Филипп Ванденберг

Пятое евангелие

Об авторе

Историк по образованию – один из наиболее авторитетных биографов Нерона, журналист по профессии – редактор мюнхенского «Плейбоя», писатель по призванию – создатель череды мировых бестселлеров, Филипп Ванденберг пришел в литературу с египетской темой. Но он не из тех., кто прославился как автор одной книги или даже одной темы. Загадки гробниц древних фараонов уступили место тайнам Церкви – и литературную арену завоевали нашумевшие исторические триллеры «Сикстинский заговор» и «Пятое евангелие». На сегодняшний день Филипп Ванденберг – автор 30 произведений, практически заполнивших собой нишу ihfortainment (информационно-развлекательная литература). Благодаря сотрудничеству автора с 73 издательствами они переведены на 34 языка и разошлись по всему миру суммарным тиражом более 24 миллионов экземпляров! Секрет Филиппа Ванденберга в том, что все его книги достоверны, как и то, что одна из его резиденций – средневековая «Башня палача» с некогда функционирующей камерой пыток и настоящим привидением…

Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях.

Лука 12:1–3

Предисловие

Я побывал во многих городах и могу с полной уверенностью утверждать, что ни в одном из них нет таких удивительных кладбищ, как в Париже. Здесь они совершенно другие и в отличие от немецких кладбищ вовсе не производят на посетителей того жуткого, зловещего впечатления, к которому мы привыкли, скорее наоборот. Возможно, потому, что французы лучше заботятся о мертвых, а каждый школьник здесь знает, что, к примеру, Эдгар Дега похоронен на Монмартре, а Мопассан и Бодлер – на Монпарнасе.

С бульвара Менильмонтан можно попасть на кладбище Пер-Лашез – так называется самое большое и самое красивое кладбище Парижа. Свое необычное название оно получило благодаря Пьеру Лашезу, исповеднику Людовика XIV.

Наряду с Эдит Пиаф,[1] Джимом Моррисоном[2] и Симоной Синьоре[3] здесь похоронены Мольер, Бальзак, Шопен, Бизе и Оскар Уайльд. Где именно? Об этом вам охотно поведает один из смотрителей и тут же предложит купить за несколько франков план кладбища.

В ясные солнечные дни, особенно весной и осенью, множество людей отправляются в паломничество к могилам своих кумиров. Среди посетителей нетрудно узнать тех, кто приходит в первый и, возможно, в последний раз, а также появляющихся здесь регулярно. Некоторые из них приходят каждый день, чаще всего в одно и то же время, и совершают в память об умерших свой особый, имеющий только для них значение ритуал.

Если вы захотите на собственном опыте убедиться в правдивости данного утверждения, то будьте готовы приходить на кладбище Пер-Лашез много дней подряд в одно и то же время. Что я, собственно говоря, и делал. Сначала без какой – либо определенной цели, и уж во всяком случае, даже не надеясь узнать одну из самых захватывающих историй, когда-либо слышанных мною.

Уже на второй день я обратил внимание на хорошо выглядевшего для своих преклонных лет мужчину, стоявшего у надгробного камня с лаконичной надписью «Анна 1920–1971». Прокручивая в памяти события тех дней, могу сказать, что мой интерес был вызван по большей части экзотическим оранжево-синим цветком в руке незнакомца, ведь я уже успел на собственном опыте убедиться: необычный цветок часто скрывает за собой необычную историю. Как раз по этой причине я был просто обязан заговорить с пожилым мужчиной.

К моему величайшему удивлению, незнакомец оказался немцем, живущим в Париже. Он говорил крайне неохотно, я бы даже сказал, настороженно, отвечая на мой вопрос относительно того экзотического цветка (речь шла о цветке райской птицы, который называют стрелицией[4]). На следующий день, при нашей повторной встрече, уже я оказался в роли отвечающего на вопросы, потому что незнакомец начал настойчиво меня расспрашивать, и прошло довольно много времени, прежде чем он поверил, что и задал свой вопрос исключительно из любопытства, присущего большинству писателей, а не выполняя поручение неких личностей.

Такое отношение незнакомца к совершенно, казалось бы, безобидному вопросу укрепило мою уверенность в том, что на этой необычной ежедневной церемонией на кладбище Пер-Лашез скрывается нечто большее, чем просто трогательный жест. Хотя я уже представился незнакомцу, свое имя он мне сообщить не торопился, что, однако, не помешало мне пригласить его поужинать в ресторане моей гостиницы – конечно же, если у него есть время. Последнее замечание заставило его усмехнуться, и он тут же ответил, что у мужчин его возраста времени предостаточно, а поэтому он принимает приглашение.

Должен признаться, в тот момент я не особо верил в то, что незнакомец сдержит свое обещание. Мне казалось, он согласился с одной целью – поскорее избавиться от моих назойливых расспросов. Представьте мое удивление, когда в условленное время мужчина появился в ресторане «Гранд-отель» и девятом округе,[5] где я жил, и, присев за мой столик, достал старый иллюстрированный журнал, который тут же привлек мое внимание.

Казалось, незнакомец намеренно положил передо мной журнал, а затем начал с упоением рассказывать о красотах Парижа. С моей точки зрения, это чистейшей воды садизм, ведь подобные ситуации могут стать для таких любопытных людей, как я, настоящей мукой и причинить почти физическую боль. Каждый раз, когда я предпринимал попытку перевести разговор на столь интересовавшую меня тему, мой собеседник тут же вспоминал еще одну достопримечательность, которую, по его мнению, обязательно должен был посетить гость города. Лишь позже я понял, что незнакомец боролся с собой и со своими сомнениями, не отваживаясь довериться мне и рассказать свою историю.

Я совсем было потерял всякую надежду, как вдруг мужчина взял в руки иллюстрированный журнал, раскрыл где-то посередине и пододвинул ко мне со словами:

– Это я. Если точно, это был я. Еще точнее – это должен был быть я.

Незнакомец пристально смотрел на меня.

Выражение моего лица в то время, когда я внимательно изучал журнал, наверняка доставляло моему собеседнику настоящее удовольствие. Я чувствовал на себе его пристальный взгляд, словно незнакомец ожидал услышать возглас удивления. Но ничего подобного не произошло. В статье речь шла о репортере этого журнала, погибшем во время войны в Алжире. На нескольких страницах были помещены фотографии, рассказывающие о его жизни, а на последней – ужасно изуродованный труп. Должен признаться, я был растерян.

– Вы этого все равно не поймете, – наконец сказал незнакомец. – Прошло довольно много времени, прежде чем я сам разобрался, что к чему. Можете быть уверены, история, которую я собираюсь рассказать, – самая невероятная из всего слышанного вами до сих пор.

Я попытался было возразить, что за свою жизнь мне приходилось иметь дело с множеством непостижимых вещей, поскольку заурядные, обыденные события довольно редко обращают на себя внимание писателя. Дабы не показаться голословным, я тут же коротко рассказал о парализованном монахе, который, сидя в инвалидном кресле, поведал мне историю своей жизни и довольно убедительно объяснил, что именно заставило его попытаться свести счеты с жизнью, выбросившись из окна здания в Ватикане. Эту историю я описал в своей книге «Сикстинский заговор», но еще до выхода книги в свет парализованный монах исчез из монастыря. Отвечая на мои расспросы, аббат настаивал, что монаха в инвалидном кресле в его монастыре никогда не было. Должен заметить, мне это показалось более чем странным, ведь я провел не один день, разговаривая с пропавшим.

Лучше бы я выбрал другой пример или вовсе промолчал, потому что мой собеседник тут же куда-то заторопился, а напоследок добавил:

– Прежде чем рассказать вам свою историю, я должен еще раз хорошо все обдумать. Встретимся завтра в кафе «Флора» на бульваре Сен-Жермен, там бывает довольно много писателей.

Забегая вперед, скажу, что в кафе «Флора» я выпил кофе в полном одиночестве, и это меня нисколько не удивило. По всей видимости, незнакомца испугало само предположение, что его история может послужить основой для книги. С другой стороны, такое поведение утвердило меня в мысли, что события, о которых мог поведать этот пожилой мужчина, выходили далеко за рамки его жизни и были связаны с чем-то гораздо большим.

Все великие тайны человечества берут свое начало с событий на первый взгляд довольно незначительных. И мне казалось, что судьба этого человека связана с одной из подобных тайн. Тогда я не мог даже предположить, насколько фундаментальным окажется эта связь. К тому же я был далек от мысли, что незнакомец с цветками райской птицы играл в этой драме лишь второстепенную роль. Должен предупредить, что главную роль сыграла женщина, на могилу которой он приводил. А я знал только ее имя – Анна.

Но у меня был еще след – статья в иллюстрированном журнале. Один след вел в Мюнхен, второй – назад в Париж, а затем, как я выяснил во время расследования, события пересекались. Мне пришлось побывать в Риме, Греции и Сан-Диего. Постепенно я начал понимать, почему незнакомец не решился рассказать мне свою историю.

Я еще несколько раз сходил на кладбище, но мужчину с экзотическим цветком так больше и не встретил.

Глава первая

Орфей и Эвридика

Несущая смерть

1

Вокруг нее все было белым, и, словно боль причиняли белые стены, белый пол, безупречно чистые белые двери и яркие, режущие глаза неоновые лампы на потолке, Анна, пытаясь спрятаться от них, закрыла лицо ладонями. Она ничего не понимала. Все, что она слышала, – это слово «кома» и что он в плохом состоянии. Кто-то в белом халате – невозможно было определить, мужчина это или женщина, – усадил ее на этот стул и мягко, но в то же время с нажимом, словно стюардесса, которая рассказывает о правилах поведения в экстремальной ситуации, объяснил, что врачи делают все возможное. Что это может продлиться довольно долго, а тем временем нужно заполнить и подписать формуляр.

Лист лежал рядом на полу. Время от времени блестящие белые двери открывались. В длинном коридоре слышался скрип резиновых подошв, который через некоторое время стихал, приглушенный другой дверью. Доносился ритмичный звук какого-то аппарата, пахло карболкой, а жара была почти невыносимой.

Анна подняла глаза, глубоко вдохнула, расстегнула легкое пальто, откинулась с закрытыми глазами на спинку стула и скрестила руки на коленях. Губы ее дрожали, а в голове пульсировала боль, определить источник которой было невозможно. Анна чувствовала, что ее жизнь распадается на части, и вспомнила, как давно, в детстве, хотела получить волшебную палочку, которая могла бы повернуть время вспять, стереть любое событие. Чтобы все вновь стало таким, как прежде.

Она никогда раньше не задумывалась, что будет, если с одним из них что-то случится. Она любила Гвидо, а любовь не спрашивает и старается не думать, как быть, когда все закончится. Теперь она понимала всю абсурдность сложившейся ситуации. Она совершенно не была готова к подобному звонку: «Очень жаль, но мы вынуждены сообщить, что с вашим мужем произошел несчастный случай. Он находится в критическом состоянии, и вы должны быть готовы к худшему».

Словно во сне она примчалась в клинику. Она не знала, как доехала сюда и где припарковала машину. Не в состоянии выражать свои мысли достаточно четко, она лишь кричала людям в белых халатах: «Реанимация?» – и, в конце концов, оказалась здесь, в этом режущем глаза коридоре, где секунда казалась вечностью.

Анна испугалась, поймав себя на мысли, что уже сейчас представляет, как изменит обстановку в доме и продаст антикварный магазин, а затем отправится в кругосветное путешествие, чтобы как-то пережить это время. Она никогда не могла уговорить Гвидо отправиться в подобное путешествие. Он ненавидел самолеты.

О Господи! Анна вскочила со стула. От этих мыслей ей стало так стыдно, что она больше не могла сидеть спокойно. Засунув руки поглубже в карманы пальто, она начала ходить по коридору. Здесь деловито сновали люди в белых халатах. Они проходили мимо Анны, даже не удостоив ее взглядом. Еще немного, и она набросилась бы на одну из этих занятых своими делами медсестер с криком: «Речь идет о жизни моего мужа! Неужели вы этого не понимаете?!»

Но до этого не дошло, потому что одна из дверей распахнулась, и вышел худой мужчина в очках без оправы с грязными стеклами. Направляясь к Анне, он нервно теребил рукой маску, висевшую на шее. Второй рукой он потер лоб и спросил голосом, не выражающим никаких эмоций:

– Фрау фон Зейдлиц?

Анна почувствовала, как расширились ее глаза, а к голове прилила кровь. В ушах застучало. Лицо врача по-прежнему ничего не выражало.

– Да, – с трудом выдавила Анна. В горле у нее пересохло.

Врач представился. Он еще не успел полностью произнести свое имя, а его интонация уже изменилась и стала похожа на ту, с которой обычно произносят речь во время похорон. Следующую фразу он, очевидно, говорил уже не раз: «Мне очень жаль. Мы ничем не смогли помочь вашему мужу. Возможно, для вас будет слабым утешением, если я скажу, что так, наверное, лучше. Ваш муж, скорее всего, никогда не пришел бы в себя. Повреждения черепа были слишком тяжелыми».

Анна успела еще отметить, что врач протянул ей руку, но в бессильной ярости она смогла лишь повернуться и уйти. Смерть… Впервые в жизни она поняла, что это слово на самом деле значило «безвозвратность».

В лифте пахло кухней, как и во всех больничных лифтах. Лишь только дверь открылась, Анна стремительно выскочила, спасаясь бегством от этого отвратительного запаха.

Домой она поехала на такси. Она была просто не в состоянии сама вести машину. Молча протянула купюру водителю и исчезла в доме. Все внезапно показалось ей чужим, холодным и отталкивающим. Она сбросила обувь, взбежала по лестнице в спальню и бросилась на кровать. И лишь теперь заплакала.

Это произошло 15 сентября 1961 года. Через три дня Гвидо фон Зейдлиц был похоронен на кладбище Вальдфридхоф. А уже через день начали происходить, скажем так, странные события.

2

Чтобы избежать возможных недоразумений и не представить Дину фон Зейдлиц в дурном свете, что в значительной мере повредило бы данному повествованию, следует сделать небольшое отступление и в нескольких словах рассказать об этой женщине. Анна фон Зейдлиц никогда не использовала частицу «фон», которая должна была свидетельствовать о дворянском происхождении ее мужа. Ему как торговцу антиквариатом подобный титул мог быть полезен, Анну же скорее веселили дворянские титулы, которые в девятнадцатом столетии в буквальном смысле слова раздавали «заработавшим» их людям. Тогда успешные предприниматели легко могли стать дворянами, что привело к возникновению таких странных фамилий, как фон Мюллер[6] или фон Мейер.[7]

У Анны было достаточно чувства собственного достоинства, чтобы называть себя просто фрау Зейдлиц. Она удачно сочетала в себе прекрасное образование и своеобразную, в некоторой степени суровую красоту, благодаря чему в любом обществе всегда оказывалась в центре внимания. Ни в коей мере не чувствуя себя отягощенной собственной эрудированностью, а наоборот, умея извлекать из этого пользу, Анна была удивительно остроумна, и ее шутки надолго становились темой для обсуждения в любой компании. В свои сорок лет она охотно кокетничала и при этом даже не пыталась скрывать, что ей уже пошел пятый десяток.

Конечно же, смерть мужа была сильнейшим ударом, и Анна собрала все силы, чтобы справиться с неожиданно постигшим ее горем. Когда ей позвонили из клиники с просьбой забрать вещи мужа, она словно жила в каком-то другом, нереальном мире.

Это было нелегко, но она приехала в больницу в тот же день. Попросив расписаться в получении, медсестра передала ей пластиковый пакет, в котором лежала одежда Гвидо, его часы и бумажник. И совершенно случайно Анна узнала, что во время несчастного случая ее муж был в машине не один.

– Его спутница отделалась лишь синяками и ссадинами. Ее сегодня выписали.

– Спутница?

Анна нахмурила лоб, что было явным признаком волнения.

Медсестра крайне удивилась, услышав, что фрау фон Зейдлиц ничего не знала о пассажирке в машине мужа, и, прежде чем сообщить ее имя Анне, попросила разрешение от главного врача. В нем Анна узнала человека, сообщившего ей о смерти мужа, и извинилась за свое поведение.

Врач ответил, что в ее поведении не было ничего необычного, если принять во внимание все обстоятельства, и даже назвал его абсолютно нормальным. Однако лишь после упорных переговоров ей удалось узнать имя и адрес спутницы Гвидо.

Эта женщина не была ей знакома.

Для начала Анна хотела лишь побольше разузнать обо всех обстоятельствах аварии и именно с этой целью обратилась в полицию.

Там ей сообщили, что автомобиль, внутри которого находились мужчина и женщина, сошел с трассы в районе отметки 7,5 километров на автобане Мюнхен – Берлин, несколько раз перевернулся и, упав на крышу, остановился в густом кустарнике. Женщина, похоже, осталась в живых лишь благодаря тому, что после удара ее выбросило из автомобиля. Еще Анна узнала, что для выяснения обстоятельств аварии начали обследование обломков автомобиля, но это может занять некоторое время.

На вопрос, можно ли увидеть машину, Анна услышала положительный ответ и заверения, что она может сделать это и любое время.

Огромный зал строения, расположенного в северной части города, смог вместить пару десятков автомобилей, как минимум столько же стояло под открытым небом. Погнутые, искореженные до неузнаваемости и обгоревшие – все они были связаны с судьбами людей.

Хоть Анна твердо решила оставаться холодной и собранной, ее начала бить дрожь при виде того, что осталось от машины. Прошло какое-то время, прежде чем она отважилась подойти ближе. Приборная доска была вогнута посередине. Слева виднелись следы крови. От лобового и заднего стекла остались только осколки на погнутых сиденьях. Удар был такой силы, что капот стал в два раза короче. Багажник был открыт. Закрыть его не представлялось возможным. Пахло бензином, маслом и горелой пластмассой.

Почти с благоговением Анна медленно обходила искореженный автомобиль, когда вдруг заметила в багажнике портфель. Полицейский, сопровождавший ее, кивнул и сказал, что Анна может взять его, после чего тут же извлек кожаный портфель из багажника.

– Но этот портфель не принадлежал моему мужу! – воскликнула Анна и сделала шаг назад. Она отшатнулась, словно полицейский протянул ей какое-то отвратительное животное.

– Значит, этот предмет принадлежит спутнице вашего мужа, – заметил полицейский, пытаясь успокоить Анну. Он не мог понять, что стало причиной столь сильного волнения.

– Но где же его портфель? У него был коричневый портфель с монограммой «G.v.S.»!

Полицейский лишь пожал плечами:

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно уверена, – ответила Анна и, подумав несколько секунд, добавила: – Дайте его мне!

Она положила портфель на крышу бывшего автомобиля своего мужа и, неумело покрутив замки, наконец, открыла его. Содержимое – нижнее белье (следует заметить, не очень изысканное), косметика и сигареты – без сомнения, принадлежало женщине.

– Я могу взять это с собой?

– Конечно.

Анна закрыла портфель и вышла.

3

Печаль, которую невозможно описать словами, боль и пустота, вызванные в ее душе смертью Гвидо, в одно мгновение словно испарились. С этими чувствами внезапно произошла разительная перемена: боль, которая немного стихает лишь годы спустя, сменилась озлобленностью. Можно даже сказать, что Анна почувствовала ненависть к мужу, которого похоронила всего лишь день назад. Десять лет брака и семейного счастья в одночасье рухнули, словно старый дом, предназначенный на снос, Она чувствовала себя так, словно потеряла мужа дважды – несколько дней назад и сейчас.

Домой она ехала в такси. Ожили воспоминания, мысли и события, которые внезапно обрели новый смысл. Левой рукой Анна вцепилась в ручку чужого портфеля, словно готовясь к нападению. Второй рукой обшаривала карманы пальто в поисках листка, на котором врач написал имя и адрес: Ганне Луизе Донат, Гогенцоллерн-Ринг, 17.

Анна закусила нижнюю губу. Так она делала каждый раз, когда не могла побороть в себе ярость. Она протянула водителю лист бумаги:

– Отвезите меня на Гогенцоллерн-Ринг, 17.

Дом в восточной части города никак нельзя было назвать респектабельным, но выглядел он, насколько можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках, достаточно добротным и ухоженным. К выкрашенным серой краской воротам был прикреплен овальный латунный щит без надписи. Анна решила не медлить ни секунды. Она нажала на кнопку звонка. Внутри дома, стоявшего на некотором расстоянии от ворот, загорелся свет и дверном проеме появился полный, невысокого роста мужчина.

– Вы не подскажете, здесь живет Ганне Луизе Донат? – крикнула Анна. Не удостоив ее ответом, мужчина медленно подошел к воротам, неторопливо извлек ключ и открыл их. Он протянул Анне руку, на указательном пальце которой отсутствовала последняя фаланга, и, неумело поклонившись, сказал:

– Донат. Вы хотите видеть мою жену? Прошу!

Готовность, с которой ее пригласили войти, даже не спросив о цели визита, очень удивила Анну. Из-за злости, охватившей ее, Анна была не в состоянии трезво оценивать ситуацию. У нее была только одна цель: она хотела увидеть эту женщину.

Донат провел Анну в скудно обставленную комнату с двумя старыми шкафами и картиной, очевидно, написанной на рубеже веков.

– Будьте добры, подождите здесь.

Он исчез за одной из высоких крашенных масляной краской дверей. Вернувшись буквально через несколько мгновений, придержал дверь и пригласил Анну войти.

Естественно, Анна уже успела мысленно нарисовать образ женщины, которую должна была увидеть: потаскуха с начесанными вверх волосами и ярко накрашенными пухлыми губами. Именно такими представляют себе женщин, которые путаются с чужими мужьями. От этих мыслей злость Анны еще усилилась.

Она не раз представляла себе, как пройдет эта встреча. Анна дала себе клятву оставаться спокойной, выдержанной и надменной. По ее мнению, лишь такое отношение могло задеть незнакомку. Анна собиралась сказать, что ее зовут Анна фон Зейдлиц, и, что она давно хотела увидеть девку, которая сопровождала Гвидо в его так называемых деловых поездках. Они хотела предложить этой женщине забрать окровавленную одежду мужа – так сказать, на память. Но внезапно все обернулось совершенно иначе.

Посреди комнаты, заставленной горшками с растениями, в инвалидной коляске сидела женщина примерно того же возраста, что и Анна. Своей неподвижностью она напоминала статую. Ноги ее были укрыты пледом. Тело ниже шеи не слушалось ее, жило только ее красивое, выразительное лицо.

– Я Ганне Луизе Донат, – приветливо сказала женщина в кресле-каталке и едва заметным кивком головы попросила гостью подойти ближе.

Анна застыла на месте. Ей, всегда с честью выходившей из любого положения, сейчас просто не хватало слов – столь непредвиденным образом разворачивались события. Похоже, женщина в инвалидном кресле уже успела привыкнуть к подобной реакции окружающих. Деланно спокойно она сказала:

– Прошу вас, присаживайтесь!

Увидев, что слова не возымели никакого действия, она добавила уже несколько настойчивее:

– Вы не могли бы сообщить мне о цели вашего визита, фрау…

– Зейдлиц, – продолжила Анна, которая не могла справиться с волнением. Порывшись в кармане пальто, она достала лист бумаги и вслух прочитала написанное, что в данной ситуации выглядело в определенной степени комичным: – Ганне Луизе Донат, Гогенцоллерн-Ринг, 17.

– Все верно, – ответила женщина. Ее муж придвинул инвалидное кресло ближе к посетительнице.

Анна с трудом выдавила несколько слов, пытаясь извиниться.

– Мне очень жаль. По всей видимости, произошла ошибка. В больнице мне дали это имя и этот адрес. Женщина с точно таким именем находилась во время аварии в автомобиле моего мужа, и через три дня после несчастного случая ее уже выписали.

– На мой взгляд, – вмешался мужчина, – это недоразумение мог бы с легкостью разрешить ваш муж.

– Он мертв, – коротко ответила Анна.

– Мне очень жаль. Извините, я не мог знать об этом.

Анна кивнула. Какие бы предположения она ни строила, эта женщина ни в коем случае не могла быть ни спутницей ее мужа, ни пациенткой, которую недавно выписали из клиники. В то время как события последних дней показались Анне мистическими и даже зловещими, супруги выразили к ним живой интерес. Не позволяя вовлечь себя в долгий разговор, который наверняка сопровождался бы докучливыми расспросами, она вручила принесенный портфель Донату и распрощалась так быстро, что это даже могло показаться нетактичным.

4

Этой ночью Анна не могла уснуть. Словно привидение, в отчаянии ищущее свою душу, она бродила по огромному дому. Накинув халат, Анна присела на лестнице, ведущей в спальню, и попробовала найти объяснение недавним событиям. Порой ей казалось, что это сон, и она начинала прислушиваться к звукам ночи. Она была готова к тому, что в любую секунду может повернуться ключ в замке и в дом войдет Гвидо, как он это обычно делал… Но все оставалось по-прежнему. Вскоре она погрузилась в состояние полубреда, когда человек уже не может отличить сон от реальности.

Анна пришла в ужас, когда поняла, что стоит перед дверью в спальню Гвидо и стучит в нее, выкрикивая в адрес мужа оскорбления, словно он закрылся в своей комнате и не желает выходить.

События последних дней оказались для Анны слишком сильным потрясением. Рыдая, она опустилась на колени перед дверью. Ее слезы не были слезами боли, вызванной потерей мужа, Анна плакала от ярости. В эту минуту она ненавидела его наглость и свою наивность, свое слепое доверие, которым Гвидо так подло воспользовался.

По своей натуре и характеру Анна была способна выдержать удары судьбы, но не могла перенести того, что оказалась так глупа. Природа одарила Анну фон Зейдлиц умом и целеустремленностью, и не было качества, которое она ненавидела бы так сильно, как глупость. И вот сейчас, став жертвой собственной глупости, она ненавидела себя.

Казалось, слезы ярости текут по лицу медленно, словно сироп. На самом деле ей было стыдно перед собой. Ни разу за всю жизнь она не давала такой воли своим чувствам, даже в то тяжелое время, когда ребенком попала в дом для сирот.

Пластиковый пакет с вещами мужа, который она получила в больнице, лежал в ванной. Она узнала часы Гвидо – золотой «Гамильтон» производства 1921 года. В тот год он родился. Муж купил эти часы на каком-то аукционе. На крышке с тыльной стороны была дарственная надпись: «От Сида Сэму, 1921». Анна разорвала пакет, вытащила испачканный кровью костюм, разложила брюки и пиджак на полу так, что они стали похожи на огромную плоскую куклу. Закончив приготовления, она начала с неистовством топтать босыми ногами любимый костюм мужа, словно хотела причинить Гвидо боль. Она тяжело дышала и повторяла лишь одно слово: «Обманщик! Обманщик! Обманщик!»

Внезапно она нащупала в пиджаке какой-то предмет. Это оказался бумажник Гвидо. Сдерживая дыхание, Анна достала из него пачку купюр. Она знала наверняка, что еще окажется там: кредитные карточки и документы на автомобиль. Механически начав считать деньги, она обнаружила билет. Оперный Театр, Берлин, среда, 20 сентября, 19:00.

Анна держала билет перед собой указательными и большими пальцами обеих рук. Гвидо мог любить что угодно, но уж никак не оперу. За все время их брака в опере они побывали лишь, несколько раз, которые можно было пересчитать по пальцам одной руки. И это послужило для нее еще одним доказательством того, что муж ей врал. Анна же принадлежала к тем женщинам, которые могли простить любой проступок, но никогда не смирились бы с подобным фактом. Тём более что она узнала обо всем сама, а не от раскаивающегося супруга.

Разложив перед собой на полу в ванной комнате содержимое бумажника, словно это была какая-то странная головоломка или пасьянс, она попыталась собраться с мыслями. Так Анна просидела довольно долго, размышляя о двойной жизни мужа. Наконец она решила, что не сможет найти покоя до тех пор, пока не выяснит все детали.

Свет, с семи часов утра робко и неуверенно пробиравшийся внутрь дома, смешался с желтоватым светом настенных светильников, и Анна постепенно начала успокаиваться. Но это нисколько не уменьшило ее злость, а лишь позволило решить, что делать дальше.

Анна никогда не следила за мужем и не пыталась выяснить, скрывает ли он что-то от нее. Но, как известно, в подобных ситуациях люди часто проявляют способности и особенности характера, о которых раньше даже не подозревали. В случае Анны можно было сказать, что злость придала ей силы.

Она позвонила в клинику, и для нее вовсе не стало сюрпризом то, что женщина, попавшая в аварию вместе с ее мужем и пытавшаяся выдать себя за Ганне Луизе Донат, выглядела совсем не так, как женщина в кресле-каталке. Во время разговора по телефону Анна еще раз взглянула на билет: 20 сентября. Сегодня!

Анна щелкнула пальцами, и впервые за последние дни слабая улыбка появилась на ее лице. Едва заметная коварная усмешка Конечно, надежда узнать что-то определенное была довольно призрачной, но чем дольше она держала в руках билет, тем сильнее становилась уверенность, что посещение оперы должно помочь найти хоть какую-нибудь зацепку. Она не могла поверить, что Гвидо внезапно стал страстным поклонником оперы и собирался в одиночку пойти на представление. А уж тем более не сказав об этом ни слова Анне.

5

Во время перелета в Берлин Анна вспомнила время, когда шесть-семь лет назад их брак стал чем-то обыденным и рутинным. Нет, невыносимым то состояние назвать было нельзя, но страсть, казалось, перестала быть частью их отношений. Ее сменило некое промежуточное состояние – ни серьезных ссор, ни примирений, все шло словно по стандартному сценарию. Тогда именно шесть-семь лет назад – она вполне серьезно подумывала о том, чтобы закрутить роман с молодым практикантом, который работал в их фирме и каждый раз при появлении Анны буквально не сводил с нее глаз. Это желание, которое рано или поздно одолевает каждую женщину, когда ее так называемые лучшие годы остаются позади, мучило ее месяцами Ей безумно хотелось доказать себе, что в тридцать пять лет она еще может представлять интерес для робкого, но довольно привлекательного молодого человека. В то же время Анна хотела дать понять Гвидо, что и другие мужчины обращаю! на нее внимание.

Анне хотелось воспользоваться таким обходным путем, чтобы напомнить Гвидо: брак – это не только работа, успех и отдых два раза в году. Но как раз в тот момент, когда однажды в понедельник вечером Анна увлекла Вигулеуса – так звали студента – практиканта – в одно из подсобных помещений магазина с целью соблазнить его (как сейчас, она помнила, что специально надела лиловое нижнее белье и такого же цвета чулки), внезапное осознание смысла происходящего вернуло ее к реальности. Как только мальчишка начал копошиться под ее кашемировым свитером, словно замешивающий тесто булочник, она со всего размаху влепила ему звонкую пощечину и, как и надлежит замужней женщине, с наигранной решительностью заявила, что не советовала бы ему даже пытаться повторить что-либо подобное, а данный инцидент она согласна забыть.

Лишь гораздо позже Анна поняла: это событие было классической победой разума над чувствами. Но эта победа относилась к числу тех, которые по прошествии лет не всегда кажутся уж такими уж необходимыми и желанными. Именно в этом отдельно взятом случае любовная интрижка – Анне очень хотелось избежать отвратительного для нее словосочетания «половой акт» – могла возыметь действие. Но только если бы ее муж что-то заподозрил, а уже после этого супруги помирились бы. Тем сильнее оскорбил ее тот факт, что Гвидо так подло воспользовался ее верностью и доверием. Сейчас Анна сожалела, что не поддалась искушению и не уступила Вигулеусу, а предпочла сохранить нормальные отношения с мужем, чтобы их брак не отличался от множества других.

Гостиница, в которой остановилась Анна фон Зейдлиц (отель «Кемпински») не имеет для дальнейшего повествования ни малейшего значения, чего нельзя сказать об оперной постановке («Орфей и Эвридика» Кристофа Виллибальда Глюка), но ради полноты и достоверности они должны быть упомянуты. Анна заняла свое место в опере – партер, седьмой ряд – почти в самый последний момент и была крайне удивлена, увидев справа от себя румяного, гладко выбритого господина в очках без оправы. Надень на него рясу, и он вполне сошел бы за священника. Слева сидела пожилая дама, единственным недостатком которой можно было назвать то, что она один за другим ела леденцы с экстрактом эвкалипта.

«Ничего у меня сегодня не выйдет!» – думала Анна, наблюдая за тощим человеком на сцене, который лишь отдаленно напоминал мужчину и старческим голосом пытался исполнять арию Орфея. Она сосредоточилась на музыке, действовавшей убаюкивающе и вполне соответствовавшей ее настроению, и не заметила, что гладко выбритый мужчина тайком наблюдает за ней.

Возможно, такое внимание показалось бы ей даже приятным. В антракте она осталась на месте, погрузившись в свои мысли и теряясь в догадках. Зрители вернулись на свои места, румяный господин снова уселся справа от Анны. Беспокойно ерзая в кресле, словно устраиваясь поудобнее, он обратился к Анне, глядя в сторону и едва шевеля губами:

– На этом месте должен был сидеть Гвидо фон Зейдлиц. А кто вы?

Анна молчала. Но это молчание давалось ей с огромным трудом. Сейчас она должна взвешивать каждое слово. Только бы не сделать ошибку! Анна не находила никакого объяснения тому, что сказал незнакомец. По всей видимости, он знал Гвидо. Что ему было нужно от мужа Анны здесь, в опере? Был ли этот мужчина каким-то образом связан с загадочной женщиной, попавшей в аварию вместе с Гвидо?

Она могла соврать, сказав, что купила билет у незнакомого мужчины прямо перед входом в театр. Но тогда шансы найти решение головоломки стали бы равны нулю. Сейчас, когда ситуация казалась еще более запутанной, чем раньше, Анна хотела знать одно: что же на самом деле происходило все это время за ее спиной?

Они достаточно долго испытующе смотрели друг на друга и, наконец, Анна ответила с наигранным спокойствием:

– Я Анна фон Зейдлиц, его жена.

Гладко выбритый румяный господин, похоже, ожидал такого ответа. По крайней мере, он не казался взволнованным, скорее раздосадованным. Он с силой выдыхал воздух через нос и громко сопел – Анна терпеть не могла людей, волнение которых выражалось подобным образом. Через некоторое время он вызывающе спросил:

– И что же вы можете мне сообщить?

В тот миг Анна поняла: Гвидо без ее ведома действительно вел какую-то странную игру. Без сомнения, во всем мире не найдется торговца антиквариатом, который бы не вел дела на грани дозволенного, и Анна знала о некоторых делишках мужа, которые принесли неплохой доход. Но она всегда о них знала! Еще она знала, что сделки подобного рода заключались или обсуждались во время ужина в дорогом ресторане, но уж никак не на седьмом ряду оперы.

Она, конечно, могла бы сказать правду. Что она ни о чем не имеет представления, что ее муж погиб в автомобильной катастрофе… Но Анна сочла такую линию поведения в корне неправильной и твердо решила играть роль человека, бывшего в курсе всех дел. Настолько долго, насколько это возможно. Одной из удивительных ее способностей было умение сохранять хладнокровие в нестандартных ситуациях, а именно таким и было положение, в котором сейчас оказалась Анна. Если что-то и могло вселить в нее неуверенность, то это холодность и полное безразличие к ее обаянию. В данном случае она чувствовала, что собеседник не воспринимает ее как привлекательную женщину. Неужели она за последние дни настолько подурнела. Или ее лицо не выражает ничего, кроме злости, как у эринии?[8] Незнакомец ждал.

– Сообщить? – спросила Анна с наигранным смущением.

И как раз в тот момент, когда она судорожно пыталась найти подходящие слова, словно пойманный на лжи ребенок, мужчина перебил ее:

– Мы договорились о сумме в полмиллиона. Не перегибайте палку! Итак, ваши условия?

В это время в зале погас свет, дирижер подошел к своему пульту, публика вежливо зааплодировала, занавес поднялся и Орфей (альт) начал медленно приближаться к Эвридике (сопрано) спиной, как и предписывало либретто. Так продолжалось около двадцати минут. Речь, по-видимому, шла о попытке самоубийства, что отдаленно напоминавший мужчину Орфей пытался туманно объяснить в арии «О, я ее потерял!». Но, похоже, он не торопился выполнить свое намерение. Анну не особо интересовало происходившее на сцене. Все ее мысли были заняты странным человеком, сидевшим справа. Анна чувствовала, что от напряжения у нее на лбу выступили капельки пота.

Третий акт, казалось, не закончится никогда. Она не могли спокойно сидеть на месте: сначала закинула правую ногу на левую, затем левую на правую, непрерывно теребила свою черную сумочку и представляла себе, как будет блестеть ее лицо, когда зажжется свет. «Господи, должно же что-то произойти!» – подумала Анна. Вопрос незнакомца оставался пока что без ответа. Она чувствовала себя загнанной в угол и, не зная, как вести себя дальше прошептала, обращаясь к румяному господину:

– Я думаю, мы должны еще раз все обсудить…

– Извините?

– Я думаю, что мы должны…

– Нельзя ли потише! – донеслось из восьмого ряда, и незнакомец сделал, насколько можно было рассмотреть в темноте, успокаивающий жест, который, похоже, должен был означать, что он прекрасно все понял: «Я согласен, поскольку другого выбора у меня нет».

Анна наблюдала за Орфеем и Эвридикой, которые, не переставая петь, обнялись – а это было верным признаком того, игра подходит к концу, – но заметила, что незнакомец достал из кармана пиджака визитку и что-то написал на ней шариковой ручкой.

Одновременно с завершающим аккордом занавес опустился, публика зааплодировала, и в этот момент, когда темнота в зале сменялись ярким светом, незнакомец резко поднялся со своего места, сунул Анне в руку визитную карточку и довольно бесцеремонно начал протискиваться к выходу. Прежде чем Анна успела прийти в себя и последовать за ним, мужчина оказался на средине ряда.

Несколько позже, уже в фойе, Анна внимательно рассмотрела карточку, оставленную странным мужчиной. На лицевой стороне она нашла информацию о фирме «АВИС», дававшей автомобили в аренду, которая находилась на Будапештерштрасе, 43 возле «Европа-Центр». Подобная информация наверняка не могла помочь ей узнать побольше о румяном незнакомце. Анна перевернула карточку и обнаружила неуклюжую надпись, сделанную старомодным почерком, которую ей удалось прочитать, лишь после нескольких попыток: «Завтра в 13:00. Музей. Нефертити. Новое предложение».

Ни за что на свете она не станет встречаться с этим человеком! Слишком уж отвратительным показался он Анне. Многим известно это чувство: есть люди, с которыми достаточно встретиться лишь раз и обменяться несколькими фразами, чтобы ощутить необъяснимую антипатию. Анна ненавидела розовощеких мужчин. А еще она ненавидела мужчин, лица которых блестели, словно подрумяненный окорок.

И, тем не менее, она не сомневалась ни секунды, что завтра в назначенное время будет в условленном месте.

6

Любую другую женщину такое место встречи наверняка повергло бы в растерянность, ведь Нефертити была правительницей Египта. Анна фон Зейдлиц, конечно же, знала, что всемирно известный бюст Нефертити был найден немцами на рубеже веков и с момента окончания войны стал частью экспозиции Далемского музея. Выбор такого места для встречи лишь подтвердил предположение Анны, что незнакомец искал какую-то древнюю и, без сомнения, очень ценную реликвию.

Торговцы антиквариатом всегда рады клиентам такого рода, поскольку они готовы выложить за необходимый предмет любую сумму денег. Анна знала не одного подобного коллекционера, которым, несмотря на то, что они были довольно богаты, приходилось влезать в огромные долги, чтобы стать обладателями сомнительной драгоценности лишь потому, что, по их мнению, она должна была стать жемчужиной коллекции.

Анна предполагала, что нечто подобное двигало и незнакомцем, а так как она боялась, что может оказаться впутанной в какую-то криминальную историю (мужчина, обманывавший ее с другой, вполне был способен скрыть и прочие грязные дела), то решила при завтрашней встрече рассказать всю правду о смерти мужа. После этого он должен будет открыть карты и объяснить, за что же собирается отдать столько денег и почему все происходит столь странным образом. По крайней мере, так она тогда думала.

Около полудня все музеи мира наполовину пусты, и музей в Далеме не был исключением. Когда Анна заметила незнакомца из оперы, он был погружен в изучение мозаики на полу. Она узнала его издалека, хотя сейчас, при свете дня, мужчина выглядел иначе и был одет в светлый плащ, что делало его значительно моложе. Он стоял, скрестив за спиной руки, и рассматривал орнамент.

Анна подошла и остановилась сбоку. Незнакомец заметил ее, но даже не поднял взгляд, словно занятый своими мыслями. Внезапно он заговорил:

– Это Морфей со своей лирой. Он знал тайны богов. – Румяный господин улыбнулся почти смущенно и продолжил: – Существует много гипотез относительно его смерти. В соответствии с одной из них, Зевс убил его молнией в наказание за то, что Орфей передал людям мудрость богов. Можете поверить, это единственно правильная версия.

Анна стояла в оцепенении. Она представляла себе сегодняшнюю встречу совсем иначе и уж никак не ожидала, что она начнется с лекции об Орфее. Орфей? Это не могло быть простым совпадением: прошлым вечером Орфей Глюка, а сейчас незнакомец рассуждал о смерти певца.

Через некоторое время он окинул Анну оценивающим взглядом, словно покупатель, присматривающийся к товару, сложил руки на груди и заговорил, переминаясь с ноги на ногу:

– Итак, мы согласны увеличить сумму и заплатить вам три четверти миллиона…

Он использовал личное местоимение «мы», что заставило Анну задуматься. Ни один истинный коллекционер не использует слово «мы». Настоящий коллекционер, за которого Анна недавнего времени принимала краснощекого, мог говорить только «я». В этот момент она впервые заподозрила, что может оказаться впутанной в какую-то историю с секретными службами. В мире существуют два типа организаций, которые используют исключительно местоимение «мы». Это секретные службы и церковь.

– Боюсь, – начала Анна, – что мы друг друга не понимаем…

– Что вы имеете в виду? Не могли бы вы выразиться яснее?

– Скорее вы должны сделать это!

Краснощекий шумно вздохнул.

– Вы ведь фрау Зейдлиц?

– Да. Но кто вы?

– С нашей сделкой это никоим образом не связано, но если вам так будет легче, то можете называть меня Талес.

Анне от этого легче не стало. Более того, ей показалось глупым называть незнакомца Талес, хотя в какой-то степени это имя ему подходило.

– Меня интересует… – начал Талес. – Прежде всего, меня интересует следующее: где в данный момент находится пергамент?

Внешне Анна отреагировала на вопрос абсолютно спокойно, хотя в голове у нее роились тысячи предположений, мыслей и вопросов. Какой пергамент? Она не имела о нем ни малейшего представления. Что скрыл от нее Гвидо? Обычно Анна знала обо всех делах мужа, по крайней мере, о самых крупных из них. Почему же он ни разу не обмолвился об этой сделке? Пергамент, который стоит три четверти миллиона?

Внезапно кое-что встало на свои места. Анна поняла, почему во время несчастного случая портфель Гвидо пропал. Но роль женщины, оказавшейся в машине мужа в тот день, оставалась загадкой.

Продолжительное молчание Анны явно заставляло Талеса нервничать. По крайней мере, он начал с силой выдыхать воздух через нос и отвратительно сопеть. Звук был похож на тот, который издают, закрываясь, двери вагона метро.

– Где фон Зейдлиц? – задал он следующий вопрос.

– Мой муж мертв, – твердо и без всякого намека на скорбь, глядя прямо в глаза румяному господину, ответила Анна.

Он наморщил лоб так сильно, что его густые брови показались из-за оправы очков. Нельзя было сказать, что ответ тронул его как известие о смерти человека, которого он хорошо знал. Скорее, его беспокоило будущее сделки. Не похоже было, что сообщение о смерти Гвидо опечалило Талеса. Скорее, в его голосе сквозила жалость к себе:

– Но ведь мы обо всем договорились во время телефонного разговора на прошлой неделе! Этого просто не может быть!

– И, тем не менее, дела обстоят именно так, – ответила Анна.

– Инфаркт?

– Нет, несчастный случай.

– Мне действительно очень жаль.

– Ничего не поделаешь, – Анна опустила взгляд. – Предвидя ваш вопрос, хочу заверить, что я буду вести дела фирмы. И сейчас вам следует общаться именно со мной.

– Я вас понимаю. – В голосе Талеса звучала покорность. Похоже, он предпочел бы иметь дело с Гвидо. Возможно, краснощекий не любил женщин в принципе. Повнимательнее присмотревшись к его внешности, можно было сделать и такой вывод. В любом случае, позиции Анны укреплялись.

Талес предпринял усилие продолжить разговор.

– Мы друг друга прекрасно понимали. Ваш муж и я. Очень симпатичный человек, настоящий деловой человек.

Левой рукой он сделал широкий жест – актер, следует заметить, был из него никудышный, – вероятно пытаясь дать понять, что наконец-то пора сдвинуться с мертвой точки, и приглашая пройти по музею. Похоже, Талес делал все возможное, чтобы их встреча прошла как можно более незаметно.

– Вы знали моего мужа? – спросила Анна на ходу, со скучающим видом рассматривая египетские экспонаты музея по левую и правую стороны от себя.

– Что значит «знал»? – ответил Талес неопределенно. – Мы с ним вели переговоры.

Почему Гвидо никогда не упоминал имя Талес? Что-то с этой сделкой было не так. Первоначально Анна собиралась рассказать краснощекому всю правду и объяснить, что она не знает, где находится пергамент, за который предлагают целое состояние, но потом изменила свое решение, поскольку мужчина начал говорить и снова использовал местоимение «мы».

– Наверняка вы задаете себе вопрос, почему мы готовы выложить такое количество денег за кусок пергамента с несколькими древними текстами. Сумма говорит сама за себя. Вы наверняка понимаете, какую ценность представляет для нас этот предмет, и мы вовсе не собираемся скрывать свою заинтересованность. Также я не могу себе представить, чтобы кто-то другой предложил вам больше. Важно лишь, чтобы никто не узнал о пергаменте, а уж тем более о сделке. Поэтому для вашей же безопасности мы бы предпочли действовать абсолютно анонимно. Мы выплатим условленную сумму наличными и передадим вам ее из рук в руки, нет никакой необходимости регистрировать сделку документально. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

Анна ничего не понимала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что этот странный мужчина, шедший рядом с ней, был готов заплатить три четверти миллиона за предмет, который теоретически должен быть у Анны. Но она не имела об этом объекте ни малейшего представления и даже предполагала, что его уже похитили.

– Нет, – ответила Анна, даже не задумавшись, и при этом нисколько не покривила душой.

Ответ крайне разочаровал краснощекого.

– Я вас понимаю, – сказал он, явно смутившись, а затем, прощаясь с удивившей Анну поспешностью, вежливо кивнул головой и, уже повернувшись спиной, добавил: – Мы с вами свяжемся. До свидания!

В отличие от вчерашней ситуации в театре, сейчас Анна вполне могла догнать румяного господина и даже остановить его, чтобы задать интересовавшие ее вопросы. Но решила, что в подобных действиях нет никакого смысла, ведь она даже не знала, что спрашивать.

7

Анна решила больше ни дня не оставаться в Берлине. Ее преследовало необъяснимое предчувствие, что могло произойти нечто из ряда вон выходящее. Наполовину скрытые туманом улицы, отвратительный дым, валивший из труб, оживленное дорожное движение – от всего этого внезапно повеяло угрозой. Раньше она никогда не испытывала подобных чувств, потому что для них просто-напросто не было повода. Ведь до сих пор она была женщиной, уверенной в завтрашнем дне, и напугать ее могли только отрицательный баланс и налоговая служба.

Сейчас Анна ловила себя на том, что буквально отскакивает и сторону, когда рядом с ней притормаживает автомобиль, а при виде попрошайки на улице переходила на другую сторону лишь потому, что он смотрел на нее полным отчаяния взглядом. Казалось, что всё и все против нее, хотя до сих пор события были мало связаны именно с ней.

Во время перелета в Мюнхен был один приятный момент, и достаточно длительный период времени это воспоминание оставалось единственным приятным: над туманом, оставшимся внизу, и облаками светило солнце, а рядом с ней никто не сидел, так что можно было устроиться поудобнее. Анна попыталась найти хоть какое-нибудь правдоподобное объяснение всему происходящему. И не нашла. Она задавалась вопросом, была ли смерть Гвидо результатом несчастного случая или подстроенной автокатастрофы?

На двери дома Анна нашла красный лист бумаги с печатью полицейского участка и сделанной от руки краткой припиской, в соответствии с которой она немедленно должна была явиться в ближайший к дому участок полиции. Причина стала ясна, как только Анна открыла дверь. Взломщики перерыли весь дом, все шкафы и ящики, разбросав их содержимое по комнатам. На полу валялись книги и сорванные со стен картины, даже ковры были перевернуты.

Увидев все это, Анна упала на стул и разрыдалась. К большому ее удивлению, злоумышленники не тронули ни ценную серебряную посуду, ни коллекцию фарфоровых фигурок. Более того, после тщательного осмотра она пришла к выводу, что ничего не пропало. Даже имевшиеся в доме деньги – несколько сотен марок, лежавшие в незапертом секретере, – оказались на месте.

Таким образом, было совершенно ясно, что здесь побывали не обычные взломщики, и явно прослеживалась связь происшедшего с неизвестным пергаментом. Вне всякого сомнения, воры искали именно его, а, не найдя, исчезли, ничего не тронув. Люди, готовые выложить за клочок пергамента три четверти миллиона, не размениваются на серебро.

Но в то же время некоторые факты совершенно не стыковались. Например, был ли смысл вести переговоры в Берлине, в то время как кто-то обыскивал ее дом в Мюнхене? И как могло случиться, что они были прекрасно осведомлены об отсутствии Анны и в то же время не знали ничего о смерти ее мужа?

В полицейском участке Анна узнала, что об ограблении ее дома сообщили соседи, после того как заметили в саду двух подозрительных мужчин с карманными фонариками. Ей также сообщили, что при осмотре автомобиля ее мужа не было обнаружено технических дефектов, которые могли возникнуть сами собой либо стать результатом чьего-либо вмешательства. Другими словами, Гвидо сам был виновен в своей смерти. Человеческий фактор – самое бездушное определение, которое существует для смерти человека.

Ей передали конверт с вещами, найденными при осмотре автомобиля. Среди них оказался давно потерянный ключ от почтового ящика и кредитная карточка, также давно утерянная; треснувшая перьевая ручка, которую Анна, насколько она могла припомнить, ни разу не видела у Гвидо, и кассета с фотопленкой. Фотоаппарата – а он всегда лежал в бардачке – там не оказалось. На вопрос Анны ответили, что фотоаппарат в автомобиле найден не был.

В столь безвыходной ситуации, когда налицо был далеко не один мотив, Анна, во-первых, все еще хотела узнать, с кем же отправлялся в свои так называемые деловые поездки ее покойный муж; во-вторых, ее крайне интересовало местонахождение пергамента, ведь три четверти миллиона пустяком никак не назовешь; и, в-третьих, Анна была готова приложить все усилия, чтобы пролить хоть какой-то свет на дело, в которое, сама того не желая, оказалась впутанной. Оказавшись в такой, можно сказать, метафизической ситуации, Анна решила выдать все из имевшихся зацепок. Отдавая пленку в проявку, она и глубине души надеялась, что увидит на фотографиях лицо тайной возлюбленной своего мужа. Сама того, не сознавая, Анна искала подтверждение своим предположениям. Тогда хотя бы часть головоломки оказалась решенной и Анна имела бы полное право составить плохое мнение о Гвидо и обо всех мужчинах в целом, что, в свою очередь, давало ей моральное право отомстить мужской половине человечества.

Поэтому, получив проявленную пленку и фотографии, Анна фон Зейдлиц сначала была несколько разочарована, увидев вместо пикантных снимков изображения, скучнее которых вряд ли можно было придумать. Но уже в следующее мгновение она едва устояла на ногах, поняв, что за снимки держит в руках. На фотографиях была потрепанная рукопись – одна и та же на всех тридцати шести кадрах.

Пергамент! Анна зажала рот руками. При более внимательном рассмотрении можно было сделать вывод, что снимки сделаны в спешке, под открытым небом. При этом кто-то держал бесценный пергамент перед камерой. Вигулеус категорически отрицал свою причастность к таинственной фотосессии, но подтвердил, что собственными глазами видел оригинал в сейфе в магазине. Его это крайне удивило, поскольку там обычно хранились только ценные вещи, например украшения или другие предметы из золота. На вопрос, говорил ли Гвидо когда-либо о пергаменте, юноша ответил отрицательно и добавил, что о существовании данной рукописи узнал лишь из записи в книге, где регистрировались новые поступления. Кроме того, из записи следовало, что за пергамент Гвидо заплатил тысячу марок.

Действительно, в книге этот объект фигурировал как «коптский пергамент» и был оформлен по всем правилам. В графе «Происхождение» Анна нашла запись «Частное лицо». Вигулеус не мог точно сказать, когда он последний раз видел пергамент в сейфе. Предположительно в день смерти Гвидо фон Зейдлица. Извиняющимся тоном молодой человек добавил, что пергамент не показался ему настолько важным, чтобы проявлять к нему повышенный интерес. Но в сейфе его уже не было.

Когда Анна спросила Вигулеуса, знает ли тот, о чем шла речь в тексте пергамента, он с улыбкой ответил, что ценность этого предмета наверняка заключается не в его содержании, а в его древности. Впрочем, во многих местах пергамент поврежден настолько, что невозможно разобрать, как выглядят символы. Однако само появление пергамента на рынке предметов искусства позволяло сделать вывод: он не имел никакого исторического значения.

Так закончился этот разговор, как и все другие разговоры, которые Анна вела после смерти Гвидо. После него осталось чувство неудовлетворенности, а желание Анны самостоятельно расследовать все, что связано с тайной пергамента, стало еще сильнее. Сейчас у нее было множество копий разного качества, каждая размером с половину листа почтовой бумаги. А этот материал должен был дать любому хорошему специалисту достаточно информации, чтобы сделать определенные выводы. В душе Анны зародилось подозрение – для которого на самом деле пока не было никаких оснований – что смерть Гвидо каким-то образом связана с загадочным пергаментом.

