывалась.

— Да знаю я, что он хороший офицер, по взводу видно, — я с трудом прокладывал борозду. — Хороший офицер может по многим причинам откладывать повышение, но свои соображения бумаге не доверить. В данном случае, если он не мог повысить Брамби, ему следовало немедленно списать его с корабля, а он этого не сделал. Следовательно, он намеревался представить Брамби к повышению, — я помолчал и добавил: — Я только не понимаю, почему он не дал Брамби новые лычки три недели назад в увольнительной.

Капитан Блэкстоун ухмыльнулся.

— Это потому, что ты не считаешь меня хорошим офицером.

— С-сэ… Прошу прощения?

— Неважно. Ты доказал, кто убил малиновку, а я не жду, что неоперившийся кадет будет знать все наши ходы. А теперь слушай и учись, сынок. Пока идет эта война, никогда не повышай человека перед возвращением на базу.

— Но… но почему, капитан?

— Ты тут говорил, что надо послать Брамби в загон для сменщиков, если нельзя повысить его. Но если бы мы дали ему сержанта три недели назад, туда бы он и попал. Ты понятия не имеешь, какая там идет охота на младший командный состав. Порыщи у меня в мусорной корзине, там завалялись две заявки на сержантов от кадровиков. И отказать я сумел только потому, что у меня один сержант недавно отправился в училище, а второй занял его место, — он опять усмехнулся. — Война — грязное дело, сынок. Стоит только недоглядеть, и твои же сограждане уведут из-под носа лучших бойцов.

Он вынул из стола два листа бумаги.

— Держи.

Это был рапорт лейтенанта Сильвы кэпу Блэки с рекомендацией для Брамби, датированный месяцем назад.

И — приказ о назначении Брамби, датированный следующим днем после нашего отлета с Санктуария.

— Сгодится тебе?

— А? Ну… ой, ну да, конечно!

— Я ждал, что ты отыщешь слабое место во взводе и скажешь мне, как следует поступить. Я рад, что ты справился, но рад не до конца, потому что опытный офицер сделал бы подобный анализ, как только увидел записи, служебные документы и разнарядки. Ничего, так мы и набираемся опыта. Вот что ты сделаешь. Напишешь мне такой же рапорт, дату поставь вчерашнюю. Попросишь взводного сержанта сказать Брамби, что ты даешь ему третью полоску, но не говори, что и Сильва сделал то же самое. Когда Брамби явится ко мне, я дам ему знать, что оба его офицера рекомендовали ему повышение. Парню будет приятно. Ладно, что еще?

— Ну да… не по организации, если только лейтенант Сильва не планировал поставить Найди на место Брамби. В таком случае можно повысить одного рядового первого класса до капрала, что позволит нам четырех рядовых дотянуть до первого класса, считая три вакансии, которые и так есть. Не знаю, вы сторонник заполнения состава до отказа или нет?

— Разумеется, — промурлыкал Блэки. — Мы же оба знаем, что не всем тем парням выпадет случай насладиться долгими годами жизни. Просто запомни, что мы не даем первый класс, пока рядовой не сходит в десант. Во всяком случае, у Бандитов. Выясните этот вопрос у своего взводного сержанта и дайте мне знать. Не торопитесь… скажем, сегодня, в любое время до отбоя. Так… еще что-нибудь?

— Н-ну… капитан, меня беспокоят скафандры.

— Не одного тебя. Еще и все взводы.

— Про все взводы я ничего не скажу, но у нас пять скафандров нужно подогнать, четыре повреждены и были заменены, а еще два забраковали на прошлой неделе и только сейчас прислали замену со склада. Ну и я не понимаю, как Кунха с Наваррой могут прогреть все это хозяйство и провести стандартные тесты с остальными сорока одним за оставшееся время. Даже если ничего не случится.

— Что-нибудь всегда случается.

— Вот именно, капитан. Но только на разогрев и подгонку требуется двести сорок шесть человеко-часов, а на проверку остальных — еще сто двадцать три. Но обычно всегда получается дольше.

— Ну и что ты об этом думаешь? Остальные взводы помогут тебе, если закончат проверку раньше времени. В чем я лично сомневаюсь. И у Вервольфов помощи и не думай просить. Нам самим придется им помогать, скорее всего.

— Э-э… капитан, я понятия не имею, что вы скажете о моем предложении, раз вы велели не соваться к солдатам. Но капралом я был помощником сержанта-техника из оружейной.

— Говори-говори.

— Ну а потом сам стал там сержантом. Но мной всегда руководили, спецподготовки я не прошел. Но помощник из меня чертовски хороший, и если мне позволят, ну, я мог бы разогреть новые скафандры или провести тесты, а у Кунхи с Наваррой будет больше времени на то, что обычно всегда случается.

Блэки разулыбался.

— Мистер, я очень внимательно изучил устав и не нашел ни одной статьи, которая запрещает офицеру пачкать руки. Я говорю об этом потому, что некоторые «юные джентльмены», которых мне недавно подкинули, такую статью отыскали. Ладно, надевай спецовку, не стоит вместе с руками пачкать еще и мундир. Ступай на корму, отыщи своего взводного, расскажи ему о Брамби и прикажи подготовить рекомендации на тот случай, если мне взбредет в голову подтвердить повышение. Потом сообщи ему, что собираешься все свое время посвятить оружейной, а со всем остальным во взводе пусть справляется самостоятельно. Скажи, если у него возникнут проблемы, пусть ищет тебя в арсенале. Но не болтай, что консультировался со мной, просто отдай приказ. Дошло?

— Так точно, сэ… Да, дошло.

— Отлично, топай отсюда. Будешь проходить карточную, пожалуйста, передай привет Ржавому и вели идти сюда, если он в силах дотащить свой ленивый скелет до моего кабинета.

Я даже в учебном лагере никогда не был так загружен работой, как следующие две недели. По десять часов в день я возился в арсенале, и это далеко не все. Математика, куда без нее, и при таком репетиторе, как сама шкипер, не проманкируешь. Еда — полтора часа в день. Плюс все те мелочи, которые позволяют выжить: бритье, душ, пришить пуговицу, попытаться выследить корабельного кладовщика, заставить его отпереть прачечную и найти место нахождения чистой униформы за десять минут до поверки. На флоте существует неписаный закон, что помещение должно быть заперто, когда оно особенно необходимо.

Несение караула, построения, смотры, минимум взводных дел — минус еще один час из жизни. Но кроме того, я был «жоржиком». В каждой части есть свой «жоржик». Это самый младший по званию офицер, который помимо своих прямых обязанностей выполняет кучу прочих дел. Он — офицер по физподготовке, цензор солдатской почты, спортивный судья, офицер-инструктор, прокурор трибунала, казначей в кассе взаимопомощи, хранитель финансовых ведомостей и реестров, завскладом, наблюдатель за солдатской столовой, эт сетера ад тошнотум.

До меня «жоржиком» был Ржавый Грэхэм, и теперь он рыдал от счастья. Правда, перестал, когда я захотел проинспектировать все, что принимаю под свою ответственность. Он предположил, что если я не верю товарищу на слово, то, может, поможет прямой приказ старшего по званию? Я помрачнел и заявил, что хочу видеть этот приказ в письменном виде с заверенной копией, чтобы сохранить оригинал у себя, а копию отдать непосредственному командиру.

Ржавый сдал позиции. Даже второй лейтенант не настолько глуп, чтобы письменно отдавать подобные приказы. Но и мне радоваться было нечему, потому что жил я в одной каюте со Ржавым, который по тем временам еще был моим учителем математики. Но инспекцию мы провели! Лейтенант Варрен сожрал меня с потрохами за чрезмерную и глупую бдительность, но сейф открыл и позволил мне взглянуть на ведомости. Капитан Блэкстоун предоставил документы без комментариев, и я так и не понял, одобрил он мое рвение или нет.

Ведомости были в порядке, баланс — нет. Бедолага Ржавчик! Он поверил своему предшественнику на слово, а теперь и спросить было не с кого. Тот парень не просто отсутствовал, он погиб. Ржавый провел бессонную ночь (вместе со мной, дал он мне заснуть, как же!), затем пошел к Блэки и рассказал правду.

Блэки наточил зубы и сделал из Грэхэма отбивную, затем нашел способ списать утерянное на «потери в бою». Недостача сократилась до суммы жалования за несколько дней, но Блэки оставил склад за Ржавым, откладывая ревизию на неопределенный срок.

Не все заботы доставляют «жоржику» столько головной боли. Трибуналов у нас не было; в хорошей боевой команде они не нужны. Цензура тоже ушла лесом, так как корабль шел на Черенкове. По той же причине отпала надобность в кассе взаимопомощи. Физкультуру я перепоручил Брамби, а рефери требовался от случая к случаю. Солдатская столовая пребывала в превосходном состоянии, я только подписывал меню и время от времени инспектировал камбуз, то есть после поздней работы в оружейной брал там бутерброды, не вылезая из спецовки. Заочные курсы требовали много бумажной работы, так как многие продолжали обучение, война там или не война, им было все равно. Я отрядил на это дело взводного сержанта, после чего все записи вел один рядовой первого класса и клерк по совместительству.

Тем не менее, на «жоржиковые» заботы уходило по два часа в день — слишком много.

Теперь займемся подсчетами: десять часов в арсенале, три — математика, полтора часа — еда, час на личные дела, час на армейские, два «жоржиковых», восемь часов на сон. Итого — двадцать шесть с половиной. А корабль живет не по времени Санктуария, где в сутках двадцать пять часов, а по Гринвичу и универсальному календарю.

Урезать приходилось сон.

Как-то в час ночи я потел над домашним заданием по математике в карточной, когда вошел капитан Блэкстоун. Я сказал:

— Добрый вечер, капитан.

— Ты хотел сказать: доброе утро? За каким дьяволом ты здесь, сынок? Бессонница?

— Да не то чтобы…

Со словами: «А что сержант не мог сделать за тебя бумажную работу?..» он взял лист бумаги.

— А, понял. Иди спать.

— Но, капитан…

— Так. Лучше сядь, Джонни, все равно я собирался поговорить с тобой. По вечерам в карточную тебя не затащишь. Как ни пройду мимо твоей каюты, ты сидишь за столом. Как сосед ложится спать, ты перебираешься сюда. В чем проблема?

— Вот… не успеваю никак, похоже.

— Так никто не успевает. Как идут дела в оружейной?

— Нормально. Думаю, все получится.

— Вот и я того же мнения. Слушай, сынок, выработай систему приоритетов. У тебя две внеочередные обязанности. Во-первых, подготовить экипировку взвода к десанту. С этим у тебя порядок. О самом взводе тебе заботиться не надо, об этом мы уже говорили. Во-вторых, и это гораздо важнее, ты должен готовиться к бою. Тут у тебя провал.

— Я буду готов, капитан.

— Чушь собачья и с боку бантик. Ты не тренируешься и плохо спишь. Это так ты готовишься к выброске? Когда поведешь в бой взвод, сынок, то будешь это делать бегом. Начиная с сегодняшнего дня, с шестнадцати тридцати по восемнадцать ноль-ноль будешь тренироваться. Каждый день. А если не сможешь заснуть в течение пятнадцати минут, пойдешь к врачу на освидетельствование. И это приказ.

— Так точно, сэр.

Я почувствовал, будто переборки сдвинулись и душат меня.

— Капитан, не понимаю я, как я окажусь в кровати в двадцать три ноль-ноль и при этом все успею сделать.

— Так не успевай. Я же сказал тебе: выбирай приоритеты. Расскажи-ка, как ты проводишь день.

Я так и сделал. Он покивал.

— Как я и думал, — он взял мою домашнюю работу по математике и швырнул на стол. — Возьмем вот это. Уверен, ты хочешь ее освоить. Но зачем так перенапрягаться перед высадкой?