8

Это была именно та логика, которая у людей непосвященных вызвала бы только снисходительную улыбку, но была совершенно очевидна для человека, оказавшегося в самой гуще событий, и заставляла сомневаться во всем. Именно сомнение заставило Анну искать эксперта, который мог бы объяснить содержание пергамента. Но поскольку она боялась лишних расспросов относительно происхождения и местонахождения древней рукописи, Анна решила обратиться не к одному из знаменитых специалистов в области коптского искусства и истории, а прибегнуть к услугам агента, который за определенную сумму, выплаченную, разумеется, наличными, помогал отыскать знатока в любой, самой экзотической сфере. Чаще всего ими оказывались старые, наполовину ослепшие профессора, которые больше не преподавали, или так называемые частные ученые, обладавшие достаточным запасом знаний. Все они были готовы составить заключение в соответствии с пожеланиями заказчика.

Доктор Вернер Раушенбах относился к последней упомянутой категории. Он жил в мансарде на Канальштрассе, где для всех домов характерны как ужасное состояние, так и низкая арендная плата. Во время разговора по телефону он предупредил Анну, что в подъезде следует быть особенно осторожной, поскольку лестничные ступеньки местами сломаны, а к перилам лучше вовсе не прикасаться. Раушенбах действительно не преувеличивал.

Его квартиру можно было назвать примечательной во многих отношениях. Прежде всего, в глаза бросалось такое огромное количество книг и пустых бутылок, которого в одном помещении Анне до сих пор видеть не доводилось. Комбинация далеко не редкая, но количество тех и других действительно поражало. Книги были расставлены у стен, для большей их части полок не хватило. Повсюду громоздились (казалось, абсолютно беспорядочно) стопки книг высотой примерно по колено. Между ними – бутылки. Угловатые бутылки из-под красного вина. Единственную свободную стену мрачной рабочей комнаты занимала поблекшая фотография Риты Хейворт,[9] сделанная в сороковые годы.

Казалось, что в те годы для Раушенбаха время остановилось. В этой комнатке он создал собственный мирок из спиртного и науки, за который ему неизменно приходилось извиняться перед посетителями. Анне тоже пришлось выслушать всю биографию доктора, которая, надо заметить, вызвала у нее искреннее сочувствие, поскольку в очередной раз доказала: если судьба однажды выбила человека из колеи, то вряд ли у него будет шанс вновь вернуться к привычной жизни. Чаще всего началом конца становится неудавшийся брак, и Раушенбах не оказался исключением. Из его рассказа нельзя было сделать однозначный вывод, стал ли алкоголь причиной разрыва или разрыв с любимым человеком был поводом начать пить.

Анне пришлось выслушать, что отец доктора, торговавший сукном, целенаправленно проигрывал все заработанные деньги. Детство и юность Раушенбаха прошли в церковном приюте с довольно строгими правилами, что до сих пор заставляло его десятой дорогой обходить каждую церковь и всех священников. Рано – и он тут же исправился, добавив, что это произошло слишком рано, – доктор женился на женщине, которая была старше его. Единственное хорошее воспоминание, оставшееся о браке, – белое платье и зеленые мирты. Женщина тратила больше, чем зарабатывал Раушенбах, – услуги специалистов и области истории искусств редко оплачиваются хорошо, – и все сложилось одно к одному: долги, потеря работы, развод; слава Богу, детей нет.

Во время этой исповеди патефон проигрывал пластинку хора пленных. Они пели «Милая родина», что еще кое-как можно было вынести, если бы не звучала постоянно одна и та же песня. Раушенбах, от природы тощий и высокий, с выпученными глазами, сидел на древнем, поскрипывающем деревянном стуле. Закончив повествование о своей судьбе, он внезапно спросил:

– Что представляет для вас такой большой интерес, что вы решили узнать мнение эксперта, фрау Зайлер?

– Зейдлиц, – вежливо поправила его Анна и добавила: – Но все обстоит не совсем так…

Она достала из конверта большую фотографию.

– На самом деле я вовсе не хочу, чтобы вы проводили экспертизу. Взгляните, я принесла копию пергамента. Мне нужно лишь одно: чтобы вы объяснили, о чем идет речь в тексте и что это за рукопись, а также в какую сумму вы оценили бы оригинал.

Раушенбах взял в руки копию и начал внимательно ее рассматривать. При этом лицо у него было такое, словно он только что выпил приличное количество уксуса.

– Тысяча, – сказал он, не отрывая взгляд от фотографии. – Пятьсот немедленно, остальное при передаче вам желаемого. Квитанцию я не выпишу.

– Согласна, – тут же ответила Анна, понимая, что Раушенбах, доходы которого были, мягко говоря, ничтожными, работал не из любви к искусству, а чтобы хоть как-то выжить. Она достала пять купюр из сумочки и положила их на выкрашенный в черный цвет кухонный стол, служивший доктору письменным. – Сколько времени вам понадобится?

– Пока что не могу сказать наверняка, – ответил ученый, подойдя к единственному окну, через которое солнце скудно освещало комнату. – Все зависит исключительно от того, с чем нам приходится иметь дело в данном случае. Оригинал, надо понимать, не у вас, фрау Зайлер?

– Зейдлиц. – Анна изо всех сил пыталась выдать как можно меньше информации о загадочном пергаменте, поэтому тут же добавила: – Нет.

– Понимаю, – проворчал Раушенбах раздраженно. – Пергамент украли и отдали вам на хранение?

– Я прошу вас следить за выражениями, господин доктор Раушенбах! – не сдержалась Анна. – Мне предложили приобрести этот пергамент. Именно поэтому я обратилась к вам, чтобы узнать его возможную цену. Но, прежде всего меня интересует, что это за рукопись. Если у вас возникают сомнения…

Анна выбрала единственно верный в данной ситуации выход: она сделала вид, что собирается забрать деньги, чем в одно мгновение развеяла все подозрения собеседника.

– Нет, нет, что вы! – торопливо запротестовал тот. – Не поймите меня превратно, но мне часто приходится действовать очень осторожно. В ситуации, подобной данной, я не могу позволить себе даже малейшую ошибку. Будьте уверены, я-то знаю, что у всех обращающихся ко мне есть на то свои причины. В конце концов, профессор Гутманн считается хорошим специалистом. Я уверен, что у вас тоже была веская причина обратиться именно ко мне, но, будьте уверены, она меня нисколько не интересует. До тех пор, конечно, пока все остается между нами. Надеюсь, фрау Зейдлиц, вы понимаете, что я имею в виду.

«По крайней мере, он наконец-то запомнил, как меня зовут», – подумала Анна и одновременно поняла, что этот тип, к которому люди предпочитают обращаться, чтобы избежать огласки, в любой момент может начать их шантажировать. От этой мысли ей стало не по себе. Анна еще не успела развить ее дальше, а Раушенбах уже внимательно изучал фотографию и говорил медленно, словно криминалист, дающий включение:

– Насколько я могу судить, это коптская рукопись, но литеры греческие, с присутствием демотических знаков, что типично для коптских рукописей первых столетий после возникновения христианства. Из сказанного – при условии, конечно, что пергамент подлинный, а это можно установить лишь после подробного осмотра оригинала, – можно сделать следующий вывод: объекту как минимум полторы тысячи лет.

Раушенбах заметил, с каким волнением Анна смотрит на пего, и решил сразу дать понять, что не было оснований ожидать чего-то невероятного.

– Надеюсь, что я вас не разочарую, если скажу, что рукописи подобного рода далеко не редкость, а поэтому не представляют особой ценности. Их в огромном количестве находили в монастырях и пещерах. Чаще всего это грамоты, не имеющие никакого значения, хотя среди них попадались и библейские тексты, а также тексты гностического характера. Если пергамент такого рода находится в хорошем состоянии, то за него дают обычно тысячу марок, но в данном случае речь идет, насколько я могу судить, об объекте, состояние которого оставляет желать лучшего. Знаете ли, фрау…

– Зейдлиц! – чуть ли не выкрикнула Анна.

– Знаете ли, фрау Зейдлиц, количество коллекционеров коптских манускриптов довольно невелико, а музеи и библиотеки чаще заинтересованы в приобретении целых свитков. Особенно если речь идет о связных текстах, которые могут послужить основой для научных исследований.

– Да, я понимаю, – кивнула Анна. – Значит, вы полагаете, что данный пергамент – опять же при условии, что он подлинный, – не может представлять интереса для кого-либо?

Раушенбах посмотрел Анне прямо в глаза. Его, казалось, поразил такой вывод. Он сделал попытку улыбнуться.

– Кто знает, что для кого может представлять интерес. Тысяча марок, – сказал он, наконец, – больше я бы за него не дал.

Анна задумалась, как лучше объяснить все, что связано с этим пергаментом, и в то же время не выдать себя. Конечно, она могла бы описать Раушенбаху все странные события, которые произошли с ней, но у Анны были веские причины сомневаться, что ей поверят. Кроме того, она не доверяла этому человеку, а потому решила попросить, как можно точнее перевести для нее текст рукописи или хотя бы передать его содержание.

Раушенбах извлек из-под стола бутылку и наполнил пузатый стакан, стоявший на столе.

– Не выпьете со мной глоток вина? – спросил он без энтузиазма, явно ожидая, что Анна откажется, и начал пространно объяснять, какие трудности связаны с расшифровкой подобных древних текстов, а поскольку в его распоряжении находится лишь копия, к тому же не очень хорошего качества, задача становится еще сложнее. При этом он явно нервничал и поглаживал правой рукой фотографию. Анна не могла решить, как относиться к происходящему. Какие выводы можно сделать из речи Раушенбаха? Что он слишком ленив и хочет получить за поверхностное заключение приличную сумму денег? Или же у спившегося ученого были другие причины не браться за подробное изучение текста?

Раушенбах, словно красное вино обострило все его чувства, похоже, отгадал мысли Анны. Вновь погрузившись в изучение фотографии, он сказал:

– Конечно, вы думаете, что я хочу облегчить себе работу. На этот счет можете быть спокойны. Я предоставлю вам перевод настолько хороший, насколько позволит качество имеющегося у меня материала. Однако, – при этом он повел указательным пальцем из стороны в сторону, – не надейтесь, что это будет нечто из ряда вон выходящее!

Анна взглянула на Раушенбаха.

– Уж поверьте, – продолжал тот, – мне известны случаи, когда огромные коптские тексты были никому не нужны. Я хочу сказать, что находки подобного рода должны быть не просто обнаружены. Должна быть определена их научная ценность. А это уже зависит от нашедшего их человека, который должен подробно запротоколировать все обстоятельства и связать документ с определенными историческими событиями. Вы должны понимать, что пергамент или папирус нельзя сравнить с мумией, скульптурой или золотой маской, которые представляют ценность в глазах многих людей. Одна из наиболее значительных находок подобного рода, так называемый Кодекс Юнга, годами переходила из рук в руки, прежде чем ученые заинтересовались ею. Это невероятная история… Но я не хочу вам надоедать.

– О нет, – попыталась возразить Анна. – Мне очень интересно!

Ее не покидало чувство, что Раушенбах пытается скрыть от нее истинную ценность пергамента. Пока ее собеседник в очередной раз наполнял свой стакан, Анна пыталась понять, какой у спившегося ученого мог быть мотив.

– Кодекс Юнга был найден в 1945 году, – начал Раушенбах. – Тогда египетские феллахи обнаружили в древнем захоронении пятнадцать коптских рукописей, запечатанных в глиняные сосуды. Это были книги в полусгнившем кожаном переплете, которыми тогда не заинтересовался ни один человек. За несколько пиастров их продали в Каире, где одна из книг попала в музей, а еще одна оказалась у торговца антиквариатом. Одиннадцать оставшихся книг навсегда исчезли.

В дальнейшем о них доходили только смутные слухи. Отсутствие интереса к этим объемным письменным источникам объяснялось, очевидно, многими причинами, но одной из них было их гностическое содержание.

– Не могли бы вы объяснить подробнее?

– В слово «гносис» каждый вкладывает свое значение, и для этого, в свою очередь, есть причины. В первые столетия нашей эры многие философы и теологи причисляли себя к гностикам. Все они искали объяснение происхождению и существованию человека. Верующие гностики, являвшиеся сторонниками церкви, такие как Ориген или Клеменс Александрийский,[10] пытались при этом укрепить позиции христианской веры. Гностики, не принадлежавшие к сторонникам церкви, такие как Базилид или Валентинус,[11] стали основателями древневосточного мистического учения. Конечно же, первые и вторые были врагами, поскольку последние доказывали, что мир – странное творение несовершенного и злого духа. То есть они полностью отрицали существование доброго Бога, который умиротворенно парил над водой.

Раушенбах неприятно рассмеялся.

– Но вернемся к нашим памятникам письменности. Торговец антиквариатом из Каира решил отвезти свою книгу в Америку, надеясь найти там покупателя и получить за нее приличную сумму. Но, как выяснилось впоследствии, его надежды оказались напрасными. Ни один коллекционер, ни один музей не проявил к ней интереса. Несколько лет спустя та же книга появилась в Брюсселе. За это время она успела перейти к другому владельцу, который, собственно, и выставил рукопись на продажу. Меценат из Швейцарии купил книгу и подарил ее Институту Юнга в Цюрихе. С тех пор эта древняя рукопись хранится там и называется Кодекс Юнга.

– Какова же судьба остальных одиннадцати книг, найденных в захоронении?

– Необычайная история! После того как они были обнаружены, их след пропал, что дало основание для худших предположений. Но некий французский специалист по коптской истории, увидевший хранившуюся в музее древнюю рукопись, сообщил о ней в своем докладе в Парижской академии наук, а также выдвинул теорию о ее возможном значении. Его доклад был опубликован в каирской газете, а вскоре после этого объявилась старушка, которая унаследовала от отца, торговавшего в Каире древними монетами, одиннадцать фолиантов. Она объявила, что готова продать их Музею коптской истории. Цена на тот момент составляла пятьдесят тысяч фунтов. Это была большая сумма, но она вполне соответствовала ценности реликвий, ведь они содержит около тысячи страниц, исписанных текстом на коптском языке, а также – это успел установить французский профессор – не менее восьмидесяти четырех гностических текстов. К сожалению, у соответствующих организаций не хватило денег, а поскольку книги стали довольно известными, в разных странах появилось много желающих приобрести ценные рукописи. Однако египетское правительство попыталось воспрепятствовать вывозу книг. Согласно предписанию все одиннадцать фолиантов сложили в ящик, опечатали и отправили ни хранение в один из музеев, хотя ни одна из финансируемых правительством организаций не могла выложить требуемую сумму. Так они пролежали семь лет, в течение которых заинтересованные стороны постоянно вели переговоры. Отразилась революция, у египтян появились другие, более насущные проблемы. В конце концов, законная владелица подала иск и выдвинула свои требования. Сейчас известно, где находятся рукописи, но об их содержании ученые осведомлены лишь частично.

– Неужели это возможно?

– Тому есть множество причин. Безобидных и далеко не безобидных. Ученые – тщеславный народ, должен заметить. Если кто-то из них продвинулся в исследовании чего-то дальше других, то вряд ли согласится раскрыть карты. Зачастую они посвящают изучению подобных объектов большую часть своей жизни. Копты являются в Египте религиозным меньшинством, государственная религия – ислам. Поэтому можно себе представить, насколько незначителен интерес правительства к изысканиям в области истории коптской религии. Но есть и другая веская причина, чтобы хранить в тайне содержание этих текстов. Именно она является, на мой взгляд, самой интересной.

– Должна признать, вам удалось разбудить мое любопытство.

– Так вот, эти древние документы были составлены чрезвычайно умными людьми, которые хотели сообщить что-то потомкам. Можете мне поверить: они знали нечто, о чем остальные даже не догадывались. Так сказать, тайны человечества.

– И вы хотите сказать, что эти тайны существуют до сих пор?

– Более того, я в этом твердо убежден! – кивнул Раушенбах, взял стакан с вином, одним движением опрокинул в себя его содержимое, издавая при этом приглушенные клокочущие звуки, и вытер рот тыльной стороной ладони.

Анна взглянула на собеседника. Ей так и хотелось сказать ему: «Продолжайте же!» Она была абсолютно уверена, что позже будет горько сожалеть об упущенной возможности, но сейчас что-то необъяснимое мешало ей проявить настойчивость и начать задавать вопросы. Она чувствовала, что Раушенбах свой рассказ продолжать не собирался, а в ответ на просьбы Анны наверняка нашел бы какие-то отговорки. Вот почему она решила вернуться непосредственно к причине своего визита и спросила:

– Как вы думаете, может ли данный пергамент быть частью той находки, о которой мы только что говорили?

– Это абсолютно невозможно! – поспешно ответил ученый и, словно желая лишний раз в этом убедиться, поднес фотографию к глазам. – Это исключено!

– Как вы можете быть настолько уверены?

– Все очень просто. В вашем случае речь идет о пергаменте.

– И что же?

– В случае же с упомянутыми мной рукописями речь шла о папирусах. Но это не должно ни в коей мере вас разочаровать. Существует достаточно много пергаментов, цена которых благодаря их содержанию гораздо выше стоимости любых рукописей на папирусе.

Так закончился их разговор. Раушенбах предложил Анне зайти через три дня – к тому времени он надеялся разобраться с содержанием текста.

Возвращаясь домой пешком, Анна размышляла о странном поведении Раушенбаха. Нет, нельзя было сказать, что она иначе представляла себе встречу с ним, но была одна деталь, которая не давала ей покоя. Доктор Раушенбах довольно много говорил о коптских текстах, но ни словом не обмолвился о тексте на пергаменте. Более того, даже не высказал каких-либо предположений. А для такого любителя выпить и поговорить, как он, это было более чем странно.

Анна не представляла себе, какие выводы можно сделать из такого поведения. Она также не была уверена, что можно доверять полученному от Раушенбаха заключению. С другой стороны, у него не было абсолютно никаких оснований пытаться обмануть Анну. То обстоятельство, что из-за образа жизни, в котором доктор винил исключительно свою тяжелую судьбу, он был несимпатичен Анне, вовсе не означало, что он был плохим ученым. Всем известно: многие гении отличаются странными пристрастиями.

9

В течение следующих трех дней Анна пыталась кое-как упорядочить все имевшиеся факты и тут же ловила себя на мысли, что каждый раз, когда не могла найти логики в своих рассуждениях, начинала сама придумывать невероятные истории. Истории, которые нагоняли на нее страх, необъяснимый, парализующий страх. Анна представляла себе то Раушенбаха, который преследовал ее, чтобы заполучить таинственный пергамент, то Доната, мужа парализованной женщины, который неизвестно зачем инсценировал смертельный несчастный случай, словно действие происходило в криминальном романе.

В эти дни Анна начала пить, чего раньше за ней никогда не замечали. В основном коньяк, который поначалу пришелся ей по вкусу. Но после большого количества выпитого желудок буквально начинало выворачивать наизнанку, и Анну сильно рвало. Она ненавидела себя за слабость и в то же время не могла объяснить, что же на самом деле происходит в ее душе. Она чувствовала себя мотыльком, попавшим в сильный поток воздуха, которому непреодолимая сила не позволяла лететь в желаемом направлении. Анна понимала: она оказалась в безвыходном положении и потеряла контроль над происходящим, а от этого ситуация с каждым днем казалась все более запутанной. У Анны не хватало сил, чтобы решить навалившиеся на нее проблемы и справиться с несчастьем. Она не раз хотела собрать в небольшой чемоданчик только самое необходимое и первым же рейсом улететь на Карибы, никому не сообщив, куда отправилась. Но уже в следующее мгновение она представляла себе встречу с незнакомцем из театра, который встречал ее у трапа самолета. Анна страдала от мании преследования, того болезненного состояния рассудка, когда любая, даже самая банальная фраза или случайная встреча казалась направленной против тебя.

Был ли выход из этого замкнутого круга? Вряд ли кто-то, посвященный в истинное положение дел, стал отрицать, что за последние дни и недели в жизни Анны произошли события, которые вполне могли послужить поводом для сомнений в здоровье ее рассудка. Гвидо погиб, загадочная женщина, находившаяся вместе с ним в автомобиле во время аварии, бесследно исчезла, неизвестные преследовали Анну и предлагали целое состояние за объект, который предположительно стоил лишь несколько сотен марок. Это были факты, а уж никак не порождения воспаленного воображения.

В любом случае Анна была не в лучшем расположении духа, когда в пятницу около пяти часов вечера отправилась к Раушенбаху. Думая о спившемся ученом, она решила, что тот прекрасно вписывается в атмосферу полуразвалившегося дома. Анна с трудом могла представить его в другом жилище. Еще, прежде чем нажала стертую кнопку звонка, Анна услышала музыку. Поэтому она давила на кнопку у двери дольше, чем того требовали приличия, чтобы Раушенбах, убаюканный винными парами и музыкой, услышал звонок.

Никто не открыл. Анна снова нажала кнопку звонка, но за дверью по-прежнему не было слышно никакого движения. Тогда она начала стучать и кричать:

– Господин Раушенбах! Доктор Раушенбах, откройте же, наконец!

Очевидно, шум услышал кастелян, хитрого вида югослав с искалеченной ступней, которая нисколько ему не мешала, используя вторую, абсолютно здоровую, перешагивать сразу через две ступеньки. Он буквально взлетел на верхний этаж.

– Что, доктора нет дома? – спросил он с ухмылкой.

– Но он должен быть здесь! Неужели вы не слышите музыку – возразила Анна.

Югослав приложил ухо к двери, прислушался и сделал вполне логичный вывод:

– Музыка играла бы только в том случае, если доктор дома. Может быть… – продолжил кастелян, немного понизив голос, затем сделал движение рукой, показывая, как нужно пить до дна, и хитро подмигнул.

Не успел еще югослав показать до конца свою пантомиму, означавшую, что, по его мнению, Раушенбах в очередной раз выпил лишнего, как Анне пришла в голову страшная догадка, поразившая ее, словно удар молнии… Из-за двери доносилось: «О, я ее потерял!» Ария из «Орфея и Эвридики»! Анна последовала примеру югослава и приложила ухо к двери. Она чувствовала, как пульсирует кровь в висках. Не оставалось ни малейшего сомнения – это была ария Орфея!

– У вас есть запасной ключ? – набросилась Анна на кастеляна.

Он, не понимая, что заставило эту женщину повысить голос, спокойно запустил руку в глубокий карман, извлек оттуда старый огромный ключ и поднес его к самому лицу Анны.

– Это ключ кастеляна! – сказал он, усмехаясь. – Подходит ко всем дверям в доме.

– Так открывайте же, наконец! – взмолилась Анна.

Пожав плечами, что, скорее всего, должно было означать: «Я не знаю, правильно ли мы поступаем, но раз уж вы так хотите…», югослав вставил ключ в замок, и как только дверь приоткрылась, Анна бросилась в квартиру.

Раушенбах сидел у письменного стола. Тело его наклонилось вперед и не падало на пол лишь потому, что голова, неестественно вывернутая в сторону, опиралась на крышку стола. На лице застыла жуткая гримаса, а изо рта свисал багрового цвета язык, который казался неестественно длинным. Глаза были открыты, но виднелись только белки. Подойдя ближе, Анна заметила на шее Раушенбаха темное пятно. Доктора задушили.

Из патефона все еще доносились звуки арии. Как только пластинка закончилась, звукосниматель поднялся сам собой, словно им руководила призрачная рука, вернулся в самое начало и опустился на пластинку, после чего вновь послышалась бесконечно печальная мелодия.

– Нет! Нет! Нет! – закричала Анна, закрыв руками уши, и бросилась к патефону. Послышался отвратительный скрежет, и затем наступила полная тишина.

10

В течение следующих нескольких ночей Анна спала очень плохо.

Каждый раз, когда она проваливалась в беспокойное забытье, ей казалось, что оно длилось лишь секунды, за которыми следовали бесконечные часы ночи. Она изо всех сил пыталась не закрывать глаза, чтобы видеть потолок, на котором время от времени мелькали блики от фар проезжавших по улице автомобилей. Одна мысль об ужасных видениях, преследовавших ее, бросала Анну в холодный пот. Жуткие картины терзали ее сознание. Словно пиявки, присосавшиеся к ее воображению, эти образы мучили Анну и порой казались ей настолько реальными, что невозможно было отличить, где действительность, а где болезненные фантазии. Не раз Анна»«давала себе вопрос, не сошла ли она с ума. Может быть, с ее рассудком что-то не в порядке? Может быть, невероятные сны и видения, постоянно преследовавшие ее, разрушили ту часть мозга, которая отвечает за здравый смысл?

Анна всерьез размышляла о том, могла ли она быть той женщиной, которая находилась в автомобиле во время аварии. Может быть, она получила травму, которая повредила мозг и разорвала в клочья воспоминания, и сейчас оказалась и плену своих жутких фантазий, не имевших ничего общего с реальной жизнью? А если состояние, в котором она находилась, было смертью?

Иногда в такие моменты Анна пыталась подняться с кровати, чтобы доказать себе, что она держит себя в руках, но все чаще и чаще эти попытки завершались неудачей. У нее не хватало сил на то, чтобы подчинить свое тело сознанию, словно кто-то невидимый постепенно отнимал у Анны контроль над ее действиями и мыслями. Чтобы хоть как-то противостоять этому, она начинала разговаривать сама с собой, и звук собственного голоса, отражаясь от стен, действовал успокаивающе, возвращал в реальность и заставлял трезво взглянуть на все происходящее.

– Я должна, – сказала Анна себе, – узнать всю правду.

Из-за смерти Раушенбаха она в очередной раз оказалась в малоприятной ситуации. Ее вызывали на допросы, во время которых было довольно трудно убедить полицию в том, что она не знала Раушенбаха и видела лишь раз незадолго до его загадочной смерти, а значит, не могла сообщить ничего о привычках и образе жизни доктора. Она не видела повода скрывать истинную причину, которая привела ее к Раушенбаху. Анна объяснила в полиции, что оставила доктору копию древнего пергамента и попросила его как эксперта составить заключение.

Как оказалось впоследствии, это призвание было серьезной ошибкой. Во-первых, в квартире доктора Раушенбаха не обнаружили упомянутую Анной копию пергамента. Во-вторых, заявление о том, что оригинал пергамента, скорее всего, исчез в результате автокатастрофы, в которую попал муж Анны, казалось как минимум странным и маловероятным. Таким образом, хотя Анну фон Зейдлиц и не подозревали в совершении преступления, полиция была почти уверена, что она играла во всей этой истории одну из главных ролей.

Хоть она и не видела связи между загадочной смертью Раушенбаха и пергаментом, полностью исключать такую возможность было бы глупо. Ведь в связи с исчезновением копии напрашивался именно такой вывод. Чем дольше Анна размышляла над всеми этими странными событиями, тем крепче становилась ее уверенность, что смерть Гвидо была далеко не случайной. Чтобы продвинуться дальше в расследовании тайны, нужно было понять, какое значение имел пергамент, узнать, его историческую ценность и ценность как предмета искусства, а также получить представление о содержании рукописи.

Эти мысли заставили Анну вспомнить человека, о котором упоминал Раушенбах. Она и раньше слышала это имя, хоть лично они знакомы не были.

– Что же сказал Раушенбах? «В конце концов, профессор Гутманн считается хорошим специалистом!»

Прихватив с собой еще одну копию, Анна направилась в институт, расположенный на Майстерштрассе. Это было помпезное здание, построенное во времена правления нацистов, с лестничными клетками из настоящего камня и мраморными перилами. На третьем этаже она нашла белую двустворчатую дверь. Табличка с фамилией Гутманн говорила о том, что Анна не ошиблась, однако, в соответствии с надписью на той же табличке, записаться и попасть на прием можно было только через комнату 233. Именно так Анна и решила поступить.

11

Обычно мы представляем себе профессора университета или института как внушающего почтение пожилого человека, полноватого и обязательно в темном костюме-тройке. Гутманн совершенно не соответствовал этому образу. Он был одет в джинсы и простую рубашку, что в сочетании с вьющимися волосами средней длины наводило на мысль, что это простой ассистент, который едва сводит концы с концами, а отнюдь не руководитель целого института. В центре комнаты, потолок которой был как минимум в два раза выше, чем в стандартных современных зданиях, стоял старый письменный стол, заваленный раскрытыми книгами, исписанными листами бумаги и целыми пачками рукописей, перевязанных ленточками, словно коробки с подарками.

Гутманн вытащил из-под стола деревянный табурет с потертой обивкой, предложил Анне присесть и спросил, что привело ее в его кабинет. Анна решила воспользоваться той же историей, которую рассказала Раушенбаху: ей предложили купить пергамент, поэтому она хотела бы узнать его приблизительную стоимость и содержание.

Профессор взял в руки копию и, прищурившись, начал пристально ее рассматривать. Буквально через секунду его лицо исказила гримаса, будто профессор почувствовал сильную боль. Он молчал.

Внезапно Гутманн вскочил со стула, словно только что сделал жуткое, испугавшее его самого открытие, вытащил из-под горы книг и манускриптов огромную лупу, рухнул на стул и начал стремительно водить лупой над текстом копии. Какое-то время он лишь недоуменно качал головой, как вдруг на его лице появилось довольное выражение и улыбка. Затем профессор удовлетворенно кивнул головой.

– Как этот пергамент попал к вам? – спросил Гутманн.

– Оригинал я никогда не видела, – ответила Анна и тут же добавила неуверенно: – Его мне только предложили купить.

– Я вас прекрасно понимаю, – сказал Гутманн, не отрывая взгляда от копии рукописи. – Я могу поинтересоваться, сколько запросили за этот манускрипт?

– Это я должна сделать предложение, – пожала плечами Анна.

– Должен сказать, – начал профессор размеренно, – что коптские пергаменты не могут стоить очень дорого, поскольку их существует слишком много. Цена подобной рукописи зависит не столько от ее возраста или состояния, в котором она дошла до нас, сколько от содержания самого текста. А данный текст кажется мне отнюдь не безынтересным. Взгляните сюда. – Гутманн взял лупу и показал Анне какое-то слово – Здесь я прочитал имя «Бараббас».

– Бараббас?

– Я бы назвал его историческим фантомом. Он упоминается во многих коптских текстах, а также в иудейских. В библейских текстах о нем пишут как о бунтовщике. Это имя упоминается даже в свитках Мертвого моря,[12] хотя более подробные данные, например об историческом значении данной личности, в них отсутствуют. Один из моих коллег, Марк Фоссиус, преподает в Калифорнийском университете города Сан-Диего. Большую часть своей жизни он посвятил разгадке тайны Бараббаса, за что многие считают его сумасшедшим.

Анна в одно мгновение осознала значение сказанного.

– Профессор, я вас правильно понимаю? Существует некая историческая личность по имени Бараббас, которая имеет огромное значение. Имя это упоминается во многих рукописях, Но до сих пор не удалось установить, кто это был и какой след в истории оставил этот фантом. Все верно?

– Да, все верно.

– И этот самый Бараббас упоминается в тексте пергамента, копию которого я вам только что показала?

Гутманн снова взял в руки лупу и, еще раз взглянув на текст, заметил:

– По крайней мере, мне так кажется.

– И много существует подобных исторических фантомов? – продолжала расспрашивать Анна.

– О да, – ответил профессор. – Не все из них были такими словоохотливыми, как Юлий Цезарь, о жизни которого мы осведомлены с его собственных слов. С другой стороны, многие рукописи были утеряны. Например, об Аристоксене, ученике Аристотеля, мы почти ничего не знаем, хотя это был один из умнейших людей, когда-либо живших на земле. Он написал четыреста пятьдесят три книги, ни одна из которых не сохранилась. О Бараббасе мы располагаем ничтожно малым количеством информации: его именем и обрывочными сведениями о его личности.

Во время беседы профессор Гутманн признался, что очень заинтересовался пергаментом, и, по мнению Анны, это обстоятельство послужило причиной, по которой ее собеседник не решался сделать предположение относительно цены объекта. Наконец Гутманн сообщил, что ему потребуется не меньше недели, чтобы дать более или менее точное заключение. Именно столько времени должно было уйти на ознакомление с содержанием рукописи. О гонораре за свои услуги он не обмолвился ни словом.

После визита к профессору Гутманну Анна почувствовала некоторое облегчение, хотя и не могла понять почему. Но она, по крайней мере, удостоверилась, что во всех странных событиях последних дней пергамент играл важную роль.

Когда Анна выходила через центральный вход института, мимо поспешно прошел человек, который показался ей знакомым. Но она тут же отбросила эту мысль. Каждую ночь в ее сознании всплывало слишком много людей и образов, так что подозревать что-либо было просто бессмысленно.

По пути домой Анна решила зайти в небольшое кафе с маленькими мраморными столиками на Терезиненштрассе, где всегда можно было заказать удивительно вкусные блюда итальянской кухни. Она погрузилась в размышления, имя Бараббас не шло у нее из головы.

Ночью, беспокойно ворочаясь на кровати, Анна видела на потолке спальни странные образы, которые появлялись и исчезали, как и в предыдущие ночи. Сама того не осознавая, она шептала: «Бараббас, кто ты? Бараббас, что тебе нужно от меня?» Она со страхом прислушивалась к шуму ночного города, пытаясь уловить в нем ответ таинственной силы, которая уже успела причинить столько несчастий. Но в пустом доме было по-прежнему тихо, И лишь старые английские часы на первом этаже напоминали и себе приглушенным боем через равные промежутки времени.

– Ты не в себе… Да что там, будем говорить начистоту – ты сходишь с ума! – бормотала Анна сонно, чтобы немного подбодрить себя, и тут же погружалась в тревожный полусон, который, словно наркотик, подпитывал ее воображение и подавлял сознание. Телефонный звонок, который напугал ее и заставил резко сесть в кровати, она сочла плодом воображения, поэтому накрыла голову подушкой и зажала уши, чтобы ничего не слышать.

Немного успокоившись, Анна подумала, что, возможно, ей стоит посетить психиатра, вместо того чтобы носиться с загадочным пергаментом от одного эксперта в области коптской истории к другому. Но в этом случае она, скорее всего, никогда не узнает правды, не поймет, что стало причиной смерти Гвидо и почему, где бы она ни искала ответы на свои вопросы, везде наталкивается на стену молчания.

Телефон зазвонил с той беспощадностью, на которую способно это изобретение в ночное время суток. Анна собралась было опять спрятать голову под подушку, когда поняла, что этот звук не был плодом ее воображения. Нет! Телефон на самом деле звонил.

В полумраке она ощупью добралась до столика с телефоном и сиплым после тревожного сна голосом сказала:

– Алло?

– Фрау фон Зейдлиц? – спросили на другом конце провода.

– Да.

– Вы должны, – послышался мужской голос, – прекратить любые попытки узнать что-либо о пергаменте. Это в ваших же интересах.

– Алло! – закричала Анна взволнованно. – Алло, с кем я говорю?

Но услышала лишь короткие гудки – таинственный собеседник положил трубку.

Анне показалось, что голос ей знаком, но она не могла с уверенностью сказать, что он принадлежал Гутманну. Если допустить, Что это так, то какие причины могли побудить профессора звонить ей домой в такое время? О чем он хотел предупредить?

Анна больше не могла лежать в постели. Она встала, пошла в ванную и умылась холодной водой. Наспех одевшись, она включила кофеварку, из которой через некоторое время с громким шипением сбежал кофе. Ароматный напиток отрезвлял и делал мысли более ясными. Держа чашку обеими руками, Анна села в кресло.

– Бараббас, – сказала она негромко. – Бараббас, – повторила она и покачала головой.

Анна замерзла, но продолжала неподвижно сидеть, глядя прямо перед собой, пока не настало утро, принесшее с собой хоть какое-то облегчение.

12

Оказавшись в безвыходной ситуации, люди часто переживают мгновения, когда напряжение отступает под действием неожиданного воображаемого проблеска надежды, который кажется способным решить сразу все проблемы, словно по мановению волшебной палочки. Именно в таком состоянии находилась Анна. Гутманн знал о пергаменте больше, чем рассказал во время их первой встречи. Сейчас, прокручивая в голове беседу с профессором, Анна была почти уверена в этом. Как настоящий эксперт в области коптологии, он наверняка знал не только содержание, но и должен был иметь представление обо всех.

Анна решила, что неразумно разыскивать профессора в его и институте и пытаться узнать правду. Если Гутманн знал больше, чем рассказал при их первой встрече, то во время второго посещения Анны он вряд ли добавил бы что-то еще. Чтобы иметь хоть какие-то шансы на успех, нужно было застать профессора врасплох. Анна решила предложить ему за достоверную и полную информацию приличное вознаграждение, потому что Гутманн не был похож на человека, не нуждавшегося в деньгах.

Около пяти часов вечера Анна припарковала свой автомобиль на стоянке рядом с институтом, откуда был хорошо виден вход в здание. Она собиралась встретить Гутманна на улице, попросить уделить ей немного времени и подробно все обсудить, а во время ужина сделать щедрое предложение. Достаточно щедрое, чтобы профессор раскрыл тайну, связанную с пергаментом.

Прождав более трех часов, примерно в половине девятого Дина увидела сторожа, который подошел к главному входу в здание и собирался его запереть. Она вышла из машины, перебегала улицу и спросила, ушел ли домой профессор Гутманн. Сторож ответил, что в здании уже никого нет, но решил уточнить и сделал телефонный звонок, оставшийся без ответа.

На следующее утро, после очередной бессонной ночи, Анна и половине восьмого припарковала свой автомобиль возле института. Но и в этот раз ее старания не увенчались успехом. Гутманн не появлялся. Анна решила, что не случится ничего плохого, если она навестит профессора у него дома. В телефонном справочнике был адрес: проф. Гутманн, Вернер.

Вернер Гутманн жил в западной части города, в одном из тех отдаленных районов, где все дома построены по одному проекту, а цены на недвижимость доступны каждому. Дверь открыла женщина средних лет. Она была настроена не очень дружелюбно, поэтому Анна решила подробно объяснить причину, которая привела ее сюда, и сказать, что профессор – единственный человек, который может ей помочь. Анна еще не успела закончить свой рассказ, как женщина, наблюдавшая за ней из-за приоткрытой двери, прервала ее и сообщила, что очень жаль, но помочь она ничем не может, поскольку ее муж, профессор Гутманн, бесследно исчез два дня тому назад. Полиция уже начала поиски.

Анна испугалась. Казалось, над таинственным пергаментом тяготело проклятие, которое преследовало Анну, словно тень. Она поспешно распрощалась и, направляясь к машине, подумала в очередной раз, что окончательно сошла с ума. Но уже в следующее мгновение Анна поняла: она была в здравом уме, поскольку могла трезво и логически оценивать события, в результате которых оказалась впутанной в эту жуткую историю. Тем не менее ей казалось, что некая таинственная сила преследовала ее, словно спрут, щупальца которого могли настичь добычу где угодно.

Глава вторая

Данте и Леонардо

Тайны под семью замками

1

Когда говорят, что человек, покончивший жизнь самоубийством, был не в своем уме, можно с полной уверенностью утверждать, что это глупости. Рассудок Фоссиуса был настолько ясен, что он постоянно вспоминал какие-то числа, – а это, надо заметить, было на него отнюдь не похоже. Числа, не имевшие для ситуации, в которой он сейчас оказался, и для него ни малейшего значения. Он вполне серьезно размышлял о том, стоит ли отдавать двадцать франков за подъем на лифте, который доставит его сразу на третью платформу, или немного сэкономить и подняться пешком лишь до первой платформы. Внимательно рассмотрев схему возле кассы, он узнал, что первая платформа расположена на высоте пятидесяти семи метров, но этого вполне должно было хватить, чтобы свести счеты с жизнью. Немного поразмыслив, Фоссиус сказал себе: Ты умираешь лишь однажды!» К тому же он безумно хотел еще раз взглянуть на Париж сверху, с высоты трехсот метров. Итак, он покорно пристроился в хвосте очереди к одной из касс, будучи полон решимости покончить с собой, бросившись с самой верхней платформы, за подъем на которую нужно было заплатить двадцать франков. Именно такую сумму он решил истратить на собственную смерть.

Терпение желающих подняться на Эйфелеву башню подвергается серьезному испытанию, потому что даже в такие промозглые осенние дни внизу выстраиваются бесконечные очереди из людей, которые хотят взять приступом этот символ Парижа. Фоссиус начал считать людей, стоявших впереди него. Их оказалось больше девяноста, что позволило ему после определенных наблюдений – на покупку одного билета уходило около двадцати секунд – сделать вывод: ждать придется около получаса.

Конечно, такие рассуждения могут показаться глупыми для человека, который уже смотрит смерти в глаза, но они должны быть упомянуты, чтобы описать, насколько ясны были мысли Фоссиуса, ведь впоследствии многие захотят доказать противоположное. Он даже начал украдкой, делая вид, что это выходит чисто случайно (подобные вещи сразу бросаются в глаза внимательному наблюдателю), разглядывать людей впереди и позади себя, чтобы попытаться понять, не заметил ли кто-то из них в его поведении необычного спокойствия, которым отличаются люди, которые видят перед собой только одну цель. Фоссиус даже поймал себя на том, что почему-то начал громко покашливать, хотя у него вовсе не першило в горле.

В течение этих бесконечных минут ожидания он представил себе сообщения в газетах, в которых будут описаны все обстоятельства, при которых он свел счеты с жизнью, бросившись с Эйфелевой башни. Возможно, они окажутся в рубрике «Разное» или – что еще отвратительнее – в колонке «Происшествия в городе» между заметками о дорожно-транспортном происшествии на рю Риволи и о квартирной краже в Латинском квартале. При этом открытие, которое он собирался забрать с собой на тот свет, было настолько значительным, что на следующий же день о нем сообщили бы на первых полосах все известнейшие газеты мира.

У Фоссиуса не было страха перед тем, что он решил сделать. Хотя бы потому, что боязнь смерти не имеет смысла. Можно бояться кратких мгновений, непосредственно предшествующих ей, но в его случае все произойдет быстро и времени осознать происходящее не останется. Где-то Фоссиус читал, что при падении с высокой башни человек не чувствует боли, потому что теряет сознание еще перед ударом.

Конечно, на этот счет у него возникали определенные сомнения: наверняка никто не мог рассказать, потерял он сознание перед самой смертью или нет, а значит, все это была чистой воды теория – те, кто мог поведать о практической стороне дела, были мертвы. Тем не менее, Фоссиус не сомневался ни секунды, хотя ясно осознавал, что принять решение свести счеты с жизнью его вынудили обстоятельства и делал он это далеко не по собственной воле. Уверенность в правильности данного поступка была настолько твердой, что Фоссиус не представлял себе пути назад.

По какой-то необъяснимой причине эта уверенность вызвала душевный подъем. Он даже присвистнул вслед проплывавшей мимо элегантной блондинке – назвать иначе демонстрацию ее нового костюма было нельзя – и закатил глаза, словно святой эпохи барокко. При других обстоятельствах он бы никогда не позволил себе подобной вольности, поскольку возраст и общественное положение вынуждали его придерживаться определенных рамок.

Внезапно Фоссиус понял, что до сих пор был сознательным, уважаемым членом общества, образом жизни которого другие восхищались. Вполне естественно, что от него ожидали определенных действий, и он, Фоссиус, прикладывал все усилия, чтобы не обмануть эти ожидания. Сейчас он далеко не без гордости вспоминал свою жизнь – жизнь уважаемого ученого, профессора компаративистики. Он выбрал именно эту область знания, поскольку благодаря своей феноменальной памяти мог достичь здесь больших успехов и считал ее достаточно важной наукой, хотя в лучшем случае лишь один человек из тысячи мог пояснить, что на самом деле профессор был специалистом в области сравнительного языкознания.

Свой брак Фоссиус принес в жертву музам – если говорить более точно, заманчивому предложению Калифорнийского университета города Сан-Диего. Впрочем, что значит «принес в жертву»? Их среднестатистический брак распался бы, даже если бы Фоссиус не принял решение отправиться в Лейбетру. Он пришел к выводу, что будет лучше для всех, если он незаметно разрушит навязанный ему обществом стереотип совместной жизни и поменяет строгие правила кафедры американского университета на свободу международного исследовательского института.

Фоссиус сделал еще два шага, приближающих его к концу жизни. Ему стало неприятно, что стоявшие за ним люди немедленно передвинулись вперед и подошли к нему слишком близко. Постепенно ожидание начало казаться ему вечным, а очередь и окружающие люди – раздражать. Из глубины души поднималось то необъяснимое чувство, которое возникает у людей, попавших в безвыходную ситуацию.

Похожее чувство всю жизнь заставляло Фоссиуса избегать всяческих мероприятий, организованных по тому или иному поводу. По его мнению, таковым можно было считать даже обычный ужин, если за столом собирались больше шести человек. Фоссиус научился решать сложные задачи, связанные с его научной деятельностью, не сидя, а во время ходьбы, как это делали Аристотель и его ученики. Он считал, что ограниченное пространство ограничивает мысли, и доказывал эту теорию при помощи многочисленных примеров из истории.

У профессора было немало привычек, которые трудно было назвать обычными. Благодаря ним Фоссиус был известен как человек со странностями. В их число входили курсы лечения голоданием, которые он прописывал себе сам через определенные промежутки времени, составлявшие, как правило, от двух до четырех месяцев. Восемь дней профессор ничего не ел и пил только минеральную воду. Причина такого самоистязания крылась не в проблеме лишнего веса, как можно было бы предположить, а в твердой уверенности Фоссиуса, что таким образом он развивает в себе способность ясно мыслить и лучше концентрировать внимание. Как раз во время одного из таких курсов голодания он и узнал о тайне Барабаса.

Столь длительные посты были частью его философии и не имели ни малейшего отношения к заботе о собственном здоровье, к которому Фоссиус относился с пренебрежением. Он никогда не рассматривал свою научную деятельность как способ зарабатывания денег. Если бы это было так, то рабочая неделя профессора длилась бы стандартные сорок часов. Но работа была для него потребностью, чуть ли не манией, от которой не было спасения даже ночью, когда обычные люди спали. Ночные вылазки в мир компаративистики, во время которых Фоссиус до изнеможения занимался какой-нибудь проблемой (а кола и сигареты высасывали из него остатки сил), часто заканчивались плачевно, и профессор оказывался на грани истощения физических и моральных сил. Нет, Фоссиус никогда не вел здоровый образ жизни. Его профессия была страстью, которая подтачивает силы, но не может убить.

Если бы он знал, что однажды станет жертвой собственного знания, то никогда не посвятил бы себя этой страшной науке. Фоссиус мог стать обычным чиновником или, используя собственные знания в области искусства, получать неплохие гонорары и вести спокойную обеспеченную жизнь. Ему никогда не пришлось бы проклинать себя. Сократ ошибался (и не в первый раз), утверждая, что знание – это единственное благо для человека, а незнание – единственное зло. Есть немало примеров, когда незнание оказывается большим счастьем, а знание приносит ужасные беды. Когда говорят, что незнание делает людей счастливыми, то вовсе не пытаются их оскорбить. Они действительно более счастливы. Их жизнь – рай, а работа – способ получить свой хлеб. Их не терзают сомнения, являющиеся вечным спутником знания, поскольку знание – это не что иное, как форма сомнения, постоянно терзающего человека.

Что, как не сомнение, помогло человеку обрести самое важное знание? И если бы он, Фоссиус, не сомневался в том, что Данте, Шекспир, Вольтер, Гете и даже сам Леонардо были не просто маниями, а хранителями невероятной тайны, то до сих пор пребывал бы в незнании, оставаясь при этом счастливым.

Сейчас же ему приходилось бояться самого себя, своего знания, а также тех, кто за этим знанием стоял (профессор смог отогнать мысль, что сейчас вынужден скрываться также от полиции, поскольку фактически являлся преступником). Лениво, со скучающим видом – как мы уже упоминали, его внутреннее состояние не было таковым – Фоссиус засунул руки в карманы брюк. Правая при этом невольно дернулась, нащупав стеклянный флакон.

Причиной волнения была не эта бутылочка, а ее бесцветное, маслянистое, не имеющее запаха содержимое, при помощи которого Фоссиус осуществил свой план. Н_2SO_4. Ощупывая пальцами граненый флакон, профессор в который раз осмотрелся по сторонам, но пока не заметил ничего подозрительного, свидетельствующего о том, что его преследуют.

Из канализационного люка, на котором стоял Фоссиус, доносился отвратительный запах теплых сточных вод. Он хотел было сделать шаг в сторону и выйти из очереди, но поборол это желание, решив во что бы то ни стало не выделяться из массы людей. Усмехаясь про себя, профессор подумал о том, как легко было в этом городе совершить преступление и как просто скрыться.

Благодаря внешности, которая в отличие от его необычных умственных способностей была абсолютно заурядной, Фоссиусу удалось и первое, и второе. Этот мужчина пятидесяти пяти лет был абсолютно неприметен. На его овальном лице выделялись удлиненный узкий нос и высокий лоб (как принято говорить, если граница, разделяющая лицо и волосяной покров головы, проходит несколько выше обычного). Но у Фоссиуса и в мыслях не было страдать из-за недостатков своей внешности. Таких, например, как большие уши, из которых росли пучки волос, словно камыш из болота. Присмотревшись внимательнее, можно было понять, что в этом лице есть своя гармония. Оно производило впечатление хитрого добродушия, скорее из-за маленьких глаз, постоянно пребывающих в движении, и буквально через несколько минут общения с профессором создавалось впечатление, что они постоянно ищут что-то новое. Фоссиус всегда одевался, как надлежало почтенному профессору, но его костюмы были далеки от современной моды. В тот памятный день он был в сорочке с открытым воротом, костюме цвета хаки и помятом бежевом плаще.

2

Сколько Фоссиус помнил себя, он всегда любил Париж. Сюда он приехал после войны, стал студентом и жил на рю де Волонтье, неподалеку от института Пастера, на самом последнем этаже под крышей, где снимал комнату у вдовы, которая не выпускала сигарету изо рта. Денежной компенсации, получаемой от государства за погибшего на войне мужа, ей не хватало, поэтому она искала дополнительные источники дохода. Два окна мансарды выходили во двор, а мебель оставляла желать лучшего. Возможно, некоторые предметы обстановки сколотил какой-то ремесленник еще во времена штурма Бастилии. Во всяком случае, из дивана, служившего днем стулом, а ночью кроватью, торчали конские волосы, да и пахло от него, как от взмыленной лошади.

Зимой, когда сквозь рассохшиеся оконные рамы в комнату задувал холодный ветер и выл, как бездомные собаки под мостами через Сену, круглая железная печь сжигала в своем ненасытном чреве слишком много. Мадам Маргери, так звали вдову, курившую сигареты одна за другой, топила так называемыми дающими тепло брикетами. Все исходившие от Фоссиуса предложения помочь поднять драгоценное топливо наверх (которые он делал исключительно в корыстных целях, надеясь прикарманить лишнюю калорию) мадам отклоняла не раздумывая. Все брикеты до единого были на учете. Она выдавала их по четыре и день, и одно воспоминание об этом до сих пор заставляло Фоссиуса вздрагивать, словно его пробирал мороз.

Но, как известно, голь на выдумки хитра. Особенно если речь идет о каждодневных потребностях. На Порт-де-Клинанкур[13] и у старьевщиков в Виллаж Сен-Поль за пару сантимов можно было купить старые толстые книги в плотном переплете, в которых по неизвестным причинам отсутствовала титульная страница или несколько листов. Хотя Фоссиус был тесно связан с книгами и относился к ним, можно сказать, благоговейно, стоявшую в комнате печь нужно было чем-то топить, а книги для этой цели подходили. Надо признаться, совесть его при этом мучила.

Чтобы в полной мере передать отношение тогдашнего студента к книгам и в какой-то степени спасти его честь, нужно добавить, что прежде чем отправить в огонь очередной печатный труд, Фоссиус тщательно просматривал его. Нет, вовсе не на предмет того, будет ли книга хорошо гореть. Как будущего ученого его интересовала исключительно духовная ценность, которая – а это молодой Фоссиус смог быстро выяснить – была диаметрально противоположна количеству тепла, выделяемого при сжигании в печи. Проще говоря, он вывел следующее правило: тонкие книги были в большинстве своем более ценными в плане содержания, чем толстые, но последние горели дольше.

Как бы там ни было, но именно благодаря жадности мадам Маргери в руки Фоссиусу однажды попал удивительный экземпляр Divina Comedia[14] Данте на итальянском языке. Ни на одной странице не удалось найти данных о городе, в котором напечатали книгу, и о годе издания. Этот удивительный экземпляр отличался тем, что все сожженные Фоссиусом до того момента книги были повреждены: в одних не хватало страниц, другие находились в ужасном состоянии и продать их не представлялось возможности. Но то издание труда Данте никак нельзя было отнести ни к первой, ни ко второй категории. Кроме трех известных всем частей «Inferno» (ад), «Purgatorio» (чистилище) и «Paradiso» (рай) Фоссиус обнаружил послесловие «Verita» (правда) – часть, которой либо не существовало вовсе, либо не должно было существовать, поскольку во всех известных изданиях «Божественной комедии» четвертая часть отсутствовала.

Позже он проклял себя за то, что не бросил эту странную книгу и печь. Ведь именно с этой неприметной на первый взгляд, немного потрепанной книги, цену которой Фоссиус уже не помнит – но точно знал, что больше двадцати пяти сантимов он не мог заплатить, – все и началось. Конечно, тогда он даже не подпревал, какие последствия будет иметь эта случайная находка. Эти двадцать пять сантимов, которые Фоссиус отдал за книгу вовсе не из высоких побуждений, а руководствуясь низменным желанием обогреть свое жилище, должны были изменить его жизнь. Более того, именно они стали причиной того, что сейчас профессор единственно возможным решением проблем считал прыжок с верхней платформы Эйфелевой башни.

Вернемся к Данте. Любой студент, изучающий литературу, во время первого же семестра узнает о загадках, которые встречаются в главном произведении этого великого человека на каждом шагу. Если говорить точнее, то вся «Божественная комедия» состоит из этих загадок, а первая из них встречается читателю уже в самом названии. Насколько известно, Данте Алигьери назвал свое произведение не «Божественная Комедия», а просто «Комедия», однако этот факт лишний раз доказывает, что вся книга полна тайн, ведь смешного в ней на самом деле мало, а если говорить начистоту, то смеяться и вовсе не над чем. Но такое название было выбрано автором не случайно.

Столетиями люди верили, что содержание книги, в которой идет речь об аде, чистилище и рае, должно быть набожным и благочестивым, а также полностью соответствовать позиции матери Церкви. Но если кто-то надевает сутану, то не становится от этого святым. Да, находясь в раю, Данте действительно встречает королей, поэтов и философов. Но почему там нет ни одного Папы, о которых Данте говорил исключительно с презрением? То есть речь не идет о набожности. Бог среди нас – даже за образом святой Девы Марии скрывается Беатриче, в которую был влюблен молодой Данте.

Без сомнения, Данте был очень умен, возможно, он обладал знаниями, о которых ни один из его современников даже не меч тал. Поэтому в письменном виде он часто выражал свои мысли легкими намеками, которые свидетельствуют о глубоких познаниях. Не сохранилось ни одной строчки, написанной рукой поэта, что дало повод для спекуляций и стало причиной, по которой жители Флоренции уже через полстолетия после смерти Данте основали кафедру, занимавшуюся изучением его творчества. И как это часто бывает, когда профессора начинают делать предположения относительно судьбы человека, разразился жаркий спор о том, что хотел сказать или скрыть Данте. Они пересчитали стихи, которых оказалось четырнадцать тысяч, и нашли в структуре произведения некую символику чисел и цифр, а это значило лишь одно: «Комедия» содержала в себе гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Три главных части можно разделить на тридцать три песни, если же тридцать три умножить на три, то получаем девяносто девять – число совершенства.

Цифры зачастую используются, чтобы в скрытом виде показать абсурдность либо порядок в человеческом обществе. Этим их свойством пользовались еще древние греки, к подобной символике решил прибегнуть и Данте: рай состоит из девяти небес, расположенных над землей, ад девятью кругами спускается к центру Земли, где обитает сам Люцифер. Несомненно, Данте знал все о магии цифр и их символическом значении, к примеру, о числе четыре (количество стихий, времен года и символ вечности) или о наполнении духовного и материального числом шесть. Но он располагал и гораздо более важными знаниями.

Разве можно воспринимать как случайность то, что ни один оригинал «Комедии» Данте не сохранился? Что первая копия появилась лишь через пятнадцать лет после его смерти?

Но случилось так, что Фоссиус среди бесполезных книг, которыми топил печь, обнаружил экземпляр одного из исчезнувших навсегда изданий произведения Данте и решил прибегнуть, к помощи знакомого студента-романиста, чтобы узнать содержание послесловия с названием «Verity». Набожный молодой человек по имени Джером взял книгу, чтобы ночью поработать над ней дома, а на следующий день разъяренный явился к Фоссиусу и швырнул ее на пол, сказав, что ему жаль времени, потраченного на перевод подобной дряни, поскольку речь идет и подделке, которая не имеет ни к оригиналу, ни, прежде всего к самому Данте Алигьери ни малейшего отношения. Тогда Фоссиус не видел причин сомневаться в словах Джерома, но ввиду того, что книга была очень старой и к тому же довольно необычной, решил сохранить ее. И этот экземпляр «Божественной комедии» пережил невероятное количество переездов, во время которых многие другие книги были утеряны.

3

Тем временем профессор Фоссиус оказался у самого окошка кассы, в которое он решительно протянул двадцать франков, и взамен получил билет, дававший право подняться на лифте до самой верхней платформы. Стараясь не привлекать внимания, он еще раз огляделся по сторонам, желая лишний раз убедиться, что никто его не преследует. Не заметив ничего подозрительного, Фоссиус подошел вслед за двумя пожилыми дамами к стеклянной клетке и остановился позади них, дожидаясь лифта.

Ждать пришлось недолго. Раздвижная дверь с шумом открылись, и посетители устремились в огромную клетку, словно звери в цирке. Рывок – и лифт пришел в движение. Как и в любом другом лифте, люди, оказавшиеся сейчас внутри него, по необъяснимой причине устремили взгляды на дверь. Никто не отваживался взглянуть в лицо соседу. А уж тем более Фоссиус, опасавшийся быть узнанным. Поэтому он, как и все пассажиры, уставился на раздвижную дверь с наигранным выражением полного равнодушия ко всему происходящему вокруг.

Именно поэтому профессор не заметил за спиной двоих мужчин, не спускавших с него глаз. Они были одеты в темные кожаные куртки, придававшие им воинственный и решительный вид. Это впечатление усиливалось еще и тем, что их было двое. Они, как и остальные пассажиры лифта, стояли с равнодушными лицами, но, присмотревшись внимательно, можно было заметить, как эти двое в кожаных куртках подавали друг другу знаки глазами и почти незаметными отрывистыми движениями головы.

Лифт резко остановился, и на долю секунды у всех – а особенно у Фоссиуса, всегда питавшего антипатию к подобного рода механизмам, – перехватило дух. Двери открылись с металлическим звуком, который пассажиры уже слышали внизу, и посетители башни, до сих пор молчавшие, с шумом ринулись на платформу. Решив, что так будет лучше, Фоссиус пропустил всех вперед. Мужчинам в кожаных куртках не оставалось ничего другого, как выйти из лифта раньше, чем человек, за которым они следили. Оказавшись на платформе, один пошел налево, а другой – направо.

Многие предпочитают вид, открывающийся с первой платформы Эйфелевой башни, виду с самого верха, поскольку при желании можно рассмотреть детали близлежащих зданий. Для самоубийцы, которому осталось жить считанные мгновения, Фоссиус вел себя довольно спокойно. Полностью сконцентрировавшись на том, что предстояло совершить, профессор подошел к противоположному краю платформы, оперся руками на перила и взглянул на Сену, на Пале-де-Шайо и на людей внизу, напоминавших потревоженных муравьев. Там, в парках, будучи студентом, Фоссиус часто проводил вечера, прихватив с собой пару книг, уделить внимание которым практически не удавалось, ведь вокруг было столько симпатичных девушек, многие из которых катались на роликах.

Одну из них звали Авриль. Ни до, ни после расставания с ней Фоссиус не встречал девушек с таким именем. Она была ирландкой и носила короткую стрижку. Огненно-рыжие волосы, белоснежная кожа, веснушки на носу и щеках, которые были видны только в солнечную погоду и словно прятались, когда было пасмурно, – удивительная загадка природы. Авриль рассказывала, что занимается балетом. Вместе они провели много дней и ночей. Фоссиусу всей душой хотелось хотя бы раз увидеть, как она танцует, но Авриль всегда противилась этому желанию.

Она никогда не говорила о классическом танце, а однажды случилось то, что должно было случиться. Фоссиус решил проследить за ней от подъезда дома на улице Шапо, в котором она жила. К своему удивлению, он обнаружил, что Авриль исчезла в дверях заведения под названием «Карнавалет», где сидели в основном алжирцы. Балетом увиденное вряд ли можно было назвать. Авриль, почти полностью обнаженная, танцевала на столе – по крайней мере, сцена была именно такого размера. И Фоссиус застал ее за этим занятием. Он не закатывал сцен и не упрекал Авриль, но однажды девушка просто исчезла из Парижа. Как он узнал позже, уехала в Африку с каким-то алжирцем.

Глядя на Пале-де-Шайо, Фоссиус улыбнулся. Он улыбнулся впервые за этот день и тут же подумал, что, вероятно, последний раз в жизни.

Как раз в этот момент, когда время не существовало, и профессор Фоссиус видел перед собой лишь черную дыру, в которую собирался прыгнуть, он почувствовал, как его руки грубо заломили за спину. Защищаться он не мог.

– Месье, не двигайтесь и не оказывайте сопротивления!

Двое в кожаных куртках подошли слева и справа. В то время как один из них крепко держал профессора, второй со знанием дела обыскал его. В кармане пиджака Фоссиуса обнаружился бумажник, а в кармане брюк – коричневая граненая бутылочка. Вежливый голос из-за спины профессора произнес:

– Месье, вы задержаны до выяснения обстоятельств. Вам придется проследовать с нами. Не оказывайте сопротивления!

Все вышеописанное произошло столь стремительно и неожиданно для профессора, что он не успел сказать ни слова в знак протеста. Он не пытался сопротивляться, когда почувствовал, как за спиной защелкнулись и больно сдавили запястья наручники. Но в тот момент профессора мучила не эта боль, а досада, что ему помешали улететь в большую черную дыру, которая были так близко.

4

Конечно же, Фоссиус прекрасно знал, почему его арестовали, и подозревал, куда его отвезут. Поэтому он и не задавал вопросов, а покорно шел к старому «пежо» синего цвета, припаркованному рядом со стоянкой такси на набережной Броли. Двое мужчин усадили его на заднее сиденье машины, где Фоссиус застыл в довольно неудобной позе.

Полицейская префектура на Бульвар-дю-Пале, всего лишь в нескольких шагах от Нотр-Дам, снаружи имеет довольно приветливый вид, чем напоминает все здания города, занимаемые официальными учреждениями, при входе в которые все их обаяние тут же исчезает. Префектура, похожая снаружи на сказочный дворец и даже чем-то на Лувр, внутри оказалась настоящим лабиринтом Минотавра. Даже множество колонн, лестниц и балюстрад с орнаментами не могли изменить это впечатление.

Фоссиуса отвели в комнату на третьем этаже, где его уже ожидал комиссар Грусс, который начал допрос в соответствии со всеми формальностями и задал вопросы относительно имени, места и даты рождения, профессии, а также места жительства задержанного. Двое в кожаных куртках молча сидели на стульях у двери.

– Должен сообщить вам, месье, – начал Грусс с наигранной вежливостью, – что вы обвиняетесь в совершении преступления, а в связи с этим имеете право не отвечать на поставленные вопросы. Но, – тон комиссара резко изменился и стал угрожающим, – я бы вам этого не советовал, месье!

Грусс кивнул своему помощнику. Тот поднялся и открыл дверь. В кабинет вошел один из смотрителей Лувра, что можно было определить по серой униформе и фуражке. Мужчина назвал свое имя, после чего Грусс спросил его, сделав в сторону профессора движение рукой, узнает ли он задержанного.

Служитель музея кивнул и добавил, что этот человек подошел к картине Леонардо, достал стеклянный флакон и выплеснул содержимое на полотно. Но не на лицо изображенной женщины, в и область декольте. Прежде чем смотритель смог вмешаться и задержать преступника, тот исчез.

– Что он сделал с бесценной картиной!.. – воскликнул он в конце своей речи.

Служителя музея вывели из кабинета, и Грусс задал Фоссиусу вопрос:

– Что вы можете заявить по этому поводу?

– Все верно! – ответил профессор.

Комиссар и оба его помощника переглянулись.

– То есть вы признаете, что облили кислотой картину Леонардо да Винчи «Мадонна в розовом саду»?

– Да, – подтвердил Фоссиус.

Столь неожиданное признание озадачило комиссара настолько, что он беспокойно заерзал на стуле, словно сидел на горячем камне. Наконец он пришел в себя и заговорил заметно изменившимся голосом, в котором явно чувствовалась фальшивая любезность. Тоном, каким говорят с ребенком, комиссар спросил – Возможно, вы будете столь любезны, месье, и поведаете нам, что заставило вас так поступить? Я имею в виду, имелись ли у вас какие-то особые причины совершить это преступление?

– Конечно, причины у меня были! Или вы думаете, что я способен совершить подобное от скуки?

– Очень интересно! – Грусс привстал из-за массивного письменного стола, оперся на локоть и с иронической улыбкой сказал: – Профессор, мне не терпится услышать ваш рассказ!

При этом комиссар выделил слово «профессор», словно опасался услышать слишком научное объяснение, которое никто не смог бы понять.

– Я опасаюсь, – начал Фоссиус, не торопясь, – что если расскажу всю правду, то вы посчитаете меня сумасшедшим.

– Я этого действительно опасаюсь, – прервал его Грусс. – Более того, я опасаюсь, что независимо от смысла вашего объяснения в любом случае буду считать вас сумасшедшим, месье.

– Именно это я и имел в виду, – чуть слышно пробормотал Фоссиус.

Возникла длинная пауза, в течение которой задававший вон росы и отвечавший на них молча смотрели друг на друга, думая каждый о своем. Груссу действительно не терпелось узнать, какой мотив был у этого сумасшедшего профессора. Фоссиус же боялся, что любое объяснение, данное им, не будет воспринято всерьез, в результате чего с ним будут обращаться как с ненормальным. Как он должен себя вести?

В надежде спровоцировать Фоссиуса и таким образом получить ответ Грусс заметил:

– Мне сказали, что непосредственно перед задержанием вы вели себя так, словно собирались прыгнуть с Эйфелевой башни. Это действительно так?

– Да, все верно, – ответил Фоссиус и уже в следующее мгновение пожалел об этом признании, поскольку осознал, в какое опасное положение сам себя поставил. Реакция не заставила себя ждать.

– Вы наблюдаетесь у врача? – поинтересовался Грусс холодно. – Я имею в виду, страдаете ли вы от депрессий? Вы можете без опасений рассказывать обо всем. В любом случае мы об этом узнаем.

Фоссиус торопливо ответил:

– Нет, ради бога! Не пытайтесь сделать из меня сумасшедшего! Я абсолютно нормален!

– Успокойтесь, успокойтесь, – Грусс поднял обе руки. – Не питайте ложных надежд. Если вас признают невменяемым, возможно, вы сможете избежать тюрьмы.

Слово повисло в помещении, словно облако холодного сигаретного дыма. Невменяемость. Фоссиус начал задыхаться. Ухмылка комиссара, бесцеремонная и презрительная, явно говорила, что он наслаждается реакцией профессора. Фоссиус никогда, даже в самом страшном сне, не мог себе представить, что его будут считать невменяемым и даже – а это было еще хуже – обращаться с ним как с сумасшедшим.

Что оставалось делать Фоссиусу? Как это часто бывает в жизни, и данный случай лишнее тому доказательство, правда казалась наименее правдоподобной. Его выслушают, посмеются и, прежде чем он сможет предоставить какие-либо доказательства, подтверждающие его объяснение, посадят в камеру. Его, бедного спятившего профессора… Как называется эта наука? Компаративистика?

Поэтому Фоссиус пытался отвечать на все вопросы, поставленные Груссом, как можно более общими фразами. Не произойти впечатление человека, у которого не все в порядке с головой, было его единственной целью на данный момент. Честно шпоря, подобные допросы он представлял себе совсем иначе. Жесткими и безо всякого намека на жалость. Как показывали в фильмах. В этой же полупустой комнате на третьем этаже полицейской префектуры все было совсем наоборот: полицейские вели себя достаточно дружелюбно, можно даже сказать, предупредительно, словно это был не допрос, а собеседование перед принятием на работу. Фоссиус заметил, что ни Грусс, ни его помощники не делали записей и не вели протокол, хотя он не раз во время своего рассказа упоминал даты и названия городов, имевшие отношение к его прошлой жизни.

Профессор был слишком взволнован, чтобы определить истинную причину такого поведения. Осторожность и желание во что бы то ни стало не дать повода считать себя невменяемым настолько поглотили все мысли и все внимание Фоссиуса, что он был словно слепой и глухой, совершенно не замечая очевидных вещей.

Неожиданно в кабинет вошли два человека, одежда которых совсем не ассоциировалась с полицейской префектурой. Один из них держал в руках небольшой чемоданчик, второй – широкие ремни. По сигналу комиссара они подошли к Фоссиусу подняли его со стула, словно профессор был каким-то хрупким предметом, и одновременно сказали: «Месье, сейчас мы с вами немного прогуляемся. Просим пройти с нами».

Хотя относительно смысла всего происходящего не могли быть никаких сомнений, Фоссиус понял его лишь спустя несколько секунд. А всю безвыходность ситуации, в которой оказался, он осознал, когда два крепких парня вели его под руки по коридору префектуры к лестнице. Первой мыслью профессора было то, что он не позволит так с собой обращаться. В какое-то мгновение Фоссиус даже хотел вырваться и бежать так быстро, как только сможет. Но тут же разум взял верх над этим порывом, поскольку подобное поведение могли расценить как лишнее подтверждение паранойи. Профессор решил не сопротивляться и покориться судьбе.

5

Автомобиль с зарешеченными окнами, в который усадили Фоссиуса, разговаривая с ним, словно с ребенком, из-за формы кузова напоминал скорее грузовички торговцев овощами, а белый цвет, в который он был выкрашен, еще больше усиливал это сходство. Заняв место на скамье в задней части салона, профессор отметил про себя, что раздвижную дверь тут же закрыли снаружи. На вопрос Фоссиуса относительна места назначения, заданный через зарешеченное окошко между салоном и кабиной водителя, ответили, что ему лучше успокоиться, поскольку его самочувствие вызывает серьезные опасения. И тут же уверили, что так будет лучше для него самого. Подобного рода заверения встревожили профессора еще больше, хотя, по мнению сопровождавших его, наоборот, должны были успокоить.

Проезжая по бульвару Сен-Мишель в направлении Порт-Ронт., профессор Фоссиус ломал голову над тем, какой линии поведения ему придерживаться в дальнейшем. В первую очередь он решил, что будет выполнять все требования с нарочитой вежливостью, не давая ни малейшего повода применить к нему силу. Он решил рассказать всю правду только настоящему специалисту, гак сказать, общаясь как профессор с профессором.

Возле больницы Сен-Винсент-де-Поль автомобиль свернул направо. Водитель посигналил, и тяжелые железные ворота распахнулись. Сквозь зарешеченные окна Фоссиус смог рассмотреть надпись «Психиатрия». «Я просто не имею права терять самообладание!» – мысленно сказал себе профессор. Он решил без пререканий выполнить требование санитаров и прошел следом за ними в длинное здание. Профессора пугало эхо шагов, разносившееся в казавшемся бесконечным коридоре.

Когда Фоссиус и санитары наконец дошли до его конца, один из сопровождающих постучал в дверь. Открыл седой врач с темными густыми бровями. Он приветливо кивнул профессору, словно давно его ожидал, и протянул руку:

– Доктор Ле Вокс.

– Фоссиус, – представился в свою очередь профессор и попытался улыбнуться. Эта попытка не удалась настолько, что он тут же пожалел о ней и постарался придать лицу выражение, которое подчеркивало бы серьезность ситуации. – Профессор Марк Фоссиус.

– Это тот человек, который облил кислотой картину Леонардо да Винчи, а затем предпринял попытку суицида на Эйфелевой башне, – добавил один из санитаров и передал Ле Воксу бумаги. Затем оба санитара покинули кабинет, выйдя в дверь, расположенную напротив той, через которую они вошли. Врач тем временем начал изучать переданные ему документы, держа папку на расстоянии вытянутой руки. Затем он положил бумаги на белый письменный стол, основанием которому служила рама из стальных труб, и предложил Фоссиусу присесть на табурет с пластиковым сиденьем, отвратительно пахнувший рыбой.

– Доктор Ле Вокс, – начал Фоссиус с твердым намерением сохранять спокойствие, – мне нужно с вами серьезно поговорить.

– Позже, голубчик, позже! – прервал его Ле Вокс и, поло жив руки на плечи пациента, прижал его к табурету.

Дела обстоят таким образом, что… – попытался было Фоссиус вновь начать разговор, но Лее Вокс не поддавался и повторил, придерживая пальцем веко левого глаза Фоссиуса: «Позже, голубчик, позже!» Это прозвучало, с одной стороны, так, словно доктор произнес данную фразу уже в тысячный раз, с другой – создавалось впечатление, что он в любом случае не собирался придавать значения всему сказанному его пациентом.

Словно механик, который следует определенной инструкции при осмотре автомобиля, Лее Вокс надавил большими пальцами на скулы Фоссиуса, указательным и средним пальцами круговыми движениями ощупал виски. При этом он задавал один и тот же вопрос, похоже, совершенно не заботясь о том, получит ли ответ: «Так вам больно?» Резиновым молоточком он легонько ударил по лбу пациента, а затем по колену правой ноги и задал тот же самый вопрос.

Фоссиус отвечал отрицательно. Впрочем, он не мог представить, что произошло бы, скажи он, что ощущал боль. Он был глубоко разочарован, поскольку понимал, что попал внутрь системы, которая не оставляла ни малейшего шанса когда-либо выбраться из нее.

Ле Вокс сидя у стола делал заметки. Оторвавшись на мгновение от бумаг, он нахмурил брови и обрушил на Фоссиуса шквал вопросов: «Расскажите о своем детстве. У вас было трудное детство? Какие у вас были отношения с матерью? А как вы относитесь к женщинам в целом? Что заставило вас выплеснуть кислоту на грудь Мадонны? У вас не было в тот момент ощущения, словно вы мочитесь? Когда вы совершили задуманное, вы почувствовали облегчение?»

Этого Фоссиус выдержать не мог. Он вскочил с табурета и топнул ногой, словно хотел раздавить эти глупые вопросы, как великан Гаргантюа скалы. При этом профессор смеялся с таким же злорадством и триумфом, как и вышеупомянутый великан.

– Давайте же, доктор! Чего вы ждете? Наверняка у вас есть еще много интересных вопросов! – кричал Фоссиус, задыхаясь от ярости, при этом лицо его стало красным, как зрелый томат. Именно такой реакции он хотел во что бы то ни стало избежать, поскольку подобное поведение давало врачам повод сделать определенные выводы. Наконец Фоссиус со страхом взглянул на доктора Ле Вокса.

Подобные вспышки явно не были для последнего чем-то незнакомым. По крайней мере санитару, который заглянул в кабинет и предложил свою помощь, Ле Вокс жестом дал понять, что не нуждается в ней, словно хотел сказать: «Уж с этим-то я справлюсь сам».

– Прошу вас, успокойтесь, – сказал он пациенту. – Сейчас я вам сделаю укол, после которого вы почувствуете себя гораздо лучше.

– Нет, не нужно уколов! Прошу вас, не делайте мне укол! – взмолился Фоссиус, увидев, с каким спокойствием доктор готовит шприц. Похоже, поведение пациента его нисколько не удивляло. – Укол абсолютно безвреден, – пытался убедить Фоссиуса врач, улыбаясь улыбкой садиста (по крайней мере, такой она казалась Фоссиусу). – Я не вижу ни малейшего повода для волнений.

Профессор Фоссиус дрожал от негодования. Что он мог предпринять? Он буквально кипел от ярости и возмущения. На мгновение его посетила мысль наброситься на этого самодовольного психиатра и попытаться сбежать, но тут же здравый смысл взял верх, поскольку Фоссиус прекрасно понимал, что далеко убежать не может. Он взглянул на окно кабинета справа от себя и понял, что не осталось ни малейшего шанса на успех – в этом здании все окна были забраны решеткой.

Держа шприц между средним и указательным пальцем, словно это была дорогая гаванская сигара, Ле Вокс подошел к Фоссиусу, пододвинул стул и, присев рядом, спросил:

– Что заставило вас принять решение прыгнуть с Эйфелевой башни? Вы боялись наказания за преступление в Лувре? Или вам казалось, что вас преследуют?

– Конечно же, меня преследовали! – неожиданно для себя выкрикнул Фоссиус. Ответ, о котором он тут же пожалел, но, к сожалению, уже не мог забрать своих слов назад.

– Я вас понимаю… – Ле Вокс попытался изобразить на лице сочувствие.

– Ничего вы не понимаете! – с жаром возразил Фоссиус. – Абсолютно ничего! Если я расскажу обо всех событиях, предшествовавших сегодняшнему дню, то вы наверняка сочтете меня умалишенным!

Ле Вокс кивнул, рассматривая шприц, зажатый между пальцами правой руки, с каким-то удовольствием, как это мог бы делать преступник, угрожающий жертве дулом пистолета.

– Тем не менее я с удовольствием вас выслушаю. Рассказывайте, – добавил он примирительным тоном.

– Уберите шприц! – потребовал Фоссиус.

Врач выполнил требование, и Фоссиус напряженно задумался.

– Не знаю, как лучше описать, в какой ситуации я оказался, – принялся неторопливо объяснять пациент. – Если я расскажу правду, вы наверняка решите, что я сошел с ума!

– Возможно, было бы лучше поговорить обо всем завтра? – предложил Ле Вокс.

– О нет! – запротестовал Фоссиус, все еще надеясь, что психиатр поймет, что он, Фоссиус, не должен находиться здесь, поскольку он такой же нормальный, как и большинство людей, а затем добавил: – Завтра я буду в точно таком же положении, что и сегодня. Оно не изменится.

Подобные ситуации были Ле Воксу прекрасно знакомы. Ему не раз приходилось иметь дело с сумасшедшими, которым требовалось некоторое время, чтобы найти объяснение своим действиям. По собственному опыту он знал, что скрытность напрямую зависела от интеллекта пациента, а в случае Фоссиуса речь наверняка шла о человеке с незаурядным уровнем умственного развития. Чтобы пациенту было легче начать говорить, Ле Вокс решил прибегнуть к старому трюку психиатров. Он отошел к столу, заложил руки за спину и, напустив на себя скучающий вид, начал смотреть в окно, словно говоря: «Можете не торопиться». Это подействовало на Фоссиуса.

– Конечно же, вы думаете, что я выплеснул кислоту на картину Леонардо в момент помрачения рассудка, – начал Фоссиус устало. – Но прошу вас, поверьте, я вполне осознавал, что делаю. Как и сейчас, когда рассказываю все это. Причины, заставившие меня так поступить, связаны с моей научной деятельностью профессора сравнительного литературоведения, и вся эта история началась много лет назад.

«О Господи!» – пронеслось в голове Ле Вокса, когда он развернулся и взглянул на Фоссиуса. Сейчас доктор больше всего боялся, что вынужден будет прослушать лекцию по предмету, в котором специализировался пациент. Хотя такой поворот событий имел бы и свой плюс: подобное поведение вполне соответствовало бы типичному случаю шизофрении – болезни, которая по непонятным причинам чаще всего поражает людей с незаурядным уровнем интеллекта.

Фоссиус, казалось, отгадал мысли врача, а это было скорее редкостью для пациента, ведь обычно психиатр считает, что это он знает мысли больного. Он сказал, к полному удивлению Ле Вокса:

– Предполагаю, что в данный момент вы пытаетесь понять, каким случаем имеете дело – простой паранойи или параноидальной шизофрении. Вы думаете, что будет довольно трудно показать, какой из этих диагнозов верный. Но прошу вас, доктор, поймите наконец! Я так же нормален, как и вы!

Ле Вокс уже успел оправиться от удивления. Он снова смотрел в окно, хотя уже стемнело и разобрать там что-либо было невозможно. Но он молчал, а это для Фоссиуса означало, что врач его внимательно слушает.

– Восемь лет назад я впервые обратился в музей Лувра с просьбой разрешить произвести химическое и рентгенологическое исследование картины «Мадонна в розовом саду». Боюсь, что тогда меня посчитали сумасшедшим, как и сейчас, с одним лишь существенным отличием – тогда меня не упрятали в сумасшедший дом. Ответ, полученный мной, звучал следующим образом: «Вашу теорию с интересом приняли к сведению, но мы не видим ни малейшей возможности удовлетворить вашу просьбу, поскольку бесценное произведение искусства может быть повреждено». Конечно же, это были лишь отговорки. Всем известно, что во многих музеях, и в Лувре в том числе, произведения искусства подвергают разного рода исследованиям. Таким образом удалось, например, разоблачить подделки картин Рембрандта и установить авторов многих полотен. То есть подобная практика не является редкостью. Нет, причиной подобного отказа со стороны администрации Лувра было то, что профессор литературы мог совершить эпохальное открытие. Открытие, которое, в общем-то, должны были сделать специалисты в области истории искусства. Подозреваю, что чувство соперничества среди профессоров, изучающих искусство, столь же сильно, как и среди медиков.

Это было меткое замечание, с которым Ле Вокс молча согласился и благодаря которому Фоссиус, сам того не подозревая, завоевал определенную симпатию доктора. Свой следующий вопрос Ле Вокс задал совершенно другим тоном:

– Скажите, месье профессор, какова была цель исследования? Я имею в виду, что вы надеялись обнаружить?

Фоссиус глубоко вздохнул. Он знал, что сказанное сейчас будет иметь решающее значение для его дальнейшей судьбы. Если у него имелся хоть какой-то шанс, то сейчас нужно было рассказать всю правду. Представляя, что он, возможно, будет вынужден провести годы или месяцы, пусть даже недели в этих стенах, среди достойных сожаления людей, которых покинул разум, Фоссиус отбросил все сомнения и твердо решил, что должен поделиться своим знанием с доктором и рассказать всю правду.

6

– Леонардо, – начал свой рассказ Фоссиус, – был одним из величайших гениев, когда-либо живших. Еще при жизни многие считали его сумасшедшим, потому что он занимался вещами, абсолютно непонятными его современникам. Он производил вскрытие трупов, чтобы изучать анатомию человека, конструировал летательные аппараты, экскаваторы, эстакады и подводные лодки, ставшие реальностью лишь много столетий спустя. Он был изобретателем, архитектором, художником и исследователем; кроме всего этого, Леонардо обладал знанием, к которому за несколько тысячелетий приобщились лишь единицы. Он также знал о вещах, о которых ему знать не было дозволено, и о них, опять же, были осведомлены очень немногие люди.

– Я вас не понимаю, – прервал его Ле Вокс. Казалось, Фоссиусу удалось возбудить интерес психиатра.

– Приведу такой пример, – продолжал Фоссиус. – На свете сеть мудрые люди – пусть немного, но довольно приличное количество. Просветленных же – отвратительное, должен заметить, слово, но лучшего подобрать не могу – лишь несколько десятков. Это люди, которые в состоянии понять все взаимосвязи, они знают, на чем держится этот мир. Одним из них был Леонардо да Винчи, но об этом знали лишь немногие. Большинство считали его, возможно, лишь умным и образованным человеком – не больше. Рафаэль же прекрасно понимал, что Леонардо – гений. Он восхищался живописью Леонардо и поклонялся его просветленности. Рафаэль не был посвящен в тайное знание Леонардо, но ему было о нем известно. Именно поэтому на своей картине «Афинская школа» он изобразил философа Платона, одного из умнейших людей в истории человечества, с лицом Леонардо да Винчи. Одни считают этот факт комплиментом, другие – игнорируют, поскольку не могут найти ему объяснения. Правду же знают лишь немногие.

– А Леонардо когда-либо упоминал об этом знании?

– Да, но он не хотел уподобиться странствующим проповедникам или рыночным торговцам. В своих набросках и записях он оставил намеки – загадки, которыми должны заниматься литературоведы и исследователи искусства. Он использовал странные сравнения и писал, что тело земли похоже по строению на тело рыбы, которая дышит водой. Это тело пронизано артериями, несущими воду, словно кровь по телу человека, под поверхностью и содержащими в себе важнейший элемент жизни планеты. Довольно наивно и непонятно для человека, который занимался постройкой летательных аппаратов.

Ле Вокс придвинул стул ближе к Фоссиусу и присел напротив, уперев локти в колени. Услышанное от пациента в высшей степени заинтересовало врача. Параноики способны изложить невероятнейшую теорию, их идеи отличаются абсурдностью, но в то же время последовательностью и логичностью построения, а порой их даже можно назвать научными. Ле Вокс следил за каждым жестом пациента, но ни в движении рук, ни в моторике глаз не мог обнаружить каких-либо аномалий, которые позволили бы сделать определенные выводы о душевном состоянии сидевшего перед ним.

– Великий Леонардо, – продолжал свой рассказ Фоссиус, – считал свою живопись менее значительной, чем свои научные исследования. По крайней мере, в завещании он ни словом не обмолвился о картинах, но перечислил все до единой книги и манускрипты, словно они были важнейшим делом его жизни. Один из его трудов называется «Trattato della Pittura[15]» и содержит наряду с содержательным описанием точки зрения автора на искусство загадочные аллегории о Боге и мироздании.

– Какие, например?

– Например, указание на божественную картину, содержащую элементы живой природы: «Там, где коршун, окруженный розами, с тайною в сердце, скрытою под суриковой краской, способен сокрушить эту пальму». Многие поколения искусствоведов пытались по-своему истолковать это иносказательное описание и наконец пришли к выводу, что картина исчезла.

– Дайте-ка я попробую отгадать, месье. Вы нашли эту картину! Верно?

– Верно, – ответил Фоссиус таким тоном, словно это было нечто само собой разумеющееся.

– Вы позволите поинтересоваться где?

Фоссиус рассмеялся.

– В Лувре, доктор! – Его голос стал взволнованным. – Она нм глядела не так, как представляли себе господа искусствоведы.

– Я буквально сгораю от нетерпения! Как же она выглядела?

– Этой предположительно пропавшей картиной Леонардо дм Винчи была «Мадонна в розовом саду».

– Интересно, – заметил доктор Ле Вокс. Сомнений больше не было. Он имел дело с типичным случаем бредовой паранойи. Жаль, что у такого умного человека пострадал рассудок. Ле Вокс больше не хотел задавать вопросы и начал слушать, не следи за мыслью, когда Фоссиус продолжил свои объяснения.

– Мне с самого начала казалось, что эта проблема не может быть решена искусствоведами. Ею должны были заниматься специалисты в области литературоведения. Ключ к разгадке дал мне Данте Алигьери.

«О Господи!» – подумал Ле Вокс, которому лишь с трудом удавалось сохранить серьезное выражение лица. В связи с профессиональной деятельностью умение не показывать своих истинных эмоций было далеко не бесполезным, но этот Фоссиус зашел слишком далеко!

– Не буду утруждать вас длинными объяснениями, – сказал Фоссиус, от внимания которого не ускользнуло напряжение психиатра, – но вы должны будете представить себе, что все это происходило на протяжении многих лет. Я являюсь автором признанного среди специалистов труда о символике растений и животных в «Божественной комедии» Данте. Работая над своей книгой, я понял, что Данте, также как и Леонардо, говорит загадками, используя для этого различные образы и аллегории, скрывающиеся за действием произведения, чтобы с их помощью передать знания узкому кругу посвященных. В «Божественной комедии» Данте ни каждом шагу встречаются растения и животные, а его путь в ад можно понять, лишь зная символику. Упоминая леопарда, льва и волчицу, он имеет в виду такие пороки, как сладострастие, гор дыня и жадность, а когда речь идет об орле, можно с уверенностью утверждать, что Данте говорит об апостоле Иоанне. Сначала это было лишь предположение, но чем дольше я изучал труды Леонардо, тем больше сходства находил в формулировках, в связи с чем решил применить к ним тот же метод, что и в произведении Данте. Вернемся к загадочному иносказанию в его «Трактате о живописи»: говоря о божественной картине, на которой изображу коршун, окруженный розами, он на самом деле имеет в виду «Мадонну в розовом саду», поскольку коршун принадлежит к так называемым мариалиям.[16] Как и в случае со многими другими символами, происхождение этого связано с мифологией. Ориген видит в этой птице символ тайны непорочного зачатия, поскольку, по легенде, самку коршуна оплодотворил восточный ветер.

Слова Фоссиуса произвели впечатление на психиатра, но одновременно лишь утвердили его в мысли, что поставленный диагноз верен.

– Предположим, ваша теория верна, – сказал Ле Вокс. – Как в этом случае обстоит дело с тайной, скрытой под суриковой краской?

– Именно раскрытие этой тайны и было поводом обратиться к администрации Лувра с просьбой дать разрешение на исследование картины. Мое предположение состояло в следующем: Леонардо использовал суриковую краску, и он был бы не первым и не последним художником, скрывшим под всем известными изображениями тайное послание. В конкретном случае, однако, послание могло иметь немыслимые и даже катастрофические последствия.

Ле Вокс с интересом смотрел на пациента.

– Итак, – продолжил Фоссиус, – Леонардо выразил предположение, что данная тайна способна сокрушить пальму. Заметьте, он не сказал – какую-то пальму, а именно эту пальму.

– Эту пальму?

– Пальма является символом победы, мира и непорочности. Мученики часто держат в руках пальмовые ветви. Эта пальма является символом Церкви.

Возникла долгая пауза. Ле Вокс напряженно размышлял.

– Не хотите ли вы сказать, что Леонардо да Винчи…

– Да, – прервал его Фоссиус, – я утверждаю, что Леонардо да Винчи знал страшную тайну, которая была способна стать причиной гибели Церкви и сокрушить ее, словно стремящийся вверх ствол пальмы.

Фоссиус говорил, и глаза его сверкали от возбуждения.

– Теперь я вас понимаю! – внезапно воскликнул доктор Ле Вокс. – Выплеснув кислоту на картину Леонардо, вы хотели найти подтверждение собственной теории? И вам это удалось?

Фоссиус пожал плечами:

– Все произошло так стремительно. Я должен был спасаться бегством, чтобы меня не задержали.

Ле Вокс понимающе кивнул и сказал:

– Знаете, месье профессор, у вас есть лишь один шанс не попасть в тюрьму. Я вынужден дать свое заключение и признать вас больным паранойей.

– Паранойей? – Фоссиус глубоко вдохнул. – Но ведь вы сами в это не верите!

– А какой вывод вы бы сделали на моем месте? – поднял густые брови врач и попросил пациента закатать правый рукав.

Фоссиус покорно, словно в трансе, выполнил требование. Он не мог понять, почему врач ему не верил. Ле Вокс аккуратно ощупал предплечье Фоссиуса и, найдя вену, показавшуюся ему подходящей, сделал укол.

– Вам это пойдет на пользу, – добавил психиатр напоследок.

На следующий день в газете «Фигаро» появилось сообщение следующего содержания:

«Покушение на Мадонну Леонардо. Париж (АФП). Немецким профессор в момент помрачения рассудка выплеснул на картину Леонардо «Мадонна в розовом саду» серную кислоту. Эти происшествие, в результате которого полотно сильно пострадало, помогло, однако, сделать удивительно открытие: изначально художник изобразил Мадонну с ожерельем из восьми различных драгоценных камней, но по неизвестным причинам впоследствии украшение было скрыто под слоем краски. Среди реставраторов Лувра разгорелся ожесточенный спор относительно того, в каком виде должна быть восстановлена картина – в начальном (с ожерельем) либо в более позднем (в этом случае украшение должно быть вновь скрыто). Преступник, который предпринял попытку самоубийства, доставлен в психиатрическую больницу Сен-Винсент-де-Поль».

Глава третья

Сен-Винсент-де-Поль

Психиатрическая больница

1

До того дня, когда ее муж попал в аварию вместе с сидевшей в его машине неизвестной женщиной, Анна фон Зейдлиц жила, как и тысячи других женщин, до некоторой степени счастливо и наслаждаясь достатком. Тот факт, что у них не было детей, не расстраивал ни ее, ни Гвидо, и если бы ей задали вопрос, вышла бы она замуж за Гвидо еще раз, то Анна, не раздумывая ни секунды, ответила бы утвердительно.

Но в день, когда произошел несчастный случай, все перевернулось. Анну мучили подозрения, что Гвидо обманывал ее или даже вел двойную жизнь, о которой она ничего не знала. Сейчас она пыталась найти способ разобраться в том, что происходило в течение семнадцати лет их брака. Чувства Анны смешались и чем-то напоминали взбаламученную воду небольшого пруда. Она была потрясена и словно придавлена к земле неведомой силой.

Польше всего ее мучили неизвестность и бессилие. Она не могла просто забыть обо всем. Конечно, она могла сказать себе: «С глаз долой – из сердца вон! Прошлое меня не заботит, я живу тем сегодняшним!» Но чем чаще она думала о событиях последних недель, тем больше убеждалась, что вряд ли ей так легко удастся избавиться от неизвестных преследователей.

Самое страшное было, однако, то, что странные происшествия повлияли на ее восприятие действительности. Анна была не просто напугана, она не могла объективно оценить события, в связи с чем совпадения и странности, имевшие отношение к сложившейся ситуации, стали единым целым. Она почти поддалась губительному психозу, потому что мысли ее вращались по кругу и все больше отдаляли ее от решения проблемы. Она не отваживалась довериться кому-либо и боялась поговорить даже с лучшей подругой, опасаясь в результате разговора узнать новые подробности измены Гвидо.

События получили неожиданный оборот, когда газеты сообщили о покушении на картину Леонардо в Лувре и о споре, вызванном обнаруженным под слоем краски колье Мадонны. Особое внимание уделяли Марку Фоссиусу – так, звали человека, который облил картину кислотой, – как утверждали авторы статей, сумасшедшему профессору, родившемуся в Германии и до недавнего времени работавшему в Калифорнийском университете Сан-Диего.

– Фоссиус? Фоссиус… – Анна знала наверняка, что однажды слышала это имя. В день, когда она в последний раз видела Гутманна, тот упоминал профессора Фоссиуса, хотя речь шла не о картинах: Фоссиус большую часть жизни посвятил разгадке тайны Бараббаса. В связи с чем, сообщил Гутманн, многие считали родившегося в Германии профессора сумасшедшим.

Было довольно трудно найти нити, связывающие покушение на картину Леонардо да Винчи и пропавший пергамент, но все же точка соприкосновения была: Бараббас! Гутманн прочитал на копии пергамента это имя, а Фоссиус занимался исследованием этого исторического фантома.

За последние недели Анна поняла, что вещи, которые не укладывались в ее голове, вовсе необязательно являлись необычными настолько, что нельзя было найти связь между ними и реальностью. Конечно, поступок профессора, который выплеснул на картину серную кислоту, по праву попадал в категорию необычных явлений. Но тот факт, что этот же профессор занимался исследованием имени Бараббас, имени, которое упоминалось в разыскиваемой Анной древней рукописи, граничил с безумием. Именно подобные размышления заставили Анну фон Зейдлиц принять решение связаться с сумасшедшим профессором.

2

Получилось так, что Анне позвонил из Парижа мужчина, который однажды сыграл в ее жизни определенную роль, хоть это и было довольно давно. Его звали Адриан Клейбер. Это был в высшей степени одаренный фотограф и фоторепортер, который работал в «Пари Матч». В том, что Адриан сделал карьеру и Париже, имелась доля заслуги Анны. Клейбер был лучшим другом Гвидо, пока между ними не возник спор, у кого больше прав остаться с Анной.

Тогда, семнадцать лет назад, Адриан и Гвидо вполне серьезно намеревались устроить дуэль, которая не состоялась лишь потому, что Анна заверила: она не отдаст предпочтение ни одному из них, если они попробуют решить спор при помощи оружия. По причинам, о которых Анна уже не помнила, Адриан по собственной инициативе покинул поле боя, чтобы, примитив свои вещи, свою злость и свою боль, отправиться в Париж. Он ни разу не забыл прислать Анне на день рождения цветы, убивая тем самым сразу двух зайцев: это было приятно Анне и жутко злило Гвидо. Но однажды, около шести лет назад, цветы от него не пришли. С тех пор Анна ничего не слышала об Адриане.

Теперь он вдруг сам позвонил ей. Его голос показался чужим, по крайней мере Анна помнила его другим. Но ведь прошла целая вечность с тех пор, как они последний раз разговаривали друг с другом. Около часа они говорили по телефону, и Анне было довольно непросто рассказать Клейберу о смерти мужа и загадочных происшествиях, связанных с его гибелью. Она решила пока не упоминать имя профессора Фоссиуса и сказала, что собирается провести в Париже небольшое расследование, после чего спросила, не сможет ли Адриан помочь ей. Адриан Клейбер был в восторге от этой идеи, предложил Анне жить в его квартире и пообещал встретить, ее в аэропорту.

Клейбер кое-что понимал в женщинах. В этом не сомневались те из них, кому доводилось с ним общаться, и даже мужчины признавали, что Адриан обладал таким качеством. Его никак нельзя было назвать красивым; сразу бросались в глаза его невысокий рост и роскошная кудрявая шевелюра. Адриан отличался умом, остроумием и вкусом – именно в такой последовательности. Можно сказать, эти качества подчеркивал тот факт, что в возрасте, когда другие уже успели несколько раз развестись, Адриан еще не был женат и нисколько от этого не страдал. Он обладал тем огромным самолюбием, которое делает людей счастливыми, но при этом выставлял напоказ свою худшую сторону, не оставлявшую у собеседника сомнении в том, что перед ним настоящий эгоист. Казалось, проблем для Клейбера не существует. По крайней мере, его любимым выражением было «Нет проблем!», которое сильно раздражало плохо знакомых с ним людей. Те же, кто знал его хорошо, охотно ему верили.

Итак, прошло семнадцать лет с того момента, когда они виделись в последний раз. Во время полета Анна постоянно думала о том, как выглядит Адриан спустя столько времени.

Самолет рейса AF-731 приземлился точно по расписанию, в 11:30 в аэропорту Ле-Бурже. Пройдя через невероятное количество залов и лестниц, Анна наконец вышла, держа в руках небольшой чемодан, через стеклянные раздвижные двери в зал, где толпились встречающие.

Адриан помахал ей огромным букетом роз. Едва он подошел к Анне и вручил букет, как тут же крепко обнял ее, приподнял от пола и немного покружил. «Он совсем не изменился!» – подумала Анна и смахнула навернувшиеся на глаза слезы, решив не показывать своего волнения.

Они смотрели друг на друга с некоторым смущением, и Адриан шутливо напомнил Анне, что его внешность редко действовала на женщин притягивающе. Возможно, именно по этой причине он до сих пор не нашел женщину, с которой решился бы связать свою судьбу.

– Что ты хочешь от меня услышать? – засмеялась Анна. – Что ты самый красивый, самый умный и самый желанный холостяк Парижа? Хорошо, если тебе от этого станет легче, то ты самый красивый, самый умный и самый желанный холостяк и Париже. Теперь тебе лучше?

– Намного! – воскликнул Клейбер. – Прежде всего потому, что это сказала ты!

Просто невозможно было оставаться серьезной с Адрианом. Они шутили и смеялись, и Анне стало немного легче. Тем не менее она не забывала о цели своего визита в Париж и уже с первых минут встречи начала размышлять, сможет ли Клейбер помочь ей.

– Дурная история, – внезапно заметил Клейбер, когда они направлялись в его автомобиле, черном «мерседес-понтон», к центру города. Словно отгадав мысли Анны, он серьезно спросил: – Вы были счастливы?

Анна не сразу поняла смысл вопроса.

– Ты имеешь в виду с Гвидо?

Она пожала плечами. В данный момент Анну больше занимало то, что произошло после смерти мужа. Она в который раз поняла, что ей удалось загнать мысли, связанные со смертью Гвидо, в один из далеких уголков сознания.

– Я приехала не для того, чтобы поплакать у тебя на плече, – сказала она наконец. – Мне нужна твоя помощь, чтобы ном ять, в какую передрягу я попала, понимаешь? Если так будет продолжаться и дальше, я просто сойду с ума!

Клейбер похлопал Анну по руке.

– Успокойся, прошу тебя. Ты можешь полностью на меня положиться.

Она с удовольствием отметила, с какой нежностью прикоснулся к ней Клейбер, и тут же взорвалась:

– Я боюсь, понимаешь? Я ужасно боюсь неизвестности. Это самый сильный страх, который только может быть. Не знаю, понимаешь ли ты меня!

– Я этого не понимаю, – серьезно ответил Клейбер. – Но хочу попытаться понять тебя. Сейчас ты здесь, а твои проблемы остались где-то далеко.

– Нет, нет и еще раз нет! – закричала Анна раздраженно, и Адриан испуганно отдернул руку. – Именно поэтому я сюда и приехала. Я надеюсь, что смогу подойти к разгадке ближе хотя бы на один шаг.

Клейбер молчал. Он не мог понять, что имела в виду Анна, но чувствовал, что ей пришлось пережить нечто действительно страшное. И было бы как минимум нетактично пытаться представить все в таком свете, словно в этом виновато лишь ее воображение. Анна взглянула на Клейбера. В нем действительно не чувствовалось страха. Она видела человека, который несмотря ни на что будет идти к своей цели, – это качество наверняка помогало ему на поле боя в Корее и во Вьетнаме. Анна, в свою очередь, знала, что отсутствие любого страха иногда граничит с глупостью, но до сих пор прекрасно жила с этим знанием.

– Я рассказала тебе далеко не все, – заметила Анна, когда они съехали с автобана на Порт-де-Баньоле и свернули на улицу Бель-Гранд.

– Не все?

– Я хочу разыскать здесь, в Париже, немецкого профессора, который, возможно, является единственным человеком, способным разобраться в происходящем.

– Как его зовут?

– Марк Фоссиус.

– Никогда не слышал.

– Плохо то, что его посадили в сумасшедший дом. Ты должен будешь помочь мне разыскать его.

– Найти немецкого профессора в парижском сумасшедшем доме?

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – призналась Анна, – но встреча с этим человеком имеет для меня огромное значение. И настоящий момент он моя единственная надежда.

Клейбер резко затормозил и припарковался с правой стороны улицы, по которой они ехали.

– Я начинаю кое-что припоминать, – сказал он. – В газетах сообщали о профессоре, который в Лувре выплеснул кислоту на картину Леонардо да Винчи…

– Как раз о нем я и говорю, – прервала его Анна.

– Но ведь он сумасшедший! Его упрятали в дурдом, ты это понимаешь? – воскликнул Клейбер и постучал указательным пальцем по виску.

– Очень может быть, – возразила Анна терпеливо, – но когда я думаю о событиях последних недель, которые мне пришлось пережить, то его поступок не кажется мне таким уж ненормальным.

Клейбер вцепился обеими руками в руль и, застыв, смотрел через лобовое стекло на улицу. Он молчал, но Анна могла представить себе, о чем он думал.

– Я знаю, – сказала наконец Анна, – трудно понять, а уж тем более поверить во все, что ты услышал. И я была бы не вправе обижаться, даже если бы ты решил, что у меня не все в порядке с головой. Иногда я сомневаюсь в собственном рассудке.

– Не говори глупостей! – ответил Клейбер. – Я не вижу никакой связи между сумасшедшим профессором и твоей историей. Хотя… – Он сделал паузу. – Их объединяет то, что первая представляется мне такой же странной, как и вторая. Мне кажется, что ни один нормальный человек не станет обитать серной кислотой бесценную картину. Я бы даже сказал, остается только пожелать профессору, чтобы его признали невменяемым, в противном случае он не будет рад жизни из-за требований возместить ущерб.

Анна покачала головой.

– Я уже не раз думала обо всем этом. Психические расстройства могут иметь самые разные причины, могут возникать и исчезать под влиянием непредсказуемых факторов. Человек, совершающий поступок, подобный тому, на который решился Фоссиус, вряд ли может быть абсолютно сумасшедшим. Ненормальным может быть его поступок, но в то же время он будет оставаться выдающимся ученым в своей области.

Ее объяснение прозвучало довольно убедительно, но оставался вопрос, на который пока не было ответа, и Клейбер задал его:

– Каким образом Фоссиус связан с событиями, происходящими с тобой?

Анна улыбнулась, но Адриан прекрасно видел, что эта улыбка грустная.

– В действительности есть лишь одно слово, которое связывает нас. Эго имя, и довольно редкое: Бараббас.

– Бараббас? Ни разу не слышал.

– Вот именно. Это имя упоминается в пропавшем пергаменте, который был у Гвидо. По крайней мере, так утверждал один известный специалист в области коптской истории, к которому я обратилась за советом. Именно он упомянул имя профессора Фоссиуса, который занимается исследованием этой странной исторической личности.

– Теперь я понял! – воскликнул Клейбер. – О чем еще идет речь в древнем пергаменте?

– Этого я не знаю, – ответила Анна. – На следующий день после моего визита тот ученый бесследно исчез вместе с копией пергамента.

Клейбер покачал головой.

– Это какое-то сумасшествие, настоящий бред! – сказал им. – Мы должны разыскать этого Фоссиуса, и мы это сделаем! Мне удавалось разыскать и не таких людей. Нет проблем!

3

Адриан Клейбер жил в просторных апартаментах с огромными окнами на авеню Вердун между каналом Сен-Мартен и Восточным вокзалом, высоко над крышами Парижа. Мощное здание излучало типичное обаяние парижских домов, построенных на рубеже столетий: входная дверь с красными и синими декоративными стеклами, деревянный лифт с медными вставками и складной гремящей дверью, огромный, местами обшарпанный подъезд, настолько широкий, что через него, казалось, мог пройти строем целый батальон.

Выкрашенные в белый цвет двустворчатые двери, которые никогда не закрывались, разделяли две переходящие одна в другую комнаты, обставленные образцами исламского искусства и мебелью в современном молодежном стиле. Адриан скупал все это в антикварных магазинах и на парижских блошиных рынках. При этом ему особенно нравилась толкучка между Порт-де-Клинанкур и Порт-де-Сен-Кен. Некоторые из предметов, как отметила про себя Анна, окинув комнаты взглядом знатока, стоили сейчас целое состояние.

Самую маленькую из четырех комнат, единственное окно которой и балкон выходили на задний двор, Адриан предоставил в полное распоряжение своей гостьи и предложил ей чувствовать себя как дома. Белая софа и два старых темных комода – вот и вся мебель, которая могла там поместиться. В отличие от своего огромного дома, в котором Анна чувствовала себя одиноко, здесь ей было уютно и спокойно, возможно, еще и потому, что рядом был Адриан.

Клейбер тем временем заинтересовался историей как журналист и начал действовать с напористостью, обычно свойственной людям его профессии. Он сделал всего лишь несколько звонков – при этом от внимания Анны не ускользнул тот факт, что у него повсюду были знакомые, – и узнал, где находился профессор. Психиатрическая лечебница Сен-Винсент де-Поль на авеню Данфер-Рошро.

Они ужинали в «Chez Margot», небольшом ресторанчике у канала, где было не больше десяти столиков и царила атмосфера жилой комнаты в квартире со множеством жильцов (такому впечатлению в немалой степени способствовала сама Марго, приятная женщина за сорок с ярким макияжем, лично готовившая и подававшая блюда, что, естественно, требовало довольно много времени). Клейбер и Анна разработали целую стратегию, как добраться до профессора Фоссиуса.

Они решили, что было бы неразумно открыто говорить о причинах, заставивших их начать расследование, поскольку в подобной ситуации правда может лишь помешать. Итак, они решили представить Анну как племянницу и единственную родственницу профессора, чтобы получить возможность встретиться с ним.