— Ну, я думал…

— Вот чего ты не делал, так это думал. Из твоего положения есть четыре возможных выхода, и только в одном случае возникнет необходимость справиться с этими заданиями. Во-первых, ты можешь получить отпущение всех грехов. Во-вторых, можешь искупить их малую часть и пойдешь с почетом в отставку. В-третьих, можешь не получить ни царапины, но получишь неблагоприятный отзыв от экзаменатора, а именно меня. И ты сейчас как раз нарываешься на такой отзыв. Я же не выпущу тебя в бой, если явишься с покрасневшими от недосыпа глазами и трясущимися, дряблыми мускулами от сидения за столом. В-четвертых, можешь взяться за ум, и я дам тебе немного покомандовать взводом. Допустим, ты устроишь там самое лучшее показательное шоу с тех пор, как Ахилл прирезал Гектора, и сдашь экзамен с блеском. Только в этом случае и сядешь за свою математику. На пути обратно. А со шкипером я поговорю, будешь заниматься по дороге на базу. Если мы вернемся домой. Но ты никуда не вернешься, если не научишься делать в первую очередь то, что действительно важно. Марш в кровать!

Через неделю мы прибыли в точку рандеву и сбросили скорость, чтобы флот мог обменяться сигналами. Мы получили инструкции, план операции, нашу боевую задачу — кучи слов, которых хватит на длинный роман, — и приказ не высаживаться.

Нет-нет, в операции мы участвовали, но вниз нас должны были доставить как благородных, на корабельных катерах. Это стало возможным потому, что Федерация уже захватила поверхность планеты; вторая, третья и пятая дивизии заняли ее — и заплатили свою цену за победу.

По описанию овчинка не стоила выделки. Планета П меньше Терры, сила тяжести — семь десятых от нормы, по большей части там арктически-холодный океан и скалы, флора — лишайники и мхи, фауна интереса не представляет. Дышать здешним воздухом долго не стоило, слишком много озона и окиси азота. Континент — одна штука, размером с Австралию, плюс множество бесполезных островов. Если нам захочется воспользоваться этой планетой, то терраформирования она потребует, как в свое время Венера.

Но жить мы тут не собирались; мы явились сюда только потому, что здесь были жуки. И были они здесь по нашу душу, как думала ставка. Ставка сказала нам, что на планете П есть недостроенная база противника (вероятность восемьдесят семь процентов плюс-минус шесть) и ею воспользуются против нас.

Раз планета ценности не имеет, то и от жучьей базы ее избавил бы флот, встал себе в сторонке на безопасном расстоянии и сделал этот безобразный шарик непригодным для обитания как жуков, так и людей. Но командование осенило идеей покруче.

В ставке задумали рейд. Нелепо называть рейдом сражение, в котором участвуют сотни кораблей и тысячи вероятных трупов, особенно когда флоту и всей армии требовалось отгонять жуков подальше от планеты П, дабы не пришли на помощь.

Главнокомандующий на мелочи не разменивался; масштабный рейд мог определить победителя в этой войне, неважно одержат ли победу на будущий год или через тридцать лет. Нам нужно узнать побольше о психологии жуков. Должны ли мы стереть с лица Галактики каждую их особь? Или достаточно дать по жвалам и предложить мир? Этого мы не знали, мы понимали их ровно настолько, насколько понимаем термитов.

Чтобы узнать психологию, нужно с ними поговорить, уяснить, что ими движет, выяснить, почему и за что они сражаются и при каких условиях остановятся. А посему армейские психологи затребовали пленных.

Рабочих взять в плен проще простого. Но жук-рабочий — всего-навсего живая машина. Воинов тоже можно взять в плен, если сжечь им конечности, отчего они становятся беспомощными, но без руководства они не умнее рабочих. И от таких пленных наши профессора многое разузнали и изобрели всякие полезные штуки, вроде того маслянистого газа, от которого жуки дохнут, а мы нет. И новое оружие мы получили тоже после исследования биохимии противника. Но для изучения психологии требовался пленник из касты «умников». А еще мы надеялись на обмен.

До сих пор нам не удавалось взять живьем ни одного умника. Мы либо вычищали колонии с поверхности планеты, как на Шеоле, или (как гораздо чаще) наши солдаты спускались в их норы и не возвращались. Так мы потеряли многих очень храбрых парней.

Еще больше погибало при отступлении. Иногда команда оставалась на планете, потому что ее корабль или корабли взрывали. Что с ними происходило? Возможно, дрались до последнего.

Более вероятно, дрались, пока оставались боеприпасы и энергия в скафандрах, после чего оставшихся легко брали в плен.

От наших тощих союзников мы узнали, что многие пропавшие без вести солдаты все еще живы и находятся в плену. Мы надеялись на тысячи, в сотнях были уверены. Разведка считала, что всех пленных свозят на Клендату; мы жукам были так же интересны, как и они нам. Раса отдельных личностей, которая строит города, звездные корабли, вооружение для роя таинственнее, чем рой для нас.

А мы хотели вернуть своих ребят домой!

Мрачная логика Вселенной такова, что это желание могло оказаться нашей слабостью. Раса, не заботящаяся о спасении индивидуумов, может полностью вырезать таких гуманитариев, как мы. Худышки страдали состраданием в меньшей степени, чем мы, а жуки были лишены его начисто. Никто еще не видел, чтобы один жук пришел на помощь другому, если второй был ранен. Великолепно сработанное в бою подразделение шло на убой, как только становилось ненужным.

Мы поступаем иначе. Сколько раз вы видели заголовки вроде: «Двое погибли, пытаясь спасти тонущего ребенка»? Если человек потерялся в горах, сотни отправляются на поиски, и часто двое-трое спасателей гибнет. Но на следующие поиски идет еще больше добровольцев.

Дурацкая арифметика… но очень человеческая. И эта мысль проходит через весь наш фольклор, все религии, всю литературу — если кто-то нуждается в спасении, о цене никто не думает.

Слабость? А может, уникальная сила, подарившая нам Галактику.

Сила или слабость, но у жуков этого нет, поэтому нет никакой перспективы обменять пленных на рабочих или воинов.

Но умников у себя в роях они ценят. По крайней мере, на это рассчитывали наши психологи. Если мы захватим живым и неповрежденным представителя этой касты, вот тогда можно начинать торг.

А уж если возьмем в плен королеву!..

Скольких можно обменять на королеву? Полк? Никто не знал, но в задачу входило взять в плен любого умника или королеву из королевских каст — любой ценой.

Третья цель операции «Королевский выкуп» заключалась в разработке методов: как спуститься вниз, как выкопать жуков из нор, как победить, не применяя оружия массового уничтожения. Солдат против жука-воина, теперь мы могли победить их на поверхности; корабль против корабля, наш флот был лучше; но вот в норах их нам пока не везло.

Если затем с обменом провалится, нам предстояло: а) выиграть войну, б) сделать это так, чтоб спасти наших, или в) допустим и такой вариант, с честью погибнуть в бою. Планета П была своего рода проверкой.

Инструкции довели до сведения каждого пехотинца, потом он их еще раз прослушал во сне при гипноподготовке. Поэтому всякий знал, что сражаемся мы ради спасения товарищей и что на планете П пленных не держат. Стало быть, не стоит рваться за медалью в дикой надежде спасти кого-нибудь лично. Просто охота на жуков, но с новым вооружением, техникой и большими силами. Планету собирались чистить как луковицу, пока не станет ясно, что на ней не осталось ни одного жука.

Сначала флот прожарил все острова и незанятую часть материка до состояния радиоактивного стекла, так что можно было заняться жуками, не опасаясь за тылы. Вдобавок корабли стерегли на низкой орбите планету, охраняли нас, сопровождали транспорты и приглядывали, не творится ли на поверхности что-нибудь неположенное. Например, атака жуков в неожиданном месте.

По плану операции в задачу Бандитов Блэки входила поддержка основного задания по приказу или при удобном случае смена другой роты и занятие зоны, охрана ее и других подразделений, установление связи с другими десантниками и уничтожение любого жука, высунувшего из-под земли усики.

Так что на планету мы прибыли с комфортом. Я повел взвод рысью. Блэки отправился вперед на встречу с командиром той роты, которую мы должны были сменить. Он умчался за горизонт, будто вспугнутый кролик.

Я приказал Кунхе отрядить разведчиков, а взводного сержанта отослал налаживать контакт с патрулем из пятого полка. Нам, третьему полку, предстояло удержать участок в триста миль длиной и восьмидесяти шириной; мне же достался кусок сорок на семнадцать в дальнем левом углу. Вервольфы расположились позади нас, взвод лейтенанта Хорошина — справа, а за ним Ржавый со своими ребятами.

Участок соседей из пятой дивизии перекрывал наш спереди. Оговорюсь сразу, понятия «впереди», «сзади», «правый фланг» и «левый» определяются по датчикам командирских скафандров. Фронта как такового у нас не было, а был просто участок выжженной земли, а боевые действия в настоящий момент шли только в нескольких сотнях миль от нас, сзади и правее по нашим ориентирам.

Где-то там, милях в двухстах, должен был стоять второй взвод роты «Джи» второго батальона третьего полка, больше известный как «Разгильдяи».

Так же они могли находиться за сорок световых лет отсюда. Реальная дислокация не всегда совпадает с планом; все, что мне было известно, так это то, что нечто под названием «второй батальон» стоит справа от парней с «Нормандии». Но это мог быть батальон из другой дивизии. Маршал воздушно-космических войск играет в шахматы, не советуясь с фигурками на доске.

Все равно мне не стоило думать о Разгильдяях, моя забота — Бандиты. Со взводом моим пока все было в порядке — насколько может быть на планете противника, — но дел мне хватало по горло. Мне было нужно:

1. Отыскать комвзвода, который удерживал мой район до меня.

2. Установить границы участка и дать о них знать командирам отделений и расчетов.

3. Установить контакт с командирами восьми взводов вокруг меня, пять из которых уже должны быть на позиции (из пятого и первого полка), а трое (Хороший, Байонн и Сукарно) как раз на эти позиции выдвигаются.

4. Расставить своих ребят по местам — чем скорее, тем лучше.

Последний пункт следовало выполнить в первую очередь. Брамби с его отделением нужно послать на левый фланг, отделение Кунхи — растянуть перед ними до левого фланга, остальные четыре отделения воткнуть в дыры между ними.

Получалось стандартное каре, это мы отрабатывали на корабле по секундомеру.

— Кунха! Брамби! — позвал я по каналу для младшего комсостава. — Разворачивайтесь!

— Первое отделение — понял!

— Второе отделение — понял!

— Всем командирам — начинаем… и присматривайте за каждым рекрутом. Здесь где-то должны быть Часовые Господа, и я не желаю объясняться с Чангом, если кого-то из его ребят мы подстрелим по ошибке! — я перешел на частный канал. — Сарж, на левом фланге есть связь?

— Так точно, сэр. Они видят меня, видят вас.

— Хорошо. Не вижу сигнала углового маяка.

— Так его и нет.

— … поэтому направляйте Кунху по своим приборам. Кто у нас командир разведчиков? Хьюз? Его тоже, и пусть он установит новый маяк.

Я удивился, что третий или пятый полк не заменили маяк — на моем левом переднем углу смыкались позиции трех полков! Но от гадания пользы никакой, и я продолжил:

— Ваш пеленг — два-семь-пять, двенадцать миль.

— Обратный — девять-шесть, чуть меньше двенадцати миль, сэр.

— Достаточно близко. Своего предшественника я пока не нашел, продвинусь вперед на максимальной скорости. Присмотрите тут за нашим хозяйством.

— Это уж обязательно, мистер Рико.

Я помчался на предельной скорости, вызывая по офицерской связи:

— Черный квадрат-1, отвечайте! Черный квадрат-1, Часовые Чанга, слышите меня? Прием!

Мне очень хотелось потолковать с командиром взвода, который мы сменили, и отнюдь не для того, чтоб засвидетельствовать почтение. Для беседы я собирался воспользоваться весьма грубыми словами.

Мне не понравилось то, что я увидел.

Либо шишки сверху оптимистично полагали, будто мы бросили против небольшой недостроенной базы превосходящие силы, либо Бандитам достался самый паршивый район. Еще при высадке я заметил скафандры на земле — пустые, как я надеялся, а может, и с трупами внутри, но здесь их было — завались.