Клейбер решил взять с собой миниатюрный фотоаппарат и спрятать его под пальто. На последнюю попытку Анны отговорить его от этой затеи, уже когда они входили через боковую дверь в один из корпусов клиники Сен-Винсент-де Поль, он ответил, что без фотоаппарата чувствует себя как без одежды. Адриан, который после многих лет, проведенных в Париже, говорил по-французски практически без акцента, попробовал объяснить через небольшое окошко одетому в белое дежурному на входе цель их визита. Однако по лицу собеседника Клейбер понял, что тот не склонен доверять усчитанному. Дежурный попросил показать документы Анны и, получив ее паспорт, тут же начал внимательно его изучать, силясь понять смысл немецких слов. Найдя имя и фамилию, он буква за буквой переписал их в журнал регистрации посетителей. Наконец дежурный взялся за трубку телефона цвета слоновой кости, набрал какой-то номер и начал рассказывать, не сводя глаз с Адриана и Анны, о Фоссиусе и его родственниках из Германии. Затем предложил посетителям присесть на белую деревянную скамью в вестибюле.

Ждать им пришлось около десяти минут, но Анне это время показалось вечностью. Наконец дежурный открыл окошко и дал знак подойти. Обращаясь к Клейберу, он сказал:

– Пациент утверждает, что у него нет родственников, потому он не настроен принимать даму по имени Анна фон Зейдлиц.

Вот тут и настало время для Клейбера продемонстрировать свой талант журналиста. Он попросил соединить его с дежурным врачом и буквально обрушил на него поток упреков. Из всего сказанного Анна смогла разобрать лишь то, что человек, находящийся в столь плачевном состоянии, как профессор Фоссиус, вряд ли может вспомнить свою единственную родственницу. Для нее же очень важно увидеть горячо любимого дядю.

Эти слова возымели действие. Врач предложил им пройти на третий этаж, в комнату номер двести один, предназначенную для свиданий с пациентами.

Именно такими Анна и представляла палаты в психиатрических лечебницах: белые стены, забранные решеткой окна, у двери – стул, посреди комнаты – древний обшарпанный стол, вокруг которого расставлены четыре видавших виды стула, на невероятно высоком потолке – лампа в круглом прочно-белом плафоне. Отвратительно пахло мастикой для полов и рыбой.

4

Ждать пришлось недолго. К двери вошел Фоссиус, сопровождаемый санитаром и врачом. Молодой врач, довольно надменный тип, снисходительно сообщил, что у них есть, пятнадцать минут, и удалился. Санитар подвел Фоссиуса, одетого в светлую больничную пижаму и имевшего довольно апатичный вид, к столу в центре комнаты, а сам уселся на стул возле двери.

– Вы мне отвратительны! – сказал Клейбер санитару по-немецки. Тот улыбнулся. Анна испугалась.

Обращаясь к ней, Адриан объяснил:

– Я хотел лишь убедиться, что он не говорит по-немецки. Видишь, он не понимает ни слова, но все французы считают само собой разумеющимся, что немцы говорят по-французски.

Профессор присел на один из жутких стульев и положил руки на стол, словно ожидая объяснений.

Сердце Анны ушло в пятки. Она не знала, чем закончится их сегодняшняя встреча и удастся ли поговорить с профессором. Анна нисколько не сомневалась, что этот загадочный человек, молча сидевший напротив и ожидавший объяснений, был ее последней надеждой.

Словно пытаясь подбодрить себя, Анна глубоко вдохнула и заговорила:

– Профессор, я вас прекрасно понимаю. Вы видите меня впервые в жизни. Но вы должны понять меня – я прибегла к этому трюку, чтобы иметь возможность поговорить с вами. Конечно же, мы не родственники, но вы можете мне помочь. Вы должны это сделать. Вы меня понимаете, профессор Фоссиус?

Ученый опустил глаза. Казалось, он понял смысл сказанного. По крайней мере, уголки его рта внезапно начали слегка подрагивать. Но пауза длилась слишком долго, и Анна нетерпеливо повторила:

– Вы меня понимаете, профессор?

Фоссиус медленно зашевелил губами:

– Вытащите… меня… отсюда, – сказал он негромко, но вполне разборчиво. – Прошу вас, вытащите меня отсюда, и могу все объяснить.

– Как вы себя чувствуете, профессор? Я имею в виду, нормально ли с вами обращаются?

Фоссиус закатал левый рукав, и Анна увидела множество следов от уколов.

– Они дают ему огромные дозы успокаивающих препаратов, – сказал Адриан. – Во всех психиатрических клиниках поступают так с пациентами.

Анна положила руку на плечо профессора и спросила:

– Скажите, как мы можем вам помочь? Прошу вас, не молчите!

– Я все могу объяснить, – Фоссиус вымученно улыбнулся. – Прошу вас, только вытащите меня отсюда.

– Мы вытащим вас, – попытался успокоить его Клейбер. – Но для этого нам понадобится ваша помощь. Вы должны сообщить нам информацию, которая может быть полезной. Вы понимаете?

Фоссиус кивнул.

– Вы знаете, что вы совершили, профессор? – спросила Анна взволнованно. – Вы знаете, почему оказались здесь?

Какое-то мгновение профессор смотрел на Анну, словно пытаясь вспомнить, кто перед ним, а потом изо всех сил закивал головой.

– Почему вы это сделали? Зачем вы облили картину кислотой?

Тут Фоссиус взорвался:

– Почему! Почему! Все хотят это знать, а когда я начинаю объяснять, мне не верят и говорят, что я спятил. Я больше не скажу ни слова!

Анна потянулась к Фоссиусу через стол, словно хотела доверить ему страшную тайну, и шепотом сказала:

– Профессор, это имеет какое-то отношение к Бараббасу?

– Вы сказали «Бараббас»? – Фоссиус поднял глаза и внимательно посмотрел на Анну, а затем на Клейбера. Вдруг он резко вскочил со стула и, указывая на нее пальцем, закричал: – Кто вас подослал?

Анне и Клейберу с трудом удалось усадить профессора на стул, и потребовалось довольно много времени, прежде чем он успокоился. Анна объяснила Фоссиусу, что у нее есть копия коптского пергамента, в котором упоминается имя Бараббас, что от одного профессора в Мюнхене она узнала, что Фоссиус – самый известный исследователь, занимающийся этим историческим фантомом. Однако Анна не решилась рассказать профессору всю правду.

Казалось, подобное объяснение вполне удовлетворило профессора и даже успокоило его, если не сказать – вызвало состояние апатии. Фоссиус откинулся на спинку стула, устало улыбнулся и спросил:

– Что вы знаете о Бараббасе? Что?

– Не подумайте, что я пытаюсь что-то скрыть от вас, – ответила Анна, – но я абсолютно ничего не знаю о нем.

Фоссиус сделал театральный жест триумфатора. Он внезапно преобразился: выпрямил спину, поднял брови, так что они стали похожи на полумесяцы, и с силой выдохнул воздух через нос, отчего послышался звук, похожий на тот, который издает паровоз. По всему было видно, что профессор наслаждается моментом, когда к нему наконец-то отнеслись серьезно.

Профессор как раз собирался начать объяснять, но в этот момент дверь распахнулась и вошел дежурный врач. Он грубо прервал разговор и повелительным тоном сказал:

– Свидание окончено. Фоссиус, на выход!

На просьбу Клейбера дать им еще хотя бы пять минут врач недовольно ответил, что при необходимости они могут увидеть профессора завтра.

Санитар уже вывел Фоссиуса из комнаты, когда Клейбер подошел к врачу и сказал:

– У меня сложилось впечатление, что пациенту дают дозу седативных препаратов, значительно превышающую необходимую. Профессор Фоссиус не является буйным пациентом и производит впечатление человека в здравом уме. Я уверен, вы не заинтересованы в том, чтобы против вас начали служебное расследование. В прошлом году подобный случай, когда врач прописывал пациентам клиники слишком много успокоительных, стал сенсацией. Во избежание подобных неприятностей советую до завтрашнего свидания не делать профессору инъекций.

Угроза Клейбера явно подействовала на врача. Хотя он и ответил довольно надменно, что решение относительно лечения принимает он, но тут же добавил:

– Я посмотрю, сможет ли пациент обойтись без сильных успокоительных.

Анна не очень удивилась тому, как Клейбер повел себя в разговоре с психиатром. Она не могла себе даже представить, что Адриан может оказаться в ситуации, с которой будет не в состоянии справиться. Проблем для него, казалось, не существовало, а значит, Анна вряд ли могла найти лучшего помощника.

Они молча покинули стены Сен-Винсент-де-Поль и вышли через боковой выход на улицу, под промозглый осенний ветер, гнавший по асфальту листья каштанов. Анну и Клейбера мучил один и тот же вопрос: «Сумасшедший Фоссиус или нет?»

– Что ты думаешь обо всем этом? – на ходу поинтересовался Клейбер у Анны.

– Встреча с профессором была слишком короткой, поэтому трудно сделать однозначные выводы.

– Сейчас, еще раз прокручивая в голове все его ответы, я должен признать, что они были логичными. Оказавшись в его положении, я действовал бы так же.

5

Они разработали подробный план очередной встречи с профессором, целью которого было как можно быстрее заставить его говорить. Клейбер утверждал, что ключевым моментом следовало считать покушение на картину, поскольку именно из-за него профессор попал в психиатрическую лечебницу. Этот поступок имел огромнейшее значение для Фоссиуса, а значит, нужно было показать ему результат этого поступка, чтобы увидеть, какой будет реакция. Возможно, шок заставит его говорить.

В агентстве AFP Адриан Клейбер достал цветную фотографию поврежденной картины Леонардо, и на следующий день они с Анной вновь отправились в Сен-Винсент-де-Поль.

Фоссиуса словно подменили. Он называл Анну «дорогая племянница», а Клейбера – «любимый племянник» и играл предложенную ему роль просто безупречно. Профессор объяснил, что сегодня ему не делали инъекций, поэтому он мыслит совершенно ясно и хотел бы задать своим посетителям несколько вопросов.

Анна фон Зейдлиц рассчитывала на такой поворот событий и подготовила для профессора историю, которую и рассказала без единой запинки.

– Я знаю, – сказала она, закончив, – что все сказанное звучит довольно неправдоподобно, но клянусь: события разворачивались именно так.

Казалось, рассказ Анны ни в коей мере не удивил и не взволновал профессора. Он сказал лишь: «Интересно!» А через некоторое время повторил то же самое.

Во время общения с профессором Анна и Адриан пришли к выводу, что в том состоянии, в котором он предстал перед ними сегодня, Фоссиус был совершенно нормален. К сожалению, подобный вывод вовсе ничего не значил, поскольку типичным признаком шизофрении является постоянная смена состояний – фазы помрачения рассудка и фазы, когда человек мог мыслить ясно.

Как бы невзначай Клейбер спросил профессора, довелось ли тому видеть последствия своего поступка.

Профессор взглянул на него расширенными от волнения глазами.

Клейбер достал фотографию из конверта и положил перед Фоссиусом на стол. Профессор пристально смотрел на пятно, образовавшееся в области декольте Мадонны, где без особых усилий можно было рассмотреть ожерелье из драгоценных камней.

– О Господи! – пробормотал профессор, заикаясь. – Я знал, я всегда знал об этом. Вот оно – доказательство того, что послание Леонардо не выдумка!

– Я вас не понимаю, профессор, – заметила Анна, а Клейбер добавил:

– Не могли бы вы объяснить, что имеете в виду, когда упоминаете послание Леонардо?

Фоссиус кивнул.

– Думаю, что в любом случае вы являетесь единственными людьми в Париже, которые поверят моим словам.

Он пододвинул свой стул ближе к посетителям. Клейбер постучал пальцем по фотографии:

– Между экспертами разгорелась жаркая дискуссия относительно дальнейшей судьбы картины и вида, в котором ее следует восстановить: с ожерельем или без него.

– Разве это эксперты? – фыркнул профессор. – Вы когда-нибудь видели Мадонну в ожерелье из драгоценных камней?

– Не думаю, – ответил Клейбер, Анна тоже отрицательно покачала головой. Они не могли понять, куда клонит Фоссиус.

– Но, по всей видимости, ожерелье нарисовал Леонардо да Винчи, – сказала Анна. – Или вы считаете, что это подделка более позднего происхождения либо дело рук одного из его учеников?

– Как раз наоборот, дорогая племянница, – ответил профессор. – Леонардо нарисовал ожерелье именно для того, что бы в дальнейшем, когда оно будет полностью готово, скрыть его под следующим слоем краски.

Фоссиус говорил, а Клейбер внимательно наблюдал за ним. Он не мог понять, как следовало относиться к словам профессора. Казалось, тот говорит о вещах, не имеющих с реальностью ничего общего, и Клейбер решил, что, возможно, вывод о нормальности профессора был слишком поспешным. Но уже в следующее мгновение все внимание журналиста было поглощено рассказом Фоссиуса.

– Мир полон загадок. Значение некоторых из них настолько велико, что выходит за пределы понимания большинства людей. Возможно, так лучше для них самих, поскольку многие, пойми они значение этих тайн, потеряли бы рассудок. Так уж повелось с незапамятных времен: носителями подобных тайн человечества становились самые мудрые его представители, передававшие друг другу их смысл и требование молчать до тех пор, пока не настанет время открыть эти тайны остальным людям.

Анна нетерпеливо заерзала на стуле. Ей не терпелось спросить: «Что общего, ради всего святого, должно иметь ожерелье на картине с тайнами человечества?» Но Фоссиус так и не дал ей возможности задать этот вопрос.

– Уже пять столетий, – продолжал профессор, – люди пытаются понять, что имел в виду Вильям Шекспир, утверждая: между небом и землей существует еще множество вещей, Которые миру даже и не снились. Шекспир был одним из носителей тайны, как и Данте, и Леонардо да Винчи. Каждый из них оставил тайный намек, зашифрованное послание. Шекспир и Данте воспользовались силой слова, Леонардо же, что вполне понятно, прибегнул к живописи. Однако в его письменных трудах тоже можно найти скрытые свидетельства того, что он обладал тайным знанием. Напрямую же никто из них не упоминал о тайне, хранителями которой они являлись.

– Я прекрасно понимаю вашу мысль, – сказал Клейбер. – Своим покушением на картину вы хотели доказать, что ваша теория справедлива.

– И мне это удалось, – ответил Фоссиус, хлопнув ладонью по фотографии на столе. – Вот доказательство!

– Ожерелье? – спросила Анна.

– Ожерелье, – подтвердил профессор и с опаской взглянул на санитара, который с отсутствующим видом сидел у двери. Время свидания давно закончилось, и Анна боялась, что дежурный врач мог войти в любую секунду и прервать разговор с профессором. Поэтому она торопливо заговорила, даже не пытаясь скрыть своего нетерпения:

– Профессор, объясните же нам связь между ожерельем, которое Леонардо скрыл от глаз непосвященных, и коптским пергаментом!

Фоссиус кивнул. По всему было видно, что он наслаждался вниманием, которое, видимо, расценивал как достойную компенсацию за все перенесенные им страдания. И чем больше Анна настаивала, тем меньше желания отвечать на вопросы проявлял профессор.

– Известно, – сказал он наконец, – что оба – человек, написавший текст на пергаменте, и Леонардо – являлись хранителями одной тайны, поскольку они использовали то же самое ключевое слово.

Анна и Адриан в растерянности смотрели друг на друга. Разговаривать с Фоссиусом было нелегко, он подвергал их терпение серьезному испытанию.

У Клейбера же закрались сомнения относительно того, что к профессору применимы общие нормы: Фоссиус был либо одержимым своей наукой ученым (в этом случае следовало прислушаться к его мнению), либо достойным сожаления психопатом.

6

Фоссиус взял фотографию в руки осторожно, словно это был ценнейший трофей. Пальцами правой руки он провел по тому месту, где виднелось ожерелье, состоявшее из восьми различных драгоценных кабошонов[17] в золотой оправе.

– Восемь камней, – констатировал профессор. – На первый взгляд, всего лишь украшение, не более. Но в то же время это особые камни, каждый из которых имеет собственное, совершенно определенное значение. Начнем слева: первый – желто-белый камень – берилл, камень со своей историей. Он считается камнем людей, рожденных в октябре. В средние века его измельчали, а раствор, полученный с использованием порошка, использовали для лечения болезней глаз. Позднее заметили, что при соответствующей огранке этот камень увеличивает находящиеся за ним предметы. Именно от названия этого камня возникло слово Brille.[18] Второй камень бледно голубого цвета, это аквамарин, камень, являющийся, можно сказать, родственником берилла, цвет которого может варьироваться от синего до цвета морской волны. Третий камень, темно-красный, известен всем. Это рубин. Ему также приписывали целебные свойства и использовали как символ власти на регалиях кайзера или империи. Четвертый камень фиолетовый – аметист, камень родившихся в феврале. Ему приписывали много свойств и считали амулетом против ядов и опьянения. В то же время он является символом Святой Троицы, поскольку играет тремя цветами: пурпурным, синим и фиолетовым. По преданию, он был одним из тех камней, которые украшали нагрудник первосвященника и фундамент стены священного города Иерусалима. Два следующих камня – пятый и шестой – несмотря на то, что они разного цвета, также являются бериллами. Седьмой – черный агат – на самом деле полудрагоценный камень, но в античные времена и в средневековье порошок из него считали афродизиаком. По неизвестным причинам этот камень стал излюбленным украшением для церковной утвари. Остается последний камень – смарагд, или же изумруд, который был в особом почете во Времена Леонардо да Винчи. Его считали символом евангелиста Иоанна, а также воплощением непорочности и чистоты. В средневековье ему приписывали сильные целебные свойства. Восемь камней в одном ожерелье, расположенных, казалось бы, в случайном порядке. Но это далеко не так! Украшение было изображено Леонардо с определенной целью. Впрочем, все, что происходит в нашей жизни, не случайно. Составьте слово из начальных букв названий камней в порядке слева направо, в том порядке, в котором я вам о них рассказал. При этом не играет роли, какой язык является для вас родным – немецкий или итальянский, на котором говорил Леонардо, – вы получите слово, которое, я в этом абсолютно уверен, поразит вас.

Анна сжала обе ладони в кулаки и словно зачарованная смотрела на фотографию.

– Б-А-Р-А-Б-Б-А-С. О Господи! – пробормотала она. – Что же это значит?

Фоссиус молчал. Адриан тоже не сказал ни слова. Глядя на фотографию, он в очередной раз проверял последовательность букв. Профессор был прав: БАРАББАС.

Но прежде чем посетители смогли понять все значение это го открытия и успели задать хотя бы один вопрос, в комнату для свиданий вошел дежурный врач и, громко хлопнув в ладоши, дал понять, что встреча закончена. Фоссиус встал со стула, кивнул Анне, затем Клейберу и вышел в коридор, сопровождаемый санитаром.

7

Когда они ехали в машине через мост Сен-Мишель, Анна спросила:

– Как ты думаешь, профессор действительно болен шизофренией? Я имею в виду, считаешь ли ты, что он должен находиться в Сен-Винсент-де-Поль?

– Фоссиус так же нормален, как ты или я, – ответил Клейбер. – Мне кажется, он взвалил на себя непосильную тяжесть нечто, толкнувшее его к краю бездны. Но я сомневаюсь в том, что он сможет помочь нам в дальнейших поисках. У меня не может уложиться в голове, что между Леонардо да Винчи и твоим пергаментом существует какая-то связь.

– Если нам не может помочь Фоссиус, то это не сможем сделать никто, – возразила Анна. – Как бы там ни было, нам удалось выяснить, что имя Бараббас олицетворяет собой некую тайну, с которой много столетий назад приходилось иметь дело умнейшим людям, когда-либо жившим на земле. Сначала объяснение профессора мне тоже показалось несколько натянутым, но чем дольше я размышляю над его словами, тем больше убеждаюсь: он прав. По крайней мере, я нисколько не сомневаюсь, что Леонардо да Винчи был способен на подобную шутку. Известно, что еще при жизни он любил водить за нос своих наивных современников, например, делая записи задом наперед. Нарисовать ожерелье, зашифровав при этом имя, и скрыть украшение под слоем краски было бы вполне в его духе.

– Но где же связь? Я не вижу никакой связи!

В этом Анна полностью согласилась с Адрианом:

– Я ее тоже не вижу. Если бы мы знали, что это за связь, возможно, мы бы знали и решение головоломки.

– А профессор, похоже, не собирается так просто выложить все.

Анна кивнула.

– Хотя… – Клейбер задумался.

– Говори же!

– Хотя мы могли бы заключить с Фоссиусом сделку.

– Сделку?

– Да, что-то вроде этого, – подтвердил Адриан. – Возможно, слово «сделка» не вполне подходит. Более уместно было бы, наверное, назвать это договором.

– Теперь ты говоришь загадками.

– Вспомни, – начал Клейбер, – нашу первую встречу с Фоссиусом. Что он сказал, как только увидел нас?

– «Вытащите меня отсюда!»

– Именно это он и сказал. Мне кажется, историей, которую он нам рассказал, Фоссиус хотел доказать, что он в своем уме. Врачам он не доверяет. Они уже поставили диагноз и вряд ли захотят менять его. Если человек выливает на бесценную картину кислоту, то он сумасшедший. Другого мнения быть не может. Значит, профессор надеется, что мы вытащим его из клиники. Вот почему он согласился притвориться, что ты действительно его племянница. Итак, мы уже выяснили, что Фоссиусу не место в психиатрической больнице. Теперь мы должны дать ему понять, что придерживаемся именно такого мнения и готовы задействовать все имеющиеся у нас возможности, чтобы вытащить его, если профессор расскажет нам всю правду о Бараббасе.

– Неплохая идея, – признала Анна. – Но ведь Фоссиус собирался прыгнуть с Эйфелевой башни, а все, кто пытается покончить жизнь самоубийством, оказываются в психиатрической клинике.

– Да, я это прекрасно понимаю, – ответил Клейбер, – но ведь их никто не держит там всю жизнь. После соответствующего лечения таких людей чаще всего выпускают. Если честно, то я не понимаю, почему Фоссиус хотел свести счеты с жизнью. Я не удивился бы, узнав, что он по какой-то причине решил инсценировать попытку самоубийства и при этом не просчитал все возможные последствия. Такую возможность я не исключаю. Мне кажется, у профессора был великолепно продуманный план, но во время его осуществления случилось нечто непредвиденное. В результате чего Фоссиус и оказался в психушке, а мы получили великолепный шанс.

Позже вечером они ужинали в ресторанчике под названием «Ракушка», в семнадцатом округе, с традиционной кухней, которая вполне пришлась по душе Анне и Адриану. Но ужин, во время которого они надеялись расслабиться и забыть о проблемах, испортило тягостное молчание, вызванное тем, что каждый погрузился в свои мысли. И Анна, и Адриан чувствовали, как их опутывают невидимые сети. Что бы они ни делали, о чем бы они ни думали, все мысли возвращались к психиатрической клинике Сен-Винсент-де-Поль и ее пациенту – профессору Фоссиусу.

Анна, хоть она была по-прежнему настроена решительно и чувствовала поддержку Клейбера, поняла, что имеет дело с сильным соперником, с которым вряд ли сможет справиться даже с помощью Адриана. Кроме того, ее мучил вопрос, почему до сих пор с ней ничего не произошло, в то время как все, кто был связан с пергаментом, так или иначе пострадали. Гвидо умер, Раушенбах убит, Гутманн пропал. Она взглянула на Клейбера и попробовала улыбнуться, прогнав мрачные мысли. Но ничего не вышло.

Клейбер, конечно же, не мог прочитать мысли Анны, но понимал, что было бы излишним задавать вопросы. Расположение к Анне, которое он ощутил при встрече в аэропорту, уступило место невероятному нервному напряжению. Он от всей души хотел, чтобы их встреча произошла при более благоприятных обстоятельствах, но в то же время Адриан относился к тому типу людей, которые могут практически любую ситуацию повернуть в свою пользу. Клейбер искренне надеялся, что сможет завоевать сердце Анны благодаря своей поддержке, ведь именно перед лицом общего врага все чувства становятся сильнее. В том числе и обоюдная симпатия.

8

Когда они на следующий день приехали в Сен-Винсент-де-Поль, создалось впечатление, что их уже ждали. Но дежурный врач, ничего не объясняя, проводил Анну и Адриана не в комнату для свиданий с пациентами, а в кабинет доктора Ле Вокса. Главный врач с некоторым смущением, нехарактерным в подобной ситуации для человека его положения, сообщил им, что прошлой ночью профессор Фоссиус умер от сердечного приступа. Ле Вокс выразил Анне и Клейберу как ближайшим родственникам свое глубокое сочувствие.

Они шли по длинному коридору, где, как обычно, стоял запах мастики, и Клейбер поддерживал Анну. Нет, она не испытывала горя из-за смерти Фоссиуса, хоть он и успел за два прошедших дня завоевать ее симпатию. Это событие поразило ее прежде всего потому, что вписывалось в страшную череду смертей и трагических несчастных случаев, ставших уже закономерностью, в существование которой Анна не хотела верить. Она с самого начала сомневалась в том, что смерть профессора Фоссиуса была случайной, но не могла обнаружить возможной причины или связи с предшествовавшими событиями.

Словно во сне, она с трудом шла по отвратительно пахнувшему коридору, ухватившись за руку Адриана, затем вниз по широкой каменной лестнице. Возле выхода стоял санитар, который во время их посещений с отсутствующим видом сидел у двери. Подойдя к Адриану, он что-то прошептал – Анна не разобрала слов, к тому же в тот момент ее мало что интересовало, – и после недолгой беседы мужчины договорились встретиться около 19:00 в бистро, расположенном неподалеку на улице Анри Барбюса, возле лицея Лавуазье.

Этому разговору и договоренности о встрече Анна не придала никакого значения, словно одному из странных видений, которые в последнее время часто посещали ее во сне. Лишь дома Клейбер объяснил ей смысл странного предложения санитара, который намекал, что может сообщить важные сведения относительно обстоятельств смерти профессора. На вопрос о том, почему это нельзя сделать прямо в клинике, тот ответил, что это слишком опасно.

Что бы ни стояло за столь странным поведением санитара, Анна и Адриан при всем своем желании не могли представить, что предоставленная им информация сможет каким-то образом помочь. Но они находились в том положении, когда нельзя упускать ни малейшего, пусть даже самого ничтожного шанса.

По парижским меркам бистро было непривычно большим, и среди множества посетителей найти назначившего им встречу санитара оказалось довольно трудно. Очевидно, как раз по этой причине он выбрал именно данное заведение. Пока Адриан с Анной протискивались между столиков, глядя по сторонам, санитар появился неизвестно откуда, как черт из табакерки. Он оказался довольно энергичным мужчиной средних лет, способным выражать свои мысли четко и ясно. По крайней мере, не осталось никаких сомнений в том, какими окажутся требования санитара, когда он намекнул, что, работая в психиатрической клинике, зарабатывает ужасно мало – при этом незнакомец использовал слово méprisable, – а поэтому вынужден искать дополнительные источники дохода. В общем, он готов был предоставить сведения относительно истинных обстоятельств смерти профессора Фоссиуса, а также передать им некую вещь, оставленную покойным ныне пациентом, которая могла пригодиться Клейберу и Анне.

– О чем вы говорите? – спросил Адриан.

Санитар сообщил, перейдя при этом, к огромному удивлению своих собеседников, с французского на ломаный, но понятный немецкий, следующее: в течение последних дней он внимательно прислушивался к каждой беседе между профессором и его посетителями. На вопрос, откуда он так хорошо знает немецкий, санитар ответил, что его жена из Германии, и тесть и теща ни слова не говорят по-французски. Это лучшая школа.

– Сколько? – спросил Клейбер коротко. Он признал, что не раскусил недалекого, по его мнению, санитара и считал это личным поражением, которое можно забыть, опять же по его мнению, лишь выложив в качестве наказания самому себе определенную сумму денег. Поэтому Адриан был готов заплатить достаточно большую сумму.

Сошлись на пяти тысячах франков: две тысячи немедленно, а оставшуюся часть – при получении конверта.

Клейбер был поражен уверенностью, с которой действовал санитар. Ему даже показалось, что тот занимался подобными вещами не в первый раз.

– Как вы можете быть уверены, что получите оставшуюся сумму? – спросил Клейбер вызывающе.

Санитар усмехнулся.

– В некоторой степени вы у меня на крючке. Полицию наверняка может заинтересовать тот факт, что вы обманным путем, выдав себя за родственников, добились свидания с профессором. Поэтому я предлагаю действовать исключительно в рамках наших договоренностей. Вы со мной согласны?

С видимым удовольствием он взял две тысячи франков, согнул купюры пополам и убрал в карман пиджака. После этого наклонился над покрытым темной морилкой столом и сказал:

– Фоссиус умер не своей смертью. Его задушили. Кожаным ремнем.

На вопрос, откуда ему это известно, санитар ответил:

– Я нашел профессора утром в половине шестого. На его› шее виднелась иссиня-красная полоса, а у кровати лежал кожаный ремень.

В то время как Анну такая новость вовсе не удивила, Клейбер лишь с трудом смог осознать смысл сказанного. Он спросил, почему администрация клиники решила умолчать о случившемся и назвать причиной смерти сердечный приступ.

– И вы еще спрашиваете? – не сдержался санитар, вновь переходя на французский. – В Сен-Винсент-де-Поль было уже достаточно скандалов, а убийство, совершенное в одном из отделений клиники, может стать самым скандальным происшествием в череде странных событий, которые в последнее время бросили тень на больницу. Конечно, в данный момент проводится внутреннее расследование, которое пока что не завершено Ле Воксу приходится иметь дело с настоящей тайной.

Когда Клейбер спросил у собеседника его личное мнение, тот, словно в отчаянии, нервно взъерошил растопыренными пальцами волосы и сказал:

– До меня дошли слухи, что накануне вечером к профессору Фоссиусу приходил странный посетитель. Не могу утверждать это с уверенностью, поскольку была не моя смена, но говорят, что он напоминал иезуита и общался с Фоссиусом на английском языке.

Анна и Клейбер переглянулись. Растерянность обоих достигла высшей точки. К Фоссиусу приходил иезуит?

– В любом случае, этот аббат был последним человеком, с которым разговаривал профессор. Конечно же, подозрение падает на него. Разве может кто-нибудь поручиться, что это действительно был иезуит? Но факт остается фактом: странный священник покинул клинику Сен-Винсент-де-Поль меньше чем через полчаса после прихода. Привратник подтвердил это.

Относительно того, легко или же трудно проникнуть в психиатрическую лечебницу Сен-Винсент-де-Поль, санитар ответил, что, по его мнению, у преступника должен быть сообщник среди персонала, поскольку иным способом, кроме как через дверь, в закрытое отделение попасть невозможно.

– А вы? – сказал Адриан задумчиво. – Можно ли предположить, что вы…

– Послушайте, – грубо прервал его собеседник, – вы можете считать меня подлецом, потому что я продаю вам информацию. Мне на это, честно говоря, начхать! Но соучастие в убийстве – на такое я не способен!

Санитар быстро допил остатки анисового ликера из своей рюмки, швырнул на стол деньги и не прощаясь вышел из бистро.

– Не следовало так с ним разговаривать, – заметила Анна еле слышно. Она уставилась пустым взглядом в воображаемую точку где-то посреди заполненного сигаретным дымом помещения. Адриан заметил, что руки Анны дрожат.

9

Они очень сомневались в том, что санитар, как было условлено, на следующий день появится вновь и выложит всю известную ему информацию за вторую часть суммы. Полночи они спорили о том, что может принести этот странный тип, и строили фантастические предположения, ни на шаг не приблизившись к истине. В конце концов далеко за полночь они решили: санитар назовет имя убийцы. Но все произошло несколько иначе.

Следующим вечером в назначенное время – ведь деньги ценят больше чести не только подлецы – мужчина пришел на встречу с Анной и Адрианом в том же самом бистро, взял оставшуюся сумму денег и со спокойствием профессионала выложил на стол коричневый запечатанный конверт, который Клейбер без промедления вскрыл.

– Ключ? – воскликнула Анна, даже не пытаясь скрыть свое го разочарования.

В конверте лежал ключ, которых наверняка выпустили многие тысячи, с двумя выгравированными на нем словами «Súcuritú France».

– И это все? – спросил Клейбер.

– Да, это все, – ответил санитар. – Возможно, вам это ключ кажется незначительным, но, думаю, вы измените свое мнение, узнав, что профессор заворачивал его в носовой платок и постоянно держал у себя под подушкой.

Клейбер взял ключ, несколько мгновений подержал его на ладони и зажал в кулаке.

– Возможно, вы правы, – сказал он, немного подумав, – но до тех пор, пока мы не обнаружим замок, к которому этот ключ подходит, он бесполезен.

– Это уже ваше дело, – ответил санитар. Он молча кивнул и не попрощавшись удалился.

Два следующих дня прошли словно в кошмарном сне. Даже Адриан, который всегда руководствовался принципом «Нет проблем!», казалось, впал в отчаяние. Он уговаривал Анну сесть в первый же самолет и отправиться куда-нибудь к солнцу и морю, например в Тунис или Марокко. Клейбер настаивал, что возвращаться в Мюнхен одна Анна не должна.

Она же лишь устало улыбалась. По большому счету, ей было все равно. Она жила в постоянном страхе, что следующей жертвой неизвестного врага станет Адриан. Она не решалась говорить об этом вслух, но все свои мысли сосредоточила на том, как предотвратить подобное развитие событий и спасти Клейбера. С другой стороны, она понимала, что слишком слаба и не сможет в одиночку, без помощи Адриана узнать правду. Анна почти поддалась на его уговоры отправиться вместе отдыхать, когда совершенно неожиданно они напали на след, давший всему делу совершенно иной оборот.

Анна дала Адриану пленку со снимками коптского пергамента, которую тот отдал в фотолабораторию и попросил сделать копию. Он собирался найти эксперта, способного перенести загадочный текст, о содержании которого было известно лишь то, что в нем упоминалось имя Бараббас. Но поскольку снимки были, как выразились в лаборатории, «изготовлены, мягко говоря, неумело», они решили напечатать несколько вариантов с разной степенью увеличения, яркости и контрастности. Все снимки немного отличались друг от друга, поэтому разные части текста были лучше видны на одном снимке и помучились менее отчетливо на других.

Сама по себе обработка снимков в лаборатории, конечно же, Не могла стать поворотным событием, которое столь сильно взволновало Анну. На левой стороне одного из снимков, напечатанных с большим увеличением, виднелись четыре пальца – очевидно, оригинал перед камерой держал кто-то, помогавший при съемке, и этот факт объяснял плохое качество фотографий. Если говорить более точно, то пальцев было не четыре, а три с половиной, поскольку на указательном пальце отсутствовала последняя фаланга.

– Донат! – воскликнула Анна.

– Донат?

– Муж парализованной женщины в инвалидной коляске! Он с самого начала показался мне подозрительным. Женщина, находившаяся во время аварии в автомобиле Гвидо и исчезнувшая из клиники через два дня, выдала себя за его жену. Донат утверждал, что он ничем не может мне помочь. Он лжет, лжет, лжет!

– И у этого… Доната не было половины указательного пальца на правой руке, ты в этом уверена?

– Абсолютно уверена! – ответила Анна. – Я видела его собственными глазами и обратила внимание на руку. Но он сказал, что ничего не знает об описанных мною событиях. Почему он лгал и что может скрывать от меня?

Анна боялась. Теперь она испытывала страх и перед новыми вопросами, возникшими вследствие последнего открытия. В сущности, она ни на шаг не продвинулась к разгадке и находилась там же, где и в день после катастрофы, в котором погиб ее муж. Напротив, все попытки узнать что-либо имели эффект археологических раскопок: чем больше материала оказывалось в ее распоряжении, тем больше возникало вопросов. Кроме того, Анна изо всех сил пыталась свыкнуться с мыслью, что Гвидо изменял ей и подло обманывал.

Она чувствовала себя так, словно против своей воли получила роль и оказалась в какой-то странной пьесе, не зная при этом ни своих слов, ни остальных актеров. Ее желания никого не интересовали – Анна должна была доиграть свою роль до конца.

Глава четвертая

Лейбетра

На грани безумия

1

Меньше чем через час езды по автобану на юг от аэропорта Салоники зеленый «лендровер» съехал на дорогу, ведущую в Катерини – тихий, крохотный провинциальный городок в северо-восточной части Греции. Он расположен недалеко от Олимпа и радует туристов живописной рыночной площадью, столиками и стульями, которыми заставлены улочки, освещаемые вечером И ночью лампами без плафонов. Главная улица города переходит в шоссе, которое ведет на юго-запад, в направлении Элассона, откуда можно попасть в Метеору – там монастыри словно парят в воздухе.[19] Когда-то их было двадцать четыре, сейчас монахи живут лишь в четырех.

Автомобиль снизил скорость и свернул налево, на проселочную дорогу, которая на самом деле представляла собой колею, кое-где засыпанную щебнем и поросшую посередине травой. Лишь теперь Гутманн понял, почему его встретили на внедорожнике. Конусы света, отбрасываемые фарами, из-за ухабистой дороги исполняли невероятную джигу. Но молодой водитель явно поручал удовольствие от такой поездки.

– Еще три километра вверх, в горы, – сказал Талес, обращаясь к Гутманну, – и мы в Лейбетре. К сожалению, последний отрезок пути мы будем вынуждены преодолеть пешком.

Гутманн кивнул и улыбнулся, но улыбка далась ему с огромным трудом.

Пока автомобиль на первой скорости поднимался по крутому подъему, Гутманн со страхом наблюдал, как один крутой поворот переходил в следующий, а отвесные скалы слева и справа сменялись обрывами. Талес, знавший на этой вьющейся серпантином горной тропе каждый поворот, решил немного ввести своего спутника в курс дела:

– Хотелось бы обратить ваше внимание на некоторые, я бы сказал, странные вещи. На самом деле странными они будут казаться только вам, поскольку вы окажетесь в Лейбетре впервые.

Гутманн кивнул.

– Прежде всего вы должны знать, как мы обращаемся друг к другу. Мы используем только местоимение «вы» и никогда «ты». Если при обращении друг к другу члены нашего ордена хотят подчеркнуть торжественность момента, то они говорят «Ваше совершенство», поскольку в соответствии с нашей философией человек является мерой всех вещей. А поскольку мы придерживаемся этой точки зрения, то ведем – в отличие от живущих в Метеоре монахов, которым так завещали Агия Триас или Агиос Стефанос, – далеко не аскетический образ жизни. Все члены нашего ордена носят одежду темного цвета – это так, но с самоистязанием данное правило не имеет ничего общего, а является лишь выражением нашего единого духовного мира. Как раз по этой причине каждый из нас получает новое имя, данное ему орденом.

– Я вас понимаю, – сказал Гутманн задумчиво, хотя на самом деле не понимал ничего, а замечания Талеса казались ему довольно противоречивыми. Он уже почти начал жалеть о своем решении, но вновь подумал о желании сжечь все мосты и понял, что во всей Европе не найти места лучше, чем Лейбетра, если хочешь скрыться или просто покончить с прошлой жизнью. Как раз это и хотел сделать Гутманн – покончить с прошлой жизнью, оставить где-то далеко все, что не давало дышать полной грудью, забыть не сложившийся брак, жестокую конкуренцию среди коллег-ученых и нудные общественные мероприятия, на которых человек его положения обязан был присутствовать, и эта обязанность вызывала у него отвращение.

В салоне автомобиля царила полутьма, и лицо Гутманна освещал лишь свет приборной доски. Талес внимательно посмотрел на него и спросил:

– Вы ведь не жалеете, что приняли решение отправиться сюда?

– Ни в коем случае, – тут же ответил Гутманн, чтобы в мысли его сопровождающего не закрались сомнения, – я лишь жутко устал. Перелет, затем долгая поездка в автомобиле…

Высоко над ними внезапно появились огни, мерцавшие в темноте, словно крохотные светлячки июньским вечером.

– Это Лейбетра, – сказал Талес, указывая на них рукой, и через некоторое время добавил: – У вас еще есть время, подумайте. Вы пока что можете изменить свое решение…

Но Гутманн прервал его:

– Здесь не над чем думать! Мое решение окончательное.

– Отлично, – усмехнулся Талес, – я лишь хотел напомнить ним, что обратного пути нет. По-моему, я объяснил данное условие достаточно подробно.

Гутманн видел, как приближаются огни. Лейбетра! Его сердце выскакивало из груди, а волнение нельзя было передать словами. За последние дни он так много слышал об этом месте. Талес рассказал ему, какие люди собрались здесь, в этом монастыре. Хотя разве это монастырь? Талес называл его крепостью их ордена, и такое определение, по всей видимости, подходило гораздо больше.

– Скажите, вам приходилось сталкиваться со случаями, когда один из членов вашего ордена…

– За последние годы был лишь один подобный инцидент, – прервал своего спутника Талес, сразу сообразив, куда клонит его собеседник. Прежде чем продолжить, он поправил очки, что, как успел заметить Гутманн, было явным признаком неудовольствия. – Каждый имеет право покинуть наш орден, но в этом случае предполагается, что такой человек больше не вернется к нормальной жизни. В подобных случаях мы пользуемся Фригийской скалой.

– Я вас не понимаю.

– У фригийцев в Малой Азии был обычай сбрасывать преступников со скалы. Тем же, кто признался в своем преступлении, они предоставляли возможность прыгнуть с этой скалы самостоятельно. Я бы сказал, благородная казнь. Так мы посту пали раньше, сейчас же действуем более гуманно. Современная биохимия дает нам возможность быть полностью уверенными в том, что решивший покинуть орден будет хранить молчание.

«Лендровер» медленно пересек узкий мост над глубоким ущельем. В темноте нельзя было увидеть его дно. Мотор завыл на низких оборотах, когда тропа резко пошла вверх. Подъем оказался настолько крутым, что фары освещали пустоту, словно два маяка.

Затем капот автомобиля резко опустился вниз, потому что спуск оказался не менее крутым. Впереди Гутманн смог различить темные дома вокруг освещенной красноватым светом площади, на которой царило странное оживление, и куда-то спешащих людей.

Когда автомобиль подъехал ближе, Гутманн отметил, что у всех прохожих отрешенный взгляд и очень странный вид. Мужчины и женщины корчили гримасы, изредка разражаясь безумным смехом. У детей были огромные головы, но в то же время абсолютно нормальные тела. Одетый в белое лысый старик тянул за собой на куске веревки деревянную игрушку. Одни приветливо махали рукой, другие бросались к автомобилю и, заглядывая в окна, кривлялись, словно дети.

– Их вы можете не бояться, – сказал Талес, заметив растерянное выражение лица Гутманна. – Они абсолютно безобидны. Достойные сожаления создания, которых природа не наделила нормальным разумом. Но что значит «нормальный»? Вы сами знаете, что разница между сумасшедшим и гением очень невелика. Официально Лейбетра является колонией для душевнобольных, расходы на содержание которой взял на себя орден. Таким образом мы гарантируем себе официальный статус и в то же время можем не опасаться, что кто-то нами всерьез заинтересуется. Мы словно отделились сумасшествием от остального мира.

– Как я должен понимать ваши слова?

– Каждый, кто попробует проникнуть в Лейбетру, должен будет сначала пройти через эту колонию.

Водитель несколько раз просигналил, пытаясь освободить дорогу, а затем открыл окно и начал громко кричать, чтобы хоть как-то отпугнуть столпившихся вокруг автомобиля людей.

За поворотом показались массивные железные ворота. Они были ярко освещены и вели, казалось, в самую середину горы. Когда автомобиль приблизился, створки распахнулись сами собой. За воротами Гутманн увидел огромный зал с высокими каменными сводами. В глубине были припаркованы внедорожники, а слева за массивной решеткой гудели электрогенераторы. Стену напротив занимали два лифта, похожие на те, которые можно найти только в старых роскошных домах, – из красного дерева и со стеклянными вставками в дверях.

– Вот мы и прибыли, – сказал Талес, когда лифт остановился, и предложил своему спутнику выйти. – Ваш багаж принесут в комнату. Следуйте за мной.

2

Гутманн ожидал, что окажется в монастыре, но увиденное больше напоминало роскошный отель. Он был поражен.

– Надо полагать, вы представляли себе все несколько иначе?

– Вы правы… – ответил новоприбывший. – Я не ожидал увидеть такую роскошь и скорее рассчитывал на определенный аскетизм.

Они вышли из лифта. Звучала классическая музыка. На каменном полу ярко освещенного холла в форме полумесяца в идеальном порядке стояли деревянные кресла и плетеные стулья, умело изготовленные местными жителями. В стене напротив лифта были прорезаны небольшие арочные окна. Коридоры расходились в разные стороны. Все это создавало впечатление простора, кардинально отличавшее эти помещения от узких проходов Метеоры.

Талес указал на коридор слева, где виднелась лестница, ведущая наверх. Поднявшись по ней, они оказались в некоем подобии галереи. Слева и справа на одинаковом расстоянии друг от друга расположились двери, причем каждой соответствовала идентичная по цвету и форме пара на противоположной стороне. Гутманн отметил про себя, что, пока они шли по длинному коридору, им не встретился ни один человек. Но отсутствие людей пугало не так сильно, как толпа умалишенных на площади.

– Я бы хотел вернуться к вашему замечанию, – сказал Талес и тут же исправился: – Я бы хотел вернуться к замечанию Вашего совершенства. Аскетизм достоин восхищения, но аскет не становится мудрецом автоматически. Мы не имеем ничего против аскетизма, если речь идет о нетребовательности. Если Диоген был вполне доволен, живя в бочке, то что можно иметь против? Диоген самостоятельно выбрал такой способ жизни и был счастлив. Но аскетизм монахов – это не что иное, как недоразумение. Павел просто не понял философию греческих стоиков и видел в ней лишь испытанный способ борьбы против пороков. Христианский аскетизм направлен на подавление и уничтожение человеческой натуры. При этом речь идет не только о желании интимной близости, но и о желании созерцать, слушать и ощущать на вкус. Истинная же философия стоиков основывалась на том, что жизнь человека должна быть в гармонии с природой. Если бы Церковь была права, то все монастыри стали бы оплотами счастья, мира и правды. Но задумывались ли вы о том, как обстоят дела в действительности? Вряд ли можно найти на земле место, в котором несчастье, злость и ложь были бы столь обычными явлениями, как в любом монастыре.

У Гутманна все внутри сжалось, и он испуганно взглянул на Талеса.

– Вашими устами говорят разочарование и горечь, Талес. Глубокое разочарование.

– Вы мне не верите?

Гутманн пожал плечами.

– Профессор, вы можете не мучиться сомнениями и верить каждому моему слову. Я знаю, о чем говорю, поскольку провел полжизни за стенами монастыря. И все это время я мечтал лишь об одном – о свободе воле. Вы можете представить себе, что это значит? Нет. Это может понять лишь человек, старавшийся умертвить свою плоть. Все, что есть на земле, материально. Сила человека не является чем-то неосязаемым или абстрактным. Настоящая сила человека, которая способна свернуть горы, – это свобода его воли. Лишь сбалансированные, естественные чувства и поступки могут сделать человека счастливым: желание и умение отказываться, действие и бездействие. Сутана забирает у любого надевшего ее как минимум половину всех умственных способностей.

– Вы были монахом?

Талес наклонил голову, и Гутманн смог различить на макушке свидетельство того, что стоящий перед ним человек носил тонзуру, – область характерной формы, где рост волос был нарушен.

– Капуцином, – сказал Талес, глядя в сторону. – Они заставляют выбривать волосы на голове до тех пор, пока не появится нимб, как у святого. Аскетизм, доведенный до самоотречения. Но однажды я понял, что мало смысла, если на моей могильной плите напишут «Он жил как святой», а миллиарды людей будут задавать вопрос: «Что же он сделал для человечества?» Но я не буду надоедать вам историей своей жизни.

– О нет! – запротестовал Гутманн. – Вы мне нисколько не надоедаете, напротив, даете пищу для размышлений.

– А я уж решил, что испугал вас!

– Конечно же, нет, – соврал Гутманн. – Вот только воспеваемая вами свобода воли в конечном счете должна означать, что здесь должны быть и женщины.

– Конечно, – ответил Талес таким тоном, словно это было нечто само собой разумеющееся. – Я же говорил вам, что это не монастырь, а скорее убежище единомышленников. Мы утверждаем, что нам удалось собрать в этих стенах самых умных и талантливых людей, а поэтому считали бы абсурдом, если бы здесь находились исключительно мужчины.

– И вы хотите сказать, что из-за этого не возникает никаких трудностей?

Талес рассмеялся. Гутманн с удивлением отметил, что человек, которого он знал уже семь дней, впервые смеялся от души.

– А вы как думаете? Это ведь закон природы: противоположные линии поведения, свойственные мужчинам и женщинам, а также развитие одного и того же знания в двух противоположных, но в то же время дополняющих друг друга направлениях создают некое природное напряжение. А ведь напряжение – одна из самых удивительных форм проявления сознания.

Читая Гутманну эту короткую лекцию, Талес распахнул незапертую дверь, на верхней части которой виднелась строка, составленная из символов размером с ладонь. Среди них были также треугольники и квадраты, расположенные самым причудливым образом. Очевидно, предполагалось, что, глядя на них достаточно долго, можно было прочесть некое зашифрованное послание.

– Здесь, в Лейбетре, мы не пользуемся цифрами, – сказал Талес, заметив удивленный взгляд своего подопечного. – Вам это может показаться странным, но людям они не нужны. Мы пользуемся цифрами неофициально лишь как одним из способов достижения цели, поскольку многим кажется, что они способны выражать свои мысли исключительно при помощи чисел. Вознесение цифр и чисел почти что в ранг божеств является одним из самых страшных пороков современности. Они проникают повсюду, растут и однажды сожрут людей, как пожирает человеческое тело рак.

Гутманн молчал, но в душе он был согласен с Талесом. Еще Пифагор, ставший отцом математики, утверждал, что при помощи десяти пальцев можно объяснить все, на чем держится этот мир. Пространство имеет три измерения, время состоит из прошлого, настоящего и будущего, а у реальности есть начало, середина и конец… Но прежде чем Гутманн успел додумать эту мысль, он увидел нечто, поразившее его больше, чем псе увиденное ранее в этом необычном месте.

Профессор оказался в обставленном со вкусом помещении. И жилой комнате он заметил телефон и телевизор, рабочий кабинет скорее походил на небольшую библиотеку, а ванная комната, выложенная белой керамической плиткой, заставляла подумать о роскошном отеле, но уж никак не о монастыре. Пока Талес показывал апартаменты, водитель принес багаж.

– Надеюсь, я ничего не преувеличил, – сказал Талес. – Все осталось в том виде, в котором было при вашем предшественнике. Конечно, вы вольны вносить любые изменения – главное, чтобы вам было удобно. Менее чем через час за вами придут и проводят в помещение, где состоится ужин.

Сказав это, Талес удалился. Гутманн уже начал сомневаться, происходит все это на самом деле или лишь снится ему. Он чувствовал себя разбитым, а усталость, как известно, способна вызывать самые удивительные видения. Профессор буквально рухнул в мягкое кожаное кресло, вытянул ноги, еще раз огляделся по сторонам и хотел даже ущипнуть себя за руку, чтобы проверить, почувствует ли боль. Но в этот момент зазвонил телефон.

– Да, – неуверенно сказал Гутманн, подняв трубку.

Это был Талес.

– Я забыл предупредить. К ужину у нас принято надевать темный костюм.

3

«Странный человек», – подумал Гутманн.

Но разве не было странным все, что произошло в течение двух последних недель? Откуда Талес мог знать, в какой ситуации оказался он, профессор Вернер Гутманн? Как у него, Гутманна, хватило смелости последовать за Талесом – человеком, которого он совершенно не знал и который даже не назвал своего настоящего имени, а лишь обещал вещи, кажущиеся невозможны ми любому здравомыслящему? Разве Лейбетра не была всего лишь мечтой? Утопией? Несбыточной фантазией философов, надеявшихся собрать в одном месте самых одаренных ученых, лучших в своей области, чтобы таким образом противостоят упадку человечества, который, по их мнению, начался вместе с историей рода людского?

Сидя в кресле и размышляя о подобных вещах, Гутманн подумал, не сошел ли он с ума. Странно, но эта мысль ни разу не посещала его в течение последних нескольких дней – слова и обещания Талеса казались такими убедительными. Время прошло незаметно, и профессор понял, что нужно успеть переодеться к ужину.

Вскоре раздался стук в дверь, и Гутманн поторопился открыть. Он ожидал Талеса, поскольку больше никого здесь пока не знал, но на пороге стояла женщина, которая сказала, едва профессор открыл дверь:

– Меня зовут Хелена. Я должна сопровождать вас во время ужина.

Пораженный Гутманн стоял, не в силах пошевелиться. Он не знал, как долго не мог решить, что сделать сначала: предложить незнакомке войти либо внимательно ее рассмотреть. Он решил начать с последнего. Хелена с первого взгляда производила впечатление строгой и умной женщины. Нередкое сочетание качеств, хотя для существования такой комбинации нет особых причин. Волосы женщины были зачесаны назад и туго стянуты на затылке, к тому же она пользовалась гелем, очевидно, чтобы еще больше подчеркнуть свою строгость. Дополняли образ узкие очки в черной оправе. На Хелене был прекрасно подчеркивающий фигуру темный костюм и черные туфли на высоких каблуках. Ему казалось, что каждая деталь внешности незнакомки вполне способна посылать эротические сигналы. По крайней мере, на Гутманна Хелена производила именно такое впечатление.

– Извините, – сказал наконец Гутманн. – Я несколько смущен, потому что не ожидал увидеть вас.

Хелена ответила холодно, словно не услышав сказанного:

– Идите за мной, нам нельзя задерживаться. Вам следует знать, что ужин в Лейбетре – это настоящая церемония. Опаздывать нельзя. У нас на первом месте дисциплина.

В коридорах, которые совсем недавно были пустынными, царило оживление. Мужчины и женщины на ходу разговаривали друг с другом, некоторые ждали в фойе, и этот факт лишил здание, ранее казавшееся Гутманну столь таинственным, части волшебства.

– Вы еще не получили имя? – поинтересовалась Хелена, когда они спускались по крутой лестнице.

– Нет, – ответил профессор.

Спустившись, они повернули направо, прошли через вестибюль в форме полумесяца, откуда поднимались лифты, и, следуя за остальными, вошли в коридор на противоположной стороне. В длинном проходе становилось все больше мужчин в темной одежде, среди которых были, однако, и женщины. Все они направлялись, как выяснилось позже, к огромному залу с высокими сводами. Пол здесь был устлан коврами, а огромный стол в форме буквы «Т» занимал большую часть помещения.

– Нет никакого определенного порядка, в котором садятся к столу, – заметила Хелена. – Но это не относится к поперечному столу.

Когда наконец все присутствующие, а их было около шестидесяти, заняли места у длинной части стола, через боковую дверь в передней части зала вошли четверо мужчин в сопровождении человека весьма странного телосложения. Невозможно было определить, мужчина это или женщина.

– Это Орфей. – Хелена повернулась к Гутманну и, заметив его удивленный взгляд, добавила таким тоном, словно объясняла нечто совершенно обычное и само собой разумеющееся: – Вы должны знать, что Орфей гермафродит. И неважно кем он является в большей степени – мужчиной или женщиной. Лично я над этим никогда не задумывалась. Мы выбрали его Орфеем, поскольку он самый умный из всех присутствующих, мудрец, владеющий тайнами жизни. Если и есть человек способный остановить реки, заставить таять вечные льды, камни – говорить, а деревья – ходить, то это он. Орфей – гений. Более того, он – совершенный гений.

От Талеса Гутманн знал, что орденом руководит американский профессор, гений во всех областях знаний и профессор университета Беркли, который отличается не только выдающимися ума венными способностями, но к тому же сказочно богат благодаря унаследованному капиталу, вложенному в акции. Поговаривали, будто Орфей был вполне способен создать настоящий хаос на биржах Нью-Йорка и Парижа. В Лейбетру он вложил свои знания и свой капитал. Он руководствовался примерно теми же мотивами, что и Гутманн: отвращение к своего рода мафии, царствующей в научных кругах всех стран. Но Орфея профессор представлял себе совершенно иначе.

Засомневавшись, Гутманн решил уточнить и задать вопрос своей спутнице. Он зашептал, обращаясь к Хелене, сидевшей рядом:

– Ведь я вас верно понял, это профессор…

– Артур Сьюард, – перебила его Хелена. – Беркли, Калифорния. Но среди нас не принято говорить о прошлом. Как раз по этой причине каждый получает при вступлении в орден новое имя.

– Я понимаю, – тихо ответил профессор. Сейчас, когда Орфей и четверо его сопровождающих заняли места за столом. Гутманн узнал Талеса, сидевшего по правую руку от главы ордена.

Одетые в белое официанты принесли закуску из овощей и зелени, и Хелена сделала еще одно замечание:

– Если вы раньше ели мясо, то можете о нем забыть. Здесь все вегетарианцы.

– Ничего не имею против, – пробормотал Гутманн и попробовал одно из блюд, которое оказалось удивительно вкусным.

После небольшой паузы он вновь обратился к своей спутнице: – Я хотел бы задать вам еще один вопрос. Насколько я понимаю, Талес занимает здесь довольно высокое положение, верно? Я этого не знал. По крайней мере, он об этом не обмолвился ни словом.

– Ах да! – ответила Хелена, и при этом в ее интонации явно угадывалось некоторое удивление. – В нашем микрокосмосе Талес является водой, которая движет всем.

– Как это понимать?

– Пятеро сидящих во главе стола образуют пентаграмму, которая хранит наш орден, – Хелена пальцем нарисовала на столе воображаемую пятиконечную звезду. – Эта звезда является символом всемогущества и духовного совершенства. Как бы вы ее ни повернули, она остается той же формы. Во главе стоит Орфей, затем Талес, третий Анаксимен, а Гераклит и Анаксимандр представляют собой две оставшихся вершины звезды. Вот почему мы, говоря о них, употребляем слово «пентаграмма», иногда – «сенат». Итак, Орфею подчиняются все четыре стихии: Талес символизирует воду, а также отвечает за все, что связано с научными исследованиями, религией и церковью. Анаксимен представляет воздух, в его сферу влияния входят искусство и история. Гераклит, воплощающий огонь, является гением философии и психологии, а также моим руководителем. Анаксимандр же, считающий своей стихией землю, отвечает за все, что связано с техникой и планированием деятельности. Вместе они представляют собой вселенную. Однако не только они отвечают за свою область знания. У каждого есть четыре адлата,[20] которые занимаются исследованиями в определенной сфере и говорят на разных языках.

Подали основное блюдо – великолепное кушанье из риса с баклажанами и изюмом, к нему – сухое красное вино. Гутманн, имевший все основания полагать, что будет подчиняться Талесу, возможно, даже станет его адлатом, задал вопрос.

– Каким образом формируется пентаграмма? Я имею в виду, по какому принципу составляется сенат? Другими словами: почему вы являетесь адлатом Гераклита, а не наоборот?

Внезапно на серьезном лице Хелены появилась улыбка.

– Члены пентаграммы, – ответила она спокойно, – избираются всеми нами. Любой из нас может продемонстрировать свои познания и мудрость. Если адлат будет признан нашим обществом более достойным, чем соответствующий член сена та, то они меняются местами.

– Насколько часто это происходит?

– Не очень часто, но иногда так бывает. Последний раз так случилось с Талесом. Шесть лет он был адлатом, а затем сделал достойное восхищения открытие. Но один из адлатов Талеса, когда тот стал членом пентаграммы, попытался убедить всех, что это было его открытие, из-за чего разгорелся ожесточенный спор. Все мы стояли перед нелегким выбором. Если бы один занял более высокое положение, то это значило бы, что второй стал его подчиненным, поскольку два человека одновременно не могут представлять стихию воды. Поэтому было принято решение потребовать у обоих предоставить подтверждение своих гипотез. Орфей выделил огромную сумму на научные исследования, но уже довольно скоро стало понятно, что оба поторопились с выводами. Талес до сих пор не предоставил доказательств, а его соперник не вернулся из путешествия во Францию, где надеялся найти решение. Но, судя по тому, что из Берлина Талес приехал вместе с вами, можно сделать вывод, что он близок к цели. Или он уже знает решение?

Гутманн сделал жест, который должен был означать, что о подобных вещах говорить пока что слишком рано. Но в душе он уже начал сомневаться в том, что сделал правильный выбор, решив отправиться в Лейбетру… Похоже, он попал из огня да и полымя. Но он тут же прогнал от себя эту мысль и заметил:

– Честно говоря, я до сих пор не знаю, о чем идет речь. Талес Говорил лишь намеками, утверждая, что ищет эксперта, специализирующегося на коптских папирусах. Он спросил у меня, готов ли я работать на него и его организацию.

– Организацию? – перебила его Хелена. – Талес действительно сказал «организация»?

– Допустим, он выражался другими словами, но как бы там ми было, его предложение меня заинтересовало. Буду с вами честен: в моей жизни как раз был период кризиса, предстоял развод, в результате которого я должен был потерять большую часть имущества, а моя научная деятельность заключалась в основном не в исследованиях, а в административной работе. И тут подвернулась возможность все изменить, которая показалась мне довольно заманчивой.

Хелена понимающе кивнула:

– У большинства из нас похожая судьба.

– И у вас тоже? – спросил Гутманн с удивлением.

– В общем-то, моя история ничем не примечательна, – ответила Хелена с горечью. – Его звали Ян, он был специалистом в области нейропсихологии и жил в Голландии. Мы познакомились в университете города Гетеборг. Я по происхождению шведка, а мое настоящее имя Джессика Лундстрем. Мы поженились, и через некоторое время выяснилось, что мои успехи в научной деятельности несоизмеримы с успехами мужа. Ян не вынес того, что кафедру нейропсихологии при университете в Гетеборге возглавила я, а не он. Он начал пить, и в конечном счете лишился даже своего места ассистента. Ян начал бить меня и всячески пытался разрушить плоды моей работы. Однажды я решила все бросить…

Гутманн смотрел на женщину, которая внезапно предстала такой беззащитной и нуждающейся в поддержке. Хелена с грустью разглядывала стол перед собой, словно пыталась прочитать в невидимой книге свою дальнейшую судьбу. Строгость и самоуверенность, которые она только что излучала, словно испарились.

– А чем вы занимаетесь здесь, в Лейбетре? – осторожно спросил Гутманн.

Выражение лица Хелены изменилось, словно она вернулась назад, в реальность, из другого мира.

– Гераклит дал мне задание проанализировать биологическое наследие трех основных типов мозга и решить загадку чувств, которая тесно связана с данной сферой исследований. Тот, кто может руководить чувствами, может управлять всем человечеством.

– Насколько вы близки к решению проблемы?

– Мне удалось добиться определенных успехов в части, связанной с эволюцией. Что же касается управления чувствами группы людей, то я довольно далека от прорыва.

– Хелена, вы должны рассказать мне о своей работе более подробно! – воскликнул пораженный Гутманн.

– Ну что же… Цель довольно проста. Речь идет о том, чтобы выделить определенную категорию людей, принадлежащих, например, к одной возрастной группе или занимающихся одним родом деятельности, а возможно и целый народ, и внушить этой категории какое-либо чувство. Например: все арабы должны испытывать симпатию к израильтянам или все немцы – к французам. Вы должны понимать, что это значит в конечном счете: не будет войн.

– Но, – возразил Гутманн, – если предположить, что обладающий подобным знанием человек решит воспользоваться им со злыми намерениями, то он будет способен вызвать ненависть и натравить арабов на израильтян, а немцев на французов, чтобы добиться каких-то собственных целей.

– Уже существуют наркотики, которые при правильном использовании влияют на волю человека. Ваш предшественник, профессор Фоссиус, собирался прыгнуть с Эйфелевой башни. Как вы думаете, он мог принять подобное решение по своей воле?

– Значит, здесь, в Лейбетре, вы распоряжаетесь жизнью и смертью?

– Именно так, профессор. И как раз по этой причине мы так серьезно относимся к выбору направления исследований. Но, как я уже говорила, пока что мы далеки от решения глобальных проблем.

– И вы утверждаете, что все зависит от биологического наследия и трех основных типов мозга? Вы не могли бы объяснить свою теорию более подробно?

Это был конек Хелены, и она тут же начала небольшую лекцию:

– Человеческий мозг состоит из трех концентрических частей, которые возникли в ходе эволюции. Самый первый – мозговой ствол, который еще называют мозгом рептилий, поскольку он и в наши дни присутствует у этих существ. Данная часть мозга хранит все инстинкты, информацию о пристрастиях в еде, а также инстинкт, заставляющий нападать и защищаться. Далее следует промежуточный мозг, который произошел из вышеупомянутой части. Ему несколько сотен миллионов лет, то есть эта часть мозга характерна для млекопитающих. Именно у них впервые появляются такие чувства, как страх и агрессия, но в то же время и осторожность и ощущение времени. Но Homo sapiens сделал таковым исключительно последний, находящийся над двумя предыдущими отдел – большой мозг. Но – и это является главной проблемой в моем исследовании – информация, прежде чем попасть в большой мозг, должна пройти через мозговой ствол и промежуточный мозг. Поэтому она всегда неотделима от чувств. Можете себе представить, какие возможности открываются как в положительном, так и в отрицательном смысле, если удастся получить контроль над этим механизмом.

– И как вы себе представляете подобный контроль?

– На короткие периоды времени – при помощи наркотиков которые могут быть подмешаны в питьевую воду или пищу В перспективе – манипуляция генами, которая позволит добиться длительного эффекта.

4

Хелена очаровала профессора. Что-то грубое, можно даже сказать, мужское в ее поведении создавало своеобразное очарование. За узкими очками в черной оправе скрывались большие темные глаза, и Гутманн не был уверен, что заставляло Хелену их надевать: проблемы со зрением или необходимость спрятать эти волшебные глаза от взглядов посторонних – как кружевное женское белье, которое лишь скрывает и возбуждает фантазию, но не согревает.

Словно отгадав мысли Гутманна, Хелена спросила, не глядя на него:

– О чем вы думаете?

– О, я… я совершенно растерян, – сбивчиво ответил Гутманн, – поскольку не уверен, что со своими скромными знаниями имею право находиться здесь. Кому могут быть интересны древние коптские тексты?

– Вы заблуждаетесь, – возразила Хелена. – Каждый, кто сидит за этим столом, является экспертом в области, о которой все остальные не имеют практически никакого понятия. В то же время для каждого взятого в отдельности работа других представляется тайной за семью печатями. Но, являясь частью единого целого, мы представляем собой универсальный мозг человечества.

Хелена указала вперед, где длинный стол примыкал к поперечной части огромной буквы «Т».

– Обратите внимание на тех двоих в переднем ряду. Сидящий справа также подчиняется Гераклиту. Его зовут Тимон. В прошлой жизни он был доктором Марком Уоррентоном, преподавал в Оксфорде и считался лучшим в мире специалистом в области криптомнезии.

– Криптонезии?

– Криптонезия – это способность вспоминать забытую информацию. У некоторых людей она развита настолько сильно, что они в трансе или под гипнозом могут вспомнить события из своих прошлых жизней, что можно считать неоспоримым доказательством реинкарнации. При помощи некоего англичанина Тимону удалось получить данные о Древнем Египте, которые впоследствии были подтверждены археологическими находками. Сидящего напротив него молодого человека зовут Стратон. В прошлой жизни, когда его звали доктор Клод Вайл, он был самым молодым в мире руководителем института. Он родился вундеркиндом, в двенадцать лет окончил школу, уже и четырнадцать написал серьезную работу по медицине, а в восемнадцать стал руководителем научно-исследовательского центра в Тулузе, где занимался в основном проблемой глубокой заморозки сперматозоидов при помощи жидкого азота. Сюда ни попал по той причине, что в определенный момент ему пришлось преодолевать проблемы не научного, а этического характера. Сейчас он вовсю расхваливает результаты своих открытий и утверждает, что если бы его метод существовал в первом столетии, то сейчас он смог бы искусственным образом произвести на свет сына Сенеки.

Гутманн словно завороженный слушал Хелену и постепенно начинал понимать, что Лейбетра была на самом деле пристанищем одержимых. Одержимых наукой, для которых существовал только один грех – глупость. Пока что он не мог сказать, какие чувства испытывал к этому месту – благоговение или презрение. К тому же мысли профессора были заняты происходившим вокруг него и словами Хелены.

– Могу себе представить, – продолжила она, – сколько вопросов сейчас мучают вас!

Гутманн взял в руки стакан, сделал большой глоток вина и кивнул в знак согласия:

– Все верно. Например, мне не терпится узнать, кто финансирует научные исследования и выделяет деньги на содержание Лейбетры? Ведь на подобные вещи уходят огромные средства, и кто-то должен за всем этим стоять.

Задавая вопрос, Гутманн тайком наблюдал за Хеленой, словно опасался, что зашел слишком далеко. Но она лишь рассмеялась в ответ:

– Похоже, вам не приходилось жить на широкую ногу.

– Боюсь, что нет, – ответил Гутманн и скрестил руки на груди. – Профессор коптологии вряд ли имеет шансы стать богачом.

– В этом нет необходимости! Вам следовало бы знать, что люди, решившие порвать с прошлой жизнью, редко испытывают нужду. Они принимают такое решение лишь потому, что уже пресытились. Орфей богат, я бы даже сказала, невероятно богат. Пилон родился в Южной Америке, в семье крупного землевладельца. Хегезиасу принадлежит половина акций самой крупном в мире компании, сдающей автомобили в прокат. Гермес владеет нефтяными месторождениями в Нигерии. И каждый из них вкладывает сюда свое состояние. Нет, в Лейбетре не принято говорить о деньгах.

Постепенно настроение в зале становилось все более оживленным. Присутствующие пересаживались или, о чем-то споря, собирались в небольшие группки. Откуда-то доносилась музыка Моцарта. Гутманн подумал, что оказался в раю для философов.

– Вы хотели что-то сказать?

Гутманн усмехнулся. Похоже, ни одна из его мыслей не могла ускользнуть от проницательной собеседницы.

– Я лишь подумал, – отозвался профессор, – что Лейбетра – рай для философов.

Хелена молчала, но это молчание означало, что Гутманн сказал что-то не то. Что-то расстроившее ее. Хелена резко взяла бокал и осушила его несколькими большими глотками, словно хотела набраться смелости. Затем она поднялась и, не сказав ни слова, направилась через зал к одной из оконных ниш в толстых стенах, которая была велика настолько, что вмещала деревянную скамью. Она молча смотрела в окно, в ночь.

Не зная, как лучше поступить, Гутманн наблюдал за своей собеседницей. Наконец он решился подойти к Хелене, сидевшей у окна, и спросил извиняющимся тоном:

– Я сказал что-то не то?

– Нет-нет, – ответила она. – Лейбетра действительно могли бы стать раем для философов. Если бы в ней не было философов.

– Вот как вы считаете… – сказал профессор. – Возможно, кто-то и понял бы вас, но не я.

Хелена попыталась найти отговорку.

– Я не имею права говорить об этом, – заметила она с горечью, – тем более вам. Ведь вы здесь совсем недавно.

Гутманн не мог понять, что заставило его собеседницу так разволноваться. Но он знал, как спровоцировать ее, поэтому просто молчал. Тогда Хелена начала говорить.

5

– То хорошее впечатление, которое производит с первого взгляда этот роскошный ужин и прекрасный зал, – сказала Хелена, – на самом деле лишь иллюзия. Если честно, здесь все друг другу враги. В Лейбетре, где должна главенствовать наука, царит полное отсутствие морали и каких-либо человеческих ценностей, а также отказ от понимания разницы между добром и злом во имя знания. Поскольку в действительности знание – это наркотик. Удивление и сомнение, положившие начало философии, считаются в Лейбетре качествами, достойными презрения. Здесь, считаются только с властью. А знание и есть власть.

Если еще несколько минут назад Хелена производила впечатление самоуверенной, сильной, тщеславной и холодной женщины, то сейчас в ее словах читался страх, казавшийся в действительности не таким уж безосновательным. Гутманну показалось, что она ищет поддержки или помощи, поэтому спросил, может ли что-то сделать.

Но этот вопрос, похоже, вызвал только непонимание в Лейбетре каждый сам за себя и никто не должен помогать ближнему, конечно, если не было дано указание свыше. Иерархия здесь такая же строгая, как и в Ватикане, и существуют только две возможности: служить либо подниматься вверх.

Или же срываться вниз.

Профессор не отважился спросить, на какой ступени в этой иерархии находилась Хелена. Он размышлял над тем, какую займет сам. Внезапно Гутманн понял, почему Талес так настойчиво повторял, что обратного пути не будет, а путь вперед довольно каменистый.

– Видите этих троих? – спросила Хелена и повернула го лову влево, где рядом с колонной, спокойно разговаривая друг с другом, стояли двое мужчин и женщина. Женщина, которой на вид можно было дать лет шестьдесят, казалась довольно энергичной. Она обращала на себя внимание из-за очень короткой стрижки и большой крысы, сидевшей на ее плече.

– Они считают себя тайными правителями Лейбетры. Эти трое – известнейшие в мире ученые, занимающиеся исследованиями рака. Юлиана руководила больницей Бетесда в Чикаго, пока однажды с двумя промилле алкоголя в крови не сбила женщину, которая умерла на месте. Мужчина с бородой – Аристипп, попал сюда из клиники Чарите в Берлине, где его ненавидели за то, что он работал на органы государственной безопасности ГДР. А Кратес, итальянский ученый, был вынужден покинуть университет Болоньи, поскольку из-за некоторых фактов, имевших место в юности, у него не было ни малейшего шанса вести исследования – ему отказывали в финансировании. Крыса – символ успеха Юлианы. Она утверждает, что именно при опытах на этом животном впервые удалось превратить раковые клетки в обычные.

Чем больше узнавал Гутманн о порядках в Лейбетре, тем сильнее становились его сомнения относительно того, было ли его присутствие здесь уместным. Конечно, он был признанным экспертом в своей области и считался одним из двух ведущих коптологов Европы. Но в сравнении с проводимыми здесь исследованиями его работа казалась слишком незначительной. К тому же Талес, когда Гутманн пытался узнать, чем ему придется заниматься, до сих пор отвечал туманно и лишь давал понять, что профессор сможет продолжить свои исследования.

Позже вечером – ужин мог затянуться и до раннего утра – Талес подошел к профессору и сказал, что настало время представить его Орфею.

Орфей – невысокого роста, с длинными светлыми волосами, мягкими чертами лица и округлыми формами тела – даже жестами заставлял собеседника думать, что под строгой мужской одеждой скрывается женщина. Но его голос был голосом мужчины, в нем чувствовалось желание повелевать и холодность, свойственная прокурорам. Орфей был довольно дружелюбен по отношению к новичку и согласно кивал в ответ на каждую фразу профессора.

Наконец Талес задал вопрос, какое имя будет дано Гутманну орденом. Орфей предложил имя Менас и спросил профессора, согласен ли он, ведь так звали коптского ученого.

Гутманн утвердительно кивнул. Его несколько смутило то, что Орфей знал это имя, ведь оно обычно известно лишь посвященным. После того как глава Лейбетры выразил свое мнение относительно значения апокрифических коптских текстов для христианских религий и проявил при этом глубокие знания в данной области, он с благосклонным видом разрешил Гутманну быть свободным, а Талес заявил, что завтра посвятит нового элеата в его обязанности.

Для всех остальных, которые до сих пор не обращали на Гутманна никакого внимания, разговор с Орфеем, казалось, был экзаменом, во время которого решалась судьба новичка. Похоже, профессор экзамен выдержал и стал полноправным членом это го общества, поскольку присутствующие один за другим начали подходить к Менасу, пожимать ему руку и называть свое имя, полученное после вступления в орден. Не похоже, что данная церемония – по-другому происходившее вряд ли можно было назвать – доставляла удовольствие ее участникам. Казалось, эта обязанность тяготила всех без исключения, а на их лицах не было даже намека на радость или доброжелательность. Этот факт не ускользнул от внимания Менаса. Похоже, Хелена не преувеличивала.

«Отныне ты другой, и все, что происходило в твоей жизни раньше, с этого момента не имеет больше никакого значения» Эти слова Орфея вновь и вновь прокручивал в своих мыслях смертельно уставший Менас, поднимаясь по крутой лестнице к своей комнате. Не раздеваясь, он рухнул на кровать, и тут раздался стук в дверь.

– Да?

Это была Хелена.

– Вы разрешите мне провести эту ночь с вами? – сказали она и закрыла за собой дверь.

Глава пятая

Пергамент

В поисках

1

Анну фон Зейдлиц в сложившейся ситуации больше всего волновало то, что она не знала, какая роль ей отведена. Была ли она незначительным второстепенным персонажем в этой трагедии, разыгравшейся из-за ее любопытства, или же неумолимая судьба отвела ей главную роль? У Анны не оставалось выбора. Она должна была играть.

В мгновения, когда она увидела мертвого Раушенбаха или узнала об убийстве Фоссиуса, она думала: «У меня ведь только одна жизнь! Почему я рискую ею?» Но в то же время она задавалась вопросом, есть ли альтернатива. Как она должна была вести себя? Делать вид, что ничего особенного не происходит? Бежать прочь?

Она чувствовала себя лучше, сопротивляясь судьбе. Анна была уверена, что уже наступил момент, когда она не могла повернуть назад.

Адриан Клейбер стал для нее в эти дни незаменимой опорой. Это был мужчина, на которого Анна вполне могла положиться, Когда паника грозила смести ее чувства и разум, словно сам дьявол гнался за ней. Такие моменты часто сменялись спокойствием и отрешенностью, и Анне казалось, что она переносится во времена, когда Гвидо и Адриан еще были друзьями.

Но что-то внутри нее восставало против прошлого, и, возможно, это была одна из причин, по которой Анна отталкивали Адриана каждый раз, когда он пытался сблизиться с ней. Анна объясняла такое поведение пустыми избитыми фразами, убеждая себя, что должно пройти какое-то время. Клейбер испытывал симпатию к Анне, поэтому был готов ждать.

В связи со всем сказанным выше Адриан Клейбер принял решение во время их поездки в Мюнхен – он не хотел оставлять Анну одну – поселиться в гостинице, а не в одной из удобных комнат ее дома, что в принципе было вполне логично. Гостиница «Хилтон», где останавливались в основном успешные бизнесмены, находилась всего лишь в десяти минутах езды от виллы Анны. Ни Анна, ни Адриан даже предположить не могли, что уже на следующий день после их приезда именно благодаря тому, что Адриан забронировал номер, они смогут сделать вывод, который сыграет ключевую роль в дальнейших событиях.

Причиной поспешного отъезда из Парижа было довольно правдоподобное предположение, что при фотографировании пергамента Гвидо помогал именно Донат. Анна придерживалась мнения, что лучше будет нанести ему визит на следующий же день без всякого предупреждения и показать фотографию, а затем потребовать объяснить, каким образом его палец без фаланги мог оказаться в кадре.

В Мюнхене пахло зимой и дул ледяной ветер, когда Анна фон Зейдлиц и Адриан Клейбер около полудня остановились перед домом на Гогенцоллерн-Ринг, 17. За невысокой оградой они увидели садовника, убиравшего листья под тремя огромными кленами. Он издалека смотрел на посетителей, а когда понял, что те хотели войти, то подошел к забору.

– Доброго вам дня! – сказал он и сдвинул старую матерчатую кепку на затылок.

– Мы бы хотели увидеть господина Доната, – ответила Анна.

– Значит, Доната, – сказал садовник и оперся руками на ограду. – Вы опоздали на пару дней.

– Опоздали? Что это значит?

– Донат уехал, вот что это значит, уважаемая. Уехал и все, он больше здесь не живет.

– Я вас не понимаю.

– Я тоже, – согласился садовник. – Когда на прошлой неделе во вторник – я прихожу сюда каждый вторник – я убирал в саду, дом уже был пуст. В нем не осталось ничего. Донат и его жена исчезли. Я позвонил управляющему, чтобы узнать, не произошло ли что-нибудь, но тот не смог і казать ничего вразумительного. Хотя подобный поворот событий его не расстроил, поскольку они заплатили арендную плату за три месяца вперед. Мне же платит управляющий. Да, вот так.

Анна и Адриан переглянулись. Анна была в растерянности я чувствовала себя настолько беспомощной, что у нее на глазах выступили слезы. Она невидящим взглядом смотрела на окна пустого дома без занавесок и раз за разом повторяла: «Да, вот так». В словах ее звучала горечь, а в душе опять поднималось мучительное чувство, что она ступила на опасный, запрещенный путь.

Садовника ни о чем больше не спрашивали, но он почему-то решил, что его рассказ будет интересен посетителям.

– Знаете, я этих людей не знал совсем. Поэтому не могу сказать о них ни хорошего, ни дурного. Но, похоже, что отношения между ними были натянутые. Еще бы! Непросто жить с женой, которую приходится все время возить в инвалидном кресле! Кто знает, что могло случиться. Да меня это и не касается. А вы давно их знаете?

– Нет, нет, – поспешила ответить Анна и тут же задала вопрос: – Вы не знаете случайно, откуда супруги приехали и Мюнхен?

Садовник покачал головой.

– Даже соседи не заметили, что они больше не живут в доме. Я не понимаю, что заставило их уехать так поспешно. Мого я не понимаю… Что за срочность?

Анна натянуто улыбнулась, потом глубоко вздохнула. Чувство неловкости, возникшее у нее сначала, сменилось облегчением. Она больше не должна бояться, что обнаружит в этом мрачном доме нечто жуткое или способное причини ей боль.

Когда они шли к автомобилю, Адриан обнял Анну. Казалось, что он так же растерян, как и Анна.

– Что же дальше? – спросила она, сев за руль. – Что мы будем делать дальше?

– Давай поговорим об этом завтра, – сказал Клейбер и устроился поудобнее. – Я устал, а когда чувствую усталость, то не могу думать. Отвези меня в гостиницу.

Возле «Хилтона» Адриан поцеловал Анну в щеку.

Дома ей было неуютно, комнаты казались чужими и даже враждебными. Картины на стенах и скульптуры, которые ей всегда нравились, теперь производили какое-то странное впечатление. Чтобы не сидеть без дела, Анна прошлась по вилле, везде включила свет и начала разбирать скопившуюся за время отсутствия почту. Она налила себе коньяку, но так и не сделала ни глотка. Анна внезапно поняла, что не представляет себе, как быть дальше. Все ее надежды были связаны только с Клейбером.

В душе Анна понимала, что чувствует к Адриану глубокую симпатию, но боится признаться в этом самой себе, а уж ему тем более. Шок от последних событий был слишком сильным. Наверняка должно пройти какое-то время, прежде чем она сможет довериться мужчине. Клейбер хотел этого, и Анна прекрасно чувствовала его желание, но опасалась, что однажды может случиться катастрофа. Она закрыла глаза руками. Нельзя думать о подобных вещах!

Если разобраться, то она вела себя как настоящая дура гналась за каким-то фантомом чуть ли не на грани безумия. А все из-за уязвленного самолюбия и сознания того, что муж мог ее обманывать. Уже не в первый раз Анна спрашивала себя, стоит ли это таких усилий. Будет ли она чувствовать себя спокойнее, если разыщет женщину, с которой изменял ей Гвидо? Вернется ли жизнь в нормальное русло, когда ей удастся найти все ответы? На самом деле эти вопросы были бессмысленными, поскольку, начав расследование, Анна настолько связала себя с ним, что иного выбора не оставалось – она была вынуждена продолжать.

2

Наверное, она уснула, потому что, когда зазвонил телефон, буквально подпрыгнула от неожиданности, словно возле самого ее уха выстрелили из пистолета. Она взглянула на часы: начало десятого. Нерешительно подошла к телефону, который звонил резко и даже враждебно. Кто мог звонить в такое время? Сначала она не хотела брать трубку, надеясь, что звонивший сдастся, но звонки, которые раздавались через равные промежутки времени, стали просто невыносимыми.

Это был Клейбер.

– Мне нужно с тобой срочно поговорить, – выпалил он, в голосе его слышалось волнение.

– Не сейчас, – устало ответила Анна. – Я устала, пойми это, пожалуйста!

Но Адриан не сдавался.

– Я возьму такси. Через десять минут буду у тебя.

– Что это значит?! – не выдержала Анна. – Я думала, мы полностью понимаем друг друга! Прошу тебя, будь благоразумен.

Но Анна даже не успела положить трубку до того, как услышала на другом конце провода «До скорого!». И Клейбер положил трубку.

Анна решила не впускать Адриана в дом и, открыв дверь, сказать, чтобы он возвращался в гостиницу. Она ходила по первому этажу и пыталась подобрать наиболее подходящие слова, которые скажет позднему посетителю. Но когда Клейбер позвонил в дверь, она тут же забыла всю свою гневную речь.

– Ты меня не впустишь? – спросил Адриан и попытался пройти мимо Анны в дом. Прежде чем она успела что-либо возразить, Клейбер спросил: – Где ключ, который санитар больницы Сен-Винсент-де-Поль нашел под подушкой Фоссиуса?

«Ты, наверное, сошел с ума!» – хотела было сказать Анна и добавить, что с его стороны довольно странно приезжать к ней среди ночи и требовать ключ, который нашли под по душкой профессора. Но, взглянув в лицо Адриану, поняли, насколько тот серьезен. Анна впустила Клейбера в дом, молча подошла к секретеру в стиле барокко и достала ключ.

Адриан положил его на журнальный столик и торопливо достал из кармана куртки второй. Два ключа из желтоватого металла, практически одинаковые, лежали рядом.

Анна посмотрела на них, затем на Адриана и сказала:

– Я не понимаю. Откуда у тебя второй ключ?

Адриан был явно доволен произведенным эффектом. Он улыбнулся и наконец ответил, причем ответ был почти комичен:

– Это ключ от моего номера.

– В «Хилтоне»?

– Да.

И тут Анна поняла, насколько важно это открытие.

– Это может означать лишь то, что незадолго перед арестом Фоссиус…

– Да, жил в гостинице «Хилтон». Но намного важнее то, что он вполне мог оставить в номере либо в сейфе гостиницы нечто важное. Иначе он не берег бы ключ как зеницу ока.

– Если там и было что-то важное, то наверняка вещи уже конфисковали. Мы с тобой опоздали.

– Вовсе нет! – возразил Клейбер. – Я спросил у администратора гостиницы, как поступают с вещами, которые оставили гости. В таких случаях они сохраняются в течение трех месяцев, а украшения и особо ценные предметы – даже полугода.

Ее мгновенной реакцией на эту новость была благодарность. Анна бросилась Клейберу на шею, крепко обняла его, поцеловала и выкрикнула:

– Это значит, что мы нашли новый след!

– Да, новый след, – повторил Адриан. – В Париже есть три гостиницы «Хилтон», но, думаю, не составит труда найти именно ту, которая нам нужна.

Анна с облегчением рассмеялась.

– Какие удивительные совпадения случаются в жизни! Если бы ты остановился не в «Хилтоне», мы бы никогда не узнали, насколько важен ключ, полученный от санитара.

– Я никогда не останавливаюсь в плохих гостиницах!

– Конечно же, нет! – извинилась Анна и улыбнулась. – Хорошо, что ты решил остановиться в гостинице.

– Верно. Но это была твоя идея.

– Будем считать, что у меня было предчувствие. Иногда со мной действительно такое случается.

– Я знаю, – ответил Клейбер. – В принципе не имеет смысла спорить о том, как мы нашли эту зацепку. Главное, что сейчас у нас есть новый след в этом запутанном деле.

Случайное открытие вновь вселило в них надежду, после того как исчезновение Доната, казалось, вовсе лишило их каких-либо шансов продвинуться дальше в расследовании. Клейбер и Анна тут же приняли решение в ближайшие дни вернуться в Париж. Анна радовалась такому повороту событий вдвойне, поскольку после короткого пребывания в собственном доме поняла, что здесь ее страхи и тревоги становились сильнее, чем в любом другом месте.

Около полуночи Клейбер попрощался с Анной. Они договорились встретиться завтра ближе к вечеру, поскольку Анна должна была разобраться с делами в своем магазине. Немного позже, лежа в постели, она долго не могла успокоиться и со страхом прислушивалась к самым обычным звукам: к стуку капель дождя и шуму, проезжавших мимо автомобилей, оставлявших за собой облачко из мелких капель воды.

Все мысли Анны занимал профессор Фоссиус, объяснения которого взволновали ее не меньше, чем его странная смерть. Если бы он прожил хотя бы на день дольше, возможно, уже сейчас им удалось бы сложить из отдельных кусков загадочной головоломки более полную картину и вернуть себе покой, о котором в течение последних недель пришлось забыть.

3

Анна считала, что постепенно к ней вернется способность нормально думать, чувствовать и реагировать на происходящее вокруг. Холод, закравшийся в душу, беспокоил Анну, и она боялась, что становится другим человеком. А может, даже уже стала им – человеком без сердца, без ясных мыслей, знавшим лишь одно чувство – страх.

Она могла бы сказать, что счастлива вновь видеть Адриана, единственного человека, которому могла довериться, не опасаясь быть принятой за сумасшедшую. Клейбер же, со своей стороны, был настолько увлечен всем происходящим, что просто не мог отказаться помогать Анне или сделать вид, будто его это не касается, и сказать: «Оставь меня в покое я больше не хочу иметь дела с твоими ненормальными фантазиями».

Анна вскочила, испугавшись едва уловимого звука. Ей показалось, будто она слышала, как открыли дверь в библиотеку, ручка которой издавала слабый скрип. Напряженно прислушиваясь, она сидела на кровати и чувствовала, как кровь пульсирует в голове. Она старалась дышать как можно тише. Прошло около двух бесконечных минут. Анна, обессилев, рухнула на подушку и заплакала. Это нервное напряжение. Да, она должна признаться себе, что ее нервы на пределе.

Сколько раз она просыпалась, охваченная паникой, и прислушивалась к непонятным звукам. Похоже, в этот раз она снова ошиблась.

Она всхлипнула и еще не успела додумать эту мысль, как услышала внизу звон разбитого стекла.

Рюмка, в которую она наливала себе коньяк! Анна сунула руку под подушку и достала огромный кухонный нож, который в последнее время постоянно держала там. Держа его перед собой, словно меч, Анна поднялась с кровати и вышла из спальни.

Словно в трансе, она осторожно шла по темному коридору к лестнице, которая вела на первый этаж. Анна легко ориентировалась в темноте, потому что в отличие от непрошеного гостя прекрасно знала собственный дом. А в данной ситуации темнота была ее лучшим союзником. Щеки Анны горели. Она подошла к лестнице и прислушалась.

Ничего.

В этот момент она всей душой надеялась, что внизу кто-то был. Это на первый взгляд странное желание встретиться лицом к лицу со взломщиком было вызвано тем, что, увидев его, Анна могла бы сказать сама себе: «Нет, ты не сумасшедшая!» Если же выяснится, что это ей в очередной раз показалось, Анна твердо решила вонзить нож себе в сердце, пока окончательно не потеряла рассудок.

Она чувствовала, что длинный нож дрожит в ее руках. Анна не знала, хватит ли у нее мужества воспользоваться оружием и причинить вред живому человеку. Но она сказала себе: «Я сделаю это! Я смогу убить его, если будет необходимо! У меня получится!»

Оказавшись на нижней ступеньке, Анна повернула налево. Мраморный пол казался холодным словно лед, но уже через несколько шагов она почувствовала босыми ногами персидский ковер. Анна прошла мимо стола с вазой для цветов. До библиотеки оставалось лишь несколько шагов.

Дверь была приоткрыта, и через узкую щель пробивался слабый свет уличного фонаря напротив окон библиотеки. Внутри у Анны все сжалось. Она внимательно прислушалась и попыталась рассмотреть хоть что-нибудь сквозь небольшую щель. Анна ожидала увидеть блики, отбрасываемые карманным фонариком, или услышать, как вор открывает шкафы и ящики. Но ничего не происходило. Анна не замечала никаких следов чьего-либо присутствия.

«Нет! – думала Анна. – Я не могла ошибиться. Я собственными ушами слышала, как разбилось стекло. Рюмки и стаканы сами собой не прыгают на пол, значит, кто-то должен быть в этой чертовой комнате! И я убью его этим ножом!»

Дальше все произошло невероятно стремительно. Анна распахнула дверь, держа нож в правой руке, а левой ударила по выключателю и зажгла свет. Люстра под потолком вспыхнула и ослепила Анну, словно молния ночью, но через долю секунды она уже смогла разобрать, что происходит в библиотеке.

Увиденное заставило Анну окаменеть. Она, повинуясь инстинкту, попыталась бежать, но поняла, что ноги и руки не слушаются. Правая рука, державшая нож, повисла, словно у огородного пугала, а голова беспорядочно дергалась из стороны в сторону, будто Анна безуспешно пыталась вырваться из невидимых рук.

Прямо перед ней в кресле сидел Гвидо! Он был одет в темный костюм. Вдруг его правая рука начала бесконечно медленно подниматься, будто Гвидо хотел помахать Анне.

Она пронзительно вскрикнула. Звук собственного голоса разбил оковы, удерживавшие ее тело на месте. Анна уронила нож на пол, выбежала в коридор, в гардеробной набросила на себя пальто, сунула ноги в первые попавшиеся туфли, заперла дверь на ключ и помчалась к машине. С ревущим мотором Анна неслась по улицам города. Она не знала, куда едет, но что-то привело ее к гостинице, в которой жил Адриан.

По ее лицу бежали слезы. Фонари, отражавшиеся в лужах на асфальте, казались бесформенными пятнами света. Она не могла мыслить достаточно ясно. Перед глазами стояла одна и та же картина: одетый в темный костюм Гвидо неподвижно сидит в библиотеке. Анна терла глаза, пытаясь избавиться от этого жуткого образа. Напрасно. Она громко плакала, отдавшись отчаянию и надеясь, что сможет таким образом стереть из сознания преследовавшую ее страшную картину.

Незакрытую машину Анна оставила на стоянке перед гостиницей. Позже она даже не могла вспомнить, заглушила ли мотор. Заспанному портье Анна назвала свое имя и потребовала немедленно разбудить Клейбера, а увидев, что тот даже не собирается звонить в номер, взлетела по лестнице на второй этаж и начала бить кулаками в дверь с номером 247, крича чуть ли не с мольбой: «Адриан, это я! Открой!»

Когда Клейбер открыл дверь, Анна бросилась ему на шею, обняла изо всех сил и начала целовать. Адриан не знал, как нести себя, но чувствовал, что Анна в замешательстве и что ее беспокоит. Ему казалось неуместным задавать вопросы, поэтому он нежно погладил ее по волосам.

Непреодолимое желание почувствовать его заставило Анну забыть обо всем вокруг. Будто со стороны она видела, как сорвала с себя пальто, ни на мгновение не отпуская Адриана, и увлекла его на пол. Словно паук, который не хотел упустить свою добычу, Анна, не прекращая рыдать, целовала Клейбера. Она делала это со страстью, которая обычно возникает, когда женщина долго пытается убедить себя, что не испытывает влечения к мужчине. Лишь теперь Клейбер понял: Анна хотела, чтобы он любил ее.

Адриан с первого момента их встречи пытался расположить к себе Анну, но сейчас, при столь необычных обстоятельствах, был шокирован и скорее терпел поведение Анны, боясь противиться ее страсти.

С трудом переводя дыхание, они лежали на ковре. Невидящий взгляд Анны, казалось, был направлен в пустоту. Адриан внимательно смотрел ей в лицо. Не отрывая глаз от потолки гостиничного номера, Анна сказала безо всякой интонации.

– У меня дома в библиотеке сидит Гвидо.

Клейбер молчал. Лишь когда Анна приблизила лицо вплотную к нему, он посмотрел ей в глаза.

– Ты слышал, что я сказала? У меня дома в библиотеке сидит Гвидо.

– Да, – ответил Клейбер, но по выражению его лица Анна поняла, что он не воспринимал сказанное всерьез.

– О Господи! – не сдержалась она. – Я знаю, что это похоже на бред сумасшедшей, но поверь мне, я в своем уме!

Анна рассказала все, что произошло этой ночью. Хоть они изо всех сил старалась оставаться спокойной, ее речь становилась все более бессвязной. Анна все чаще сбивалась и наконец начала рыдать, словно ребенок, который чувствует свою беспомощность.

Клейбер решил, что лучше не отвечать. Он попытался взять ее за руку, но Анна резко отдернула ее. Тогда Адриан поднял пальто и, протянув его Анне, сказал:

– Оденься, ты замерзнешь.

Анна послушалась.

Несколько минут они молча сидели на краю кровати, так близко, что чувствовали тепло друг друга. Но между ними казалось, было много тысяч километров. Адриан пытался найти объяснение внезапному проявлению страсти Анны. Конечно, он не сомневался, что во всем виновато жуткое видение, о котором рассказала Анна. Возможно, в сложившейся ситуации она восприняла Клейбера как единственный способ спасения, словно одинокий остров для утопающего. Правда, было довольно странно, что страх Анны перерос в сексуальную энергию. Этого Адриан не мог объяснить. Анна чувствовала себя после случившегося гораздо лучше. Она не размышляла о своем недавнем страстном желании близости с Клейбером, поскольку все ее мысли занимало предшествовавшее этому событие. Как она могла доказать Адриану, что не сошла с ума?

– Ты думаешь, что я помешалась, верно?

– Брось, – попытался возразить Клейбер. – Вопрос сейчас не в этом. Я думаю, что ты видела Гвидо, но видение не имело ничего общего с реальностью, понимаешь? Твои нервы натянуты как струна, не стоит забывать об этом! С паранойей оно также никак не связано. Разум сыграл с тобой злую шутку. Гораздо более важным мне кажется вопрос, как вернуть тебя в нормальное состояние.

Слова Адриана задели Анну. Ее глаза засверкали от злости. Она закричала:

– Одевайся! Одевайся и поехали ко мне!

Клейбер решил, что сейчас лучше не спорить с Анной. Наоборот, ему казалось идеальным решение поехать вместе к ней домой. Тогда она сама сможет сделать соответствующие выводы и понять, что все ей на самом деле лишь привиделось. Поэтому Адриан оделся и отправился вместе с Анной.

4

Дождь прекратился, уступив место пронзительному осеннему ветру. По пути от гостиницы к вилле Анны они не проронили ни слова. Адриан отметил про себя, что по мере приближения к дому волнение его спутницы возрастало. Свернув с главной дороги в переулок, откуда открывался вид на дом, Анна взволнованно закричала и указала рукой на ярко освещенные окна.

– Клянусь, когда я выходила, в доме не горела ни одна лампа!

Адриан кивнул.

Анна остановила машину перед домом на противоположной стороне улицы. Силы внезапно покинули ее. Анна прижалась лбом к рулю и закрыла глаза, словно пытаясь убедить себя, что на самом деле с ней ничего не происходило. Она тяжело дышала.

– Нет, – наконец сказала она. – Я больше не войду в это в дом. Я боюсь, жутко боюсь, понимаешь? Если Гвидо сидит в библиотеке, то я испугаюсь его. Если дом пуст, я буду бояться сама себя.

Адриан попытался успокоить Анну, но она сопротивлялась и не хотела отпускать руль. Клейбер настаивал:

– Анна, ты должна найти в себе силы. Нет смысла прятаться от правды. Ты должна взглянуть ей в глаза, иначе сойдешь с ума!

– Мои нервы этого не выдержат.

– Ты должна перебороть себя! Идем!

Поняв, что слова не имеют никакого действия, Клейбер вышел из машины, открыл дверь со стороны водителя и, осторожно обняв за плечи, помог Анне выйти. Она не сопротивлялась, потому что в душе была согласна: если она не хочет сойти с ума от постоянных сомнений и нервного напряжения, то должна войти в дом.

– Держи меня крепче, – сказала Анна со страхом и вцепилась в руку Адриана. Улица была пустынна, в лицо дул ледяной ветер и больно колол мелкими редкими каплями дождя, поэтому они были рады оказаться под навесом у входной двери. Вдали раздался звон колокола одной из церквей. Было около пяти часов утра, но для Анны и Адриана это не имело никакого значения. Предрассветные сумерки еще не наступили, и ночь пока что не собиралась сдаваться.

Анна передала Клейберу ключ. Она не могла вспомнить, запирала ли входную дверь, но понимала, что открывать должен Адриан, потому что она сама не в состоянии сделать это.

Клейбер был не робкого десятка, но в то мгновение, когда открыл входную дверь и осторожно вошел в дом, он почувствовал, как в висках от волнения стучит кровь. Сейчас он уже не был так уверен, что с Анной сыграло злую шутку ее воображение. Разве за последние дни они не пережили множество невероятных событий? Разве они не разговаривали с сумасшедшим – а именно таковым следовало его считать за совершенное преступление, – который в конечном итоге оказался совершенно нормальным? Ведь он, Клейбер, с самого начала сомневался в том, что история Анны может оказаться реальной. Что, если Гвидо фон Зейдлиц действительно был жив? Может быть, на самом деле именно он стоял за всеми таинственными событиями последних недель?

Они задержали дыхание и прислушались. По улице проехал на велосипеде мальчик, развозящий газеты.

– Идем! – сказал Клейбер и взял Анну за руку.

Хотя дом принадлежал ей, Анна почему-то чувствовала себя вором, тайком пробравшимся в чужое жилище. Ей казалось, что она пытается разузнать что-то о жизни незнакомой ей женщины.

Клейбер остановился посередине прихожей и вопросительно посмотрел на Анну. Она кивком головы указала на последнюю дверь по правой стороне, которая была открыта примерно на ширину ладони. Через узкую щель пробивался свет.

Адриан чувствовал, что рука Анны стала холодной как лед. Ему приходилось почти тащить ее за собой. Когда они наконец оказались перед входом в библиотеку, Клейбер толкнул дверь. Анна в ужасе сжала его руку.

Когда дверь открылась и стала видна вся библиотека, Анна вскрикнула. В комнате никого не было.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказала Анна, когда они некоторое время молча простояли перед открытой дверью.

– Чепуха, – возразил Клейбер.

Но Анну трудно было сбить с толку:

– Ты думаешь, что у меня сдают нервы, что я вижу привидения!

Клейбер спокойно повторил: «Чепуха» – и попытался обнять Анну. Но она вырвалась и начала метаться по комнатам. Осмотрев первый этаж, Анна бросилась наверх. До Клейбера, оставшегося внизу, доносился лишь стук дверей. Когда Анна спустилась вниз, она казалась гораздо более спокойной.

– Пусто, – сказала она. – Здесь никого нет.

В библиотеке Адриан разглядывал осколки коньячной рюмки на полу.

– Я ничего не разбивала, – сказала Анна пристально смотревшему на нее Клейберу. – Меня разбудил звон бьющегося стекла, иначе я бы и не подумала идти вниз.

Адриан кивнул и перевел взгляд на осколки.

– Это значит… – сказал он и сделал длинную паузу.

– Говори же наконец! О чем ты думаешь?

– …что бокал специально столкнули на пол, чтобы привлечь твое внимание.

– Но ведь могло получиться и так, что его столкнули, не заметив в темноте.

– Такой вариант я тоже не исключаю, – ответил Адриан, – но в этом случае непрошеный гость должен был бежать. Вряд ли он остался бы сидеть в кресле.

– Этим гостем был Гвидо! – закричала Анна, снова разволновавшись.

– Хорошо, – попытался успокоить ее Адриан.

– Это был Гвидо! Уж можешь мне поверить, ведь я прожила с ним семнадцать лет! Это был Гвидо!

– Прошу тебя, успокойся! – Клейбер взял Анну за руки чуть выше кистей и посмотрел ей в глаза. – Пойми, в принципе совершенно неважно, видела ты Гвидо или кого-то другого. Я уверен в одном: этот человек хотел тебя напугать, возможно, даже попытаться таким образом заставить прекратить дальнейшие поиски. Если человек, сидевший в кресле, действительно был Гвидо, то это значит, что он жив и ведет с тобой какую-то гнусную игру, независимо от того, какие у него на то причины. Если же это был кто-то другой в маске Гвидо, то у него тот же самый мотив – довести тебя до отчаяния и заставить прекратить поиски.

– Но это был Гвидо! – повторила Анна сквозь слезы.

– Хорошо. Это был Гвидо. Во что он был одет?

Анна задумалась.

– Я была слишком взволнована, чтобы обращать внимание на одежду. Но мне кажется, что он был в темном костюме, темно-сером или коричневом. Да, я думаю, что это был один из костюмов Гвидо.

– Из его гардероба?

– Мне кажется, мы думаем об одном и том же, – сказала Анна.

Шкаф с вещами Гвидо был на верхнем этаже дома. Его ширина равнялась ширине комнаты, а костюмы, пиджаки и брюки висели в нем очень плотно. Две вешалки оказались пустыми.

– Чего-то не хватает? – поинтересовался Клейбер.

Анна пересмотрела все вещи в шкафу.

– Я не уверена, – сказала она, – но мне кажется, что не хватает двух костюмов: того, в котором Гвидо был во время аварии, и еще одного… Темно-серого… Да, как раз его и не хватает!

– А это значит, что Гвидо либо человек, желавший выдать себя за Гвидо, был в доме еще до твоего прихода и лишь ждал подходящей возможности выполнить свой план, а именно напугать тебя.

– Скорее всего, так и было, – ответила Анна. – Другого объяснения я не вижу.

Она уже сама не могла с уверенностью сказать, был ли человек в кресле на самом деле Гвидо или кем-то, пытавшимся выдать себя за него. Но Адриан был прав: в конечном счете, абсолютно неважно, кто стоял за этим спектаклем, поскольку в любом случае замыслы этого человека заставляли постоянно быть настороже.

Анна старалась не садиться в кресло. Вместо этого она села 1ы черный стул с резными ножками и спинкой, сделанный в каком то монастыре, положила подбородок на руки и попыталась ни вести порядок в мыслях. Она не могла взять в толк, с какой целью неизвестный противник пытался довести ее до сумасшествия, но в то же время оставлял в живых. Было ли это простым желанием заставить Анну терпеть невыносимые муки или кто-то надеялся путем подобных действий получить определенную вы году? Анна не знала ответа.

– Тебе выдали свидетельство о смерти Гвидо? – спросим Клейбер.

– Свидетельство о смерти? Да, конечно, – Анна открыла секретер.

Пока она рылась в куче бумаг, Адриан продолжал задавать вопросы.

– Ты видела тело Гвидо после его смерти?

– Нет, – ответила Анна, – я решила, что лучше отказаться от этой формальности. Он получил ужасные травмы во время аварии.

Чем дольше Анна искала необходимый документ, тем более нервными становились ее движения.

– Свидетельство о смерти лежало здесь, вместе со всеми важными бумагами! – воскликнула она. – Я могу в этом поклясться. Нет… Я только сейчас вспомнила, что отдала его в похоронное бюро.

Адриан не придал ее словам особого значения и сказал:

– Как ты думаешь, существует ли хоть малейшая вероятность, что Гвидо жив? Я имею в виду, если принять во внимание все происшедшее сегодня.

Анна снова села на стул и подперла голову руками. Она беспомощно смотрела перед собой невидящим взглядом. Еще пару часов назад, сразу после этого ужасного случая, Анна сказала бы, что не сомневается ни секунды, что видела именно Гвидо. Ведь они прожили вместе семнадцать лет. Сейчас Анна призналась себе: она не могла бы точно описать внешность мужчины, которого увидела в библиотеке; более того, поскольку и тот момент ее нервы были напряжены до предела, она вряд ли смогла бы отличить Гвидо от двойника. Анна покачала головой и подумала: «Вот так. Почти два десятка лет живешь с человеком и думаешь, что знаешь о нем все. А потом внезапно выясняется, что он вел двойную жизнь, и ты даже не можешь его точно описать».

Анна молчала, и Адриан сформулировал свой вопрос иначе:

– Как ты думаешь, Гвидо способен на подобное?

– Еще несколько недель назад я бы с уверенностью ответила «Нет», – сказала Анна. – Что об этом не может быть и речи. Но в свете всех последних событий… Знаешь, я бы сказала, что у нас был довольно неплохой брак, но и особенно хорошим его назвать нельзя. Сравнивая нашу жизнь с жизнью других супружеских пар, я бы дала скорее положительную оценку. Конечно, Гвидо часто приходилось отправляться в командировки, но я ему доверяла… По крайней мере, у меня не было поводов для жалоб или подозрений. Я могу припомнить только один серьезный разговор, состоявшийся между нами. Речь зашла о том, что каждый из нас избрал собственный путь. Гвидо утверждал, что во всех современных браках происходит именно так. Я ответила, что если он когда-либо почувствует потребность изменить мне, то пусть лучше сохранит это в тайне, чтобы я ничего не заметила. Кажется, тогда Гвидо расценил мои слова как вызов. По крайней мере, то, что в его машине во время несчастного случая находилась женщина, заставляет меня сделать именно такой вывод.

В окна начал пробиваться свет неприветливого декабрьского утра. Анна встала, чтобы приготовить кофе. Заметив, что под пальто на ней ничего нет, она поднялась на верхний этаж, чтобы одеться.