Кроме того, тактический радар показывал, что позиции занимал целый взвод — мой собственный, а вот продолжали удерживать позиции или отступали к точке эвакуации — жалкие горстки. Никакой системы в их продвижении не улавливалось.

Я отвечал за шестьсот восемьдесят квадратных миль вражеской территории и до зарезу желал выяснить все обстоятельства до того, как моя часть увязнет по уши. План операции базировался на новой тактической установке, которую я находил глупой: не заваливать жучиные норы. Блэки известил нас, сияя от счастья, но, по-моему, ему все это вовсе не нравилось.

Стратегия была проста и, полагаю, логична… если бы могли позволить себе потери. Дать жукам вылезти. Встретить и перебить на поверхности. И пусть лезут дальше. Не бомбить норы и не пускать в них газ. Спустя какое-то время — день, два дня, неделю, — если у нас действительно превосходящие силы, жуки вылезать перестанут. Плановики в штабе вычислили (не спрашивайте меня, как!), что противник потеряет от семидесяти до девяноста процентов своих воинов, прежде чем прекратит попытки выжить нас с планеты.

Вот тогда мы начнем зачистку, по пути вниз убивая оставшихся в живых воинов, и постараемся захватить живьем ценных пленников. Мы знали, как выглядят умники, мы видели их мертвецов (на фотографиях), еще мы знали, что бегать они не умеют. У них бесполезные ножки при здоровенных туловищах, которое в основном состоит из мозга и нервных систем. Королев пока не видел никто, но армейские биологи разработали примерный внешний вид — жуткий монстр ростом с лошадь и полностью неподвижный.

Кроме умников и маток могли быть еще другие высшие касты. В таком случае — уничтожить всех воинов, захватить всех, кто воином или рабочим не является.

Хороший, подробный план — на бумаге. А мне поручили район сорок миль на семнадцать, возможно, полный жучьих нор. Я хотел знать координаты каждой дыры.

А если их слишком много… что ж, я случайно завалю несколько, а за остальными мы будем наблюдать во все глаза. Рядовой в скафандре класса «мародер» может удерживать большой участок земли, но он не суперчеловек.

Я проскакал с десяток миль впереди моего расчета, продолжая вызывать комвзвода Часовых Господа, потом любого офицера Часовых и передавая сигнал моего маячка («тире-точка-тире-тире»).

Ответа не было…

И в конце концов мне ответил мой же начальник:

— Джонни, прекрати шуметь. Отвечай по моему каналу.

Так я и сделал, и Блэки сухо посоветовал мне не искать командира Часовых Господа в Черном квадрате-1; тут таких нет. Нет, кто-то из младших офицеров остался, но цепь командования нарушена.

В учебнике сказано, что кто-нибудь всегда заменяет погибшего. Но могли выбить слишком много звеньев цепочки. Полковник Нильссен рассказывал о чем-то подобном в далеком прошлом… месяц назад.

С капитаном Чангом шли в бой три офицера. Остался один, мой сокурсник Эйб Мойзе, и Блэки пытался выяснить у него ситуацию. Толку от Эйба было немного. Когда я присоединился к беседе, он принял меня за командира своего батальона и отдал мне рапорт с убийственной четкостью, вот только смысла в его словах не было.

Вмешался Блэки и приказал мне заняться делом.

— Забудь о плане. Ситуация сам видишь какая, так что погуляй пока и оглядись.

— Хорошо, босс!

И я рванул через свой район к его дальнему углу, где должен был стоять маяк, и в первом же прыжке вышел на связь с сержантом:

— Сарж, как там с маяком?

— А его тут некуда ставить, сэр. Тут свежая воронка размера этак шестого.

Я присвистнул. В кратере шестого размера может укрыться весь «Тур». Это любимая шутка жуков: мы сверху, они под землей, мы садимся прямиком на мины. Ракетами и снарядами они вообще не пользовались, разве что в космосе. Сядешь неподалеку от такого сюрприза, тебе уготовано землетрясение, а если ты в воздухе, то догоняет взрывная волна, сводит с ума гироскопы, скафандр теряет управление.

Воронки больше четвертого размера я еще не видел. По теории жуки не пользуются мощными зарядами, чтобы не разрушить собственные пещеры, пусть и укрепленные.

— Поставьте маяк сбоку, — посоветовал я. — Оповестите командиров отделений и расчетов.

— Уже, сэр. Угол один-один-ноль, миля точка три. Тире-точка-точка. Да-ди-дит. Сможете его поймать оттуда, где находитесь, на частоте три-три-пять.

Голос у него был равнодушный, как у сержанта-инструктора на учениях, и я подумал, не срываюсь ли иногда на визг.

Сигнал я нашел на дисплее, расположенном слева, — один длинный, два коротких.

— Ладно. Я вижу, Кунха со своими почти на позиции. Разбейте то отделение, пусть прочешут воронку. И уравновесьте силы, пусть Брамби возьмет на четыре мили вглубь.

Я с тревогой подумал, что и так на каждого из моих придется четырнадцать квадратных миль; размажу дальше, выйдут все семнадцать. А жуку на то, чтобы вылезть, нужна дыра пять футов в поперечнике.

— Воронка «горячая»?

— Кромка янтарно-красная, сэр. Вниз еще не спускался.

— И не вздумайте. Я сам попозже проверю.

Незащищенному человеку на янтарно-красном уровне активности делать нечего, но десантник в скафандре может какое-то время продержаться. Но если такое излучение на краю, то на дне столько, что глаза выжжет напрочь. Даже в скафандре.

— Скажите Найди, пусть отведет Мэлана и Бьорка в «янтарную зону» и пусть они слушают грунт.

В первом отделении были двое из пяти моих новобранцев, а новобранцы — они как щенки, вечно суются, куда не надо.

— Скажите Найди, что мне нужно знать две вещи: есть ли движение в кратере… и шумы под поверхностью вокруг.

Это мы не можем послать солдат в «горячую» зону, где радиация их убьет. А жуки могут, если так они доберутся до нас.

— Пусть Найди обо всем доложит мне. То есть нам с вами.

— Слушаюсь, сэр, — саркастически хмыкнул сержант и добавил: — Могу я внести предложение?

— Конечно. И в следующий раз не спрашивайте разрешения, ладно?

— Наварре управится с оставшимся первым отделением. Сержант Кунха мог бы заняться воронкой и освободить Найди, пусть слушает грунт.

Я понял, о чем он думал. Найди недавно произведен в капралы, в бою ни разу отделением не командовал. Едва ли разумно ставить его в непосредственной близости от самой опасной точки Черного квадрата-1. Сержант хотел отвести Найди оттуда по той же причине, по которой я отвел новобранцев.

Интересно, знает ли сержант, о чем я думаю? В его скафандре (а он использовал тот же, в котором помогал Блэки командовать батальоном) был на один канал связи больше — с самим Блэкстоуном.

Капитан наверняка подключился и подслушивает наш разговор. Получается, сержант не согласился с тем, как я расположил солдат. Если я не приму его совета, в любой момент может раздаться голос Блэки: «Сержант, принимайте командование. Мистер Рико, вы свободны».

Но… капрал, который не хозяйничает в своем отделении, не капрал. А комвзвода, который подчиняется своему сержанту, как безмозглая марионетка, — пустой скафандр, не больше!

Думал я недолго. Мысль пришла в голову сразу:

— Я не могу послать капрала в качестве няньки для двух новобранцев. Как и оставлять сержанта командовать четырьмя рядовыми и капралом.

— Но…

— Отставить. Я хочу, чтобы караул у воронки сменялся каждый час. И пусть скорее проведут разведку нашего участка. Докладывать о каждой обнаруженной норе и ставить маячки, чтобы комвзвода со взводным сержантом могли проверить их, как только туда доберутся. Если нор немного, поставим пост у каждой. Потом решу.

— Есть, сэр.

— Сразу же после разведки организовать патруль, вдруг мы пропустили нору. Использовать инфравизоры. Брать пеленг каждого человека либо скафандра, тут могли остаться раненые Часовые Чанга. Не останавливаться для проверки без приказа. Сначала нужно узнать, как обстоят дела с жуками.

— Есть, сэр.

— Предложения?

— Только одно, — непередаваемым тоном сказал мой сержант. — Инфравизоры можно использовать и при первой разведке.

— Да верно, так и поступим.

Сержант предлагал дело; температура почвы была много ниже, чем та, которую у себя в туннелях поддерживают жуки, закамуфлированные вентиляционные отверстия на инфравизоре будут казаться гейзером. Я сверился с дисплеем.

— Кунха с ребятами почти на месте. Начинаем парад.

— Слушаюсь, сэр!

— Конец связи.

Я переключился на общий канал, следя за воронкой и одновременно прислушиваясь, как мой взводный раздает приказы. Одно отделение он послал к воронке, еще два отправил в контрмарш, пока еще два, согласно задаче, прочесывали местность, но уже на четыре мили вглубь от первоначального варианта. Одновременно сержант рассредоточил солдат и взялся за первое отделение, которое к тому времени добралось до кратера. И проинструктировал его, дав младшим офицерам из других отделений кучу времени, чтобы определить новый пеленг маяка.

Проделал он все это четко, как тамбурмажор на параде, гораздо быстрее, доходчивее и лаконичнее, чем я. Когда взвод растянут на много миль по местности, такие упражнения выполнить гораздо сложнее, чем на плацу, но все должно выполняться с четкостью, иначе недолго отстрелить в бою голову своему же товарищу или в патруле дважды прочесать один район и забыть про второй.

А ведь у моего умельца не было полной радарной картинки, он видел только тех, кто был рядом с ним. Я слушал и наблюдал по своему дисплею, как мимо моего лица ползут светляки по точно выверенным линиям. Ползли — оттого, что даже сорок миль в час покажутся недостаточными, если всю информацию с окрестности в двадцать миль втиснуть в такой небольшой экранчик.

Я слушал всех одновременно, потому что хотел знать, о чем болтают солдаты.

А они по большей части молчали. Кунха и Брамби отдали приказы своим парням и заткнулись, капралы перекликались только при необходимости, патрульные время от времени уточняли маршрут и интервал, а рядовые молчали, словно набрали в рот воды.

Я слышал дыхание пятидесяти человек, напоминающее шум прибоя, иногда оно прерывалось короткими приказами. Блэки был прав; он вручил мне взвод, «настроенный, словно скрипка».

И они во мне не нуждались! Я мог отправиться домой, а мой взвод будет выполнять задачу по-прежнему хорошо.

Может, даже лучше…

Я не был уверен, что правильно поступил, отказавшись освободить Кунху от наблюдения; если там начнутся неприятности, а парни прохлопают и не появятся вовремя, оправдание, что «так написано в инструкции», мне не поможет. Если убивают тебя или кого-то другого, это уж раз и навсегда — по инструкции или нет.

Интересно, нет ли у Разгильдяев местечка для неудавшегося офицера?

В основном Черный квадрат-1 был плоский, как прерии вокруг лагеря Карри, и еще более голый. И на том спасибо, так мы раньше заметим противника. Мы и так растянулись с интервалом в четыре мили между патрулями. Плотность была недостаточна, каждая точка выпадала из поля зрения, по крайней мере, на три-четыре минуты, а за это время из очень маленькой норы может вылезти целая жучиная армия.

Радар, конечно, быстрее глаза, но не настолько точен.

Вдобавок мы не могли использовать ничего, кроме избирательного оружия ближнего действия; слишком много своих же ребят во всех направлениях. Если выскочит жук, а ты запустишь в него чем-нибудь сверхубойным, будь уверен, что где-нибудь поблизости болтается кто-то из десантников. Так что в дальнобойности и мощи мы были здорово ограничены. На этом задании только у офицеров и взводных сержантов имелись ракетометы, да и то никто не ждал, что мы ими воспользуемся. Когда ракета летит мимо цели, у нее появляется вредная привычка искать себе другую мишень… она не отличает врага от товарища, она глупая.

Я с радостью обменял бы такое вот патрулирование на обычный рейд в составе одного взвода, в котором тебе известно месторасположение своих солдат, а все остальное, кроме них, — вражеские цели.

Времени на жалобы я не тратил, а все скакал к воронке, на ходу следя за грунтом и пытаясь одновременно смотреть на картинку радара. Жучиных нор я не отыскал, зато перепрыгнул через сухой овраг, почти каньон, в котором могло скрываться несколько выходов на поверхность. Я не стал останавливаться, просто дал координаты своему сержанту и сказал, чтобы он отрядил кого-нибудь на проверку.

А воронка оказалась больше ожидаемого. «Тур» не просто там спрятался бы, он в ней сумел бы потеряться. Я достал радиометр, выставил его на каскад, проверил дно и склоны: от красного до ярко-красного по всей шкале, очень нездоровое окружение даже для человека в скафандре; я прикинул размеры кратера по дальномеру и принялся рыскать в поисках все тех же нор.

Ничего не нашел, зато наткнулся на караулы, выставленные первым и пятым полками. Мы поделили кратер на секторы, чтоб нести вахту сообща и в случае чего кликнуть друг друга на помощь. Обязанности диспетчера возложили на первого лейтенанта До Кампо из Охотников за головами, что стояли слева от нас. Затем я отозвал Найди с его людьми, включая новобранцев, и послал их обратно ко взводу, чтобы доложили обстановку начальству и взводному сержанту.

— Капитан, — сообщил я Блэки, — вибраций почвы не наблюдаем. Я собираюсь спуститься и проверить норы. Показания счетчика говорят, что большой дозы я не получу, если…

— Юноша, держись подальше от кратера.

— Но, капитан, я только хотел…

— Заткни пасть. Ничего полезного ты там не найдешь. Держись от воронки подальше.

— Есть, сэр.

Следующие девять часов были заполнены невыносимой тоской. Мы готовились сорок часов (два оборота планеты П вокруг местного светила), усиленный сон, повышение содержания сахара в крови, гипноинструктаж, ну и, конечно, скафандры оборудованы всем необходимым, если кому приспичит. Вообще-то они не рассчитаны на такую долгую работу, вот поэтому каждый солдат нес дополнительные аккумуляторы и баллоны с дыхательной смесью для перезарядки. Но патруль без драки скучен, и очень легко навалять дурака.

Все, что я сумел придумать, так это отправить Кунху и Брамби поиграть в начальство (освободив и себя, и взводного сержанта для ознакомительной прогулки по местности). Потом приказал патрулям меняться маршрутами, чтобы солдаты осматривали новую для себя территорию. По одному и тому же участку можно пройти по-разному. Кроме того, я проконсультировался со взводным и объявил премию тому, что первым найдет подтвержденную нору, первым уничтожит жука, и так далее… Прием из учебного лагеря, но оставаться начеку — значит оставаться живым; все, что позволяло заглушить скуку, шло в ход.

В конце концов нам нанесли визит из спецподразделения — три военных инженера на грузовом аэрокаре изображали сопровождение для некоего таланта. Они называли его пространственным экстрасенсом. Блэки предупредил меня, что их надо ждать: «Охранять и предоставить все, что им понадобится».

— Так точно, сэр. А что им понадобится?

— А я почем знаю? Если майор Лэндри захочет, чтобы ты содрал с себя кожу и исполнил танец скелета, выполняй!

— Есть, сэр. Майор Лэндри…

Я передал приказ солдатам и подготовил телохранителей для гостей. Затем встретил их, потому что меня разбирало любопытство; я никогда не видал гения за работой. Спецы приземлились у нас на правом фланге и вылезли. На майоре Лэндри и двух его офицерах была броня, в руках огнеметы, у их самородка ни того ни другого, только кислородная маска. Гений был одет в солдатскую робу без знаков различия и выглядел так, будто весь свет ему до смерти надоел. Меня ему не представили. Он был похож на шестнадцатилетнего пацана… потом я подошел ближе и заметил сетку морщин вокруг усталых глаз.

Едва выйдя из машины, он снял кислородную маску. Я перепугался, поэтому осмелился заговорить с майором Лэндри без радио, прижав свой шлем к его.

— Майор, воздух тут «горячий». Кроме того, нас предупредили…

— Сбавь обороты, — отрезал майор. — Он это знает.

Я заткнулся. «Светило» отошло в сторонку, повернулось, потеребило нижнюю губу. Глаза парень закрыл и, казалось, потерялся в раздумьях.

Потом вдруг поднял веки и капризно сказал:

— Ну, и как мне работать, когда тут скачет табун идиотов?

— Приземлите ваших солдат, — буркнул майор.

Я сглотнул и собрался протестовать, затем включил общий канал:

— Первый взвод Бандитов — на землю и замереть!

Очко, а то и все десять лейтенанту Сильве. В ответ я услышал только эхо собственных слов, их передавали от отделения к отделению. Я сказал:

— Майор, а по земле им ходить можно?

— Нет. И заткнись.

«Светило» залезло обратно в машину и нацепило на нос маску. Для меня места не хватило, но мне разрешили (в общем-то приказали) зацепиться за торец и ехать на буксире. Мы отъехали на несколько миль, экстрасенс опять снял маску и прогулялся по округе. На этот раз он даже ронял короткие фразы, обращаясь к одному из инженеров, а тот все кивал и записывал.

Эта спецкоманда совершила еще несколько подобных остановок, штук десять, и всякий раз повторялось одно и то же. Лично я смысла в их действиях не углядел. Затем ребята умчались порадовать собой пятый полк, а на прощание офицер, который записывал за гением, выдернул из блокнота лист и протянул мне.

— Это расположение подземных туннелей. Широкая красная линия — центральная магистраль. На входе она на тысячу футов ниже нас, но уровень повышается к вашему левому флангу примерно до минус четыреста пятьдесят футов. Синяя сетка — колония. Места, где до поверхности не больше сотни метров, я отметил. Поставьте там слухачей, чтобы мы знали.

Я вытаращил глаза:

— А карте можно верить-то?

Картограф испуганно оглянулся на свой драгоценный груз и прошипел сквозь зубы:

— Разумеется, идиот! Ты чего добиваешься, а? Хочешь вывести его из равновесия?

Они убыли, пока я изучал карту. Спецмашина превратила обычный набросок в стереоизображение, я был так ошеломлен, что сержанту пришлось напомнить мне, что пора бы скомандовать парням «отомри», затем я убрал пост от воронки, взял еще по два человека от отделения, выдал им данные с той адской картинки и велел прослушивать жучиный город и магистраль.

Я доложился Блэки; он недослушал:

— Майор Лэндри передал мне копию. Просто дай координаты постов.

Я так и сделал. Он сказал:

— Не плохо Джонни. Но не совсем то, что мне надо. Постов больше, чем нужно. Четыре выставь вдоль магистрали, еще четыре — ромбом вокруг города. У тебя осталось еще четыре. Размести один в треугольнике, образованном главным туннелем и твоим правым флангом. Еще два — по обе стороны магистрали.

— Есть, сэр, — я добавил: — Капитан, а полагаться на эту карту можно?

— А тебя что-то беспокоит?

— Ну… слишком уж похоже на магию. На черную магию.

— А-а… Слушай, сынок, я тут получил для тебя специальное сообщение от маршала. Он просит передать, что карта официальная, он обо всем позаботится, а тебе оставляет все свое время посвятит взводу. Усек?

— Ну… да, капитан.

— Жуки копают быстро, так что особое внимание удели внешним постам. Докладывать о любом звуке громче жужжания мухи, вне зависимости от происхождения.

— Есть, сэр.

— Когда они копают, звук такой, будто жарят бекон — это если ты его еще не слышал. Патрули отменяются. Одного человека — на визуальное слежение за воронкой. Половина взвода — спать два часа.

— Есть, сэр.

— Инженеры могут нагрянуть еще разок. У меня здесь уточненный план. Саперы закупорят магистраль там, где она ближе к поверхности, либо на твоем левом фланге, либо уже у Охотников. Еще несколько инженеров отправляются замыкать боковые туннели в тридцати милях справа от тебя в расположении первого полка. Вставим пробки, отрежем их от города. Дальше посмотрим. Либо жуки прорвутся на поверхность, и мы затеем с ними драку, либо они затаятся, и нам придется лезть вниз.

— Ясно.

Ничего мне не было ясно, но свою часть я понял: переставить посты, половину солдат уложить спать. Затем ловить жуков, повезет — наверху, не повезет — внизу.

— Передай парням на фланге, пусть свяжутся с саперами, когда те прибудут на место. Понадобится помощь, окажете.

— С удовольствием, — добросовестно отозвался я. Военные инженеры — хорошие ребята, почти такие же, как десант. С ними работаешь — одно удовольствие. Загнанные в угол они сражаются, может, не так умело, зато отважно. Или продолжают заниматься своим делом, даже головы не поднимут, чтобы выяснить, а не в них ли стреляют. У них есть неофициальный, очень циничный и очень древний девиз: «Сначала выроем, потом нас уроют». Это в добавление к официальному: «Сделаем». Оба девиза — истина. В буквальном смысле.

— Вот и займись, сынок.

Двенадцать постов означают, что половину взвода я задействую, придав каждому караулу капрала или его помощника. Плюс три рядовых. Двое спят, двое слушают, потом наоборот.

Наварре и еще один погоняла могут наблюдать за воронкой и спать по очереди. А сержанты займутся взводом. Тоже по очереди. Передислокация заняла минут десять, не больше, как только я уточнил детали и передал координаты сержантам. И предупредил всех о саперах. Как только мне доложили, что посты расставлены, я включил общий канал.

— Нечетные номера! Лечь и приготовиться ко сну… один… два… три… четыре… пять… спать!

Скафандр — не кровать, но и он сойдет. Что хорошо в гипноподготовке к бою, что если выпадет невероятный шанс отдохнуть, солдата можно погрузить в сон, даже если не умеешь гипнотизировать. И разбудишь точно так же. Своего рода спасательный круг, потому что можно так измотаться в бою, что стреляешь по несуществующим целям, а настоящую не видишь. Но сам я спать не собирался. Мне не приказывали, а я не спросил. Сама идея сна при мысли о тысячи жуках, копошащихся у меня под ногами, заставляла сжиматься желудок. Может, этот гений от экстрасенсорики непогрешим; наверное, жуки не могут выбраться на поверхность, не взбудоражив посты…

Может быть. Но я не хотел оставлять им и шанса.

Я перешел на свой личный канал:

— Сарж!

— Я, сэр.

— Можете тоже малость вздремнуть. Я покараулю. Ложитесь, приготовьтесь ко сну… один… два…

— Прошу прощения, сэр. Есть предложение.

— Да?

— Если я правильно понимаю уточненный план, то до возможных боевых действий еще четыре часа. Вы можете перехватить часок сейчас, а потом…

— Забудьте, сержант! Я спать не собираюсь. А собираюсь проверить посты и проследить за саперами.

— Ваше дело, сэр.

— Пока я здесь, проверю номер три. Вы останетесь с Брамби и отдохнете, покуда…

— Джонни!!!

Я прикусил губу.

— Да, капитан.

Подслушивал Старик, что ли?

— Посты расставил?

— Да, капитан, а нечетные номера уже спят. Сейчас я проверю посты, а потом…

— Сбрось на сержанта. Я хочу, чтоб ты отдохнул.

— Но, капитан…

— Лечь, это прямой приказ. Приготовься заснуть… один… два… три… Джонни!

— С вашего позволения, капитан, я сначала проверю посты, а потом отдохну, если вам так хочется. Но спать не буду. Я…

Блэки расхохотался мне прямо в ухо:

— Сынок, ты спал час десять минут!

— Сэр?

— На часы посмотри.

Я послушался и почувствовал себя дураком.

— Ну что, сынок, проснулся?

— Так точно, сэр. Думаю, да.

— Дело пошло. Буди нечетных, а четные пусть поспят. Повезет, час ребята ухватят. Потом оглядись по сторонам и доложи обстановку.