Вернувшись, она сказала:

– Я могла бы предположить, что Гвидо все это инсценировал. Он всегда был склонен к подобным жутким розыгрышам. Более того, у него есть мотив. Тем не менее подобное предположение кажется мне нелогичным.

– Я с тобой полностью согласен, – ответил Адриан. – Если бы Гвидо хотел навсегда исчезнуть, то наверняка нашел бы более простой способ. Прежде всего возник бы вопрос, чье тело находится в могиле Гвидо. Нет, это нелогично.

– Даже если бы он хотел убить меня и ему удалось это сделать, Гвидо ничего не выигрывал. Его смерть зафиксирована официально, и он не смог бы заявить права на собственное имущество.

5

Пока Анна с Клейбером пили кофе и разговаривали, они пришли к выводу, что загадочное событие прошлой ночи связано со всеми остальными странными происшествиями, но в то же время не имеет никакого отношения к Гвидо. Для обоих оставалось загадкой, какие цели преследовал их противник, устраивая подобные жуткие спектакли. Анна понимала, что среагировала неверно, поскольку повела себя именно так, как планировал неизвестный режиссер. Нужно было рассмеяться в лицо ночному гостю, назвать его актеришкой и вышвырнуть из дома. Но ради всего святого, у какого нормального человека в подобной ситуации выдержали бы нервы?

Внезапно ей в голову пришла идея: нужно немедленно си правиться на кладбище и увидеть могилу Гвидо. Такое желание она сочла странным, потому что с детства не переносила кладбища. Когда Анне было шесть лет, она стояла у могилы отца, и этот день навсегда остался в памяти. С тех пор Анна старалась не бывать на кладбищах. После похорон Гвидо она поручила выполнение всех надлежащих церемоний и уход за могилой похоронному бюро и решила, что больше никогда и ногой не ступит сюда.

Она еще помнила скромные поминки, хотя те моменты, когда гроб опускали в могилу, казалось, были скрыты пеленой. Если честно, она просто не хотела видеть то, что тогда происходило. Анне удалось вытеснить тот день в один из отдаленных уголков памяти – по крайней мере, ей так казалось, – сейчас же неведомая сила заставляла ее пойти к могиле мужа, словно Анна хотела убедиться, что тело Гвидо до сих пор скрыто под слоем земли.

Когда Анна сообщила о своем желании и попросила Адриана ее сопровождать, он с сомнением посмотрел на нее, поскольку прекрасно знал, как Анна относится к кладбищам. Но, увидев в ее взгляде решительность, Клейбер согласился. Анна дала ему понять, что может быть уверена в смерти мужа лишь в том случае, если своими глазами увидит его непотревоженную могилу.

Могила выглядела именно так, как должна была выглядеть: накрыта серой мраморной плитой и украшена цветами, как и было записано в контракте с похоронным бюро. Клейбер продолжал удивляться и задавать себе вопрос, насколько необходимым на самом деле было это странное посещение кладбища. Но после возвращения домой Анна, казалось, чувствовала себя гораздо увереннее, словно избавилась от жуткого груза. Хотя на самом деле ситуация ничуть не изменилась.

6

В отношениях между Анной и Клейбером не произошло никаких перемен: она вела себя с Адрианом так же сдержанно, как и раньше, а тот ничего другого и не ожидал. Да, они занимались любовью на полу гостиничного номера, словно влюбленные целую вечность не видевшие друг друга, но Анна, по всей видимости, постаралась вытеснить это событие из памяти, как кошмарный сон. На самом деле Адриан уже начинал сомневаться, была ли Анна способна испытывать страсть. Не оказался ли недавний выброс эмоций всего лишь коротким замыканием в ее душе?

Конечно, было бы проще всего поговорить об этом, но Клейбер не решался на подобный шаг, поскольку думал, что знает ответ: наверняка она попросит дать ей время, ведь Гвидо погиб совсем недавно. Более того, Адриана нисколько не удивило бы, если бы Анна во время подобного разговора попыталась придумать какое-нибудь невероятное объяснение происшедшему.

В личной жизни у Клейбера долгое время не было ни особых потрясений, ни сильных всплесков эмоций. Возможно, это являлось одной из причин того, что в свои годы Адриан еще не был женат и даже не задумывался над этой проблемой. Он не жаловался на недостаток внимания со стороны женщин, но в большинстве случаев романы длились не дольше года. Через год любая женщина понимала, что этот мужчина в жизни всерьез относился лишь к одному партнеру – к своей профессии.

Конечно же, Клейбер прекрасно все осознавал и выражал понимание, когда женщины через определенный отрезок времени разрывали с ним отношения. Затем появлялись новые, которые вновь исчезали. Было немного женщин, в которых Адриан влюблялся, постоянной же спутницы жизни он пока что не смог найти. И от этого вовсе не страдал.

С Анной все было иначе. Возможно, по той причине, что она с самого начала выстроила стену между ними. А к подобному отношению со стороны женщин Клейбер не привык. Особы противоположного пола всегда легко поддавались его обаянию – можно даже сказать, слишком легко, – поэтому каждый раз, когда в виде исключения ему не говорили, но давали понять «даже не пытайся ко мне притронуться», Клейбер испытывал возбуждение и азарт. Кроме того, ночь, когда Анна ворвалась в номер Адриана и буквально набросилась на него, произвела ни него неизгладимое впечатление.

Его отношение к Анне коренным образом изменилось с той ними и переросло в настоящую страсть, затмевавшую любые чувства, которые Клейбер до сих пор испытывал к женщине. Он был готов ради Анны даже на невозможное – отказаться от своей профессии и продолжить расследование «интересного случая», за которым, как он знал, скрывалась невероятная история (Клейбер даже тайком сделал несколько снимков профессора Фоссиуса в клинике Сен-Винсент-де-Поль), но вовсе не с профессиональной точки зрения, а как дела, касающегося его лично.

Анна считала, что существовало как минимум две причины, заставлявшие Клейбера с таким интересом заниматься расследованием таинственных событий: во-первых, его любопытство – настоящий репортер никогда не может забыть о нем; во-вторых, он понимал, что ему удастся завоевать Анну лишь в том случае, если он сумеет помочь ей выпутаться из этих сетей.

Теперь все их надежды были связаны с оказавшимся у них в руках ключом, который предположительно должен был подойти к номеру одной из гостиниц «Хилтон» в Париже. А их было три. В «Хилтоне» возле аэропорта Орли им помочь не смогли. Безрезультатным оказался и визит в отель на улице Сен-Оноре, где к Анне и Клейберу, когда те показали ключ, отнеслись с подозрением. Тем не менее на их вопросы администратор ответил и сообщил, что профессор Марк Фоссиус в этой гостинице не останавливался, по крайней мере, в течение последних трех месяцев. А если и останавливался, то под другим именем.

Оставался только «Парис Хилтон» на авеню Сюффрен, неподалеку от Эйфелевой башни. Наученные прошлым опытом, Анна и Клейбер решили обратиться не к администратору, а непосредственно к главному менеджеру гостиницы, который оказался уроженцем Эльзаса и превосходно говорил по-немецки. Ему преподнесли историю о том, что дядя Анны, профессор Фоссиус, внезапно скончался в клинике Сен-Винсент-де-Поль и среди прочих его вещей был найден ключ. Вероятно, профессор оставил в этой гостинице свой багаж.

Рассказанное звучало вполне правдоподобно, и Вурц – так звали главного менеджера гостиницы – на несколько минут исчез за дверью. Вернувшись, он объяснил, что за свой номер месье Фоссиус заплатил вперед, но на данный момент уже три дня были неоплаченными. После того как они заплатят по счету, багаж месье – чемодан и портфель – будет незамедлительно выдан. Мадам же должна будет оставить расписку в получении.

Клейбер выписал чек, и портье передал им вещи Фоссиус с новыми надеждами они ехали на «мерседесе» Адриана в его квартиру на авеню Вердун.

7

Какие бы предположения ни строили Анна и Клейбер относительно содержимого багажа, все они были связаны с одним надеждой найти новые зацепки в этом странном деле. Пока они ехали, никто не мог даже предположить, насколько важным окажется их открытие, но Адриан твердо решил действовать, по старому принципу журналистов: любую информацию, даже ту, что на первый взгляд кажется бесполезной, следует тщательно собирать и анализировать, поскольку она может оказаться незаменимой в дальнейшем.

В данном случае Анне и Клейберу сразу стало ясно, что не придется ждать, пока находка сыграет важную роль в расследовании. В чемодане оказались только вещи, но внимательно осмотра – сумку, они обнаружили не только книги и карты (особенно странной им показалась подробная карта северной Греции и такая же подробная – средней части Египта), но и целую папку копий древних рукописей, похожих на ту, которая принадлежала Анне.

Но самой важной находкой оказался наспех запечатанный конверт большого формата, обнаруженный в той же папке. Анна передала его Клейберу, чтобы тот внимательно осмотрел его, Адриан, покрутив конверт в руках, взглянул на Анну и пожал плечами.

– Открывай же! – нервно потребовала Анна.

Клейбер разорвал конверт и извлек из него нечто коричневое, хрупкое, хранившееся между двумя тонкими плотными листами прозрачного пластика. Анна немедленно узнала рукопись и вскрикнула:

– Это он!

– О чем ты? – спросил Клейбер, ничего не понимая. – Что это такое?

– Оригинал! Это пергамент, за который Талес предлагал мне в Берлине три четверти миллиона!

– За этот старый кусок пергамента?

– Да, именно за этот, как ты назвал его, старый кусок пергамента! Я абсолютно уверена.

Анна и Адриан переглянулись. Похоже, они подумали об одном: если эта рукопись была тем таинственным документом, то либо перед смертью Гвидо между ним и Фоссиусом велись переговоры, либо профессору удалось завладеть реликвией в результате несчастного случая. Конечно же, возникал вопрос: не пытался ли Фоссиус их обмануть?

После тщательного сравнения с копиями они установили, что Анна права. Это был пергамент, за который – какие бы у них на то ни имелись причины – одни готовы выложить три четверти миллиона, а другие – даже убить. Подобная мысль обеспокоила Анну. Какой бы значительной ни была находка, она представляла огромную опасность.

– Возможно, – размышляла вслух Анна, – я до сих пор осталась в живых лишь потому, что они знали: у меня только копии. Как только станет известно, где оригинал, нам останется лишь молиться.

– На данный момент он для нас абсолютно бесполезен, возразил Клейбер. – Чтобы понять значение рукописи, мы должны обратиться к экспертам. Кроме того, этот кусочек пергамента стоит целое состояние.

– Как раз этим фактом и пытаются воспользоваться наши противники. Они считают, что предложенная сумма обязательно должна меня устроить, а значит, по их расчетам, я попытаюсь связаться с ними, как только у меня окажется оригинал. Тогда моя жизнь не стоила бы и ломаного гроша. Этот пергамент является гарантией того, что меня не тронут.

Волнение, вызванное ценной находкой, было столь велико, что сначала Клейбер и Анна не придали никакого значения двум другим вещам, обнаруженным в портфеле профессора: авиабилету компании «Олимпик Эйрвейз» Салоники – Афины Париж, а также письму без даты и без конверта, написанному аккуратным почерком на английском языке. В самом начале письма стоял адрес отправителя: Аурелия Фоссиус, 4083 Бонита Вью-Драйв, Сан-Диего, Калифорния 91902.

– Значит, Фоссиус был женат, – заметила Анна удивленно.

– Похоже на то, – ответил Адриан и начал читать письмо. Оно было коротким – около двадцати строчек, написанных аккуратным женским почерком. Сразу становилось понятно, что это прощальное послание, в котором говорилось, что годы, прожитые с ним, Фоссиусом, были лучшими в жизни женщины написавшей письмо, и даже сейчас, когда они развелись, она ни о чем не жалела. Хоть она и говорила, что не понимает его планов, но желала успехов во всем и выражала надежду, что их пути когда-нибудь вновь пересекутся. В конце письма стояла подпись. «С любовью – Аурелия».

– Как ты думаешь, она знает, что Фоссиус мертв? – спросила Анна, не надеясь на ответ. – Трогательное письмо.

– Похоже, профессор тоже не был к нему равнодушен, – сказал Адриан. – Иначе не хранил бы письмо.

Анна согласно кивнула.

– Если не принимать во внимание тот факт, что профессор был женат, мне кажется крайне интересной следующая фраза: «Хоть я и не понимаю твоих планов». Сам собой напрашивается вопрос, могли эти планы быть каким-либо образом святцы с загадочным пергаментом?

– Трудно сказать, – заметил Клейбер. – Я вижу только один выход – спросить у этой женщины.

– В Калифорнии?

– А почему бы и нет? Похоже, это единственный человек, который может помочь нам в дальнейшем расследовании. В любом случае, она должна хоть что-то знать о том, над чем работал профессор.

Возражение Анны, считавшей, что вряд ли бывшая жена профессора будет расположена рассказывать совершенно незнакомым людям о его работе, казалось довольно резонным. Поэтому они решили придумать историю, которая могла бы помочь узнать необходимую информацию. Запасной вариант предложил Клейбер: он считал, что можно рассказать этой женщине всю правду, а также вручить миссис Фоссиус ее прощальное письмо, наверняка значившее для нее очень много, в то время как для Адриана и Анны оно не представляло интереса. Таким образом они могли попытаться завоевать доверие бывшей жены Фоссиуса.

Итак, они приняли решение отправиться в Сан-Диего. Более того, подобный план должен был помочь им оказаться на некоторое время в определенной безопасности, ведь Клейбер и Анна исчезли бы из Парижа внезапно. Могли ли они быть уверены, что не находятся под постоянным наблюдением? Вполне возможно, за каждым их шагом следили, а любое действие тщательно фиксировали. В свете последних событий подобное предположение казалось вполне правдоподобным и его ни в коем случае нельзя было полностью исключать.

Поэтому Адриан Клейбер разработал подробный план, с помощью которого они могли обеспечить сохранность документов, обнаруженных в багаже Фоссиуса. Анна отправилась пи такси в Лувр, а Клейбер в это время вышел с документами профессора в портфеле через черный ход на набережную Вальми, откуда направился через канал Сен-Мартен к банку на площади Колонел Фабьен.

Клейбер арендовал в банке личный сейф, используемый для хранения не столько драгоценностей, сколько важных документов, с которыми часто приходилось иметь дело в связи с профессиональной деятельностью. В этом сейфе Адриан и оставил пергамент вместе со всеми бумагами, найденными в багаже профессора Фоссиуса.

Анна и Клейбер встретились в ресторане у Торговой биржи, где собирались за ужином скромно отпраздновать удачное выполнение плана. Адриан сообщил в редакцию, что будет некоторое время отсутствовать, и это никого не удивило, ведь он зачастую целыми неделями занимался расследованием какого-нибудь дела, а потом возвращался с потрясающим репортажем. Они отправлялись в Калифорнию на следующий день, в четверг Вылет – 9:30, Ле Бурже.

8

Калифорния встретила их совсем не так, как ожидали Анна и Клейбер, – сбивающим с ног ветром и проливными дождями, которые бывают здесь довольно редко, но от этого словно становятся сильнее. Особенно напряженным оказался перелет из Лос-Анджелеса в Сан-Диего, на юг, вдоль побережья, который превратился в настоящее единоборство пилота со стихией. Поэтому Анна с облегчением вздохнула, когда небольшой самолет, пролетев угрожающе низко над домами, наконец прицелился в аэропорту Линдберг.

Клейбер прекрасно ориентировался в городе, поскольку раньше часто здесь бывал. Он забронировал номера в гостинице у Норт-Харбор-Драйв, откуда открывался вид на Сан-Диего-Бей и остров Коронадо. У причала стояла на якоре «Звезда Индии» – парусное судно, построенное в прошлом столетии, которое уже неоднократно перестраивали и реставрировали. Сейчас оно использовалось как музей. К комнатам на шестом этаже – Адриан намеренно забронировал два расположенных рядом номера – можно было подняться на лифте, шахта которого примыкала к прозрачной части внешнего фасада здания, что позволяло гостям наслаждаться прекрасным видом прямо из кабины.

Весь первый день пребывания в Сан-Диего они спали в своих номерах и спустились вниз лишь дважды: на ужин и чтобы немного прогуляться до конечной станции железной дороги Санта-Фе. На следующее утро, когда Анна и Клейбер проснулись, под лучами яркого солнца бухта переливалась разными оттенками бирюзы, словно здесь никогда не бывает другой погоды.

Около полудня они взяли напрокат машину, чтобы отправиться Бониту на юге города, где, как им сообщил портье, дружелюбный мексиканец, они могли найти дом, который разыскивали. Они поехали по фривею № 5 в направлении Тихуаны, через десять минут съехали со скоростной магистрали, свернув на выезд к Ист-стрит, проехали через весь городок с его фастфудами, бензозаправками и супермаркетами и наконец нашли Бонита-роуд. Проехав около двух километров мимо ухоженных лужаек для игры в гольф, Адриан и Анна нашли у светофора въезд на небольшую тихую улицу, больше похожую на переулок, которая, поднимаясь вверх по холму, должна была привести их к дому Аурелии Фоссиус.

Одноэтажный, несколько приземистый деревянный дом, крытый, как и большинство строений вокруг, гонтом, стоял в глубине улицы, и из его окон открывался великолепный, захватывающий дух вид на долину. Апельсиновые деревья говорили о том, что обитатели любят зелень, а стрелиции и агавы высотой почти в метр придавали небольшому саду и скромному дому экзотический вид.

Анна и Клейбер не застали Аурелию Фоссиус дома, но соседка темноволосая женщина с азиатскими чертами лица, переехавшая сюда вместе с мужем во время войны в Корее, о чем она с удовольствием рассказала посетителям, объяснила, что миссис Фоссиус работает в муниципальном совете Сан-Диего и обычно возвращается домой около пяти вечера. Она поинтересовалась, может ли еще чем-то помочь, и предложила передать миссис Фоссиус, кто к ней заходил.

Адриан и Анна вежливо поблагодарили, но отказались, добавив, что часа через три приедут снова. Вполне достаточно времени, чтобы съездить на остров Коронадо, который соединен с континентом высоким мостом над заливом Сан-Диего.

Вернувшись, они застали миссис Фоссиус дома. Ей уже успели сообщить о посетителях. Она даже узнала от соседки, что речь идет о мужчине и женщине из Германии.

Аурелия Фоссиус, изящная маленькая женщина, встретила их с американской вежливостью. Позже она рассказала, что осталась в Сан-Диего после того, как проработала некоторое время на флоте. Лишь когда Анна достала письмо Аурелии, написанное Фоссиусу (она сразу узнала его), во взгляде хозяйки дома исчезла неуверенность и она пригласила гостей в дом.

Клейбер и Анна договорились не упоминать о том, что Фоссиуса, возможно, убили, поскольку информация была получена от санитара, а доказательства у них отсутствовали. Однако они решили, что обязательно должны сообщить бывшей жене профессора о его смерти. В конечном счете, именно в связи с этим в руках Адриана и Анны оказались вещи профессора, среди которых было и привезенное в Калифорнию письмо.

Миссис Фоссиус, производившая впечатление твердой и сохраняющей самообладание женщины – а эти качества часто присущи людям невысокого роста, – восприняла новость неожиданно спокойно, несмотря на то что, судя по реакции на письмо, все еще испытывала к Фоссиусу сильные чувства. Она ничего не знала о покушении на картину в Лувре, которое совершил ее бывший муж, но это сообщение ее нисколько не удивило. Гостям показалось, что миссис Фоссиус привыкла к потрясениям, большинство из которых, видимо, были связаны именно со странностями в поведении профессора.

Чтобы завоевать доверие и расположение Аурелии Фоссиус, а также показать, что судьбы ее бывшего мужа и Анны таинственным образом связаны, Анна, не скупясь на слова, подробно и довольно правдоподобно описала смерть Марка Фоссиуса и все связанные с ней обстоятельства, которые в конце концов и привели их сюда, в Калифорнию.

Схожие судьбы каким-то образом сближают людей, и миссис Фоссиус постепенно прониклась доверием к почти незнакомым людям. Она стала менее сдержанной и, выслушав историю Анны, сказала:

– Надеюсь, вы не будете шокированы, если я скажу, что все что меня нисколько не удивляет.

Анна и Клейбер переглянулись. Такого они никак не ожидали!

– Нет, – продолжала Аурелия Фоссиус, – даже смерть Марка меня не удивляет. Ее можно было предвидеть. Я даже думаю, что в его смерти виновны именно они.

– Они?

– Да, они! Орфики, иезуиты, завистливые коллеги, которые страшнее мафии! Откуда я знаю, кто виновен в смерти Марка?!

Адриан и Анна насторожились:

– Иезуиты и орфики? Что это значит? Разве могут ученые принадлежать к мафии?

Изящная хозяйка нервно крутила в руках пачку ментоловых сигарет. По дрожи пальцев можно было понять, что миссис Фоссиус не на шутку разнервничалась.

– Я думаю, вы единственные, с кем я могу открыто об этом говорить, – сказала она, закуривая сигарету. – Любой другой посчитал бы меня сумасшедшей.

9

– Если я правильно все поняла, – начала рассказ Аурелии выпуская под потолок облачко дыма, – дилемма возникла примерно десять лет назад, когда Марк приехал в Калифорнию у него был заказ на исследования в области компаративистики, полученный от университета Сан-Диего. Он считался тогда одним из лучших в мире экспертов в этой области знаний, но сразу после приезда сюда совершил огромную ошибку. Марк повздорил со специалистами по истории искусств. Если быть, более точной, то он заявил об открытии, сделанном им именно в этой области. Искусствоведы не могли даже предположим, что-либо подобное, а уж тем более знать об этом. В результате с самого начала Марка окружали только враги.

– О чем же шла речь?

– Если говорить просто, то Марк предложил теорию, в соответствии с которой Леонардо да Винчи был не только гениальным художником, но и не менее великим философом, который обладал неким тайным знанием, способным изменить мир. Конечно, искусствоведы не могли согласиться с тем, что теорию, касавшуюся одного из самых великих художников, разработал какой-то литературовед, пытаясь отобрать у них лавры. Поэтому Фоссиусу заявили, что лучше ему заниматься Шекспиром и Данте.

– Примерно то же самое профессор Фоссиус рассказал нам в Париже, – заметила Анна. – Покушение на картину было направлено не против самого полотна и даже не против Леонардо, а против искусствоведов и их ограниченного мышления. Так нам сказал Фоссиус. Но вы говорили об орфиках и иезуитах.

Раздраженным жестом миссис Фоссиус выразила все свое негодование. Наконец она потушила сигарету, раздавив окурок в пепельнице, и пробормотала что-то вроде: «Бандиты, все они просто бандиты».

Клейбер и Анна переглянулись. Похоже, лучше воздержаться от попыток выяснить что-нибудь еще. Если бы Аурелия Фоссиус хотела рассказать все, она бы так и сделала.

– Профессор, – попыталась сменить тему Анна, – был очень горд тем, что ему удалось найти на картине указание на имя Бараббас.

Миссис Фоссиус подняла взгляд на гостей.

– Значит, ему это удалось? – В ее голосе слышалась горечь.

– Да, после того как профессор Фоссиус облил картину кислотой, на ней можно было различить ожерелье, из начальных букв названий камней которого складывается имя Бараббас.

– Ах, вот как! – Казалось, Аурелию поразило услышанное. – Тогда вы все знаете…

– О нет! Совсем наоборот! – поторопилась возразить Анна. – Профессор только самую малость посвятил нас в эту тайну, свидание с ним закончилось. Когда мы вернулись на следующий день, он уже был мертв.

– Как вы думаете, это была простая случайность? – холодно спросила Аурелия Фоссиус.

Анна испугалась.

– Что вы имеете в виду, миссис Фоссиус?

– Я не верю, что Марк умер своей смертью.

– Почему, миссис Фоссиус?

Аурелия Фоссиус опустила взгляд и сказала, несколько смутившись:

– Полагаю, вы прочитали мое письмо Марку. Значит, должны пыли понять, что мы расстались не из-за каких-либо размолвок. Да, годы, которые я прожила вместе с Марком, были лучшими в моей жизни! – Сказав это, она скомкала письмо, а затем продолжила: – Но однажды наступил момент, когда его желать довести научные исследования до конца стало сильнее любви ко мне. Знаете ли, есть такие мужчины, которые женаты на своей профессии. Любой женщине трудно вынести такое положении вещей в семье. С Марком же все было иначе. Профессия была для него любовницей, а подобные отношения всегда заканчиваются катастрофой. В последнее время его мысли занимало лишь одно – работа. И если кто-то делал попытку забрать у него эту возлюбленную, Марк просто сходил с ума.

Анне и Адриану было довольно сложно следить за ходом мысли Аурелии. Больше не оставалось сомнений в том, что она знала больше, чем они могли надеяться. С каждой секундой Клейбер и Анна убеждались: наверняка будет крайне непросто выведать у этой женщины ее тайну.

– Что вы хотите этим сказать? Он все-таки сошел с ума?

– В поисках доказательств своей гипотезы он не раз ездил в разные точки земного шара, покупал странные папирусы и пергаменты, которые никому не показывал. Марк в несколько раз превысил бюджет своего исследовательского института, из-за чего администрация университета Сан-Диего вынесла ему выговор и пригрозила разорвать контракт. Ведь Марк так и не посвятил никого в детали своего исследования. На вопросы о результатах он отвечал упорным молчанием. Даже я лишь очень поверхностно понимала, в чем была суть его гипотезы.

– Так в чем же? – Анна нервно заерзала на своем стуле.

– Вы католичка? – спросила миссис Фоссиус, обращаясь непосредственно к Анне.

– Протестантка, – ответила та с удивлением и еле слышно добавила: – По крайней мере, считаю себя таковой.

– Извините, – продолжила Аурелия Фоссиус. – Мне следовало рассказывать обо всем по порядку. Поскольку Марк отказывался объяснить, в чем состояла суть его исследований, и понимал, что его уволят, то решил сам написать заявление об уходе. Я бы не сказала, что мы жили бедно, но частные ученые зарабатывают более чем скромно, и только моих денег нам стало не хватать. К тому же во время одной из поездок Марк познакомился со странным типом. Он назвался Талесом и…

– Как вы сказали? – перебила Аурелию Анна, не в силах преодолеть волнение. – Талес, румяный блондин, удивительно Похожий на монаха?

– Этого я не знаю, – ответила миссис Фоссиус. – Я никогда не видела этого человека, но, насколько знала, он и был кем-то вроде монаха. Он принадлежал к орфикам, подозрительному ордену, в который якобы принимали лучших из лучших, самых выдающихся людей, живущих на земле, каждый из которых лучше других разбирался в определенной области знаний.

– Талес! – воскликнула Анна и покачала головой.

– Вы его знаете?

– Конечно! Он охотился за старинным пергаментом, который, как он думал, был у моего мужа. После смерти Гвидо я встречалась с этим человеком в Берлине. Он рассказывал о странных вещах и предлагал мне огромную сумму за древний клочок пергамента.

Миссис Фоссиус кивнула.

– Орден орфиков баснословно богат. В руках этих людей сосредоточен невероятный капитал. Марк говорил, что Талес лишь рассмеялся, когда он предъявил ордену требования финансовой поддержки своих исследований. Талес ответил моему мужу, что в его распоряжении будет столько денег, сколько он захочет.

– Невероятно, – удивился Клейбер. – Но наверняка существовала какая-то загвоздка.

– Эти люди поставили определенные условия. Условие номер один: Марк должен был сжечь за собой все мосты, забыть о прошлой жизни и вступить в орден, резиденция которого расположена где-то в северной части Греции. Условие номер два: Марк обязан был предоставлять все результаты своих исследований в распоряжение ордена. Условие номер три: заключив однажды подобное соглашение с орфиками, его нельзя было разорвать. То есть оно оставалось действительным до самой смерти Марка. О двух первых условиях мне сказал сам Марк, а третье мы с вами в достаточной степени обсудили. Похоже, что именно последнее условие заставило моего мужа задуматься. Марк рассказывал, что попытался возразить Талесу, что не может знать, каким будет его отношение к жизни через десять лет. Тот ответил, что об этом нужно думать заранее. Орфики, став членами ордена, узнают так много тайн, что представляют собой опасность для существования мира. Поэтому если кто-то решает покинуть орден, его заставляют покончить с собой.

– Они сумасшедшие! – не выдержал Клейбер. – Все они там совсем свихнулись!

Миссис Фоссиус лишь пожала плечами:

– Очень может быть. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не верю в то, что мой муж умер своей смертью.

– Я вас понимаю, – сказала Анна чуть слышно и посмотрела на Адриана. Они поняли друг друга: в подобной ситуации, похоже, действительно лучше не рассказывать миссис Фоссиус всей правды.

Аурелия поднялась, подошла к книжным полкам напротив камина и достала из деревянной шкатулки лист бумаги.

– Последнее письмо Марка, – сказала она и нежно провела рукой по сложенному листу. Затем передала содержание письма, даже не заглянув в него. Она рассказала, что Фоссиус вынашивал мысль покинуть орден. У него возникли разногласия с лидерами этой странной организации, поскольку профессор отказывался посвятить их в детали своего открытия. Орфики же, со своей стороны, хотели оставить это знание исключительно в распоряжении ордена, так как, по их мнению, знания являются единственной истинной властью, существующей на земле.

Фоссиус никогда не распространялся о том, почему его открытие имело невероятно важное значение. Он лишь намекал, что оно способно превратить Ватикан в музей, а Папу Римского – в историческую фигуру.

– Похоже, профессор недолюбливал священников, – констатировал Адриан с улыбкой.

– Он их ненавидел, – поправила Клейбера миссис Фоссиус. – Он ненавидел их всей душой, но причиной тому являлась не вера, а наука. Марк был, одержим идеей отомстить за Галилео Галилея, с которым так отвратительно поступила инквизиция, а церковь до сих пор его не реабилитировала. Двадцать второе июня для него всегда было днем памяти – Марк пропадал на целый день и, медитируя, клялся отомстить.

Анна, жадно слушавшая рассказ миссис Фоссиус, спросила:

– Что же произошло двадцать второго июня?

– Двадцать второго июня инквизиция заставила Галилео отречься от учения Коперника. От одного воспоминания об этом событии Марк становился агрессивным, потому что. Как он любил повторять, глупость тогда победила мудрость.

Это выражение вполне объясняло странный характер профессора Фоссиуса. Даже покушение на картину Леонардо теперь можно было объяснить. Фоссиус хотел обратить на свое открытие внимание общественности.

– И вы, – спросила Анна, – не имеете ни малейшего представления о том, в чем именно заключалась суть открытия, сделанного профессором?

Миссис Фоссиус посмотрела в глаза Анне, а потом Клейберу, будто хотела лишний раз убедиться, что им можно доверять, она шумно вздохнула, словно собираясь с духом. Долгие годы Аурелия Фоссиус хранила в себе вещи, о которых не могла ни с кем поговорить. О которых знала только она. А сейчас перед ней сидели два абсолютно чужих ей человека, и как раз им она должна была доверить свою тайну?

С другой стороны, миссис Фоссиус не покидала мысль, что ее и сидящую перед ней незнакомую женщину связывают очень похожие судьбы. По крайней мере, она не сомневалась, муж Анны фон Зейдлиц стал жертвой покушения. Наверное, это и сыграло роль в принятии окончательного решения. Она встала.

– Идемте со мной, – сказала Аурелия. Она провела Анну и Клейбера в небольшую квадратную комнатку, окна котором выходили в сад и были почти полностью закрыты высоким кустарником, отчего в ней царил полумрак. Огромное количество старых книг и письменный стол не оставляли сомнении в том, что это рабочий кабинет профессора.

– Возможно, вам это покажется странным, – заметила миссис Фоссиус, – но после ухода Марка я здесь ничего не меняла Вы можете все осмотреть.

Скорее со смущением, чем с интересом рассматривала Анна книжные полки. Все ее мысли были заняты странным поведением бывшей жены профессора Фоссиуса. К своему великому удивлению, она отметила, что видит перед собой огромное собрание разнообразных Библий и комментариев к Новому Завету. Книги на самых разных языках. Некоторым из них наверняка было несколько сотен лет. От фолиантов исходил едкий запах.

– Мой муж обнаружил ранее никому не известное Евангелие. Так сказать, самое древнее из них и самое точное, на котором основывались все остальные, – спокойно сказала миссис Фоссиус. – Вернее, Марку удалось собрать лишь отдельные его части. Все они происходили из собрания пергаментов, случайно обнаруженных много лет назад в Минии, в Среднем Египте В поисках известняка один каменотес наткнулся на хранилище рукописей и подарил найденные свитки своим трем сыновьям. Они разделили свитки на три части, и каждый продал свою. Марк же пытался собрать все части воедино. Довольно скоро он заметил, что пергаментами интересуется не только он. За обладание фрагментами развернулась ожесточенная борьба. Я бы даже сказала, война.

Объяснение Аурелии лишило Анну фон Зейдлиц остатков самообладания.

– Это Евангелие, – сказала она, с трудом подбирая слона, – по-видимому, содержит факты, которые определенные заинтересованные стороны предпочли бы не делать достоянием общественности и сохранить в тайне…

Анна думала в этот момент об аварии, ставшей причиной смерти Гвидо. Теперь у нее не оставалось ни малейшего сомнения в том, что муж стал жертвой покушения, совершенного с единственной целью – завладеть пергаментом.

– Вы только взгляните на это! – Миссис Фоссиус доставала с полок разные книги, открывала их и показывала Анне. В них одни абзацы были помечены, другие – перечеркнуты, некоторые отмечены странными символами – лабиринт из линий, крестиков и точек. И все это профессор проделал не раз, и даже не десятки раз – сотни абзацев в сотнях книг. Заметки на полях, между строк, переводы отдельных предложений и отсылки к другим книгам. Не выбирая, Аурелия доставала книгу за книгой и показывала Анне все более странные пометки.

В одной из книг Анна прочитала подчеркнутые строки: «Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях».

Красными чернилами Фоссиус написал на полях:

Лука 12:1 – 3

Матфей 10:26

Марк 8:15

Лука 8:17

Бараббас 17:4

Последнюю строку профессор подчеркнул дважды.

Бараббас! Анна фон Зейдлиц вздрогнула, протянула книгу Клейберу и показала это место в книге. Они с Анной переглянулись: вновь фантом Бараббас.

Анна должна была собрать все свое мужество, чтобы задан следующий вопрос, ведь она не могла предвидеть, как отреагирует Аурелия Фоссиус.

– Миссис Фоссиус, профессор вам случайно не рассказы вал, что значит имя Бараббас? – спросила Анна и показала на дважды подчеркнутое слово в книге.

– Бараббас? – Аурелия Фоссиус задумалась и отрицатель но покачала головой. – Нет, не припоминаю, чтобы он когда-либо произносил это имя.

– Странно, – ответила Анна, листая книгу дальше. Она нашла еще одну страницу, на которой был помечен следующим текст: «И вот свидетельство Иоанна, когда Иудеи прислали из Иерусалима священников и левитов спросить его: кто ты? Ом объявил, и не отрекся, и объявил, что я не Христос. И спросили его: что же? ты Илия? Он сказал: нет. Пророк? Он отвечал: нет Сказали ему: кто же ты? чтобы нам дать ответ пославшим нас что ты скажешь о себе самом? Он сказал: я глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу, как сказал пророк Исайя».

На полях тоже оказались пометки профессора:

Иоанн 1:19

Матфей 11:14; 17:10

Марк 9:11

Бараббас??

Имя Бараббас вновь было подчеркнуто.

– Нет, – вновь заговорила миссис Фоссиус, – он никогда не называл это имя. Я слышу его впервые, в этом я абсолютно уверена. Что оно значит?

Клейбер, погруженный в чтение текста, ответил, качая головой:

– Из заметок на полях можно сделать вывод, что эти части текста у разных евангелистов дополняют друг друга, а это значит, Бараббас являлся автором пятого Евангелия. Но сам этот факт для нас ничего не значит и не позволяет понять, какая тайна скрывается за этим именем, где бы оно ни упоминалось.

– Имя Бараббас, – продолжила Анна, – скорее всего имело скрытое от большинства людей значение, оно служит неким кодом, которым могли воспользоваться только посвященные. В то же время это имя является ключом к разгадке тайны, имеющей невероятное значение.

Казалось, что миссис Фоссиус не поняла ни слова из сказанного. Анна и Клейбер задавались вопросом: было ли это удивление наигранным, хоть оно и выглядело столь естественно, или бывшая жена профессора действительно не имела ни малейшего представления о том, чем занимался ее муж в течение долгих лет? По крайней мере, когда они, перелистывая книгу, за книгой, пытались найти хоть какие-нибудь новые зацепки, Аурелия сохраняла совершенно спокойный вид. Похоже, она смирилась со своей судьбой и с судьбой, постигшей ее мужа.

Запутавшись в бесчисленных заметках, найденных в разных книгах, Анна задала миссис Фоссиус вопрос о том, как могло случиться, что профессор никогда не разговаривал с ней о своих исследованиях и не рассказывал о целях работы.

На что Аурелия ответила:

– Фоссиус всегда был довольно замкнутым человеком. Конечно, он говорил о своей работе, но от подобных разговоров я почти всегда уставала, поскольку просто не могла следить за его мыслью и понимать смысл сказанного, если речь шла о его области знаний – компаративистике. В Марке жили два человека: любящий муж, с которым я играла в гольф в Бонита-клубе, и одержимый ученый, с трудом справлявшийся с обычными повседневными проблемами. К сожалению, его вторая натура начала постепенно брать верх, и это повлияло на наш брак не лучшим образом. Но, – заметила она под конец, – я уже и так рассказала вам слишком много.

Анна и Адриан восприняли последнюю фразу как вежливую просьбу миссис Фоссиус покинуть ее дом и попрощались.

10

По пути в гостиницу они молчали, поскольку каждый пытался привести свои мысли в порядок. Наконец Анна заговорила:

– Что ты думаешь о миссис Фоссиус?

На лице Клейбера появилась гримаса – нечто среднее между лицом смеющегося человека и человека, готового вот-вот заплакать.

– Трудно сказать, – ответил он. – Я бы не стал утверждать, что она лжет. В то же время меня не покидает чувство, что миссис Фоссиус решила скрыть от нас нечто важное.

– Ты имеешь в виду ее заверения, что она не знала, над чем работал муж?

– Хотя бы и это, – сказал Клейбер. – Нельзя прожить с человеком в браке восемь лет и не знать, как он зарабатывает деньги.

– Хорошо, предположим, что она знала, но не была посвящена в детали его исследований Я ведь тоже в общих чертах знаю, чем ты занимаешься, но достаточно подробно не смогла бы рассказать об этом Честно говоря, подробности меня вовсе не интересуют, поэтому вполне вероятно, что миссис Фоссиус интересовалась работой мужа в той же степени.

Клейбер покачал головой.

– Такого я себе просто не могу представить. Фоссиус не раз ездил на край света в поисках какого-то куска пергамента. Он должен был объяснить жене, почему именно этот клочок пергамента был для него так важен. Если бы он сам не стал говорить, то наверняка миссис Фоссиус спросила бы его. Она же это отрицала, и я ей не верю.

Когда они проезжали мимо площадки для игры в гольф возле Бонита-клуба, Клейбер остановил машину.

– Миссис Фоссиус обмолвилась, что они с мужем играли здесь в гольф. Верно?

– Да, ты прав, – ответила Анна. – Кажется, мы с тобой думаем об одном и том же.

Клейбер свернул на площадку для парковки. На террасе клуба сидели в плетеных креслах несколько игроков, они разговаривали и пили чай со льдом. Анна с Адрианом представились как друзья Фоссиуса, приехавшие из Германии, и спросили, не был ли кто-нибудь из присутствующих близко знаком с профессором.

Что значит «близко знаком»? С ним виделись в клубе, но близко профессора знал только Гарри Брэндон, его ассистент. Кто-то указал на лунку неподалеку, возле которой мужчина и женщина пытались выбить мяч из песка. Это были Гарри и его жена.

Гарри Брэндон и его жена Лиз, бывшая в отличие от мужа довольно полной, оказались очень милыми и приятными людьми. Во время короткого разговора с ними Клейбер и Анна узнали, что Брэндон занял место профессора Фоссиуса в университете. Когда Анна рассказала о смерти профессора в Париже, Низ спросила, не зайдут ли их новые знакомые вечером на ужин, поскольку ей и Гарри очень хотелось бы узнать подробности этой истории.

Анна и Адриан охотно приняли приглашение. Они надеялись, что Брэндоны больше расскажут о Фоссиусе и его научных исследованиях.

Гарри и Лиз жили на острове Коронадо, на Седьмой улице к западу от Оранж-авеню, в деревянном бунгало с небольшим садом и крохотным внутренним двориком с тыльной стороны, в котором был безвкусно выполненный фонтан, при виде которого тут же вспоминался оказавшийся в опасности хамелеон. По периметру фонтана были установлены электрические лампы, каждые десять секунд подсвечивавшие воду разным цветом.

На стенах и на темно-коричневой грубо сделанной деревянной мебели висели и стояли фотографии в рамках, не меньше двухсот, на которых чета Брэндонов была запечатлена в кругу своей огромной семьи или среди друзей. Самые старые из этих снимков, похоже, были сделаны еще в сороковых годах.

Сразу заговорили о Фоссиусе. Выяснилось, что профессора Гарри буквально боготворил. Он рассказал, что у Фоссиуса была так называемая абсолютная память, которой обладает лишь, один человек из нескольких миллионов. Такое свойство мозга позволяет запоминать однажды прочитанное либо услышанное и даже через много лет воспроизводить с точностью до слова. Этот дар просто обязывал Фоссиуса заняться сравнительным литературоведением. Профессор был способен работать с точностью компьютера, в то время как все остальные все равно что возились с записями на клочках бумаги, и был настоящей находкой для науки. Фоссиус мог цитировать любые места из «Божественной комедии» Данте или «Фауста» Гете и сравнивай, их между собой. Он был настоящим гением. Хотя – при этих словах Брэндон стал серьезен – именно абсолютную память следовало винить в том, что Фоссиус постепенно, но с каждым месяцем все более явственно терял рассудок.

Анна возразила:

– Когда мы разговаривали с профессором в Сен Винсент де-Поль, он был абсолютно нормален! Сначала мы не верили что его разум не помутился, но после нескольких разговоров с ним у нас не осталось и тени сомнения в его здравомыслии.

– В том-то и дело, – заметил Брэндон. – Это типично для его поведения. С Фоссиусом вы могли вести дискуссии на самые разнообразные темы и при этом не замечать, что он внезапно начинал говорить бессмыслицу.

Гарри рассказал, что у профессора были излюбленные темы, одной из которых являлось притязание католической церкви на совершенство. В отличие от апологетов веры, Фоссиус ставил вопрос о том, можно ли доказать преимущество христианской религии над всеми остальными, не прибегая к постулатам веры и исключительно научным путем и при помощи имеющихся у человечества знаний. При этом он постоянно искал новые доказательства своей теории, одним из которых предположительно и было никому не известное ранее Евангелие.

На вопрос о содержании пятого Евангелия Брэндон ответить не смог. Никто в институте ничего не знал о работе профессора, поскольку Фоссиус скрывал все свои исследования за завесой тайны. Вполне возможно, что собранные им фрагменты были частью единого целого, а именно утерянного Евангелия, но об их истинном смысле и значении профессор не проронил ни слова.

– Неужели он скрывал это даже от своего ассистента? – удивилась Анна.

– Даже от своего ассистента, – подтвердил Гарри.

Конечно, его поведение казалось в высшей степени странным и подозрительным, а в конечном итоге стало поводом для прекращения всяких отношений, поскольку исследования профессора выходили далеко за рамки его науки.

– Жаль, – заметил Брэндон, – я считал Фоссиуса действительно великим ученым.

Во время рассказа Брэндонов Анна рассматривала многочисленные фотографии, и одна из них привлекла ее внимание. На фото были запечатлены Гарри и Лиз с другой парой на фоне потрясающего вида на Monument Valley.[21] Вторым мужчиной на фотографии оказался Фоссиус, производивший впечатление радующегося жизни молодого человека, – полная противоположность тому Фоссиусу, с которым Анна познакомилась в Париже. Вторая женщина – настоящая красавица с прекрасными длинными волосами – показалась Анне знакомой, хоть она и не могла понять, где именно могла ее видеть.

Лиз заметила, что Анна пристально рассматривала фотографию, и объяснила:

– С того дня прошло уже около пяти лет. Трагическая история.

Анна вопросительно взглянула на Лиз.

– История с Ганне и Аурелией! – воскликнула Лиз. – Не ужели вы ничего не знаете об этом?

– Нет, – ответила Анна удивленно. – Вы не могли бы рассказать подробнее?

Гарри вызвался рассказать обо всех обстоятельствах, связанных с той историей, и не торопясь начал:

– Марк и Аурелия несколько лет жили очень счастливо. До тех пор, пока не появилась Ганне. Она была специалистом по классическим языкам и, кроме того, интересовалась археологией. Она была редким примером женщины, сочетавшей в себе острый ум и восхитительную красоту. Она как хотела крутила Фоссиусом, он же не мог ей сопротивляться. Для Аурелии наступил настоящий конец света. Она боролась, но борьба эта была проиграна еще до того, как началась. Нам было жаль. Аурелию. Думаю, она до сих пор любит Марка.

Эта история, услышанная от Брэндона, в некоторой степени объясняла поведение миссис Фоссиус. Разве может нормальная женщина спокойно рассказать незнакомым людям, как муж обманул ее?

– Для нас, – продолжал Гарри, – ситуация оказалась край не непростой. Мы ценили Аурелию, но Ганне нам тоже нравилась. В последние годы Марк думал только о ней. Она стала неотъемлемой частью его личной жизни и профессиональной деятельности. И чем дольше я думаю об этом, тем больше склоняюсь ко мнению, что Ганне подослали к Марку.

Анна и Клейбер переглянулись.

– Что значит «подослали»? – спросил Адриан. – Объясните, пожалуйста.

– Как бы лучше выразиться… Видите ли, именно Ганне рассказала Фоссиусу о так называемом ордене орфиков. Думаю, она состояла в нем еще до своего приезда в Калифорнию, а сюда явилась именно для того, чтобы убедить Марка присоединиться к этой странной секте.

– Вы не могли бы рассказать нам больше об этом таинственном ордене? – попросила Анна.

– «Таинственный», пожалуй, самое подходящее слово для этого клуба. Орфики стали своего рода легендой, которую ученые передают из уст в уста, мифом. Многие считают, что такой организации не существует, поскольку довольно трудно представить себе, какие усилия потребовались бы, чтобы собрать в одном месте лучших ученых мира, каждый из которых является гением, и обеспечить им неограниченные финансовые возможности. Если бы я не был ассистентом профессора Фоссиуса, то наверняка относился бы к подобным рассказам скептически. Но такой орден действительно существует. Это могущественная и крайне опасная секта. Я даже склонен считать, что они выходят за рамки закона и человеческой морали. Известно, что они не гнушаются никакими методами для достижения своих целей…

– Каких целей? – прервал его Клейбер.

– Фоссиус, – продолжал Гарри, – когда я ему однажды задал этот вопрос – а это было незадолго до того, как он навсегда уехал из Калифорнии, – ответил так: «Каждый день, проведенный в незнании, – потерянный день».

– На это трудно что-то возразить, – заметил Адриан.

– Да, – согласился Гарри Брэндон, – но орфики одержимы жаждой знаний. А подобная одержимость опасна не меньше, чем любая другая. Мне кажется, эти люди готовы идти по трупам. Поэтому я рад, что не настолько умен, как Фоссиус или Ганне. Они никогда не обратят на меня внимание.

– Вы думаете, в конечном итоге обоих погубили их выдающиеся способности? – с удивлением спросил Клейбер.

– Возможно, это звучит дико, – ответил Брэндон, – но последователи Орфея постоянно разыскивают гениев. Обычный ученый никогда не будет интересен им.

Гарри улыбнулся.

– Имел ли Фоссиус хоть малейшее представление о том, что его ожидает после вступления в орден?

Брэндон пожал плечами.

– Он никогда об этом не говорил, и, честно говоря, тогда меня это мало интересовало – ведь я не знал, как трагически закончится все для Фоссиуса. Марк думал лишь о Ганне он пошел бы за ней даже в африканские пустыни. Жуткая история.

– И вы больше ничего не слышали о профессоре?

– Ничего. Аурелия получила от него одно письмо. Она не рассказывала, о чем писал Марк, а мы не хотели показаться навязчивыми. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Вам известно, куда отправился профессор Фоссиус?

– Куда-то в горы на севере Греции. Однажды Марк упомянул место, в котором обосновались орфики… Кажется, они назвали свой монастырь Лейбетра. Я записал это необычное название, потому что боялся забыть, и просмотрел множество подробнейших карт, пытаясь найти его. Но безрезультатно, его нет ни в одной энциклопедии. Мне улыбнулась удача, когда я решил поискать в словаре античных названий. Там говорилось: Лейбетра расположена у подножия Олимпа. В некоторых источниках упоминалось, что в этом месте родился, умер и был похоронен Орфей. Жители Лейбетры издавна считались настолько глупыми, что даже вошли в поговорку.

Обращаясь к Адриану, Анна сказала:

– Греция ведь не на краю света. Если есть хоть малейший шанс…

Она не отрываясь смотрела на фотографию.

11

Анна и Клейбер попрощались с Брэндонами, пообещав держать их в курсе событий. По пути назад в гостиницу все мысли Анны занимала фотография. Когда Клейбер спросил, почему она так молчалива, Анна не ответила. Ей не хотелось разговаривать. Тогда Адриан сказал, причем скорее не потому, что так думал, а с целью спровоцировать Анну:

– Лиз и Гарри Брэндон, похоже, решили кое о чем промолчать. Как и Аурелия Фоссиус.

Анна взорвалась:

– Я думаю, Брэндоны рассказали нам все, что знали! Они сами заинтересованы узнать развязку этой истории, в противном случае они – чего, кстати, не сделала миссис Фоссиус – не попросили бы нас держать их в курсе дела! У меня создалось впечатление, что все эти события их крайне заинтересовали.

– Хотя Брэндон должен быть только рад тому, что Фоссиус совершенно неожиданно освободил для него место при университете. Наверное, они были настоящими друзьями.

– Я не могу прекратить думать об этой женщине на фотографии… О любовнице Фоссиуса…

– О ней Брэндоны говорили с определенным уважением, я бы даже сказал, с восхищением. Но не с симпатией. Если ее действительно подослали к Фоссиусу орфики, то события принимают совсем другой оборот. Эта история больше похожа на аферу, в которую вовлечены спецслужбы.

Анна просто не могла оставить подобное замечание без ответа.

– Похоже, твоя фантазия слишком разыгралась, – сказала она с насмешкой, но тут же вновь стала серьезной. – Давай будем придерживаться фактов.

– Факты! Факты! – вскипел Клейбер. – Факты во всей этой истории кажутся более странными, чем порождения воспаленной фантазии ненормального писателя!

Анна кивнула и замолчала, словно извиняясь.

Когда они подъехали к гостинице и Адриан остановил машину, Анна предложила прогуляться. Солнце опускалось за горизонт, и волны залива в его лучах отливали бронзой. Из окон кухни ресторана доносился отвратительный запах сгоревшего масла, а сновавшие по причалу лоточники из Мексики тащили за собой сооруженные из картона магазинчики на колесах и выкрикивали шуточки, предлагая прохожим поменять рубашку или брюки и уверяя, что у них можно найти и то и другое.

– Мне трудно говорить об этом, – начала Анна нерешительно, когда они шли по набережной к той ее части, где было меньше людей, – но я постоянно думаю о женщине на фотографии.

– Ты имеешь в виду любовницу Фоссиуса?

– Да, ее.

– А в чем дело? – Клейбер остановился и посмотрел Анне в глаза.

Она явно была в растерянности.

– Я рассказывала тебе, – с той же нерешительностью в голосе ответила она, – как в поисках женщины, находившейся во время аварии в машине моего мужа, пришла домой к Донату…

– Тому мужчине, который внезапно словно растворился в воздухе?

– Да, речь идет именно о нем. У этого мужчины, Доната, есть жена. Она полностью парализована и постоянно сидит в инвалидном кресле. Она может лишь пошевелить головой…

– Что с этой женщиной не так? Скажи наконец!

– Мне кажется, жена Доната и любовница Фоссиуса на фотографии – один и тот же человек.

Клейбер отошел от Анны, сделал пару шагов в направлении причальной стены и рассеянно уставился на воду. Он безуспешно пытался связать только что услышанное с уже известными фактами.

– Значит, Брэндон кое о чем все же умолчал, – сказал Адриан.

– Он не мог знать, что я видела Ганне Донат при столь странных обстоятельствах.

– Или же он об этом знал, но по определенным причинам решил не говорить, кем на самом деле является женщина с фотографии.

– Чепуха, – возразила Анна. – Тогда бы он назвал какое-нибудь другое имя.

– Он назвал ее по имени. Ганне.

– Вот именно. Но мы ведь и не спрашивали ее фамилии!

– Ты абсолютно уверена, что Ганне на фотографии – жена Доната?

– Предполагаемая жена Доната, – поправила Анна. – Уверена я быть не могу, ты сам это прекрасно понимаешь. Они лишь удивительно похожи, Но раз последствия несчастного случая оказались столь тяжелыми, ее лицо не могло не измениться. Это вполне могла быть она: Ганне Луизе Донат.

– Ганне Луизе Донат! – воскликнул Клейбер и схватил Анну за руки. – Этим именем назвалась женщина, которая попала в катастрофу вместе с Гвидо?

На лице Анны отразились глубочайшая растерянность и беспомощность. Она была в отчаянии. Теперь и Анна не знала, какие выводы следовало сделать. В этот момент она поняла, что Гвидо не изменял ей. Просто она запуталась в странном лабиринте из злых интриг и страха. Анну снова охватил неописуемый ужас, который сковал ее ноги, словно змея, и сдавил горло так, что она не могла сказать ни слова. Ужас перед странными загадками и неизвестной опасностью, подстерегавшей на каждом шагу.

Клейбер отвел Анну назад в гостиницу и не стал возражать, когда она заказала в номер бутылку «Мальта»[22] с единственной целью – напиться. Когда Анна уснула, Клейбер вернулся в свои номер и тут же позвонил Гарри Брэндону, чтобы спросить, была ли у Ганне, любовницы Фоссиуса, фамилия Донат.