Я так и поступил. Обход я начал, не предупредив сержанта. Я был зол на них обоих, на ротного — за то, что усыпил меня помимо моей воли, на сержанта — потому что со мной никогда бы так не поступили, не будь я пешкой в его, настоящего командира взвода, руках.

Проверив посты номер один и три (ни единого звука), я поостыл. В конце концов, глупо поносить взводного сержанта за то, что вытворил капитан.

— Сарж…

— Здесь, мистер Рико.

— Не хотите поспать вместе с четными? Я подниму вас на пару минут раньше.

Мой громила-сержант замялся.

— Сэр, мне бы лучше проверить посты.

— А вы разве не уже?

— Нет, сэр, последний час я спал.

Он смутился вконец.

— Капитан потребовал. Он временно назначил командовать взводом Брамби и усыпил меня сразу после вас.

Я беспомощно рассмеялся.

— Знаете что, сарж? Пойдем отыщем себе местечко и выспимся. Мы здесь без надобности, этим взводом правит кэп Блэки.

— Я нахожу, сэр, — жестко отчеканил сержант без тени улыбки в голосе, — что капитан Блэкстоун всегда имеет вескую причину для любого своего поступка.

Я задумчиво кивнул, забыв, что собеседник находится в десяти милях от меня.

— Да, ты прав, причина у него всегда отыщется. Н-ну раз так, и он нам обоим спел колыбельную, может, сейчас мы ему нужны оба бодрые и в полной готовности.

— Думаю, так оно и есть.

— М-мм, а как по-вашему, зачем?

Ответил сержант не сразу.

— Мистер Рико, — негромко произнес он, — если бы капитан знал, он бы нам сказал. Не замечал за ним привычки скрывать информацию. Но иногда он поступает верно, хотя и не может объяснить, почему поступил именно так. У него есть дар предвидения, и я научился ему доверять.

— М-да? Командиры отделений — четные номера. Значит, все они сейчас спят.

— Так точно, сэр.

— Подтяните помощников командиров отделений. Будить пока никого не надо, но когда придется, счет пойдет на секунды.

— Слушаюсь, сэр.

Я проверил последний из передовых постов, затем прогулялся по тем четырем, что располагались вокруг деревни, подключая аудиосистему своего скафандра к каждому «слухачу». Приходилось напрягать слух, жуков можно услышать, когда они шуршат внизу, такое неприятное ощущение в животе. Мне хотелось сбежать оттуда, но именно этого я сейчас и не мог себе позволить.

Интересно, может, тот гений-экстрасенс просто человек с обостренным слухом?

Ну, неважно, как он это делает, главное, что жуки оказались именно там, где он указал. В офицерском училище нам прокручивали записи; все четыре поста ловили звуки, характерные для большого гнезда особо крупных размеров. Может, они так общаются? Хотя о чем им говорить, если ими телепатически управляют со стороны? Шуршание, словно кто-то ворошит сухие листья, механический вой на высокой ноте, наверное, вентиляция или кондиционеры.

Треска и шипения, с которыми они грызут камень, я не слышал.

Вдоль магистрали звуковой фон изменился, тут был рокот, время от времени переходящий в рев, словно мимо проносился тяжелый грузовик. Я прослушал пост номер пять, а потом у меня родилась идея. Я расставил парней вдоль магистрали и приказал сообщать мне, как только звук станет громче.

Потом обратился с докладом к капитану.

— Да, Джонни?

— Движение по туннелю все время идет в одну сторону, от меня к вам. Скорость — предположительно сто десять миль в час. Шум становится громче примерно раз в минуту.

— Похоже на правду, — согласился он. — По моим расчетам, скорость сто восемь миль в час, а интервал пятьдесят восемь секунд.

Я был раздавлен и сменил тему.

— Саперов еще не видно.

— И не будет видно. Они позади Охотников. Позабыл предупредить тебя, извини. Что-нибудь еще?

— Нет, сэр.

Мы дали отбой, и я сразу почувствовал себя лучше. Даже Блэки страдает склерозом… и моя идея была хорошая! Я ушел от зоны туннеля, чтобы проверить пост правее и сзади, номер двенадцать.

У них, как и у остальных, двое спали, один слушал, один сторожил.

— Есть что-нибудь? — спросил я у часового.

— Никак нет, сэр.

Тот, который слушал (один из моих новобранцев), поднял голову.

— Мистер Рико, похоже, что-то тут не так.

— Я проверю.

Он пододвинулся, давая мне место. Бекон жарили так, что можно было учуять! Я врубил все каналы разом.

— Первый взвод, подъем! Провести перекличку и доложить!

Теперь офицерские отдельные каналы.

— Капитан! Капитан Блэкстоун! Срочное донесение!

— Джонни, не части. Что там?

— «Жареный бекон», сэр, — я отчаянно пытался говорить медленнее и тише. — Пост двенадцать, Черный квадрат-1, Воскрешение-9.

— Воскрешение-9, — повторил Блэки. — Децибелы?

Я торопливо покосился на прибор.

— Не знаю, капитан, зашкаливает за максимум. Такое впечатление, будто прямо под ногами.

— Отлично! — обрадовался Старик, а я удивился, чему же тут радоваться. — Лучшая новость за сегодняшний день! А теперь слушай меня, сынок. Поднимай своих парней…

— Уже поднял, сэр!

— Молодец. Перебрось к посту двенадцать еще двух слухачей, постарайся выяснить, где жуки пойдут на поверхность. И держись оттуда подальше! Понял меня?

— Я все слышал, сэр, — сказал я. — Но ничего не понял.

Капитан горестно вздохнул.

— Джонни, я по твоей милости поседею раньше времени. Слушай сынок, нам нужно, чтобы они вышли на поверхность, чем больше, тем лучше. У тебя огневой мощи не хватит, ты только завалишь туннели, а вот этого-то и не надо! Если все они ринутся наверх, с ними и полк не справится. На этот случай генерал припас на орбите бригаду тяжелой артиллерии. Он только и ждет удобного случая. Так что обозначь зону, отходи и продолжай наблюдение. Если тебе повезет, и главный прорыв случится в твоей зоне, данные от тебя пойдут на самый верх. Так что удачи и останься в живых! Ясно?

— Да, сэр. Отметить зону. Отойти и избегать контакта. Наблюдать и докладывать.

— Давай!

Я перебросил посты девять и десять с середины туннеля в зону Воскрешение-9 с приказом каждые полмили слушать «бекон». Двенадцатый пост я отправил к нам в тыл, чтобы определить, где шум сходит на нет.

Тем временем взводный сержант перегруппировал взвод в компактную шеренгу и отвел его на участок между жучиной деревней и воронкой. Нам обоим не нравилась мысль о развернутом по всему фронту подразделении и приказе не атаковать. На левом фланге, почти у самого поселения стоял Брамби со своими ребятами. Интервалы между солдатами сократились до трехсот ярдов; для десанта это, считай, все равно что плечом к плечу. Только три «слухача», которые работали со мной, были далековато для оказания им помощи.

Я связался с Вервольфами и Охотниками за головами и сообщил Байонну и До Кампо, что прекращаю патрулирование, объяснил, почему, а потом доложил о перегруппировке Блэкстоуну.

Блэки буркнул:

— Развлекайся. Уже определил, где будет прорыв?

— Все сходится на Воскрешение-10, капитан, трудно сказать точнее. Шумы на три мили вокруг очень громкие. И радиус расширяется. Я пытаюсь очертить круг по силе звука, пока не удалось. Могут жуки рыть новый туннель прямо под поверхностью?

Кажется, капитан удивился.

— Возможно. Надеюсь, что это не так. Нам нужно, чтоб они вылезли наружу. Наблюдай, и если центр начнет смещаться, — добавил он, — сразу сообщай мне.

— Есть, сэр. Капитан…

— Что еще?

— Вы приказали не атаковать, когда противник прорвется. Если прорвется. А что же нам тогда делать? Просто наблюдать?

Пауза затянулась секунд на пятнадцать-двадцать; вероятно капитан консультировался с «верхами». Наконец он сказал:

— Мистер Рико, вы не должны атаковать в точке Воскрешение-10 и в непосредственной близости от нее. Во всех остальных местах жуков следует уничтожать.

— Есть, сэр, — с радостью согласился я. — Поохотимся.

— Джонни! — резко добавил капитан, — будешь вместо жуков охотиться за медалями, я тебе в форму тридцать один такое понапишу, не обрадуешься!

Я был паинькой.

— Капитан, не надо мне медалей. Я имел в виду охоту на жуков.

— Вот-вот. А теперь не мешай.

Я разъяснил своему сержанту новые инструкции, приказал передать их дальше и убедиться, что все дозаправили скафандры.

— Только что закончили, сэр. Думаю, тех троих, что с вами, надо заменить.

Он перечислил фамилии. Это было резонно: «слухачам» тоже требовалось время на дозаправку. Но сержант назвал фамилии разведчиков.

Я отругал себя за тупость. Скафандры разведчиков развивают такую же скорость, как и командирские, вдвое быстрее рядовых. Меня не покидало ощущение, что я что-то упустил и все списал на жуков по соседству и мою нервозность.

Потом до меня дошло. Я в десяти милях от взвода, с тремя бойцами, и у всех троих, кроме меня, обычный скафандр. Я-то смыться успею, а они? Интересное меня ждало бы решение.

— Хорошо, но трое мне больше не нужны. Пошли Хьюза, он сменит Нюберга. А разведчики пусть сменят парней на авангарде.

— Только Хьюза? — усомнился сержант.

— Вполне достаточно. За вторым «слухачом» я сам присмотрю. Вдвоем мы справимся, уже ясно, где жуки. Скажи Хьюзу, пусть идет, и живо!

Еще тридцать семь минут ничего не происходило. Мы с Хьюзом шлялись взад-вперед вокруг Воскрешения-10, каждые пять секунд прослушивая грунт. Надобности прижимать к скале микрофоны больше не было, хватало легкого прикосновения, чтобы ясно и отчетливо услышать, как «жарят бекон». Зона шума расширялась, но центр оставался на месте. Один раз я вызвал капитана Блэкстоуна и доложил, что звук внезапно прекратился, еще через три минуты — о том, что шум возобновился. Командовать взводом и проверять остальные посты я предоставил сержанту, а сам работал на волне разведчиков.

К концу этого времени события помчались вскачь.

На частоте разведки раздалось:

— «Жареный бекон»! Альберт-два!

Я тут же переключил радио и доложил:

— Капитан! «Жареный бекон» на Альберт-2 Черный-1! — и переключил канал на общую связь. — Всем-всем-всем! «Жареный бекон» на Альберт-2 Черный квадрат-1!

И тут же услышал рапорт До Кампо:

— Бекон жарят на Адольф-3 Зеленый-12.

Я пересказал эту новость Блэки, опять подключился к разведчикам и услышал:

— Жуки! Жуки! На помощь!!!

— Где?

Ответа не последовало. Я опять переключил канал.

— Сарж! Кто доложил о жуках?

— Прут наверх прямо над городом, — торопливо доложил мой взводный. — Бангкок-6.

— Бей их! — я вызвал Блэки. — Жуки на Бангкок-6 Черный-1, я атакую!

— Я слышал твой приказ, — хладнокровно отозвался капитан. — А что на Воскрешении-10?

— Воскрешение-10…

Почва подо мной просела, и я сверзился прямо на головы жуков.

Я не знаю, что со мной произошло. Я не был ранен; я словно упал в крону дерева, только ветви были живые и толкались, пока гироскопы скафандра с жалобами восстанавливали мое равновесие. Пролетел я футов десять-пятнадцать, достаточно глубоко, чтобы дневной свет сюда не попадал.

Затем на волне живых монстров выехал обратно на свет, и тренировки взяли свое. Приземлился я на ноги со словами:

— Прорыв на Воскрешение-10… нет, Воскрешение-11, там, где я нахожусь. Большая дыра, и они лезут сквозь нее сотнями. Даже больше.

Я взял в каждую руку по огнемету и принялся выжигать толпу.