– Да, – не задумываясь ответил Брэндон. – Разве я об этом не упомянул?

12

Неожиданное открытие, которое заключалось в том, что между профессором Фоссиусом и женщиной, оказавшейся во время аварии в машине Гвидо, существовала таинственная связь казалось, полностью выбило Анну из колеи. У нее пропал аппетит, и лишь с огромным трудом она могла заставить себя съесть хоть что-нибудь. Все завтраки, обеды и ужины заканчивались одинаково – Анна вскакивала из-за стола и бежала в туалет, потому что не могла сдержать рвоту. Если Адриан пытался начать разговор, то буквально через минуту замечал, что Анна его совсем не слушала.

А потом наступило роковое утро, когда Клейбер, пребывавший в такой же растерянности, как и Анна, обнял ее, а затем начал нежно целовать и осыпать ласками, словно надеялся таким образом вылечить ее и заставить стряхнуть то полубессознательное состояние, в котором она находилась последние дни.

В первые мгновения казалось, что Анне приятны поцелуи мужчины, к которому она была неравнодушна. Но когда Клейбер осторожно усадил Анну в одно из кресел, стоявших в ее номере, где по чистой случайности и разыгралась эта сцена, опустился перед ней на колени и продолжил целовать, Анна внезапно затряслась, словно от удара током, схватила Адриана за волосы и резко оттолкнула, выкрикивая, что у него постоянно только одно на уме и лучше бы ему убраться к черту.

Клейбера это потрясло до глубины души и, похоже, доставило ему больше страданий, чем самой Анне, – в то утро она казалось, была не в себе. Он выскочил из номера, сбежал по лестнице на первый этаж и сел за руль машины, стоявшей на стоянке перед гостиницей. Адриан утопил педаль газа, мотор взревел, и этот звук подействовал на него успокаивающе. Клейбер направил тяжелый «додж» на фривей № 5 и помчался на юг.

Через десять минут езды на сумасшедшей скорости он достиг границы с Мексикой, где шумом, пылью и отвратительными запахами его встретил, как утверждал плакат, «самый большой маленький городок в мире». Целый день и полночи Клейбер пил в кабаках Тихуаны, с трудом избавляясь от кучи детей – попрошаек и невероятного количества дешевых проституток, роившихся вокруг него, как надоедливые насекомые. Около полуночи он решил отправиться назад в гостиницу и пересек по пути в Сан-Диего ярко освещенную линию границы.

Вернувшись в отель, он узнал от портье, что миссис Зейдлиц решила уехать раньше, чем планировалось. На вопрос Клейбера, не просила ли она что-нибудь ему передать, старый портье с дружелюбной улыбкой ответил:

– Нет, мне очень жаль.

Было бы неправдой, если бы Клейбер сказал, что в тот момент и ему было жаль. Анна оскорбила его чувства, и Адриан не мог даже представить себе, что произошло бы, если бы она сейчас находилась в соседнем номере. Как бы он повел себя? Просил бы прощения? Но за что? Разве все прошедшие недели он не относился к ней со всем вниманием и уважением, на которое способен настоящий друг?

Вез сомнения, своим поведением Анна унизила Клейбера непростительным образом. Не только события последних дней, но и само поведение ее становилось непредсказуемым и пугающим. И несмотря ни на что, Адриан полюбил эту женщину. Он старался снисходительно относиться к ее странностям и капризам, к странной смеси беспомощности, рассудительности и потребности в защите, с одной стороны, и стремлении к самостоятельности – с другой. Да, он ее любил и ничего не желал так сильно, как помочь ей выпутаться из водоворота губительных событий. Но, подведя итоги, он понял, что его личных проблем в результате проводимого расследовании стало лишь больше. Кроме того, Анна фон Зейдлиц, похоже решила, что неплохо справится и без него. Разве не был ее отъезд лучшим тому доказательством?

Клейбер пытался понять, о чем думала Анна. Оставалось ли в ее мыслях место и для него? Что, если она лишь использовала его, а теперь, когда поняла, что Адриан не сможет помочь в дальнейшем расследовании, решила от него избавиться и вышвырнуть из своей жизни? С другой стороны, он не видел иного выхода – нужно было ехать за Анной.

Мысленно жалея себя, к чему склонен любой насквозь пропитанный текилой мужчина, Клейбер уснул на кровати в своем номере, даже не сняв одежду.

Глава шестая

Замысел дьявола

Улики

1

В передней части длинного зала, через высокие окна которого помещение освещало утреннее солнце ясного осеннего дня в Риме, блестела надпись, сделанная золотыми буквами, видимая даже с последних рядов: «Omnia ad maiorem Dei gloriam». Все ради величия Бога. Столы, расположенные поперек зала, напоминали ступени приставной Лестницы: под прямым углом к боковым сторонам и на равном расстоянии друг от друга. И только справа, там, где книги и древние фолианты поднимались к самому потолку, а каждый ряд Имел свой буквенный код, являвшийся сокращенными словами «Науч.», «Теолог.» или «Ист.» и призванный нести знания, виднелся узкий проход, по которому одетые в темно-серые сутаны иезуиты могли пройти к своим рабочим местам.

Зал в одном из отдельных зданий Папского университета Григориана[23] у Пьяцца делла Пилотта, массивном строении, возведенном в тридцатые годы и больше похожем на какое-нибудь министерство, чем на alma mater, был неизвестен большинству студентов. Даже студентов Института изучения Библии, которые иногда, заблудившись в лабиринте лестниц и коридоров, случайно забредали сюда, у массивных высоких двустворчатых дверей останавливал охранник, запрещавший им войти внутрь. Те же, кто проходил в зал – и но их внешнему виду и поведению можно было сразу сделать вывод, что это не студенты, – должны были внести запись в журнал и расписаться. После чего они могли приступать к работе.

На длинных узких столах были разложены какие-то огромные планы, словно в архитектурном бюро, но при ближайшем рассмотрении они оказывались не чертежами, а свитками, и из них складывалось одно целое – огромная головоломка, состоящая из множества строк и пустых мест, через которые виднелась деревянная столешница.

За одними столами никто не работал, вокруг других собиралось одновременно до десяти иезуитов, которых обычно находилось в зале около тридцати. Каждый был полностью погружен в свою работу, в которой, как могло показаться постороннему, отсутствовала какая-либо система. Конечно же, свою работу иезуиты вели в строгом соответствии с отлично отлаженной системой, которая упорядочивала действия почти с математической точностью. Однако нужно было очень внимательно присмотреться к рутинной работе каждого, чтобы понять, что разложенные на столах бумажные копии на самом деле являлись идентичными. В общей сложности тридцать одинаковых копий, снятых с одного оригинал.

У каждого человека свой характер. Точно так же каждый из работавших здесь иезуитов сформулировал свой подход к решению задач: одни сидели за столом, подперев руками голову и в отчаянии глядя на головоломку перед собой (своим видом они напоминали грешников на картине Микеланджело «Страшный суд»); другие вооружившись лупами, вглядывались в каждую деталь и тщательно зарисовывали на чистых листах бумаги увиденное под увеличительным стеклом – странные символы и знаки, части которых нередко были повреждены либо вовсе отсутствовали; третьи с отсутствующим выражением лица без остановки ходили вокруг столов, словно спасаясь от невидимого преследователя.

Вокруг одного из столов собралось шесть человек. Там, в отточие от других рабочих мест, царило волнение, потому что а это происходило далеко не каждый день – доктор Стефан Лозински, худой поляк с маленькой бритой головой, глубоко сидящими глазами и горбатым носом, зачитывал последовательность слов, которая в тот день оказалась на самом деле последовательностью предложений. По мнению Лозински, прочитанное им соответствовало смыслу коптского текста на одном из фрагментов, который ему удалось расшифровать. Однако услышанное заставило собравшихся вокруг него братьев по ордену вздрогнуть, словно речь шла о чем-то жутком.

– Не он сам был свет, – читал Лозински с видом триумфатора, указывая пальцем на место в тексте лежащей перед ним рукописи, – а лишь хотел он о свете свидетельствовать. Был свет истинный, что просвещает всякого человека, в мир пришедшего. И был он в мире этом, и мир благодаря ему начал быть, но не признал мир его, и так было лучше…

Манцони, один из четырех ассистентов главы ордена, руководивший рабочей группой, существование которой хранилось в строжайшей тайне, раздвинул собравшихся, протиснулся к столу, склонился над бумагами на рабочем месте Лозински и начал сравнивать их с приклеенной к столу копией. Он некоторое время шевелил губами, не произнося ни слова, а затем сказал высоким, неприятным голосом:

– Проклятье, да это же почти слово в слово Евангелие от Иоанна, первая глава, стихи восемь – одиннадцать![24]

– Но это не Евангелие от Иоанна, – возразил Лозински с насмешкой. – Вам это известно так же хорошо, как и мне.

Манцони кивнул. Они уже давно стали непримиримыми противниками, хотя поляк был простым коадъютором,[25] а итальянец профессом,[26] и к тому же одним из пяти самых высокопоставленных лиц ордена, а значит, никак нельзя было сказать, что они находились в равном положении. Их соперничество касалось научной деятельности. Лозински был великолепным знатоком Библии – по крайней мере, Нового Завета, – что не раз давало ему возможность уточнять высказывания Манцони и даже исправлять его ошибки, которые были порой настолько грубы, что давали повод задуматься о соответствии Манцони занимаемой должности и могли даже бросить тень на весь орден, члены которого часто называли себя элитой христианской веры и науки.

Присутствовавшие при этих перепалках лишь усмехались про себя – они привыкли к постоянным спорам между этими двумя, которые часто напоминали бойцовских петухов и осыпали друг друга ругательствами на смеси итальянского и латыни. Как, например, «Caveto, Romane!», значившее «Отстань от меня, римлянин!», на что противник постоянно отвечал словами «Nullos aliquando magistros habuis nisi quercus et fagos» – «О ты, y которого не было других учителей, кроме дубов и буков!».

Странный тон, характерный для обоих свободомыслящих монахов при общении друг с другом, не оставлял, однако, сомнений в том, что они работали над заданием высшего руководства, которое вызвало невиданное ранее замешательство, сравнимое, возможно, только со строительством Вавилонской башни. Институт изучения Библии университета Григориана наложил на данное исследование гриф secretum maximum, то есть «высшая степень секретности». Ранее подобное случалось лишь однажды – с тайной, скрывавшей причины, по которым Папа Григорий вычеркнул из календаря десять дней и ввел новый календарь, названный в его честь. Манцони собрал в свою группу коптологов, специалистов в области классических языков, а также экспертов по библейским текстам и лучших палеографов из школ «Траубес» и «Шиапарелис» и, даже не посвятив предварительно в детали, взял со всех клятву молчать о результатах и содержании их работы.

Если говорить более точно, то работа тридцати иезуитов основывалась пока что исключительно на одной теории, но ведь в основе существования Церкви лежат именно гипотезы, поэтому курия очень серьезно относится к каждой теории. В этом случае речь шла о разрозненных фрагментах пергамента, которые возникли словно из ниоткуда и стали настоящим зловещим предзнаменованием для матери Церкви, подобно письменам, явившимся вавилонскому царю Валтасару во время пира – это видение имело трагические последствия.[27] Ни один из ученых мужей не отваживался сказать вслух, в чем, собственно, состояла суть дела, хотя в их распоряжение попадало все больше новых листов и фрагментов того же источника. И содержавшиеся в них намеки вызывали достаточно серьезные опасения.

Еще больше исследование осложнялось тем фактом, что результаты радиоуглеродного анализа показали: рукопись возникла в первом столетии нашей эры. А любые письменные свидетельства этого периода по непонятным причинам вызывали сильнейшее беспокойство со стороны римской курии. Известно множество случаев, когда обнаруженные во время несанкционированных раскопок реликвии попадали в руки людей, стремившихся исключительно к наживе, которые ради прибыли продавали рукописи в разрозненном виде, даже не подозревая, что это были за свитки, после чего те оказывались в разных странах.

Сначала единственной достоверной информацией было то, что речь шла о коптской книге, пока около пяти лет назад ученые не предприняли попытку расшифровать значение отдельных частей текста. Во время работы над фрагментами установили, что они удивительно похожи на тексты Евангелий от Матфея, Марка. Луки и Иоанна. Однако иногда находили странные несоответствия сравнимые, например, с противоречием, возникающим между Евангелиями от Матфея, Марка и Луки и отличающимся от них Евангелием от Иоанна, из-за которого Церковь до сих пор испытывает трудности, как, скажем, с догмой непорочного зачатия.

Принимая во внимание все вышесказанное, можно понять, почему настоятель ордена Пьеро Рупперо получил секретное поручение от самого Папы при помощи братьев по ордену Societatis Jesu[28] приобрести все фрагменты, которые было можно, поместить их в тайное хранилище и перевести. Если же представлялось, но возможным получить оригинал фрагмента, следовало добыть его копию. Настоятель Рупперо, в свою очередь, передал управление этой тайной миссией своему заместителю Манцони, который при поддержке ассистентов в шестидесяти трех провинциях получил список необходимых экспертов и специалистов. В их числе оказался и поляк Лозински, внешность которого могла ужаснуть самого дьявола.

Лозински обладал необходимыми для успешного завершения миссии качествами: однажды взявшись за что-то, он обязательно доводил дело до конца, а в общении с Манцони порой говорил настолько прямо, что присутствующим становилось не по себе. Впервые глядя на Лозински, никто бы не сказал, что видит перед собой члена ордена иезуитов. Даже при более близком знакомстве вряд ли можно было сделать подобный вывод. Он, наоборот, при необходимости вполне успешно играл роль представителя криминального мира, который зарабатывает на жизнь, приторговывая антиквариатом. Лозински любил повторять, что действительно благочестивы лишь те, по внешнему виду которых нельзя сказать, что они таковыми являются. В первую очередь данная формулировка была направлена против Манцони, на лице которого постоянно было отрешенное выражение. И даже если он надевал обычный костюм, любой прохожий на улице узнавал в нем иезуита.

Одна из особенностей и в то же время сильных сторон Лозински состояла в том, что он был очень разносторонне развит и прекрасно ориентировался в любой ситуации, чего нельзя сказать о многих братьях-иезуитах. Лишь благодаря невероятной ловкости он сумел вернуться из поездки в Америку сразу с тремя фрагментами упомянутого выше пергамента. Один из них он смог выторговать у коллекционера, и, хотя за него пришлось выложить приличную сумму, это был настоящий успех. Второй фрагмент Лозински обменял на другой древний пергамент в Институте изучения Библии университета Филадельфии. Оригинал третьего, возможно наиболее важного из всех фрагмента пергамента, находившегося в Сан-Диего в Институте компаративистики тамошнего университета, ему получить не удалось. Однако Лозински привез вполне пригодную его копию. Итак, все эти части головоломки он привез в Рим, даже не подозревая, какое значение имеет каждая из них.

За исключением того, что при помощи первых двух фрагментов удалось восстановить многие части текста, отсутствовавшее на других свитках, они не имели серьезного значения. Лишь третий привезенный Лозински фрагмент, который, однако, оказался в распоряжении иезуитов всего лишь в виде копии, задал им настоящую загадку, содержавшуюся в его тексте. Кроме того, возникал вопрос, в каком порядке следовало расположить имевшиеся в распоряжении курии фрагменты, чтобы они имели смысл. Рассматривались три возможных варианта, от чего работа не становилась легче.

По указанию Манцони Лозински начал переписку с Калифорнийским университетом и попытался получить оригинал, предложив в обмен подлинную рукопись Леонардо об исследовании анатомии человека. Ответ так и не был получен. Из сообщений в газетах Лозински с удивлением узнал, что руководитель института, с которым он вел переговоры, был арестован после того, как совершил покушение на картину Леонардо в Лувре, и оказался в психиатрической лечебнице.

Эта новость сильно расстроила Лозински. Когда он познакомился с профессором Марком Фоссиусом, тот показался ему жизнерадостным, образованным человеком, который должен был вызывать симпатию у всех, кто его знал. Он сразу понравился Лозински, хотя и отказывался отвечать на вопросы относительно цели своих исследований. Иезуит никак не мог понять, что могло стать причиной умопомешательства и заставить Фоссиуса совершить столь странное преступление. Лозински решил, что это его последний шанс, и отправился на поиски профессора в Париж, чтобы задать ему вопросы о значении фрагмента находившегося в его институте. В психиатрической клинике он нашел человека, коренным образом отличавшегося от того Фоссиуса, с которым он познакомился в Калифорнии. Лозински решил, что во всем виновато помешательство профессора. Во всяком случае, Фоссиус разговаривал с ним довольно неохотно и подчеркивал, что с подобными просьбами следует обращаться непосредственно в институт университета. Поэтому после короткой дискуссии иезуит решил прервать разговор и, благословив профессора, покинул клинику.

Иезуиты Григорианы в Риме даже предположить не могли что между пергаментом и покушением на картину, совершенным Фоссиусом, существовала связь. Поэтому они не пытались эту связь найти. Однако после инцидента в Лувре они продолжили палеографические исследования оказавшейся у них в руках копии фрагмента с особой тщательностью. Именно тогда и возникло подозрение, что профессор Фоссиус мог подсунуть им подделку, в которой самые важные места текста были изменены или просто отредактированы. Несомненно, у него имелся мотив – продвинуться в собственных исследованиях и стать недосягаемым для остальных ученых. Ведь у человека, получившего новые знания, неизменно появляются и новые сомнения. А ни в какой другой сфере недоверие не может быть столь велико, как в области научных исследований.

2

Манцони и Лозински представляли собой лучший пример недоверия в научных кругах. Хитрый поляк старался при любой удобной возможности при помощи своих знаний спровоцировать более ленивого, но не менее одаренного итальянца или же выставить его на посмешище. Манцони же, со своей стороны, очень страдал от того, что не раз пытался проделать то же самое с Лозински, однако каждый раз его попытки заканчивались провалом. Фигура итальянца напоминала шкаф для одежды; у него был квадратный череп и коротко остриженные седые волосы. Он не только передвигался менее проворно, чем Лозински, но даже думал медленнее, что выражалось в неторопливой, не свойственной для уроженца Италии речи и нервных паузах между отдельными предложениями.

Только что прочитанный фрагмент расшифрованного поляком текста вполне мог стать основой для дискуссии относительно истинного значения всего манускрипта, состоящего из отдельных свитков. А Манцони и Лозински придерживались на этот счет разных взглядов. Хоть на данный момент перевели всего лишь десятую часть всего манускрипта – причем следует отметить, что расшифрованные куски текста часто разделяли длинные отрезки, смысл которых пока что оставался непонятным, – уже можно было с уверенностью утверждать, что речь в нем шла о жизни и учении Иисуса, а значит, текст являлся текстом Евангелия.

Лозински сложил перед собой руки, но не в порыве благочестия, а чтобы придать своим словам большее значение:

– Брат во Христе, – сказал он, обращаясь к Манцони, я согласен с вами: в тексте присутствует определенное сходство с Евангелием от Иоанна, но вы должны наконец принять к сведению, что данный пергамент на пятьдесят лет старше, чем исходный текст Евангелия, написанного Иоанном, которое датируется примерно 100 годом от Рождества Христова. Анализ же этого пергамента не оставляет сомнений в том что он возник приблизительно в 50 году. Следовательно, переписывал не наш автор, имя которого пока что нам неизвестно, а Иоанн.

– Неужели? – Манцони набрал в легкие побольше воздуха. – Общеизвестно, что существует несколько десятков апокрифических Евангелий и столько же апокрифических «Деяний апостолов». Существует Евангелие от Фомы, Евангелие от Иуды Евангелие от египтян, Писание от Петра, от Павла и от Андрея. Была даже найдена переписка между Сенекой и Павлом, а также между Иисусом и Абгаром из Эдессы.[29] И все эти набожные труды не повредили делу Церкви. Лично я считаю секретность, которой окружена наша работа, преувеличенной и ненужной.

Лозински начал размахивать руками перед лицом Манцони, и остальные иезуиты тут же сбежались, чтобы стать свидетелями спора между двумя учеными.

– Сравнивать подобные вещи просто недопустимо! – кричал поляк. – Все названные вами апокрифические Евангелии и трактаты жалким образом копируют содержание документом, из которых составили Новый Завет. Они были написаны без всякой задней мысли и желания создать подделку, а исключительно с целью прославления веры. Но самым важным является то – и данный факт является доказанным, – что все они появились гораздо позже!

Манцони в ярости поднял руку и со всей силы ударил кулаком по узкому столу.

– Я бы не стал при упоминании Нового Завета говорить о каких-то научных методах исследования. Изучение Библии является делом филологов и исследователей истории. Лично я придерживаюсь мнения, что этим должны заниматься также палеографы, криптологи и специалисты в области языкознания. Но ученые, обрабатывающие древние трактаты какими-то растворами и лучами, пусть лучше держатся подальше от четырех Евангелий!

– Пяти! – заметил Лозински с наглой ухмылкой, появлявшейся всякий раз, когда ему удавалось одержать верх над Манцони либо в моменты, которые поляк считал моментами своего триумфа. За эту улыбку другие иезуиты очень его недолюбливали.

– Что вы сказали?

– Я сказал «пяти», брат во Христе. По крайней мере, при сложившихся обстоятельствах мы не можем исключить возможности, что о жизни и учении Господа нашего Иисуса Христа повествуют пять Евангелий.

Слова Лозински вызвали замешательство среди присутствующих, и в зале послышался ропот. На самом деле это беспокойство было довольно странным, поскольку каждый иезуит с момента получения задания знал, над чем он работал. Большинство из них начали работу с мыслью, что того, чему не позволено быть, просто быть не может, а слова поляка вполне четко выражали его идеи вызвали у монахов ужас, словно греховные мысли. Но точно так же, как желание наслаждения и мучение постоянно следуют за греховными помыслами, иезуитам Григорианы не давало покоя растущее с каждым днем стремление узнать правду.

Кесслер, один из самых молодых исследователей в этой секретной группе, придерживался точки зрения Лозински и был его сторонником, одобряя желание поляка докопаться до правды невзирая на возможные последствия. Он продолжил мысль Лозински:

– Если подтвердится наше предположение о том, что существуют пять Евангелий, то автор нашего текста станет не пятым евангелистом, а первым. Значит, Марк уступит место тому, чье имя нам пока что неизвестно.

– У вас нет доказательств! – воскликнул Манцони.

– Да, пока что доказательств нет, – спокойно согласился Кесслер, – но есть одна довольно интересная деталь.

– Мы все вас внимательно слушаем.

– Как известно присутствующим, ни в одном из четырех известных Евангелий нет биографических сведений о жизни Господа нашего Иисуса Христа. Более того, во всех четырех текстах мы не можем найти описания внешности Иисуса. Ни единого слова! Как вы думаете, почему? Мы согласны с официальным мнением Церкви, что ни один из евангелистов не зная Иисуса Христа лично, они лишь записывали сведения, доходившие до них в устном виде. Они были далеки от создания исторического документа. Единственной их целью было под держание веры. Марк стремился убедить римлян понятными словами в том, что его вера истинна. Матфей хотел обратить в христианство современников-иудеев. Лука, единственный из всех отличавшийся особым умом, воспользовался Евангелием от Марка как источником, но обращался к образованным людям и посвятил свой труд и философским вопросам, а также проблематике Святого Духа. Иоанн же, скажем так, выделялся среди всех, поскольку выбрал основной темой своего труда Откровение Господа нашего. Но ни один из четырех перечисленных выше евангелистов ни словом не обмолвился о характере и личности Иисуса.

– Ради Бога, брат во Христе, – заметил Манцони спокойно. – Все сказанное вами вовсе не ново. Я сомневаюсь, что важно знать, как выглядел Иисус: был ли его рост сто восемьдесят сантиметров, а вес семьдесят пять килограммов, или, к примеру, были ли его волосы длинными, как у большинства его современников, и темного цвета.

– Конечно, вы правы, – ответил Кесслер, и его глаза за стеклами очков хитро сверкнули. – Но если бы мы располагали подобными данными, то и вы, брат во Христе, вынуждены были бы признать: источник, в котором данная информация содержится, отличается от четырех уже известных нам тем, что его автор лично знал Иисуса.

Внезапно в зале стало тихо. Даже те, кто до сих пор был погружен в работу над своими фрагментами, заинтересовались происходящим. Кесслер держал в руке небольшой кусок бумаги, размером примерно двадцать на двадцать сантиметров – такой калькой пользовались все иезуиты во время работы. Они накладывали прозрачный лист бумаги на имевшийся документ и делали при помощи карандаша копию. Эта техника позволяет дополнять поврежденные или отсутствующие места текста, не повреждая оригинал.

– Со вчерашнего дня я пытаюсь осмыслить результат своей работы, – сказал Кесслер. – Я думал над ним всю ночь…

– Не испытывайте наше терпение, Кесслер! – Манцони не мог скрыть волнение и громко с силой выдыхал воздух. – Поделитесь же; с нами своими познаниями!

Среди работавших над фрагментами пергамента установился своего рода обычай: каждый, кому удавалось перевести фрагмент или восстановить отсутствующие места, докладывал о результатах работы, которые затем выносились на общее обсуждение, и во время него велась дискуссия о вероятности предложенного толкования, а также о содержании. Кесслер, которому выпала сомнительная честь заниматься началом текста – или тем, что по разным признакам приняли за его начало, – до сих пор ни разу не докладывал о результатах своей работы. Дело в том, что начало любого пергамента обычно повреждено намного больше остальных его частей, а разрывы, стершиеся места текста и отсутствие частей отнюдь не облегчают работу.

– Я бы хотел предупредить, – начал Кесслер, – что свои дополнения и перевод я уже обсудил с нашим братом Стефаном Лозински, который вполне согласен с моим толкованием. Текст рукописи начинается с трех строчек, которых у нас нет и, по всей видимости, они никогда не будут восстановлены, поскольку приходится иметь дело с механическими повреждениями. Четвертая строка начинается со слов: «… отец. Иисус, говоривший о себе, что Бог послал его как учителя, чтобы дать нам знак… послал Мессию… и так был я тому свидетелем, как отец любит сына… и начали люди чтить его, рост которого четыре локтя, а волосы на главе его цвета эбенового дерева, я же остался низкого роста, как большинство мужчин в Гали лее. Чтобы внимать его мягкому голосу, люди приходили издалека…»

Монахи молчали, и казалось, что каждый из них еще раз мысленно повторяет услышанный текст. Первым пришел в себя Манцони.

– Господи! – воскликнул он и тут же задал вопрос: – Какую часть этого текста можно считать полностью достоверной, а какую дополненной либо сомнительной по каким-то другим причинам?

– Двадцать процентов дополнены, – ответил Кесслер. Пятая часть.

– А описание Господа нашего Иисуса Христа?

– Может считаться полностью достоверным. Эта часть сохранилась лучше всего. Чем дальше от начала свитка, тем лучше сохранился текст.

Кесслер передал Манцони свою кальку.

Тот не мог оторвать глаз от документа. Резкие движения, которые были профессу столь же чужды, как и сомнения в истинности учения святой матери Церкви, свидетельствовали о том, что Манцони не на шутку разволновался.

Средним и указательным пальцами правой руки он водил от слова к слову, внимательно изучая кальку. Манцони шевелил губами, не произнося ни звука. Наконец он вернул Кесслеру лист бумаги, повернулся к окну и устремил взгляд в небо.

– Если ваше толкование верно, то вы правы, брат во Христе, И автор этого текста действительно лично и очень близко знал Господа нашего Иисуса Христа, – сказал Манцони наконец. И прежде чем вернуться к своему рабочему месту в передней части зала, добавил: – Отличная работа. В самом деле, отличная работа.

3

Лозински вместе с Кесслером отошел в сторону, пренебрежительно кивнул на повернувшегося к ним спиной професса и сказал своему молодому коллеге:

– Если он больше ничего не может сказать по этому поводу…

Кесслер покачал головой:

– Он не был готов услышать нечто подобное. Думаю, сейчас у него в голове роится слишком много разных мыслей. – Он тихо засмеялся. – Бедный Манцони!

Лозински тоже улыбнулся, но тут же его лицо стало абсолютно серьезным:

– Возможно, нам запретят покидать кельи. Все будет зависеть от того, какое значение придадут нашему открытию. Но если курия и решится на подобный шаг, то сделают они это не впервые. Совет кардиналов – изобретение католической церкви.

– Но конклав созывается для избрания Папы.

– Для избрания Папы. Но изначально преследовалась цель заставить кардиналов быстро сделать свой выбор. Сейчас совсем другие причины являются главными: желание держать все в тайне. Ни один христианин не должен знать, как избирается Папа, а также кто был за, а кто – против. Я вполне могу допустить, что возложенная на нас миссия является для курии даже более важной, чем избрание нового Папы. Поэтому они готовы сделать все, чтобы результаты нашей работы остались секретными.

– Мы ведь принесли клятву ордену, брат во Христе!

– Вера в клятву ордену делает вам честь, но посмотрите вокруг повнимательнее. Вы бы могли доверять всем здесь присутствующим? Голландцу Феельфорту, этому кляузнику из Франции или вашему земляку Рориху? Клятва клятве рознь. Я бы предпочел не оказаться на пути по крайней мере у третьей части из сидящих в этом зале иезуитов, если бы речь шла об искушении.

– Искушении?

Лозински развел руками, словно говоря: «Кто знает?» Кесслер не мог понять, на что намекал поляк. Но мысли собеседника казались ему далекими от добродетельных.

Опустив взгляд, Лозински почти вплотную приблизился к Кесслеру:

– Знаете, вокруг древа познания много завистников, поскольку с того самого момента, когда появился человек, возникло стремление к познанию. Как известно, знание – один из видов наслаждения, и в чем-то оно подобно плотскому наслаждению. Незнание же сродни боли. Так как на свете есть немного людей, которые наслаждаются болью, все стремятся к познанию и знанию. И Святая Церковь претендует на это знание, а соответственно и на связанную с ним власть. Или вы попытаетесь возразить мне, если я заявлю, что влияние Папы на своих овец основано по большей части на его знании, недоступном стаду.

– Брат во Христе! – Негодование Кесслера не было наигранным. Он никогда не слышал подобных еретических речей от членов своего ордена.

Лозински указал рукой на надпись в передней части зала, где над своим столом склонился Манцони.

– Излюбленным изречением нашего брата во Христе Игнатия было «Omnia ad maiorem Dei gloriam», а не «Omnia ad maiorem ecclesiae gloriam». Мы служим Всевышнему, а не Церкви. – На лице поляка опять появилась неприятная ухмылка, а затем он продолжил: – На мой взгляд, довольно неприятен тот факт, что португальцы, французы, испанцы, швейцарцы и, наконец, немцы запретили наш орден. Насколько вам известно, даже один из Пап решил прибегнуть к подобным мерам, что вовсе пало позором для института Церкви. Почему он так поступил? В книгах по истории утверждают, что его вынудили так поступить Бурбоны. Чепуха! На самом деле Клеменс XIV боялся нашего знания! Пока что мы находимся в довольно неприятном положении. Только представьте себе, что может случиться, если в результате наших исследований выяснится, что на самом деле существует пять Евангелий. И все четыре известных Евангелия основаны на одном, которое написано гораздо раньше.

– Честно говоря, о последствиях я пока что не задумывался, – осторожно ответил Кесслер, – но думаю, что в конечном итоге все будет зависеть от содержания и смысла текста на пергаменте.

– Дьявол стремится всюду поставить свое копыто! – Поляк испытующе посмотрел на своего менее опытного собеседника. Лозински высоко ценил острый ум Кесслера и способность схватывать все на лету, что коренным образом отличало немца от медлительного Манцони. Но Лозински сомневался, можно ли доверять молодому монаху. Поляк его слишком мало знал и имел свои причины не доверять всем, поскольку – а это известно мало кому из тех, кто сам не является иезуитом, – внутри ордена возникают такие заговоры, которые делают христианский орден похожим скорее на преступный картель.

– Я не уверен, разделяете ли вы мою точку зрения, юный друг, – продолжил Лозински, – но я полностью согласен с doctor mirabilis Роджером Бэконом,[30] который отрицал призыв слепо верить в авторитет Церкви, без видимых причин претендующей на то, что она проповедует единственно истинную веру, а так же не соглашался с философско-диалектической методикой, поскольку в соответствии с ней было запрещено самостоятельно осмысливать вещи. Бэкон придерживался мнения, что не каждый результат научного исследования обязательно должен становиться достоянием общественности по той причине, что, попав не в те головы, знание может принести больше вреда, чем пользы.

Кесслер рассмеялся:

– На этот счет можно долго спорить, хотя таким мыслям уже семьсот лет!

– От возраста они не становятся неправильными. Аристотель жил две тысячи триста лет назад, но его доказательство существования Бога до сих пор удивляет философов, которые обычно во всем сомневаются. Или вы придерживаетесь иного мнения, брат во Христе?

– Я коптолог и палеограф. Мне не доводилось внимательно изучать труды Аристотеля.

– Ошибка. Аристотелю удалось поставить на место даже самых заядлых скептиков. Знаете, чтобы доказать существование Бога, он отталкивается от времени. Время вечно. Но оно тем не менее одновременно является и движением. Вперед – будущее, назад – прошлое. Все, что находится в движении, должно приводиться в движение чем-то. Причиной вечного движения может, в свою очередь, быть другое вечное движение и так до бесконечности. Но поскольку до бесконечности так. продолжаться не может, то должна существовать некая prеvium mоvens, или начальная движущая сила, которая самая является недвижимой. Это и есть Бог.

– Хорошая мысль! – воскликнул Кесслер, и молодой иезуит с бородкой, которому помешали сосредоточенно работать, взглянул на них, требуя тишины. Поэтому Кесслер вновь повторил, но уже шепотом: – Хорошая мысль. Но мы отклонились от темы. Вы считаете, что было бы лучше держать результаты нашей работы в тайне? Я вас верно понял?

Лозински пожал плечами, отчего стал похож на коршуна, и ответил:

– Мне кажется, что это решение зависит не от вас и не от меня. Даже он не может вынудить нас поступать определенным образом. – Поляк кивнул в сторону Манцони, и в его движении угадывалось некоторое презрение к итальянцу. – В любом случае, на мой взгляд, следует быть осторожнее, сообщая о своих успехах. Никто не сможет украсть то, что находится в вашей голове, брат во Христе.

После этих слов оба вернулись к своим рабочим столам: Лозински возле первого окна зала, а Кесслер у противоположной стены, рядом с книжным шкафом гигантских размеров.

Разговор с поляком вызвал у Кесслера множество противоречивых чувств. Он никак не мог понять, что же хотел сказать Лозински, но, похоже, существовал некий тайный сговор, о существовании которого Кесслер даже не подозревал.

Вечером того же дня – его остаток прошел без особых происшествий – Манцони отвел Кесслера в сторону и серьезным голосом предупредил, что с Лозински следует быть начеку. Он хоть и является удивительно способным ученым, который к тому же очень разносторонне развит и имеет огромный запас знаний даже о таких вещах, как джаз и эзотерика, он в душе – еретик, который (в чем он, Манцони, не сомневается ни секунды) способен продать Иисуса Христа за тридцать сребреников, как Иуда Искариот.

Речь Манцони произвела на Кесслера двоякое впечатление, и он холодно ответил:

– На мой взгляд, даже професс не имеет права судить о наших братьях во Христе и говорить о них подобные вещи. Тем более что до сих пор за Лозински не было замечено ничего дурного. И даже Петр, который трижды предал Иисуса еще до того, как прокричал петух, был прощен.

Манцони признал, что не может претендовать на абсолютную правоту своих суждений, и добавил:

– Конечно, я далек от мысли, что наш уважаемый брат во Христе Стефан Лозински мог позволить себе какую-либо вольность или преступление против веры, но тот факт, что Лозински находится в натянутых отношениях с Церковью, давно стал общеизвестным. Поэтому я настоятельно рекомендовал бы вам впредь обращаться к брату доктору Лучино или брату Биго, которые с удовольствием помогут разрешить все ваши сомнения.

– Непременно, – пообещал Кесслер, поскольку другого вы хода у него просто не было. Но по пути домой, в монастырь иезуитов на Авентине,[31] где он жил с момента начала работы в Григориане (другие иезуиты, отвыкшие от жизни в стенах монастыря, обосновались в пансионах города), Кесслер не мог избавиться от впечатления, что попал в тончайшую паутину необъяснимых интриг, которые, казалось, были способны разрушить согласие, царившее среди иезуитов, работавших над секретным заданием. Что значит «согласие»? Ему уже давно казалось, что между братьями ордена словно выросла стена, разделившая их на два лагеря. И Кесслер не мог определить, в каком из них находился он сам.

4

Поведение иезуитов, которое никак нельзя было назвать богобоязненным и благочестивым, вызывало гнев у Кесслера. Он ловил себя на том, что в течение следующих дней не столько занимался научной работой, сколько наблюдал за братьями во Христе, сосредоточив на них все внимание. Лозински тоже жил в монастыре Сан-Игнацио на Авентине. Его комната и комната Кесслера даже находились рядом, но до сих пор молодой монах не обращал на поляка особого внимания. Иезуиты в большей степени являются обычными клириками,[32] а это значит, что от остальных орденов они отличаются тем, что не имеют собственной формы одежды, а одеваются как большинство священников. Они также не поют в хоре, и жизнь братьев-иезуитов меньше напоминает монашескую, а больше приближена к мирской.

Кесслер, наблюдая за Лозински, заметил, что иногда вечером тот выходил из монастыря и возвращался лишь около полуночи. Это не привлекло бы внимания молодого немца, если бы не регулярность, с которой поляк совершал подобные прогулки. Поэтому Кесслер сомневался, должен ли он проследить за своим братом во Христе или лучше этого не делать. В конце концов, он принял решение пойти следом за Лозински, когда представится благоприятная возможность.

На следующий же день поляк около восьми вечера вышел из монастыря, как всегда оставив ключ дежурившему внизу старику, и быстрым шагом направился по виа ди Санта Сабана Пьяццале Ромуло э Ремо, где взял такси. Кесслер поступил гак же. Некоторое время они ехали вдоль Тибра, пока не оказались на Пьяцца Кампо дей Фиори, где Лозински расплатился с таксистом и нырнул в узкую и темную боковую улочку, ведущую к Корсо Витторио Эмануэле. Там поляк исчез в подъезде высокого шестиэтажного здания.

Кесслер не отважился последовать за ним и некоторое время постоял на противоположной стороне улицы. На первых двух этажах дома свет не горел ни в одном окне. Третий, четвертый, пятый и шестой были ярко освещены. Наконец иезуит решился перейти на ту сторону улицы, где стоял дом.

Почти за каждым подъездом в Риме скрывается какая-то история. Все они создают впечатление помпезности и богатства, хотя зачастую ведут в обветшалый дом, где сдаются дешевые комнаты. Нечто подобное можно было сказать и о подъезде, перед которым оказался Кесслер. Четыре отполированные до блеска латунные таблички указывали на то, что в этом доме обитают адвокат, два врача и рекламное агентство «Престо». На старомодном щитке со звонками насколько позволяло рассмотреть скудное освещение, можно было прочитать восемь ничего не значивших имен. Дверь оказалась запертой, поэтому Кесслер вернулся в монастырь и попытался осмыслить увиденное.

Охваченный тем нездоровым желанием раскрыть тайну, которое можно сравнить разве что с влечением к женщине, Кесслер решил во что бы то ни стало раскрыть секрет Лозински. Через пару дней, лишь только поляк покинул свою келью и зашагал в направлении Пьяццале Ромуло э Ремо, Кесслер спустился к дежурившему внизу старику-привратнику, снял с крючка ключ от комнаты Лозински, повесив вместо него свой ключ, и немедленно отправился наверх.

Комната, в которой жил поляк, не особо отличалась от кельи Кесслера: черного цвета массивный трехстворчатый шкаф времен Пия X, в котором мог поместиться Codex Juris Canonici,[33] еще более старый секретер с симметрично расположенными по обеим сторонам дверцами (каждую из них украшали замысловатые узоры), выглядевший так, словно ему посчастливилось остаться невредимым во время беспорядков в Кельне при Папе Григории XVI; стул, высокую спинку которого укрепляли несколько вертикальных реек, гармонично сочетавшийся с остальной мебелью, но не формой, а своей чудовищностью; дополнял интерьер умывальник с глубоко утопленной раковиной, такой непримечательный, как и Бенедикт XV, но, как и последний, выполнявший свою функцию. Самым новым предметом обстановки казалось нечто похожее на кровать – темно-красного цвета уродливая кушетка, сколоченная при Пие XII, в основании которой располагались ящики для белья.

Вся описанная выше мебель теснилась в комнатке размером не более чем три на пять метров. С потолка свисала лампа в круглом белом плафоне. В помещении было одно-единственное окно – посередине стены напротив входной двери. Бывшую когда-то красной кокосовую циновку вытоптали тысячи подошв. Теперь она стала коричневого цвета и покрывала деревянный паркет, издававший при каждом шаге скрипы и треск, словно такелаж старой шхуны.

Кесслер на цыпочках прошел через всю келью, хотя данная мера предосторожности нисколько не помогала заглушить жуткие звуки, которыми старинный паркет отзывался на каждый шаг, и открыл левую створку гигантского шкафа. Внутри все было завалено книгами, истрепанными документами и связанными в стопки письмами. Все это добро размещалось на четырех полках, и Кесслер подумал, что хаос, царивший на Ноевом ковчеге до начала потопа, вряд ли мог бы превзойти увиденный им беспорядок. За двумя другими дверцами, открывавшимися в разные стороны, оказались вещи. В левом отделении – постельное белье, в правом – одежда Лозински: аккуратно выглаженные темного цвета костюмы и черное пальто, фасон которого, пожалуй, можно было назвать излюбленным в кругу иезуитов.

Внизу, под одеждой на вешалках, Кесслер обнаружил туго набитый мешок, очень похожий на те, в которых хранят свои вещи матросы. Два кожаных ремня с застежками не позволяли содержимому выпасть наружу. Кесслер попытался на ощупь определить, что хранил в этом мешке поляк. Чем дольше он ощупывал обеими руками угловатое содержимое, тем сильнее становилось ого любопытство. Наконец он решился открыть застежки.

– О Господи! – только и смог прошептать иезуит. – О Господи! – повторил он.

Кесслер достал огненно-красную женскую туфлю на высоком каблуке. Ни разу в жизни ему не доводилось держать в руках обувь, вызывавшую столь греховные мысли. Небольшая ножка, на которую надевали это произведение искусства, наверняка имела удивительные формы; девушка, носившая такие туфли, должна была производить такое впечатление, словно она стояла на кончиках пальцев, отчего ее стройные ноги казались еще длиннее, чем задумал Создатель. Возможно, она носила прозрачные чулки черного цвета с едва заметным, похожим на след от карандаша швом, проходившим от икры до самого бедра.

Смущенный собственными грязными мыслями, Кесслер торопливо затолкал красное искушение назад в мешок и хотел было уже с отвращением застегнуть его, но любопытство взяло верх и заставило взглянуть на остальное содержимое; обувь разных цветов и фасонов – небольшие сандалии, строгие туфли-лодочки черного цвета и даже один сапог на высоком каблуке не толще карандаша.

Внимание иезуита привлекло нечто совершенно необычное Белоснежное, с такими же белыми длинными лентами. Кесслер сгорал от любопытства и просто не мог не взглянуть повнимательнее. Предчувствие не обмануло его: это была шелковая обувь для балерины. «О Господи!» – вновь пронеслось в голове иезуита. Такая мягкая, с подошвой из замши! Кесслер сунул руку внутрь, но тут же отдернул, словно прикоснулся к раскаленному железу. Такая обувь могла быть создана только для ножек миниатюрной девушки в белых чулках и совершенно не прикрывавшей их накрахмаленной юбочке, похожей на белый цветок, державшийся на двух белых стебельках. Внутри у Кесслера все похолодело.

Он понял, что при виде этих изящных туфелек, которые поляк наверняка собирал именно с грязными намерениями, Лозински посещали те же самые греховные мысли. Смущенный и озадаченный Кесслер закрыл мешок и сунул его в шкаф. Он уже собирался закрыть обе створки, когда обратил внимание на неприметный коричневый чемоданчик размером чуть больше книги, лежавший на шкафу.

Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до новой находки. Чемоданчик был закрыт на замок. В верхнем ящике секретера Кесслер обнаружил три разных ключа, самый маленький из которых наверняка должен был подойти. Замок легонько щелкнул. После обнаруженного в мешке иезуит готов был увидеть что угодно, но, подняв крышку, не поверил своим глазам. Чемоданчик был доверху набит деньгами. Аккуратно сложенными в пачки купюрами достоинством в двадцать и пятьдесят долларов.

Кесслер, довольно давно не имевший дела с деньгами, не мог даже представить, какую сумму видел перед собой. Десять, пятьдесят или сто тысяч? Эта находка лишь укрепила его уверенность: и Лозински что-то нечисто. Кесслер, пока закрывал чемоданчик, убирал его на место и прятал в секретере ключ, размышлял о том, что за игру мог вести Лозински, кто был его пособником и какие цели преследовал поляк.

Ситуации, подобные данной, способны привлечь к неверному следу даже самую хорошую ищейку, поскольку нюх преобладает над всеми остальными чувствами. Поэтому Кесслер решил не размышлять впустую и не строить догадок, а искать новые улики, которые могли бы помочь разоблачить Лозински.

Ящики секретера, три на левой и три на правой стороне, и которых молодой иезуит надеялся найти нечто важное, на самом деле оказались малоинтересными. В царившем там беспорядке, который скорее мог создать неспокойный злой дух, чем член Societatis Jesu, невозможно было обнаружить ни одного предмета, способного хоть как-то намекнуть на цели, преследуемые Лозински.

Итак, Кесслер решил вновь вернуться к осмотру шкафа и начать с левой створки, за которой он нашел книги и документы. Книги способны многое рассказать о своем хозяине, но самыми предательскими являются книги, которые у человека отсутствуют. Иезуиту было достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что у Лозински не было ни одной книги для душеполезного чтения, которые надлежит иметь настоящему христианину. Более того, поляк достаточно мало интересовался теологическо-философскими трудами, традиционными для иезуитов. В глаза бросались еретические книги, такие как «История существования рыцарей тамплиеров», «Мессианское движение за независимость от Иоанна Крестителя до смерти Иакова Справедливого», «Библейское ожидание Спасителя как религиозно-историческая проблема», «Физиологические причины невозможности смерти Христа на кресте», «Описание чудес евангелистами и содержание его словесного описания». Каждая из перечисленных выше книг была способна поколебать веру даже самого убежденного христианина.

Неужели Манцони был прав, утверждая, что Лозински еретик? Но почему же тогда професс решил воспользоваться услугами такого человека для выполнения секретной миссии имевшей для Церкви фундаментальное значение?

Молодой иезуит видел тому лишь одно-единственное объяснение: Манцони мог презирать или даже ненавидеть поляка, но нуждался в его знаниях и таланте. Не возникало сомнений, что Лозински был умнее и образованнее всех остальных, и этот факт сам по себе стал причиной того, что у коадъютора появилось множество врагов. Но был ли Лозински на самом деле незаменимым? Возникал логичный вопрос: возможно, столь, нелюбимый Манцони поляк должен был находиться здесь лишь, для того, чтобы у него не было возможности своей деятельностью в другом месте причинить больше вреда, чем во время работы в Григориане?

Что знал Лозински?

В разных папках Кесслер нашел наброски, оттиски, восстановленные части каких-то текстов, а также копии древних папирусов и пергаментов на греческом и коптском языках. Сотни аккуратных заметок о литературных источниках, которые казались полной противоположностью беспорядку в ящиках секретера, и многочисленные замечания на полях, написанные мелким разборчивым почерком, позволяли сделать вывод, что Лозински буквально вгрызался в задачи, которые ставил перед собой, словно голодный волк в мясо ягненка. Молодой иезуит был слишком взволнован, чтобы подробнее ознакомиться с содержанием отдельных документов, но даже беглый просмотр позволял понять, что поляк проявлял особый интерес к древним и раннехристианским текстам. Многочисленные наброски, рисунки и фотографии арки Тита[34] – сооружения в Риме, носившего имя одного из императоров, – заставляли сделать вывод, что Лозински параллельно занимался еще какой-то проблемой, не имевшей отношения к его деятельности в Григориане.

Особый интерес молодого иезуита вызвал лист, хранившийся в плотной картонной папке, поскольку он был дополнительно защищен прозрачной пленкой и удивительно похож на фрагмент, перевод которого Кесслер обсуждал с Лозински несколько дней назад. Но сходство оказалось лишь частичным. На самом деле этот коптский текст был лишь похож на тот, которым занимался Кесслер, но не идентичен ему. Фрагмент, найденный в комнате Лозински, сохранился на удивление хорошо, так что все части текста были легко различимы. Поэтому молодой иезуит не сдержался и, сам того не замечая, попытался понять смысл документа. Он начал, как и принято среди палеографов, с самых простых читаемых слов – таких как имена и названия городов или подлежащее, если оно находится в начале предложения.

Работая над текстом таким образом, Кесслер обнаружил в самом начале имя, заставившее его вздрогнуть, поскольку оно казалось необычным и странным для коптских текстов, как, например, имя Иисуса. Это имя было «Бараббас».

Бараббас?

Ход мыслей Кесслера был внезапно прерван – он услышал в коридоре приближающиеся шаркающие шаги. Поэтому он поспешно убрал документ в папку и положил ее на то же самое место, откуда взял. Молодой иезуит затаил дыхание и прислушался. В подобные мгновения секунды кажутся часами – по крайней мере, такое впечатление сложилось у Кесслера, который решился сделать вдох лишь после того, как шаги, приблизившись к двери не затихли, а начали удаляться в противоположном направлении.

Это происшествие настолько испугало иезуита, что он дрожал всем телом. Поэтому на сегодня Кесслер предпочел завершить свое расследование. Он обменял внизу ключ от комнаты Лозински на свой и, вернувшись к себе в келью, рухнул на кровать прямо в одежде. Скрестив руки за головой, Кесслер уставился в потолок.

5

Его первым желанием было рассказать обо всем Манцони, принадлежавшему к первым лицам ордена. Он вспомнил слова итальянца, который, получив секретное задание, говорил Кесслеру о его незапятнанной репутации, собственно, и ставшей причиной того, что ему доверили такую честь. Действительно, Кесслер не мог припомнить ни одного поступка, который бы мучил его совесть и позволил сомневаться в сказанном Манцони. Если бы молодой иезуит решился поговорить с профессом сейчас, то пришлось бы признаться, что он тайно пробрался в келью Лозински. А об остальных обстоятельствах и вовсе лучше было молчать. «Помилуй меня, Святая Дева Мария!» – подумал Кесслер.

Как он мог заставить поляка обо всем рассказать? Может быть стоило напрямую потребовать признания относительно его странных исследований? Конечно же, Лозински будет все отрицать, а он, Кесслер, в любом случае окажется в дураках – независимо оттого признается ли, что тайком обыскивал келью поляка, или нет.

Лозински явно не принадлежал к тому типу людей, которых легко можно выбить из колеи. Нет, Кесслер вынужден признать, что поляк превосходит его и в знаниях, и в силе воли. И – хоть молодой иезуит никогда открыто не признался бы в этом себе, глубоко в душе у него возникло сомнение. Не оказался ли он замешанным в события, которые однажды должны разъясниться сами собой, словно родословное дерево Сима[35] в Первой книге Моисея?

Конечно, вещи, найденные в шкафу Лозински, не должны храниться в келье монаха, но разве он сам, Кесслер, не испытывал наслаждения, держа в руках кожаную туфельку? Разве не был поляк, удовлетворявший свои плотские желания (а они преследуют, словно казни египетские, даже самых праведных христиан) и неспокойную фантазию, довольствуясь прикосновениями к коже и шелку, более благочестивым, чем он, Кесслер, который – да помилует меня Бог, жалкого грешника – отправлялся в дома Трастевере, где в темных переулках женщины задирают юбку перед любым мужчиной, так что даже священник или монах невольно видят разницу между мужчиной и женщиной, созданной по воле Творца из ребра Адама? Разве он не отправился после празднования дня Непорочного Сердца Девы Марии, разгоряченный летним солнцем, в одно из самых гнусных подобных заведений, где встретил минорита падре Франческо, у которого исповедовался каждую неделю? В тот день и сам Кесслер оказался не просто наблюдателем, а буквально набросился на рыжеволосую проститутку. Тогда эта встреча обоим представилась неким знаком Всевышнего, они вместе покинули заведение и никогда не говорили о случившемся.

Что же касается странного поведения Лозински, то, похоже, для выяснения обстоятельств лучше всего подружиться с поляком и завоевать его доверие. В конце концов, именно он предупредил Кесслера и посоветовал быть как можно осторожнее, посвящая братьев по ордену в результаты своей работы. Предупреждение, казавшееся молодому иезуиту крайне странным и даже загадочным.

Но поляк, похоже, не собирался облегчать Кесслеру задачу. Следующие несколько дней Лозинки словно избегал его – по крайней мере, у молодого иезуита возникло именно такое впечатление. Даже во время работы в Григориане, где дискуссии относительно значения слов и целых отрывков текста стали повседневными, Лозински хранил полное молчание, что было для него нехарактерно. Он не отрывался ни на секунду от своего перевода и два дня ни с кем не разговаривал, а, на вежливые вопросы Кесслера относительно успехов лишь коротко отвечал, что об успехах говорить еще рано. Поэтому молодой иезуит решил, что пока ему лучше избегать общения с Лозински.

Однако он пристально наблюдал за своим братом по ордену, записывая все, даже, казалось бы, незначительные события как, например, покупка газет или регулярная проверка наличия новой корреспонденции в почтовом ящике, и следил за Лозински, при условии, что можно было оставаться незамеченным. Так продолжалось несколько дней, в течение которых Кесслер действовал довольно смело. Словно в плохом детективе, он переодевался и следовал за поляком, чтобы узнать как можно больше о его тайнах.

На следующее утро после Дня поминовения усопших Лозински покинул монастырь, взял такси и отправился на виа Кавор, где попросил водителя остановиться у каменной лестницы, ведущей к церкви Сан-Пьетро ин Виноли. Поляк, как обычно, был одет в черное пальто, и внешний вид не выдавал в нем иезуита. Даже не оглядываясь по сторонам – настолько он был уверен в себе – Лозински взбежал по ступенькам, шагая через одну, Кесслер лишь с огромным трудом успевал за ним.