— Джонни, вали оттуда на х…

— Иду!

И собрался прыгать.

И остановился. Отложил на время прыжок, перестал палить из огнеметов и действительно осмотрелся, потому что сообразил, что жив, а не должен бы.

— Поправка, — сказал я, не веря собственным глазам. — Прорыв на Воскрешение-11 ложный. Воинов нет.

— Повтори.

— Воскрешение-11 Черный-1. В прорыв идут одни рабочие. Они вокруг меня и продолжают прибывать, но никто из них не вооружен, а те, что рядом со мной, типичные рабочие. Меня не атакуют, — я добавил: — Капитан, думаете, это просто диверсия? А настоящий прорыв в другом месте?

— Возможно, — согласился Блэки. — Твой рапорт идет напрямую в дивизионный штаб, пусть там разбираются. Оглядись, перепроверь сведения. Не бери на веру, что все они рабочие — может и боком выйти.

— Слушаюсь, капитан.

Я прыгнул по высокой длинной дуге, чтобы выбраться из толпы безвредных, но мерзких тварей.

Куда ни глянь, везде каменистая равнина покрыта черными панцирями. Я подправил прыжок.

— Хьюз! Доложи!

— Жуки, мистер Рико! Чертова уйма! Выжигаю их.

— Хьюз, приглядись к противнику. Тебе дают сдачи? Они все рабочие?

— Ух ты…

Я приземлился и прыгнул опять.

— Эй! Сэр, а вы правы! Откуда вы знаете?

— Дуй к своему расчету, Хьюз, — я переключил канал. — Капитан, тут уже несколько тысяч жуков, лезут из нор, количество нор не установлено. Меня никто не атакует. Повторяю, меня никто не атакует. Если среди них есть воины, то они не стреляют и используют рабочих для маскировки.

Блэкстоун не ответил.

Ослепительно полыхнуло слева от меня, вторая вспышка такая же, но дальше и справа. Автоматически я засек время и пеленг.

— Капитан Блэкстоун, ответьте!

В верхней точке прыжка я попытался нащупать его маячок, но горизонт был закрыт низкими холмами в Черном квадрате-2.

— Сард! Можно через тебя связаться с капитаном?

В то же мгновение сигнал моего взводного на радаре мигнул и погас.

Я помчался в том направлении с максимальной скоростью, какую только сумел выжать из скафандра. За дисплеем я не наблюдал. Взводом управлял сержант, а я был занят, сначала прослушивал грунт, потом барахтался по горло в жуках. Я пригасил всех, кроме младших офицеров, чтобы лучше видеть.

Я изучил оставшийся костяк, отыскал Брамби и Кунху, командиров их отделений и их помощников.

— Кунха! Где наш взводный?

— Полез в нору на разведку, сэр.

— Скажи ему, что я скоро буду здесь, — не дожидаясь ответа, я поменял каналы. — Первый взвод Бандитов вызывает второй, прием!

— Чего орешь? — хмуро полюбопытствовал лейтенант Хороший.

— Не могу связаться с капитаном!

— И не сможешь. Он в отключке.

— Погиб?

— Не-а. Скафандр энергию потерял. Вот он и отрубился.

— А-а… Значит, вы командуете ротой?

— И что с того? Помощь нужна?

— Э-э… нет. Нет, сэр.

— Тогда закрой хлебало, пока действительно не понадобилась, — посоветовал мне Хороший. У нас тут дел — выше крыши.

— Ладно…

Я вдруг почувствовал, что и у меня крыша скоро сдвинется с места, столько под ней всего творится. Беседуя с Хорошим, я вновь переключил радар на полную картинку, на ближний радиус, чтобы видеть практически весь свой взвод. И увидел. Первое отделение исчезало солдат за солдатом, первым погас маячок Брамби.

— Кунха! Что с первым отделением?

Голос у него был напряженный.

— Пошли вниз за взводным сержантом.

Если и существовала в природе инструкция, предусматривающая подобный случай, то я ее не читал. И даже не видел. Или Брамби действовал без приказа? Или он получил приказ, который я пропустил мимо ушей? Слушайте, парень уже сидит в жучей норе, его не видно и не слышно… что, самое время разбираться с законами? Завтра поищем инструкции. Если хоть один из нас доживет до этого завтра…

— Ладно, — сказал я. — Я вернулся. Докладывай.

Мой последний прыжок перенес меня к ним; справа я увидел жука и справился с ним до приземления. Этот рабочим не был, он стрелял.

— Я потерял троих, — тяжело дыша сообщил Кунха. — Скольких Брамби, не знаю. Они прорвались в трех местах сразу, убили моих ребят. Но мы им выдали…

Я уже прыгал, когда меня накрыло мощной взрывной волной и отшвырнуло в сторону. Три минуты тридцать семь секунд… значит, несло меня миль тридцать. Это что же, наши саперы так теперь туннели затыкают?

— Первое отделение! Осторожно, может быть вторая волна!

Я неуклюже приземлился на троицу жуков. Впрочем, может, их было четверо. Они не были дохлые, но и не сражались, только судорожно дергались. Я подарил им гранату и прыгнул опять.

— Бей их, пока не очухались! И берегитесь следу…

Второй взрыв оборвал меня на полуслове, он был слабее первого.

— Кунха! Проверь свое отделение. Чтоб все были начеку. И зачищайте местность.

Перекличка затянулась, слишком много пустых номеров, я это видел по дисплею физического состояния солдат. Но зачистка шла быстро и уверенно. Я продвигался по границе нашего участка и уделал полдюжины жуков. Правда, последний ожил, как только я собрался поджарить его. Почему же взрывная волна их вгоняет в шок, а нас не очень? Потому что на них нет брони? Или оглушило управляющего ими умника там, внизу?

Перекличка показала, что у нас осталось девятнадцать действующих солдат, два погибли, двое ранены, трое выбыли из игры из-за отказа скафандров. Два из них уже чинил Наварре, обобрав раненых и убитых. У третьего вышли из строя радио и радар, и это уже не починить, поэтому Наварре поручил этому парню охранять раненых. Больше мы для них пока ничего не могли сделать.

Я тем временем вместе с Кунхой проверил три норы, через которые произошел прорыв. Сравнение с картой от гения подтвердило, что жуки прокопали ходы из трех ближайших к поверхности точек.

Одну дыру завалили, теперь она была кучей камней. Возле второй активности не наблюдалось; я приказал Кунхе отрядить туда капрала с рядовым и распоряжением перебить жуков и кинуть в нору бомбу, если противник решит лезть оттуда наверх. Хорошо маршалу сидеть у себя в небесах и решать, что не стоит заваливать норы, а у меня тут не теория, а голая практика.

Затем я исследовал третью нору, ту, которая проглотила и моего взводного сержанта, и половину взвода.

Здесь коридор подходил к поверхности не больше чем на двадцать футов, так что жукам оставалось только взломать потолок. Куда подевались камни и откуда взялся звук «жарящегося бекона», не могу сказать. Каменная крыша отсутствовала, края норы были пологи и чем-то изборождены. Судя по карте, две первые дыры вели к ответвлениям коридоров, эта же — в основной лабиринт. Значит, те две — отвлекающий маневр, а главная атака случилась именно здесь.

Умеют ли жуки видеть сквозь камень?

В пределах видимости нора была пуста, ни жуков, ни людей. Кунха показал, в какую сторону ушло второе отделение. С тех пор как взводному вздумалось прогуляться внизу, прошло семь минут сорок секунд, а Брамби последовал за сержантом минут через семь. Я посмотрел в темноту и сглотнул, чтобы унять тошноту.

— Сержант Кунха, принимайте командование, — сказал я, стараясь говорить бодро. — Понадобится помощь, вызывайте Хорошина.

— Приказы, сэр?

— Никаких. Если только сверху не спустят. Я иду вниз и найду второе отделение, так что какое-то время со мной будет сложно связаться.

Затем я прыгнул в нору, потому что нервы собирались сдать. За спиной я услышал:

— Полувзвод!

— Первое отделение!.. Второе отделение!.. Третье…

— По отделениям! За мной! — и Кунха тоже прыгнул в нору. Что ж, по крайней мере, будет не так одиноко.

Я приказал Кунхе оставить двоих у входа, прикрывать тылы, одного в коридоре, второго — наверху. Затем как можно быстрее повел ребят по туннелю, по которому ушло первое отделение. Очень быстро не получалось из-за низкого потолка. В скафандре можно скользить, как на коньках, не отрывая ног от пола, с непривычки и это нелегко. Без доспехов мы двигались бы куда проворнее.

Сразу же понадобились инфравизоры, а между делом мы проверили одну теорию. Жуки действительно видят в инфракрасном спектре. Ничего примечательного в туннеле не было, голый камень, гладкий, ровный пол.

На первом перекрестке мы ненадолго задержались. В общем, существовала установка, как передвигаться под землей, но вот насколько она применима к реальности? Одно было ясно наверняка: тот, кто эти доктрины писал, ни разу не опробовал их на собственной шкуре… потому что до сегодняшней операции никто не возвращался и не рассказывал, что работает, а что нет.

Одна установка предписывала охранять каждый перекресток. Но двоих я уже поставил прикрывать вход, если на каждом углу я буду оставлять по десять процентов от отряда, то на те же десять процентов буду сокращать продолжительность жизни.

Я решил идти всем вместе… а еще решил, что никого из нас в плен не возьмут. Только не жуки. Лучше уж быстро и чисто сдохнуть… и это решение сняло тяжесть с моей души. Я перестал дергаться.

Я осторожно заглянул за угол, посмотрел налево, направо. Жуков не было. Поэтому я рискнул включить канал связи с младшим комсоставом.

— Брамби!

Результат вышел ошеломительный. Используя рацию скафандра, свой голос не слышишь, его заглушает все тот же доспех. Но здесь, в гладких подземных коридорах, меня чуть не сбило с ног моим же выходным сигналом, словно все подземелье было единым огромным волноводом.

— БРРРРАМБИИИИ!

У меня зазвенело в ушах. И зазвенело вторично:

— МИСТЕРРР РРРИКОООО!

— Тише, — сказал я, сам пытаясь говорить одними губами. — Ты где?

Брамби тоже понизил громкость:

— Не знаю, сэр. Мы заплутали.

— Расслабься, мы идем к вам. Вы должны быть где-то близко. Взводный сержант с вами?

— Никак нет, сэр. Мы его не…

— Подожди, — я переключился на частный канал. — Сарж…

— Слушаю вас, сэр.

Вот у кого голос был тих и спокоен.

— Мы с Брамби в радиоконтакте, — доложил сержант. — Только встретиться никак не можем.

— Где вы?

Он помедлил с ответом.

— Сэр, я бы вам посоветовал отыскать Брамби с ребятами… и возвращайтесь наверх.

— Отвечайте на вопрос.

— Мистер Рико, вы неделю положите на поиски и не найдете меня… а я не могу сойти с места. Вы должны…

— Отставить! Вы ранены?

— Никак нет, сэр, но…

— Тогда почему двигаться не можете? Жуки одолели?

— До чесотки. Пока они меня достать не могут… но и мне не выйти. Так что, по-моему, вам лучше…

— Сержант, мы напрасно тратим время! Я на сто процентов уверен, что вам отлично известно, где вы находитесь. И вы мне это сейчас скажете, пока я карту ищу. А заодно дадите мне свой пеленг и сигнал маячка. И это непосредственный и прямой приказ. Так что давай, Чарли, говори.

Он так и поступил, коротко и ясно, как всегда. Я включил фонарь в шлеме, поднял инфравизоры и изучил карту.

— Ясно, — сказал я после этого. — Вы прямо под нами двумя уровнями ниже, и я знаю, как туда пройти. Мы будем у вас, как только подберем первое отделение. Держитесь там, — я сменил частоту. — Брамби…

— Здесь, сэр.

— Когда вы дошли до первого перекрестка, то куда повернули?

— Прямо пошли, сэр.

— О'кей. Кунха, идем. Брамби, как там жуки?

— Никак, сэр. Но потерялись мы по их милости. Напоролись на целую толпу… а когда все закончилось, оказалось, что заблудились.

Я начал было расспрашивать о потерях, потом решил, что новости подождут, в первую очередь мне нужно было собрать взвод и выбраться отсюда. Жучиный город без жуков — зрелище, действующее на нервы серьезнее, чем жуки, которых мы рассчитывали здесь встретить. Брамби проводил нас до следующего перекрестка, а я бросал бомбы-липучки в коридоры которые мы не использовали. В липучках содержался новый нервный газ, надышавшись которым жуки сбиваются с шага. Нам их выдали перед высадкой, а я бы обменял тонну этого дерьма на несколько фунтов реального. Ну, фланги они во всяком случае нам защищали.

Потом я потерял контакт с Брамби, пошли какие-то странные помехи, радиоволны отражались, перемешивались, но на следующем отрезке я отыскал его.

Но теперь он уже не мог сказать мне, куда следует сворачивать. Либо здесь, либо где-то неподалеку на них кинулись жуки.

А потом они кинулись на нас.

Понятия не имею, откуда они взялись.

Мгновение полной тишины и вдруг крик:

— Жуки! Жуки!

Кричали сзади, я повернулся, а жуки уже повсюду. Я заподозрил, что гладкие стены не такие уж толстые, как казались; иначе не понимаю, как еще жуки могли окружить нас и оказаться внутри колонны.

Огнеметами мы пользоваться не могли, бомбами тоже; скорее всего мы бы перебили друг друга. А вот жуки не стеснялись стрелять по своим, если при этом они попадали по нам. Зато у нас были руки и ноги…

Дольше минуты драка не длилась, а потом жуков не осталось, ни одного, только разломанные на куски панцири, оторванные конечности и четыре десантника.

Одним из погибших был сержант Брамби. Первое отделение воссоединилось, услышало шум боя, отследили нас по звуку, раз уж не могли по пеленгу.

Мы с Кунхой убедились, что наши парни действительно мертвы, собрали из двух отделений одно, отправились дальше — и отыскали жуков, которые осадили нашего взводного сержанта.

На этот раз драки вообще не получилось, потому что сержант предупредил, чего ждать.

Он ухитрился взять в плен жука-умника и пользовался его тушей, точно щитом. Выбраться наверх сержант не мог, а жуки не могли напасть на него, не совершив при этом коллективного самоубийства. Я не шучу, они же стреляли бы по собственным мозгам.

У нас таких проблем не было, мы ударили по противнику с тыла

Я рассматривал чудовище, захваченное нашим бравым сержантом, и, несмотря на потери, мне было весело, когда я вновь услышал, как «жарят бекон». Мне на голову свалился увесистый кусок перекрытия, и насколько я знаю, на том мое участие в операции закончилось.

Очнулся я в кровати и решил, что нахожусь в офицерской учебке и только что видел во сне исключительно затяжной и запутанный кошмар с большим количеством жуков. Но я был не в школе, а во временном госпитале транспорта «Аргон» и действительно командовал взводом почти самостоятельно целых двенадцать часов.

Но сейчас я был самым обычным пациентом, наглотавшимся окиси азота, получившем лишнюю дозу радиации, потому что на корабль меня подняли только через час, плюс сломанные ребра и удар по голове, который собственно и вывел меня из строя.

Еще нескоро я разузнал детали операции «Королевский выкуп», а некоторые не узнал никогда. Например, почему Брамби потащил за собой под землю столько народа? Брамби погиб, а Найди купил себе местечко на небесах по соседству с ним, и я мог только радоваться, что ребята получили свои лычки и носили их весь тот день на планете П, когда ничего не шло согласно предварительному плану.

Зато со временем я выяснил, почему мой взводный сержант решил лезть в тот жучиный город. Он услышал, как я докладывал капитану Блэкстоуну о «главном прорыве», о том, что это все лажа, что рабочих послали на убой. А когда у него из-под ног полезли настоящие воины, сержант пришел к выводу (и оказался прав, и опередил штаб на несколько минут), что жуки делают отчаянный ход, иначе не стали бы подставлять своих рабочих под огонь просто так.

Сержант понял, что атака из города идет довольно слабая, постановил, что у противника недостаточно сил, и в момент озарения ему пришло в голову, что один человек легко может предпринять небольшой рейд вниз, отыскать «королевский» груз и захватить его, Помните, ведь именно за этим мы и явились на планету П, хотя нам хватало мощи попросту ее стерилизовать. Вот он и последовал собственному решению — и преуспел.

Таким образом, первый взвод Бандитов «боевую задачу выполнил». Не многие подразделения из многих-многих сотен могли похвастаться тем же. Королев захватить не удалось, жуки убили их в первую очередь. В плен попали только часть умников. Их не стали обменивать, они долго не потянули. Но армейские психологи получили то, что хотели, так что, по-моему, операция закончилась успешно.

Мой взводный сержант получил повышение. Мне не предлагали, да я бы и не согласился, но я не удивился, когда услышал, что он стал офицером. Кэп Блэки сказал мне как-то, что я получил «лучшего сержанта во всем флоте», и я никогда не оспаривал мнение капитана. Мы со взводным встречались раньше. Не думал, что остальным Бандитам это было известно; я им не говорил, а уж сержант — и подавно. Сомневаюсь, что сам Блэки был в курсе. Но я знал своего сержанта с первого дня в учебном лагере.

Его зовут Зим.

Я не считал свое участие в операции удачным. Я пробыл на «Аргоне» больше месяца, сначала в качестве пациента, затем — случайного попутчика, пока меня и еще нескольких парней не вывезли на Санктуарий. У меня было время подумать — в основном о потерях и о той суете, которую я устроил на планете, командуя взводом. Я знал, что не все делал так, как положено лейтенанту… да что там, я даже ухитрился получить ранение! Позволил каменной глыбе свалиться мне на голову.

А потери… не знаю, сколько их было; знаю только, что из шести отделений осталось четыре. Не знаю, сколько полегло, прежде чем нас эвакуировали.

Я даже не знал, остался ли в живых капитан Блэкстоун (остался, собственно, пока я возился под землей, он уже опять командовал ротой), и понятия не имел, что случается с кадетом, который жив, в то время как его экзаменатор погиб. Но чувствовал, что со своей формой номер тридцать один могу рассчитывать, по крайней мере, на сержантские шевроны. Какая разница, учебники по математике все равно остались на другом корабле.

Тем не менее, поднявшись с койки и один день проваляв дурака, я выклянчил учебники у одного из младших офицеров и принялся за учебу. Математика — штука нелегкая и занимает мозги, да и не повредит ее выучить, даже если не быть мне офицером. Все более-менее важное основано на математике.

Вернувшись в училище и сдав звездочки, я выяснил, что все еще кадет, а не сержант. Наверное, Блэки оправдал меня за недостаточностью улик.

Ангел, мой сосед по комнате, сидел за столом, задрав на него ноги. А рядом с его ботинками лежал мой пакет с учебниками. Ангел поднял голову и удивился:

— Привет, Хуан! А мы думали, что ты получил искупление грехов!

— Я? Жуки не настолько меня любят. А ты когда улетаешь?

— Только что прилетел, — запротестовал Ангел. — Меня отправили на день позже. Сделал три выброски за неделю и вернулся. А тебя где носило?

— Долгое возвращение домой. Месяц пробыл пассажиром.

— Везет же людям. Сколько выбросок?

— Ни одной, — признался я. У него глаза полезли на лоб.

— Некоторым везет просто до неприличия!

Наверное, Ангел прав; со временем я окончил офицерскую школу. Но и сам Ангел добавил немного к моей удаче своим терпением и наставлениями по математике. Наверное, мне вообще везет на людей. На Ангела и на Джелли, на лейтенанта и Карла, на подполковника Дюбуа, да и с отцом мне повезло. А еще Блэки… и Брамби… и Ас. И — всегда и навечно сержант Зим. То есть уже бревет-капитан Зим с постоянным званием первого лейтенанта. Я просто не имел никакого права быть старше его по званию.

На следующий день после получения патентов мы с сокурсником Бенни Монтесом дожидались на космодроме своих кораблей. Нас только вчера произвели во вторые лейтенанты, и мы нервничали, когда нам отдавали честь. Чтобы скрыть смущение, я стал читать список кораблей на орбите вокруг Санктуария; список был такой длинный, что становилось ясно: грядут крупные перемены, даже если никто не позаботился сообщить мне об этом. Я чувствовал возбуждение. Одним махом сбылись два моих заветнейших желания, я получил назначение в свою часть. Пока там еще служил мой отец. Пусть ради этого лично лейтенант Джелал будет полировать мне череп.

Меня так распирало от эмоций, что я говорить не мог толком, вот и изучал список. Сколько же тут кораблей! Их расположили по типам, иначе не получалось. Особое внимание я уделил десантным транспортникам. Чему же еще?

Тут стоял «Маннергейм»! Есть ли шанс увидеться с Кармен? Скорее всего, нет, но можно послать привет и выяснить.

Большие корабли — новая «Вэлли Фордж» и новый «Ипр», «Марафон», «Эль Аламейн»[16], «Иводзима»[17], «Галлиполли»[18], «Лейте»[19], «Марна»[20], «Тур»[21], «Геттисберг»[22], «Гастингс»[23], «Аламо»[24, «Ватерлоо»… Все эти места, названия которых пехота сделала бессмертными.

В честь таких же «пончиков», как мы, были названы корабли поменьше: «Гораций», «Алвин Йорк»[25], «Болотная лиса»[26], и «Родж» тут был тоже, благослови его Господь, а еще «Полковник Буи»[27], «Деверо»[28], «Верцингеторикс»[29, «Сандино»[30], «Обри Казенс»[31], «Камехамеха»[32], «Оди Мерфи»[33], «Ксенофонт»[34], «Агинальдо»…

Я сказал:

— Один следовало назвать «Магсайсай»[35].

— Как?

— Рамон Магсайсай, — пояснил я. — Великий человек, великий воин. Живи он сегодня, стал бы начальником у наших психологов. Ты что, историю не учил?

— Ну почему ж? — ответил Бенни. — Я узнал, что Симон Боливар построил пирамиды, потопил Армаду и первым слетал на луну.

— Ты пропустил свадьбу с Клеопатрой.

— Ну да. Верно. Наверное, в каждой стране историю пишут по-своему.

— Уверен в том.

Я пробормотал еще одну фразу, и Бенни спросил:

— Ты что сказал?

— Извини, Бернардо. Это поговорка. Переводится примерно так: «Дом там, где твое сердце».

— Что это за язык такой?

— Тагалог. Мой родной язык.

— А что, там, откуда ты родом, на стандартном английском не говорят?

— Говорят, конечно. В школах, на работе, везде. Но дома мы говорили немного по-старому. Традиции, понимаешь.

— Да, понимаю. Мои предки все время болтают по-испански. Но где ты…

Динамик заиграл «Полюшко-поле»; Бенни широко ухмыльнулся.

— У меня свидание с кораблем! Береги себя, приятель! Еще увидимся.

— О жуках не забывай.

Я повернулся к списку и стал читать. «Пал Малетер»[36], «Монтгомери»[37], «Чака»[38], «Джеронимо»[39]…

И тут раздалась самая сладкая музыка в мире:

— … сияет в веках, сияет в веках имя Роджера Янга!

Я схватил вещмешок и побежал со всех ног. «Дом там, где твое сердце». Я возвращался домой.

14

Разве я сторож брату своему?

Бытие 4:9

Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся?

Матфей 18:12

Сколько же лучше человек овцы!

Матфей 12:12

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного… кто спасает жизнь одного, спасает жизнь всех живущих.

Коран, Сура 5, 32

С каждым годом мы приближались к победе. Нужно ведь соблюдать меру!

— Пора, сэр.

В дверях стоял мой заместитель-стажер, кадет, он же «третий лейтенант» Медвежья Лапа. С виду и в общении он был совсем юн и безвреден, как любой из его предков, которые охотились за скальпами.

— Верно, Джимми.

Я был уже в скафандре. Мы направились в бросковую. По дороге я сказал ему:

— Вот что, Джимми, держись возле меня и делай все, что скажу. Получай удовольствие и помни: боезапас для того, чтобы им пользоваться. Если по случаю я искуплю грехи, начальником станешь ты. Но если у тебя есть мозги, ты во всем доверишься взводному сержанту.

— Есть, сэр.

Мы вошли, взводный сержант скомандовал: «смирно!» и отсалютовал. Я ответил на приветствие, сказал: «вольно» и начал смотр первого полувзвода, а Джимми занялся вторым. Потом я и второй проинспектировал, все на всех проверил. Мой взводный сержант — парень дошлый, поэтому ничего я не нашел. Я никогда ничего не нахожу. Но ребятам легче дышится, когда их Старик все дотошно проверит. Кроме того, это моя работа.

Потом я вышел на середину.

— Еще одна ловля жуков, парни. Как вы знаете, она будет отличаться от прежних. На Клендату мы не можем использовать бомбы, так как там держат в заложниках наших ребят. На этот раз мы идем вниз, закрепляемся на планете и отбираем ее у жуков. Катера за нами не придут. Они привезут нам дополнительные боезапас и рационы. Попадете в плен, выше головы и следуйте правилам, потому что за вами стоит все подразделение и вся Федерация. Мы придем и вытащим вас. На это рассчитывают парни с «Монтгомери» и «Болотной лисы». Все, кто еще жив, ждут нас, зная, что мы придем за ними. И мы пришли. И мы заберем наших ребят домой. Не забывайте, пока мы выручаем их, нам помогают все. А наша забота — лишь небольшой район; все это мы много раз отрабатывали. И последнее. Перед вылетом я получил письмо от капитана Джелала, он пишет, что его новые ноги отлично работают. И еще он велел передать вам: он с вас глаз не спустит… а еще он надеется, что вы покроете свои имена славой! И я на это надеюсь. Пять минут, падре.

Меня затрясло мелкой дрожью. Малость отпустило, когда я скомандовал: «Смирно! По отделениям, левый и правый борт… приготовиться к выброске!»

Пока я проверял, как они устроились в капсулах, все было ничего. Джимми и взводный осматривали капсулы по другому борту. Затем мы на пару запихнули Джимми Медвежью Лапу в капсулу номер три по центру. А вот когда его лица не стало видно, меня затрясло по-настоящему.

Мой взводный сержант положил ладонь мне на плечо.

— Как на учениях, сынок.

— Помню, папа.

Дрожь мгновенно унялась.

— Ненавижу ждать, вот и все.

— Я знаю. Четыре минуты. Не пора ли и нам, сэр?

— Пошли, пап.

Я быстро обнял его, матросики помогли нам забраться в капсулы. Дрожь повторяться не собиралась. Вскоре я уже смог доложить:

— Мостик! Разгильдяи Рико к броску готовы.

— Тридцать секунд, лейтенант, — капитан добавила: — Удачи, мальчики! На этот раз мы их уделаем!

— Верно, капитан.

— Пошел отсчет. Немного музыки, чтобы скрасить ожидание?

«Во славу пехоты сияет в веках…»

Коментарий

Роман «Starship Troopers» был написан Робертом Хайнлайном в 1959 г., а в 1960 г. он получил премию «Хьюго». Собственно, название романа правильнее было бы перевести как «Звездная пехота» (по аналогии с морской пехотой), но благодаря фильму он стал у нас известен как «Звездный десант». Роман переводился на русский язык неоднократно, но переводы А. Дмитриева (1990) Д. Старкова (1998), А. Ганько (2003) страдали серьезными неточностями. Данный перевод следует признать единственной удачной попыткой передать военные реалии общества будущего адекватно тому, как замышлял это Автор.

1

корабль назван в честь Роджера Янга (28. 04. 1918, Тиффин, штат Огайо — 31. 07. 1943, Соломоновы острова, Южный океан), рядового 37-й пехотной дивизии. Он в одиночку атаковал и уничтожил пулеметный расчет противника, получив три смертельных ранения. За отвагу и самоотверженные действия перед превосходящими силами врага, в результате которых его товарищи по взводу смогли отойти без потерь, посмертно награжден медалью Конгресса.

2

Сэр Артур Уильям Карри (1875–1933), генерал-лейтенант, командир канадского экспедиционного корпуса в Первой мировой войне. В 1918 году посвящен в рыцари.

3

памятная и любимая песня французской армии 1870 года, то есть времен франко-прусской войны.

4

По-французски «сават» означает «старый стоптанный башмак», а в переносном смысле — «бродяга, босяк, оборванец». Так назывался старый французский метод боя ногами в обуви с подключением, в случае необходимости, ударов открытой рукой (ребром и основанием ладони, пальцами, всей раскрытой рукой). Сам термин указывает на то, что сават получил наибольшее распространение среди нижних слоев общества: бродяг, воров, нищих, батраков, грузчиков, мастеровых и тому подобной публики. Временем возникновения савата считается конец XVII — начало XVIII века.

5

Гораций — римский герой, который, согласно легенде, защищал мост от Ларса Порсены и целой этрусской армии, дав римлянам время обрушить мост. Его имя стало синонимом самопожертвования ради других и последней отчаянной обороны.

6

«Madelon» — песня, написанная в 1914 году Камилем Робером и Луи Буске, популярная среди французских солдат. «Legion Etrangere» — песня об Иностранном легионе, отделении французской армии, куда принимали добровольцев из любой другой страны. Основан королем Луи-Филиппом для контроля африканских колоний. Впоследствии легион воевал в Испании, Италии, Мексике, Дагомее (Бенин), Марокко, Сирии и Индокитае. Считалось, что человек, попавший туда, очищается от любых грехов прошлого и начинает новую жизнь. «Мадемуазель из Армантьера» — английская песня, приписываемая Эдварду Роуленду (1915), популярная среди союзных войск во время Первой мировой войны.

7

Лохиель из Камеронов — реальное лицо, принадлежащее к легендарному шотландскому клану, жил с 1629 по 1719 год. Хайнлайн упоминает его, чтобы засвидетельствовать традиции, а также качество и древность снаряжения, хранящегося в лагере Карри.

8

Саргон Великий (Древний, Аккадский; аккадское Шаррум-кен, Шарру-кин), основатель в 24 в. до н. э. державы в Двуречье с центром в Аккаде. Родом семит из г. Киша. По легенде, выходец из народных низов. Победил шумерского царя Лугальзаггиси и завоевал все города-государства Двуречья; армия Саргона достигала Элама, Сирии, Малой Азии.

9

Парчизи основано на старинной индийской игре, где фишки передвигаются с целью занять территорию противника.

10

так называется поселок на юго-востоке штата Пенсильвания, где с 19 декабря 1777 года по 19 июня 1778 года после захвата Филадельфии англичанами стоял лагерь Континентальной армии. Зимовка в Вэлли-Фордж стала символом героизма и стойкости.

11

Джорджия — название штата Джорджия, и Грузия по-английски читаются и пишутся одинаково.

12

Шеол — по древним еврейским преданиям обиталище мертвых, в буквальном переводе «страна мрака и глубокой тьмы».

13

Хайнлайн не прав, считая, что причиной мутаций является только воздействие ионизирующего излучения. На самом деле мутагенез идет даже в отсутствие каких бы то ни было внешних воздействий и скорость мутирования определяется в первую очередь особенностями самого генотипа. Так что полная остановка эволюции обитателям Санктруария не грозит.

14

Хосе де Сан Мартин (1778–1850), аргентинский солдат и политик, один из вождей революции против испанского господства в Аргентине, Чили и Перу.

15

«De bello gallico» — «Записки о Галльской войне», классический труд Гая Юлия Цезаря о военном искусстве. Золотая империя чжурчжэней, известная также как государство Цзинь, существовала в XI–XIII веках н. э., распалась в результате нашествия войск Чингисхана.

16

город на побережье Египта. В 1942 году во время Второй мировой войны там произошло два сражения между британскими и германскими войсками, после чего генерал Роммель отвел свои войска на заранее подготовленные позиции в Ливии.

17

остров в Японском архипелаге, юго-восточнее Токио. В начале 1945 года там произошла стратегически важная битва между японскими и американскими солдатами. Фотография американских солдат, поднимающих флаг на захваченном острове, стала одним из символов победы

18

морской порт в Турции, первый европейский город, завоеванный оттоманскими турками в 1356 году. Во время Первой мировой войны там произошло длительное сражение, в котором союзные силы понесли большие потери.

19

остров в Филиппинской группе, во время Второй мировой войны в 1944 году войска союзников выгнали оттуда японцев.

20

река в северной Франции, во время Первой мировой войны там произошло два крупнейших сражения.

21

город на Луаре, Франция. В 732 г. нашей эры здесь произошло сражение Шарля Мартеля с маврами.

22

город в Пенсильвании, на границе с Мерилендом, где происходила одна из важнейших битв Гражданской войны.

23

город в Англии, где в 1066 году произошло сражение между армиями Вильгельма Нормандского и короля Хиролда. После гибели Харолда, Вильгельм заявил права на английский трон.

24

испанская католическая миссия-крепость в г. Сан-Антонио, штат Техас, основана в 1718 году. Место героической обороны во время борьбы техасцев за независимость от Мексики. Клич «Помни Аламо!» стал призывом к независимости Техаса.

25

родился 13 декабря 1887 года в Пэлл Мэлл, Теннесси. Как прихожанин Церкви Христа, отказался идти на фронт, но вскоре тем не менее оказался в учебном лагере. В составе 82-й дивизии воевал во Франции. В сражении за линией фронта вместе с восемью однополчанами взял в плен сто тридцать два человека и подавил пулеметное гнездо. За героизм награжден Медалью Чести.

26

Фрэнсис Мэрион (1732–1795), партизан, участник войны за независимость.

27

Буи Джеймс — (1796–1836), техасский революционный лидер, участник обороны Аламо.

28

семейное имя английских графов Эссекских. Скорее всего, корабль получил имя в честь Уолтера Деверо (1541–1576), командовавшего захватом Ольстера.

29

вождь одного из галльских племен, в 52 году до н. э. возглавил восстание против римлян. Был побежден Юлием Цезарем.

30

Сезар Аугусто Сандино — (1893–1934), никарагуанский военный и политический деятель.

31

сержант, который за захват и удержание деревни Моосхофф 26 февраля 1945 года был посмертно награжден крестом Виктории.

32

гавайский правитель, взошедший на престол в 1780 году, последующие десять лет вел кровавую войну за господство на Гавайских островах.

33

Мерфи Оди — (1924–1971), американский солдат, получивший за Вторую мировую войну наибольшее количество наград. Начав службу рядовым, быстро дослужился до сержанта, получил во время боевых действий звание второго лейтенанта, был три раза ранен, участвовал в девяти крупнейших кампаниях в Европе и пережил войну. В общей сумме был награжден тридцатью восемью орденами и медалями США, Франции и Бельгии.

34

Ксенофонт — (431–354 до н. э.), греческий историк и выдающийся военный деятель, автор философских, исторических и военных трудов.

35

Магсайсай Рамон (1907–1957), политический и государственный деятель Филиппин, погиб в авиационной катастрофе.

36

Пал Малетер — командующий венгерской армией в 1956 году, поддерживал восстание против советского господства. Согласившись возглавить делегацию на переговорах с Советским Союзом, был арестован во время встречи с советским командованием и позже казнен.

37

Бернард Монтгомери — (1887–1976), британский маршал, один из выдающихся командиров Второй мировой войны. Командовал союзными войсками на Рейне после окончания войны. В 1942 году был посвящен в рыцари.

38

Чака — (1787–1820), вождь зулусов, основатель Африканской зулусской империи, оказывал во главе своей армии яростное сопротивление любым попыткам вторгнуться в страну.

39

Джеронимо — (1829–1909), вождь одного из индейских племен, который тридцать лет возглавлял оборону своих земель.

Content

Роберт Хайнлайн

Звездный десант

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Коментарий

1