Церковь Сан-Пьетро ин Виноли известна цепями святого Петра, которые в ней хранятся, а также скульптурой Моисея работы Микеланджело, поэтому визит Лозински, на первый взгляд, не представлял собой ничего необычного. Даже тот факт, что его брат по ордену уверенно направился к одной из исповедален и, крестясь, опустился на колени перед деревянной решеткой, не показался Кесслеру странным. Но, наблюдая за этой сценой из-за колонны, молодой иезуит отметил, что Лозински не производил впечатления кающегося грешника, скорее наоборот – играл роль священника, отчитывающего находившегося внутри человека, так что у последнего не было ни малейшего шанса вставить хотя бы слово.

Эта странная исповедь закончилась неожиданно. В щель под деревянной решеткой, которая на самом деле предназначалась, для того чтобы подавать через нее кающимся грешникам образы святых, Лозински передали внушительного вида бумажный конверт, который тут же исчез в кармане его пальто. Взамен поляк передал таким же образом гораздо более тонкий конверт, размашисто перекрестился и быстрым шагом направился к выходу.

Это событие утвердило Кесслера в предположении, что Лозински вел двойную игру. Он не отправился за поляком, поскольку в тот момент молодого иезуита больше интересовал человек, скрывавшийся внутри исповедальни. Кесслер был уверен, что им вряд ли окажется священник, слушающий признания бедных грешников.

На самом же деле внешность мужчины средних лет в первую очередь наводила на мысль о каком-нибудь монашеском ордене, хоть на незнакомце и была обычная современная одежда. В отличие от Лозински он казался крайне обеспокоенным и, прежде чем выйти из полумрака церкви, несколько раз осмотрелся по сторонам.

Кесслер следовал за ним на некотором расстоянии и совсем бы не удивился, если бы незнакомец направился через Корсо Витторио Эмануэле к Ватикану и скрылся там в одном из административных зданий. Но молодой иезуит ошибался. Мужчина выпил эспрессо в кафе на виа Кавор и пошел в гостиницу «Эксцельсиор», одну из самых дорогих в городе.

В огромном холле было столько людей, что Кесслер рискнул приблизиться к незнакомцу на расстояние в несколько шагов.

В его внешности и манере держаться сквозили аристократизм и изысканность, чего нельзя было сказать о молодом иезуите, внезапно почувствовавшем себя абсолютно беспомощным. Что он мог предпринять?

Загадочная встреча Лозински и незнакомца в Сан Пьетро ин Винколо повергла Кесслера в полную растерянность и отчаяние. Даже медитация, которой он предался в тот же вечер, преклонив колени на специальной скамеечке для молитв (как он впоследствии заметил, данный предмет отсутствовал в келье Лозински), не помогла молодому иезуиту выдвинуть правдоподобные предположения. Однако если раньше он по определенным причинам и сомневался в злых намерениях поляка, то после увиденного сегодня обмена конвертами в исповедальне у Кесслера не оставалось сомнений в том, что Лозини и замешан в какие-то грязные дела.

Иезуит не мог решить, шла ли речь о секретном проекте в Григориане или о чем-то другом. Кроме того, у него не хватало духу поговорить с Лозински начистоту, так как поляк наверняка станет все отрицать, отнесется к Кесслеру с огромным подозрением и в результате никогда не скажет правду. Но Кесслер во что бы то ни стало хотел докопаться до истины.

Чем дольше он размышлял над этой дилеммой, тем больше убеждался: сомнения и недоверие мучили всех братьев Societah Jesu, а мысль о том, что из-за своего незнания он может пострадать, сильно задела Кесслера. Задела настолько, что он решил действовать.

Глава седьмая

Неожиданная встреча

Одиночество

1

После того жуткого случая в библиотеке Анна фон Зейдлиц боялась находиться в своем доме. Она твердо решила до выяснения всех обстоятельств не ночевать там. На те два дня в Мюнхене, в течение которых она была занята в основном тем, что меняла одежду и улаживала дела с магазином, она сняла номер в той же гостинице, где останавливался Клейбер.

Она очень переживала из-за обстоятельств, при которых они расстались с Адрианом, но в то же время Анна была даже в некоторой степени рада случившемуся, поскольку у нее начинало складываться впечатление, что Клейбер гораздо больше внимания уделял ей, чем решению проблем. А в нынешнем положении Анне меньше всего нужен был мужчина, преследующий ее. Конечно, она бы протянула Клейберу руку, если бы он приехал, – при мыслях об этом Анна вспомнила слова приемной матери, которая строгим голосом говорила, что никогда нельзя отталкивать протянутую руку, даже если это рука врага. Но она была уверена, что в ближайшее время встреча с Клейбером вряд ли могла произойти. В ее голове было на тот момент столько мыслей, что для мужчины просто не оставалось места.

Именно гордость является тем чувством, которое придает обманутой женщине силы. Раньше Анна представить себе не могла, что когда-либо будет способна в одиночку заняться низанным со множеством опасностей расследованием загадочных событий, которое заставит ее объехать полмира и даже случае успеха практически ничего не даст. Но между ней и таинственными, мистическими обстоятельствами установилась какая-то магическая связь. По крайней мере, так казалось Анне, и она была не в силах избавиться от этого чувства.

Может, именно непередаваемая магия зла, которую так часто описывают, держала Анну в плену и управляла всеми ее мыслями? Что заставляло ее продолжать бессмысленные и опасные поиски истины?

Однако мысли, подобные этим, возникали очень редко. И в сложившейся ситуации это было только на пользу Анне, иначе она заметила бы, как сильно изменилась.

Ни разу за всю жизнь она не была одержима идеей, а к людям, которые готовы на все ради достижения своей цели, относилась скорее с неприязнью, чем с удивлением. Теперь же когда все ее мысли занимали только возможные причины таинственных событий. Анна даже не отдавала себе отчета в том, что на задний план ушло абсолютно все: любовь, ее жизнь, работа. Но она этого не замечала, потому что есть вещи, от которых скрыться невозможно.

В результате поездки в Калифорнию Анна убедилась, что ее муж Гвидо оказался втянутым в заговор, опутавший своими сетями весь мир, но пока что не решалась сказать с уверенностью, знал ли он об этом. Само по себе открытие нового библейского текста не могло иметь столь страшных последствий, при которых одни ученые становились охотниками, а другие – добычей.

Миссис Фоссиус, жене профессора Фоссиуса, Анна отводила в этой истории двоякую роль, поскольку сомневалась в ее честности. По прошествии нескольких дней после встречи с ней Анна даже задавалась вопросом, не вела ли эта женщина двойную игру. Самой важной уликой, конечно же, оказалась полученная из Брэндона информация об ордене орфиков, обосновавшихся где-то на севере Греции. Анна не имела ни малейшего представления о том, чего следовало ожидать в случае, если ей все же удастся пробраться в цитадель этой загадочной секты. Но она приняла окончательное решение.

Анна отправлялась в Лейбетру.

2

Располагая достаточно подробной информацией, полученной от Гарри Брэндона, Анна вылетела в Афины, а оттуда в Фессалоники, называемый там Салоники для краткости, где и поселилась в гостинице «Македония-палас», в живописном центре города.

Гвидо, опытный путешественник по причине своей профессиональной деятельности, однажды дал Анне совет: если в незнакомом городе у тебя нет друга, дай портье в гостинице хорошие чаевые.

Молодого человека в столе регистрации звали Николаос – впрочем, как и каждого второго мужчину в этом городе, – он прекрасно говорил по-английски, а крупная купюра, Полученная от Анны, раскрыла в нем новые удивительные способности. Анна встретилась с ним после рабочего дня в кафе неподалеку от Белой башни, откуда можно было видеть море, и вкратце рассказала историю о том, что ее покойный муж оказался вовлеченным в какой-то странный заговор и, скорее всего, поплатился за это жизнью. По имевшейся у нее информации, за этим и многими другими странными событиями стояли люди из Лейбетры. В подробности Анна вдаваться не стала.

Николаос, которому на вид можно было дать не больше двадцати пяти лет, с черными вьющимися волосами и карими глазами, был явно польщен доверием женщины, совершенно его не знавшей, и пообещал помочь. Он тут же признался, что слышал об ордене в Лейбетре, но в Салониках вряд ли кто-то мог предоставить Анне более подробную информацию. Если люди знали о Лейбетре, то исключительно понаслышке, и к тому же придерживались мнения, что речь идет о монашеском ордене, который содержал приют для умалишенных. Однако там содержались больные не из Греции или окрестностей монастыря, а исключительно иностранцы.

Анна предположила, что приют существует только для прикрытия, а в действительности за этим названием скрывается нечто другое.

Николаос сказал, что в Катерини – а это в часе езды на автомобиле к югу от Салоников – его зять Василеос держит гостиницу под названием «Алкиона». И как раз от него новый знакомый Анны, кажется, слышал о жутком монастыре на склонах Олимпа. Но тогда он не проявил особого интереса к рассказу, поэтому ничего больше не запомнил.

На следующий день Николаос отвез Анну на своей машине в Катерини, к зятю Василеосу, который встретил ее не очень приветливо (даже несмотря на то, что Николаос хорошо о ней отзывался), и Анна остановилась в его гостинице, а не в «Олимпионе» напротив. Василеос оказался полной противоположностью Николаосу: он разговаривал неохотно, постоянно был мрачен и замкнут, особенно в общении с гостями. К тому же Василеос мог говорить только на жуткой смеси немецкого и английского, которая в сочетании с его сухим акцентом северной Греции звучала вовсе экзотически.

Николаос извинился за неприветливость зятя, уверяя, что здесь все ведут себя подобным образом. Затем они долго и громко говорили между собой, при этом лица их были очень серьезными. Анна не понимала ни слова, но догадывалась, что Николаос упрекал Василеоса и советовал быть более приветливым с гостями. Кроме того, кирия[36] из Германии очень щедра. На прощание он вручил Анне лист бумаги с номером своего телефона в Салониках и предложил немедленно обращаться, в случае если ей понадобится помощь.

Катерини расположен в стороне от единственного автобана страны. Это маленький живописный провинциальный городок, который остается таким даже в пасмурные холодные дни. Вряд ли кто-то из приезжих планирует приехать именно сюда. В Катерини попадают случайно. В гостинице Василеоса, которая была больше похожа на туристическую базу, редко кто задерживался дольше чем на одну ночь. Уже в этом отношении Анна отличалась от остальных постояльцев. На второй день, обойдя городок вдоль и поперек, побывав на всех улицах и во всех переулках, а также тщательно изучив рыночную площадь, она не уехала. Это дало старикам, сидевшим без дела на улице, повод для пересудов относительно того, кто эта приезжая и что ей нужно в Катерини. Это было странное ощущение, но в чужой стране, среди незнакомых людей Анна чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в собственном доме, где за ней, казалось, постоянно следили.

У дверей своих домов сидели мужчины, и не все они были стариками. Мужчины с угловатыми лицами и густыми бровями, изнуренные, но ставшие более стойкими из-за тяжелой жизни, которая в городках, подобных Катерини, больше похожа на постоянную борьбу. Они живут исключительно благодаря друг другу: у лавочника покупает товар каменщик, каменщик получает заказы от застройщика, застройщик заключает контракты с владельцем деревообрабатывающей фабрики, а тот приобретает кое-что у лавочника. Здесь все иначе, гораздо труднее, чем на юге, где люди могут жить исключительно за счет истории. И даже за счет мусора, оставшегося после известных исторических событий. Бедность делает людей склонными к недоверию, а жители Катерини оказались крайне недоверчивыми – друг к другу, но особенно к чужакам-приезжим. А женщина, путешествующая в одиночку, делала их недоверчивыми вдвойне, поэтому все они сторонились кирии.

3

Георгиос Спилиадос развозил по всему городку булки и хлеб в своем магазине на трех колесах. Задняя часть его представляла собой раму большого старого велосипеда с педалями, а передняя – деревянный ящик на двух колесах, бывший когда-то упаковкой стиральной машины, которую электрик города продал десять лет назад одному из жителей Катерини. Георгиос нашел ящику применение – поставил его на колеса и врезал обычные оконные стекла, чтобы прохожим на улице были видны его румяные хрустящие баклава и катаифи.[37] Только пекарь Спилиадос решился начать разговор с Анной, когда она купила булочки, которые Георгиос завернул в коричневатую бумагу. В целях гигиены. Выяснилось, что Спилиадос. раньше, когда-то очень давно, жил в Германии, а сейчас зарабатывал на хлеб, открыв собственное дело. Он рассказал, что жители Катерини знали его греческое имя – он с гордостью показал надпись на деревянном ящике, – для большинства же Спилиадос так и остался «немцем».

– Если вы приехали сюда на отдых, – заметил пекарь, – то выбрали не то время года. В апреле Катерини – совсем другой город. Все вокруг цветет, а чудесная погода не позволит сидеть в доме.

– Нет, – ответила Анна с улыбкой и тут же спросила: – Вы никогда не слышали о Лейбетре?

Пекарь попытался было нажать на педали и скрыться за углом, но Анна схватила его за рукав и остановила.

На вопрос, почему он хотел уехать, Спилиадос ответил встречным вопросом:

– Вы одна из них? – Именно так он и выразился.

И лишь услышав отрицательный ответ, грек немного успокоился и остался на месте.

– У меня есть свои причины интересоваться ими, – добавила Анна в тон Спилиадосу.

Пекарь, который обычно мог поддержать разговор с кем угодно, провел рукой по лбу, вытирая выступившие капли пота, И заговорил почти шепотом:

– Если вы журналистка, то вам бы следовало знать, что репортера «Дейли Телеграф», который примерно две недели назад болтался в окрестностях и пытался собрать информацию о Лейбетре, предлагая некоторым даже деньги, нашли с проломленным черепом. Официально заявили, что, карабкаясь на Олимп, он сорвался со скалы. На самом деле этого несчастного нашел мой хороший знакомый Иоанис и рассказал мне, что рядом с трупом на километры не было ни одной скалы… Так что для вашей же безопасности я посоветовал бы вам уехать отсюда немедленно.

Анна поняла, что Георгиос Спилиадос был единственным человеком, способным ей помочь. Поэтому она положила в нагрудный карман не очень чистой рубашки пекаря крупную купюру, которую тот сначала порывался с возмущением вернуть, но потом все же спрятал за отворот своей черной шапки. Анна умоляла Спилиадоса никому не говорить, о чем она спрашивала, и даже не упоминать слово «Лейбетра». Георгиос охотно пообещал ей это.

Они договорились встретиться позже, после обеда, в его магазине, расположенном через две улицы. Спилиадос сказал, что если он будет задерживаться, то предупредит свою жену Вану.

– Будет слишком подозрительно, если кто-то заметит, что мы с вами так долго разговариваем, стоя прямо посреди улицы, – объяснил пекарь и нажал на педали.

Когда Анна в тот же день ближе к вечеру пришла в магазин по адресу, названному Спилиадосом, Вана выглянула из-за некоего подобия занавесок из цветных пластиковых лент в задней части крохотного магазинчика, пол которого был выложен плиткой. Вся обстановка лавки состояла из узкого, длинного стола и грубо сколоченной полки на стене, на которой виднелись лишь несколько лавашей. Над верхней губой женщины Анна заметила волоски, которые очень напоминали пушок на лице мальчиков-подростков, а испещренное морщинами лицо наталкивало на мысль, что это скорее мать пекаря, а не его жена.

Обстановка задней комнаты оказалась такой же скудной, как и в самом магазинчике: в центре – квадратный деревянный стол без скатерти, вокруг него – четыре стула; у двери – высокий шкаф без дверец, на полках которого расставлена пестрая посуда. Рядом с ним Анна увидела белую раковину, а над окном напротив – карниз на металлических уголках, прибитых к стене. Вана принесла ракию и сказала: «Bitte![38]» Это было единственное слово, которое она знала по-немецки.

Скоро появился и сам Георгиос. Анна попыталась объяснить ему, что привело ее в Катерини. Она рассказала о загадочном несчастном случае, ставшем причиной смерти ее мужа Гвидо, а так же обо всем, что ей удалось узнать в результате поисков, которые привели ее на север Греции, к подножию Олимпа, и увидела на лице пекаря неподдельное сочувствие. Георгиос дослушал рассказ до конца, залпом выпил стакан разведенной водой ракии, закрыл двери магазина и вернулся назад к столу. Он пальцами отбивал по крышке стола незнакомый Анне ритм. Спилиадос делал так всякий раз, когда напряженно над чем-то размышлял.

Тусклый свет единственной лампы, на которой не было плафона, отражался от выбеленного известью потолка. Анна переводила взгляд с лица пекаря на его отбивавшую нервную дробь руку и назад – на лицо своего собеседника. Георгиос отрешенно смотрел куда-то мимо своей гостьи и молчал. И чем дольше он хранил молчание, тем быстрее таяла надежда Анны на то, что новый знакомый сможет ей помочь.

– Невероятная история, должен я сказать, – наконец заговорил пекарь. – Просто невероятная.

– Вы мне не верите?

– Отчего же, верю… – попытался успокоить ее Спилиадос. – Но сдается мне, что эти люди действительно опасны. Жители Катерини почти ничего о них не знают. А то, о чем говорят по вечерам от безделья, больше похоже на слухи. Один рассказывает такие истории на ухо другому. Алексия, жена кузнеца, утверждает, что видела, как эти люди зажигали огромные костры и танцевали вокруг них. Состис, которому принадлежит каменоломня на восточном склоне, говорит, что они там все сумасшедшие, которые убивают друг друга. Я впервые слышу, что они умные и даже мудрые люди. Такого я себе просто не могу представить. Как, говорите, они себя называют?

– Орфики, последователи Орфея.

– Какое-то безумие… Настоящее безумие…

– Мне кажется, – попыталась объяснить греку Анна, – что они распускают подобные слухи намеренно, чтобы скрыть свои истинные дела и цели.

– Официально, – сообщил Георгиос, – Лейбетра является приютом для умалишенных, но никто не знает, что на самом деле происходит за забором, который перекрывает вход в долину. Они обеспечивают себя сами, подобно монахам на горе Афон. У них есть свои автомобили и автобусы, на которых эти люди ездят в Салоники, чтобы делать покупки. А почтальон Катерини утверждает, что и всю почту они получают только в Салониках.

– И кроме всего этого, они невероятно богаты, – добавила Анна.

Георгиос скептически покачал головой.

– И как же я могу быть вам полезен? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы отвели меня в Лейбетру! – сказала Анна решительно.

Георгиос провел пятерней по кудрявым волосам.

– Вы сумасшедшая! – ответил он взволнованно. – Я этого никогда не сделаю.

– Я вам хорошо заплачу! – настаивала Анна. – Давайте договоримся: двести долларов.

– Двести долларов? Да вы действительно сошли с ума!

– Сто немедленно и еще сто, когда вы приведете меня на место.

Холодная расчетливость, с которой говорила Анна фон Зейдлиц, выбила Георгиоса из колеи. Он вскочил с места и начал расхаживать из одного угла полупустой комнаты в другой. Анна не спускала с него глаз. Двести долларов были огромной суммой для пекаря в крохотном городке Катерини. Господи всемогущий, двести долларов!

Анна достала из бумажника стодолларовую купюру и положила ее на стол. Не говоря ни слова, Георгиос исчез за второй дверью, ведущей из комнаты. Анна слышала его шаги по скрипучей деревянной лестнице вверх, на второй этаж. Она сама удивилась своей решимости, но внезапно поняла, что готова на все. Если она хотела получить хоть какой-то шанс пролить свет на эту историю, то нужно было отправляться в Лейбетру.

Если честно, то Анна сама точно не знала, что надеялась найти или узнать в этом осином гнезде. Но так же, как убийца и его жертва таинственным образом притягиваются друг к другу, Анна чувствовала, что монастырь на склонах Олимпа звал ее к себе, словно обещая раскрыть все тайны. Подперев руками голову и устремив взгляд на лежащую на столе банкноту, Анна ждала, когда вернется Георгиос.

Он спустился вниз, держа в руках старую карту. Не говори ни слова, Спилиадос взял со стола сто долларов и положил на их место карту.

– Вот здесь, – раздраженно пробормотал он и ткнул указательным пальцем правой руки в какую-то точку на карте – Лейбетра.

Место оказалось помечено символом: круг, а внутри нее крест. Это означало монастырь. Название отсутствовало. Грек молча провел пальцем по карте от Катерини в сторону Элассона и показал тонкую, почти стершуюся линию, которая должна была означать горную тропу. Она оканчивалась где-то на склонах Олимпа. Там, где заканчивалась тропа, Георгиос несколько раз провел по карте пальцем из стороны в сторону, указывая, что дальнейший путь вел примерно в этом направлении.

– Если и предпринимать подобную попытку, то ранним утром, – неохотно сказал он. – Днем они издалека видят всех, кто направляется к монастырю.

– Согласна! – ответила Анна таким тоном, словно это было нечто само собой разумеющееся, и смело добавила: – Когда?

Спилиадос неторопливо поднялся с места, подошел к выключателю, погасил лампу и взглянул через окно на звездное небо.

– Сейчас подходящее время. Рано утром светит луна. Если хотите, отправимся завтра.

Георгиос включил свет и снова сел за стол напротив Анны. Склонившись над картой, они начали составлять план действий на завтра. У грека был мотоцикл, «хорекс»,[39] который не будет особо приметным на дороге, ведущей в Элассон. Они договорились, что Спилиадос будет ждать в четыре часа утра за кузницей, куда он приедет на мотоцикле. Грек не хотел привлекать к себе внимание. Анна сразу же согласилась с предложенным им планом. У жителей Катерини не должно быть повода для сплетен.

4

В первый день они решили провести разведку. Анну прежде всего беспокоил вопрос, имелась ли хоть малейшая возможность пробраться незамеченной в крепость орфиков. Конечно, она знала, что такой поступок крайне опасен, а Георгиос и вовсе назвал его самоубийством. Но одно соображение придавало ей уверенности: должна была существовать причина, которая до сих пор не позволяла орфикам убить Анну.

Ночью, когда Анна возвращалась к себе в гостиницу, было прохладно, но не холодно. С того момента, как она заплатил за номер на неделю вперед, Василеос стал неожиданно приветлив, что со стороны такого мрачного по натуре человека, как он, выражалось в следующих словах: «Kali mera, как у вас дела?» или «Kali spera, фрау Зейдлиц?», но поскольку с остальными жителями Катерини Василеос вовсе не разговаривал, Анна могла не бояться, что он расскажет кому-то о ее планах.

Окна комнаты, в которой жила Анна, выходили на улицу, и этой ночью все ее мысли занимала только предстоящая вылазка в горы. Было уже далеко за полночь, но кое-где лаяли собаки – одна отвечала другой, и их вой разносился по пустынным переулкам. Из кафе за углом, которое, как и все дома в Катерини, было больше похоже на гараж, доносилась назойливая мелодия, наигрываемая на бузуки.[40] Вытяжка в ресторане Василеоса, занимавшем первый этаж гостиницы «Алкиона» с гулом и металлическим позвякиванием выбрасывала на улицу острые запахи готовящейся пищи. Поздние прохожие беседовали друг с другом, перекрикиваясь через улицу, и даже через полчаса подобного общения не приближались друг к другу ни на шаг, хотя таким образом могли бы гораздо меньше напрягать. свои голосовые связки. Уже в четвертый или в пятый раз по улице, дробно стуча каблуками, словно куда-то спешила, прошла женщина. Через несколько минут она возвращалась назад, спеша уже в противоположном направлении. Тишину ночи нарушали только звуки проезжавших мимо автомобилей, водители которых использовали асфальт пустой рыночной площади как гоночный трек для своих болидов.

Анна думала, что без Клейбера будет находиться в постоянном страхе и неуверенности, но, оказавшись одна, вынужденная надеяться только на себя, она поняла, что все обстоит совсем не так. Размышляя об Адриане, Анна решила отказаться от начального плана и не сообщать в полицейский участок Катерини о своем намерении отправиться в Лейбетру. Об этом должен знать только Георгиос, который в случае ее отсутствия более недели подаст заявление в полицию. Анна сама не знала, откуда у нее столько решительности.

Ближе к утру, когда еще было темно, она все же уснула. Ей шилось, что Олимп дрожит от сильного землетрясения, а по склонам, на которых образовались огромные трещины, провалы и даже ущелья, тысячами рек и ручьев течет в долину огненно – красная лава. Мужчины и женщины в металлических лодках управляют своими несущимися с огромной скоростью челнами при помощи длинных шестов и сталкиваются друг с другом, если Кто-то оказывается недостаточно ловким. На тех из них, кто управляет лодками и держит в руках шесты, надеты пестрые маски и белые развевающиеся балахоны, руки защищены такими же белыми перчатками. По движениям можно понять, что-то как мужчины, так и женщины. Многие из челнов, несущихся по направлению к долине, с треском ударялись о торчавшие камни, которые разделяли потоки лавы, и разламывались. Люди и обломки с шипением исчезали в кипящей лаве.

У подножия горы отдельные ручейки и реки соединялись в один мощный поток, который с каждой секундой становился те больше, смывая на своем пути города и деревни. Люди, видевшие его приближение, стояли словно парализованные и даже не пытались спастись. Среди них была Анна. Но когда огненная река добралась и до нее, с шипением обжигая пальцы ног, Анна проснулась в холодном поту. Она тут же постаралась избавиться от воспоминаний о кошмаре, как стряхивают случайно попавший на одежду пепел.

В условленное время она встретилась с Георгиосом за кузницей, возле выезда из Катерини в сторону Элассона. Анна надела блузу и широкие длинные брюки, какие носили женщины в этой местности. Грек смотрел на нее с нескрываемым удивлением: сейчас Анна вовсе не привлекла бы внимания на улице. Она ничем не отличалась от гречанок – на такое Спилиадос. и не рассчитывал. Словно извиняясь за столь необычную одежду, Анна пожала плечами и рассмеялась. Она ни разу в жизни не ездила на мотоцикле, чего грек никак не мог понять. Он считал, что любой водитель автомобиля должен был сначала научиться ездить на мотоцикле.

5

Дорога вела на запад, и чем дальше позади оставался Катерини, тем меньше автомобилей встречалось на их пути. Лишь изредка проносились грузовики. Они проехали большой перекресток с белыми указателями, на которых черными буквами были написаны названия городов. После перекрестка дорога потянулась по безлюдной местности, сильно напоминавшей пусты ню. Глаза Анны слезились: она не привыкла к быстрой езде на мотоцикле.

Примерно через полчаса Георгиос поехал медленнее, выискивая у левой обочины съезд на проселочную дорогу. Он рукой указал, куда им следовало ехать дальше, и Анна отметила про себя, что рядом росли два небольших кипариса. Они не увидели ни одного указателя, а дорогой оказались две засыпанные щебнем колеи. Георгиос остановился.

– Вот она, дорога в Лейбетру, – сказал он и с таким видом свернул на проселочную дорогу, как будто это далось ему с огромным трудом.

Было довольно сложно управлять тяжелым мотоциклом в узкой, засыпанной мелкими камнями колее. Георгиос показывая настоящее мастерство, удерживая равновесие.

– Держитесь! – говорил он каждый раз, когда собирался из одной колеи переехать в другую, если ему казалось, что ехать по соседней будет удобнее и безопаснее.

Возле поросшего кипарисами большого холма дорога круто уходила вверх. Щебень был здесь таким мелким, что заднее колесо мотоцикла прокручивалось и камни летели из-под него, словно снаряды. Георгиос попросил Анну встать с мотоцикла и подняться на холм пешком, а сам, отталкиваясь обеими ногами, кое-как заехал на вершину.

Занимался рассвет, когда они решили сделать привал на плоской вершине. Георгиос заглушил мотор и положил мотоцикл на землю. Он внимательно осмотрел простиравшийся перед ними ландшафт и показал рукой куда-то на запад. Дорога вилась вниз по холму, но примерно через километр – насколько это можно было разобрать в сумерках – вновь поднималась круто вверх и исчезала за казавшимися сейчас черными елями.

– Там, – сказал грек, – вход в ущелье, которое ведет в Лейбетру.

Анна глубоко вздохнула. Она рассчитывала, что путь окажется намного проще. Гробовая тишина действовала угнетающе, а местность вокруг казалась враждебной. Не улучшала настроение и влажная утренняя прохлада, которая пробиралась под одежду.

– Мы проедем на мотоцикле до следующего подъема, – сказал Георгиос. – Последнюю часть пути придется проделать пешком. Они могут услышать звук мотоцикла.

Анна кивнула. Она лишь с трудом могла представить, что где-то там наверху, за черными деревьями, живут люди.

Когда они добрались до указанного Георгиосом места, он втолкал мотоцикл в густой кустарник. Издалека доносился гул, словно от небольшого водопада. Звук слышался с той стороны, куда им нужно было идти. Снизу они видели тропу лишь на пятнадцать-двадцать метров вперед. Она круто поднималась вверх, в густой туман. Анна с трудом переводила дыхание.

– Вы сумасшедшая! – в очередной раз заметил грек, даже не взглянув на свою спутницу.

Анна ничего не ответила. Ее проводник был прав, но разве не казалось сумасшедшим все, что произошло в последнее время? И эта мрачная, круто уходящая вверх каменистая тропа была единственной дорогой, которая могла хоть сколько-нибудь приблизить Анну к разгадке.

Чем выше поднимались они в белесую мглу, тем громче становился шум падающей воды. На ходу Анна прислушивалась к нему, и этот звук напоминал шепот множества голосов. Слабый ветерок веял из долины и тихо шелестел в сухих ветках сосен. От влажной, похожей на болото почвы тянуло затхлостью.

Неожиданно для обоих лес закончился, и перед ними открылся вид на лощину. На противоположном краю ее виднелся похожий на клин разлом в каменной породе, слева и справа от которого возвышались скалы.

– Это, должно быть, он, – пробормотал Георгиос, – входя в ущелье.

До места, о котором говорил грек, было не больше трехсот метров. Подойдя ближе, они заметили у подножия скалы справа от входа в ущелье небольшую деревянную хижину с квадратными окнами, выходящими на долину.

– О Господи! – не сдержалась Анна и схватила Спилиадоса за руку.

– Похоже, это сторожка… Можно было догадаться, что они охраняют вход в ущелье, – заметил грек.

– И что же мы теперь будем делать? – Анна не отрывала взгляда от хижины у подножия скалы.

Георгиос не знал, что ответить, и молча шел дальше. Он хотел поскорее выполнить свое обязательство перед Анной и оправиться домой. В конечном итоге, ему неплохо заплатили за это.

– Если охранники вооружены, у нас нет ни малейшего шанса, – неохотно проворчал он.

Ни одно окно сторожки не светилось. Приблизившись к ней метров на тридцать, Анна и Спилиадос спрятались за кустарником в нескольких шагах от тропы. Немного подумав, грек поднял средних размеров камень и швырнул его в сторону деревянного домика. Камень с громким звуком ударился о стену и отлетел в сторону тропы. Тишина.

– Похоже, господа охранники здесь сейчас не обитают, – прошептал Георгиос.

Анна кивнула. Они осторожно начали приближаться к сторожке, которая выглядела так, словно в ней уже довольно давно никто не жил. Анна достала карманный фонарик и посветила в окно: ящик, простой деревянный стол и два стула – вот и вся постановка. На стене висел древний телефонный аппарат, являвшийся первым признаком того, что поблизости должны быть люди. Дверь была заперта.

– Похоже, жители Лейбетры чувствуют себя в полной безопасности, – заметила Анна, – если решили убрать отсюда охрану.

– Как знать, – возразил грек. – Возможно, за нами уже давно наблюдают, и мы, словно слепые котята, идем прямиком в ловушку.

– Неужели вы боитесь, Спилиадос? – прошипела Анна со злостью. – Хорошо, вы выполнили свою часть договора. Я благодарна вам. Вот еще сто долларов.

Она протянула греку руку с зажатой в ней купюрой. Казалось, что Георгиос боится, но пренебрежительное замечание кирии подействовало на него, и грек проявил упорство:

– Оставьте свои деньги! Я возьму их не раньше, чем вы здоровая и невредимая вернетесь назад, и буду сопровождать вас, пока не удостоверюсь, что вы у цели.

Своим поведением Анна надеялась добиться именно такого эффекта, поскольку предполагала, что самый опасный отрезок пути еще впереди. Едва заметная тропа делила дно ущелья с быстрым ручьем. На поворотах они пересекались, и в этих местах приходилось перепрыгивать с камня на камень, чтобы не намочить ноги в ледяной воде. Малоприятное занятие в слабом свете луны…

Мысль Спилиадоса, что за ними, возможно, уже давно наблюдают, вовсе не казалась Анне абсурдной, хоть она и пыталась убедить своего проводника в обратном. Здесь, в узком ущелье, ее не покидала мысль, что где-то могут открыть огромный шлюз и тогда у них не будет ни единого шанса на спасение. Но она предпочитала не высказывать подобные мысли вслух.

Холод от ручья обволакивал ноги, добирался до рук и заставлял путников вздрагивать. Однако дрожь пробирала их и от одной мысли о том, что в этом ущелье они полностью отданы на милость врага. В случае опасности на спасение не стоило даже надеяться. Они дышали тяжело и часто, холодный воздух резал легкие, словно острый нож. Но Анна продолжала идти вперед.

Внезапно – она потеряла чувство времени и не знала, как долго молча шла следом за своим проводником, – Спилиадос остановился. Впереди на расстоянии меньше ста метров мощный прожектор освещал сторожку, расположившуюся между ручьем и тропой, которые в этом месте расходились благодаря тому, что ущелье стало шире.

Георгиос повернулся к Анне.

– И как вы собираетесь пройти мимо? – спросил он и взглянул вверх, на видневшиеся края ущелья, которые здесь были гораздо ниже, чем раньше. Тем не менее высота оставалась не преодолимой для людей, не имевших специального снаряжения. Пять-десять метров отвесных скал.

– Давайте для начала проверим, есть ли кто внутри, – шепотом предложила Анна. Но не успела она еще закончить фразу, как дверь деревянного домика открылась и оттуда вышел мужчина. Он лениво отошел от сторожки шагов на десять и остановился. В ярком электрическом свете можно было рассмотреть, что у него в руках оружие. Буквально через минуту охранник вернулся в сторожку.

Крайне осторожно, стараясь не издать ни звука, Георгиос и Анна подобрались поближе к деревянному дому. Он был похож на заброшенную сторожку, виденную ими у входа в ущелье Они довольно долго рассматривали это препятствие, пока Георгиос наконец не сказал:

– Мне кажется, мы оба видим только одно решение.

– Да, есть только одна возможность. Если мы хотим остаться незамеченными, нужно идти по ручью.

– А он чертовски холодный.

– Да, – согласилась Анна.

Георгиос сомневался, решится ли кирия на подобный непростой и отчаянный шаг, но Анна давно уже все решила.

– Спасибо, Георгиос, – сказала она и пожала греку руку. Затем отдала ему деньги, сняла обувь и носки. Закатывая брюки, она добавила: – Если в течение недели я не дам о себе знать, сообщите в полицию.

– Боюсь только, что это вряд ли поможет. С тех пор как существует мир, полицейские здесь не появлялись ни разу.

Анна сделала неопределенный жест, словно говоря «Будь что будет!», и направилась к деревянному домику.

6

Да несколько десятков метров до сторожки, там, где прожектор ярко освещал дорогу, Анна вошла в ручей и, осторожно переставляя ноги, побрела в ледяной воде, держа сумку и обувь у груди. К счастью, вода доходила только до колен, и задача Анны оказалась легче, чем она рассчитывала. Она вышла с другой стороны сторожки, оставшись незамеченной.

Под прикрытием темноты Анна, стараясь не произвести ни малейшего шума, обулась и пошла по уходившей вверх тропе. Теперь справа от дороги была отвесная скала, а слева – обрыв. Отсюда открывался захватывающий дух вид на мрачную каменистую долину, освещенную слабым лунным светом.

Когда Анна повернула за следующий выступ скалы, то замерла на месте: прямо перед ней, словно из-под земли, вырос ярко освещенный небольшой город со множеством домов и узких переулков. Будто пытаясь прогнать наваждение, Анна провела по лицу ладонью. При этом ее взгляд поднялся немного выше, и от увиденного перехватило дыхание. В скалах на головокружительной высоте каким-то удивительным образом тоже построили дома, но они, в отличие тех, что Анна увидела внизу, были во мгле, словно скрывали мрачную тайну.

В освещенном городке она не заметила ни одного человека. Не было слышно даже лая собак, отчего увиденное казалось Анне нереальным. Из-за яркого света в нижнем городе его дома казались призраками, в которых лучи убили все живое. Это и была Лейбетра.

Подойдя ближе, Анна поняла, что в этом освещенном, как днем, городке не было ни одного уличного фонаря. Свет словно исходил от самих домов. Хоть это место на крутых склонах и казалось неприступным, словно крепость, со стороны долины. Анна заметила высокий забор с колючей проволокой наверху Каменистая дорога проходила через широкие ворота, открытые настежь. За ними виднелась улица, выложенная черными каменными плитами, которая была такой чистой, словно здесь ожидали приезда знаменитостей на премьеру спектакля. Чем-то этот безлюдный город-призрак напоминал сцену огромного театра. Для того чтобы все казалось настоящим, не хватало пыли и разбросанных бумажек, которые есть на улицах любого города, а также деревьев с опавшими листьями. Но в первую очередь недоставало звуков, издаваемых городами даже ночью.

Пока Анна впитывала образ Лейбетры, словно какую-то внеземную картину, и размышляла, как ей следует вести себя теперь, произошло нечто совершенно неожиданное. Она услышала монотонный мужской голос, приближавшийся откуда-то издалека, отражаясь эхом на пустынных улицах, и становившийся все громче. Сначала Анна подумала, что это ночной сторож, словно попавший сюда из средневековья – по крайней мере, именно так звучал этот голос, – но вскоре она уже могла различить отдельные латинские слова из текста григорианского хорала.

Анна поторопилась спрятаться за каменной колонной у входа в один из домов, откуда наблюдала за всем происходившим, оставаясь при этом незамеченной. Буквально через несколько минут из переулка на главную улицу вышел тощий мужчина с бритой наголо головой. Он был одет в длинную светлую робу, похожую на монашескую сутану, которая казалась слишком широкой для его худого тела. Человек усердно, словно молящийся в церкви, выводил хорал.

Анна испугалась. Неужели он ее увидел? Не замолкая, мужчина шел по улице прямо к ней. Анна со страхом прижалась к колонне. Певец остановился, распростер руки и закричал что было мочи, так что эхо прокатилось по всему городку:

– Qui amat animam suam, perdet eam; et qui odit animam suam in hoc mundo, in vitam aetermam custodit eam, – затем повернулся в другую сторону и продолжил: – Ego sum via, veritas et vita. Nemo venit ad Patrem, nisi per me.

Одетый в белое мужчина произвел на Анну неприятное и жуткое впечатление. Он медленно опустил руки и поднял глаза к небу. Он неподвижно стоял в такой позе, словно статуя. Анне казалось, что вот-вот кто-то, кому мешал этот певец, должен открыть окно или выйти на улицу, чтобы заставить тощего мужчину замолчать. Но ничего подобного не происходило. Можно было подумать, что перед Анной единственный обитатель Лейбетры.

Она размышляла, стоит ли заговорить с незнакомцем. Получилось так, что Анна вышла из-за колонны еще до того, как успела принять какое-то решение, так что незнакомец обязательно должен был ее увидеть. Но он оставался в своей восторженной позе и не откликнулся даже на громкий кашель Анны, которая попыталась таким образом привлечь его внимать.

– Эй! – крикнула Анна и сделала еще один шаг по направлению к незнакомцу. – Эй!

Незнакомец наконец услышал ее. Он повернул голову к Анне и невероятно медленно открыл глаза. Казалось, мужчина нисколько не удивился, увидев ее. Можно было даже подумать что он ожидал появления Анны, потому что приветливо улыбнулся ей и протянул руку. Но самым удивительным было то, что он сказал:

– Кто ты, незнакомка?

– Вы понимаете меня? – спросила Анна.

– Я понимаю любой язык, – ответил собеседник возмущенно, словно не видел в этом ничего странного. – Ваше совершенство не ответили на мой вопрос.

– Меня зовут Сельма Доблин, – соврала Анна. В то мгновение ей в голову не пришло никакой другой идеи, поэтому она воспользовалась именем и девичьей фамилией матери.

Тощий мужчина кивнул, давая понять, что услышал сказанное:

– Свое имя я вам назвать не могу. Я не имею на это права. Оно бы вас напугало. Я – воплощение раздора. Называйте меня Раздор.

– Странное имя для благочестивого монаха, – ответили Анна.

– Тогда называйте меня Гоффарт, если вам это больше нравится, – заметил ее собеседник, – или Гибрис, но не говорите что я благочестив, черт вас побери!

Анна вздрогнула от неожиданности. Лицо незнакомца, которое только что казалось таким дружелюбным, резко изменилось. Сейчас он всем своим видом внушал страх. Раздор, или Гоффарт, или Гибрис, в общем, как бы этот человек себя ни называл, впился в Анну взглядом, словно стараясь загипнотизировать. Она же видела перед собой лицо человека, в котором невообразимым образом смешивались тупость сумасшедшего и хитрость философа. Анна поняла, что стоявший перед ней тощий мужчина с бритой головой был частью человеческого щита, которым орфики хотели защититься от непрошеных гостей. В то же время она сообразила, что этот человек может оказаться полезным, если удастся направить события в нужное русло.

– Вы преступили закон, – сказал незнакомец холодно. – Ни один из жителей Лейбетры не имеет права ночью покидать свой дом. За такой проступок полагается наказание. Вы должны быть осведомлены об этом, даже если вы здесь новенькая. О случившемся я сообщу куда следует.

При этом он поднял руку, показывая пальцем на верхний город.

– А теперь идемте!

Тощий монах крепко ухватил Анну за руку и потащил за собой, словно воровку на допрос. Она могла убежать, но возникал вопрос: куда? Поэтому Анна не стала сопротивляться и пошла за братом Раздором по главной улице до перекрестка. Дом справа оказался двухэтажным, как и все остальные дома здесь, внизу, но был намного шире, со множеством маленьких неосвещенных окон. Пустой коридор вел к лестнице с каменными ступенями и угловатыми железными перилами. Он напоминал огромную клетку, поскольку между лестничными пролетами и вдоль перил была натянута проволочная сетка. Так же как и улицы, коридор оказался ярко освещенным.

Анна даже не представляла, что может случиться в следующую минуту. «Ты сама этого хотела!» – сказала она себе. Не ослабляя хватки, тощий мужчина провел Анну на первый этаж, открыл незапертую дверь, и они оказались в просторном помещении. Свет здесь оказался не настолько ярким, но Анна смогла увидеть около двадцати раскладных кроватей, на которых спали люди. В большой спальне было чисто, но мысль о том, что один из спящих может внезапно проснуться, пугала.

Раздор показал Анне на пустую кровать рядом с окном и исчез, не сказав ни слова. Анна затолкала сумку под свое скромное ложе и села. До утра – в этом она была абсолютно уверена – нужно во что бы то ни стало исчезнуть отсюда. Раздор наверняка ее выдаст, и кто знает, что может тогда случиться.

7

Анна сидела на раскладной кровати, подперев голову руками, и пыталась осмыслить происшедшее. Внезапно у нее возникло чувство, что со спины к ней кто-то подошел и даже прикоснулся рукой к волосам. Резким движением она обернулась, готовясь дать отпор, и увидела перед собой испуганное лицо маленькой девочки с нежными, мягкими чертами. Она прикрывала руками голову, словно боялась, что ее начнут бить. Внутри у Анны все сжалось. Когда девочка поняла, что незнакомая женщин не причинит ей вреда, она подошла ближе, аккуратно взяла в руку прядь волос Анны и нежно погладила, словно драгоценность. Анна все поняла: сама девочка была коротко острижена. Точно так же выглядели все спавшие здесь.

– Не бойся, – прошептала Анна, но девочка испуганно отпрянула и спряталась под одеялом.

– Она вас не понимает, – послышался голос из дальнего угла. – Она глухонемая и, кроме того, больна инфантилизмом. Если вы знаете, что это такое.

Женщина казалась очень старой. Глубокие морщины изуродовали ее лицо, а мешки под глазами создавали впечатление, что обычное состояние их обладательницы – печаль и скорбь. При этом ни одна деталь ее внешности не давала повода подумать о глупости или сумасшествии. Скорее наоборот, женщина наверняка была очень умна. В заблуждение не могли ввести даже коротко остриженные волосы, придававшие лицам остальных спящих глупый вид.

Анна внимательно смотрела на пожилую женщину. Та приложила руку к груди и сказала почти с гордостью:

– Гебефренная шизофрения.[41] Вы меня понимаете? – и добавила, наслаждаясь удивлением Анны: – А у вас?

Анна не знала, что сказать. Похоже, старуха хотела знать причину, по которой Анну доставили сюда.

– Вы можете со мной говорить совершенно открыто, – добавила женщина, стараясь подбодрить Анну. – Я врач.

Она говорила достаточно громко, так что Анна начала опасаться, что проснутся остальные. Сообразив, что Анна отвечать не собирается, старуха поднялась с кровати и подошла ближе. На ней была длинная ночная рубашка, из-под которой выглядывали огромные, неестественно белые ноги.

– Не бойтесь, – сказала незнакомка уже тише. – Я здесь единственный нормальный человек. Доктор Саргент. Разрешите, я попробую догадаться, почему вы попали сюда.

С этими словами она подошла вплотную к Анне, обоими большими пальцами надавила ей на скулы, отпустила и приподняла правое веко.

– Я бы сказала, пернициозная кататония,[42] если вы знаете, что это.

– Нет, – ответила Анна.

– Что ж, кататония характеризуется возникновением трудностей при выполнении определенных движений, состоянием беспокойства и психического возбуждения. В некоторых случаях сопровождается общим повышением температуры тела. Тогда мы говорим о пернициозной кататонии. Должна заметить милочка, это не такое уж безобидное заболевание.

Научные термины и ясность, с которой говорила старуха, поразили Анну. Что могла она думать об этой загадочной Саргент? Анна вынуждена была признать, что сердце ее билось слишком часто, неожиданный поворот событий очень обеспокоил ее, и потому, вполне вероятно, могло показаться, что движения Анны несколько беспорядочны. Но как старуха могла заметить все это и быстро свести воедино, поставив диагноз.

– Что он сказал Вашему совершенству? – спросила доктор Саргент.

– Кто?

– Йоханнес!

– Он не захотел назвать мне свое имя. Да, извините. Меня зовут Сельма. Сельма Доблин.

– Называйте меня просто «доктор», – кивнула старуха. Здесь меня все так называют.

– Хорошо, доктор. Скажите, почему здесь иногда обращаются этим странным словосочетанием «Ваше совершенство»?

Доктор Саргент подняла руки.

– Так велели свыше. Всем, что здесь происходит, управляют свыше. И я бы посоветовала Вашему совершенству даже не пробовать сопротивляться. У них строгие наказания. Йоханнес пытался заставить вас принять христианство?

– Он только декламировал что-то на латыни.

– Бедный. Он здесь совсем недавно. Бывший проповедник. Он потерял рассудок и думает теперь, что он – евангелист Иоанн. Днем и ночью он распевает отрывки из Евангелия и поставил перед собой цель заставить всех принять христианство. Типичная паранойя. Было бы интересно узнать, что стало причиной болезни. Иногда он ругается, как сапожник. В остальном же совершенно безобиден.

– Он сказал, что никому нельзя выходить на улицу. Это противозаконно.

– Верно, – подтвердила старуха. – И все придерживаются этого правила. Кроме Йоханнеса. Он пользуется особыми привилегиями. Почему – этого никто не знает.

Анну так и подмывало спросить, почему ее собеседница находится здесь. Ведь она, доктор, производит впечатление вполне нормального человека. У Анны возникло множество вопросов… Почему доктор не спрашивает, как она оказалась здесь? К тому же среди ночи. Почему доктор Саргент разговаривает так, словно давно ожидала появления Анны? Почему доктор перестала спрашивать об ее умственном состоянии? Но Анна фон Зейдлиц не решилась задать ни один из этих вопросов. Она боялась.

– Они поставят вам диагноз, – продолжала доктор Саргент – И я бы вам рекомендовала вести себя в соответствии с симптомами болезни. Окажите им эту маленькую услугу, – прошептала старуха, словно отгадав мысли Анны, – и вам будет здесь не так уж плохо. В противном случае…

– Что же может произойти в противном случае?

– Отсюда еще никто не выходил без согласия сверху. По крайней мере, я не слышала ни об одном подобном случае.

После этих слов возникла длинная пауза, во время которой каждая размышляла о своей собеседнице. Наконец Анна собралась с духом и спросила:

– Вы здесь давно, доктор?

Доктор Саргент опустила взгляд. Анна испугалась, что своим вопросом потревожила незажившую рану и теперь психическое состояние старухи может резко измениться в худшую сторону. Через некоторое время женщина ответила вполне осознанно, но таким тоном, словно давно смирилась с уготованной ей судьбой:

– В Лейбетре я уже двенадцать лет. Но здесь, – доктор Саргент похлопала ладонью по краю кровати, – я только год. Они говорят, что у меня шизофрения. Вы только послушайте! Шизофрения! На самом деле просто мои исследования больше не соответствовали их концепции!

Внезапно доктор Саргент приложила указательный палец к губам. В коридоре послышались голоса.

– Патруль! – сказала доктор. – Быстро! Под одеяло!

Прежде чем Анна успела возразить, женщина заставила ее лечь, улеглась рядом и накрыла обеих шерстяным одеялом.

В помещение вошли два охранника в форме и окинули взглядом кровати. Примечательными в их одежде были кожаные шлемы и широкие ремни, на которых болталась дубинка и крепилась кобура с пистолетом.

Когда они вышли, доктор Саргент отбросила одеяло в сторону и сказала:

– Теперь мы можем быть спокойны до самого утра. Я бы не советовала вам спорить с этими парнями. Жестокие люди, настоящие доберманы.

Анна села. Минута, проведенная с доктором Саргент под одеялом, была для нее крайне неприятной. Доктор тоже поднялась, и направилась на свое место. Лишь теперь Анна почувствовала тяжесть в руках и ногах. Проделанный путь давал о себе знать. Стараясь не шевелиться, Анна молча лежала под одеялом и прислушивалась, пытаясь уловить звуки ночи. Она не могла поверить, что оказалась в городе без звуков.

Она не могла сказать, сколько времени пролежала в полусне. Ей не удалось забыться полностью, потому что какой-то частью мозга она не переставала думать о предстоящем дне, строить предположения и гадать, не лучше ли убежать, пока не поздно и спрятаться. Но она понимала, что слишком сильно устала. Тяжесть во всем теле буквально придавила ее к раскладной кровати, и у Анны возникло ощущение, которое часто преследует нас во сне, – чувство, что нужно бежать, и осознание, что не можешь сдвинуться с места, потому что ноги не слушаются.

Два-три часа она пребывала между мучением и отдыхом, когда с улицы послышался голос, звучавший так, словно его обладатель плачет и жалуется. Это был мужчина, и он постоянно повторял одно и то же слово. В полной тишине приближающийся звук казался довольно странным, но внезапно Анне показалось, что она слышит свое имя.

Она вскочила на ноги, сдерживая дыхание, и прислушалась. Да, теперь она слышала довольно четко: «Анна! Анна!» Осторожно, стараясь никого не разбудить, она пробралась к ближайшему окну.

Посередине ярко освещенной улицы, примерно в пятидесяти метрах от дома стоял одетый в черное человек, неестественно белое лицо, которого контрастировало с одеждой. Гвидо! Анна чуть не упала в обморок. Глаза ее расширились от ужаса. Анна ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что не спит, и почувствовала боль. Анна хотела закричать что было мочи, но не могла. Одетый в черное мужчина словно знал, откуда за ним наблюдают. Он повернулся лицом к Анне. Да, это был Гвидо!

На цыпочках Анна пробралась к доктору Саргент, но та уже спала, и пришлось ее осторожно разбудить. Однако даже проснувшись, старуха не сразу согласилась встать с постели и посмотреть в окно.

– Неужели вы не слышите, как кричит мужчина? – настойчиво прошептала Анна.

– Это наш евангелист Йоханнес, – недовольно проворчала доктор.

– Нет! – возразила Анна. – Прошу вас, взгляните в окно!

– Тогда это Мауро, раньше он танцевал в балете. Охранники несколько раз ловили его ночью. Он утверждает, что выступал в Большом театре.

Анна схватила доктора Саргент за руку.

– Прошу вас, взгляните! Я лишь хочу, чтобы вы подтвердили, что увиденное мною не наваждение!

Наконец доктор Саргент села.

– Подтвердить? Почему вы хотите, чтобы я подтвердила?

Анна ответила, запинаясь на каждом слове:

– Мужчина на улице… Я думаю… Я уверена… что мужчина на улице – мой муж.

– Он здесь?

Далеко не сразу Анна ответила:

– Он умер три месяца назад. Разбился на машине.

Столь неожиданное утверждение окончательно разбудило доктора Саргент. Она посмотрела на Анну и неохотно встала, словно хотела сказать: «Ну, если так надо…» Как бы там ни было, она направилась, шаркая ногами в длинных носках, которые не снимала даже ночью, к небольшому окну и посмотрела на улицу. Анна все еще слышала жалобные возгласы: «Анна! Анна! Анна!»

Доктор Саргент раздраженно покрутила головой из стороны в сторону, встала на цыпочки, чтобы лучше видеть улицу, затем повернулась к Анне и проворчала, направляясь к своей кровати:

– Я не вижу на улице никого!

– Но вы же слышите крики!

– Ничего я не слышу. И ничего не вижу, – грубо ответила доктор Саргент. – Галлюцинации и акоазмы, заболевание ни сочной доли мозга.

Она укрылась одеялом с головой и повернулась спиной к Анне, давая понять, что разговор окончен.

Анна не поняла ее последней фразы, но до сих пор слышала возгласы с улицы. Она прижалась лбом к стеклу. Гвидо исчез. Но в ее голове все еще раздавалось жуткое эхо: «Анна! Анна!»

Глаза Анны буквально сверлили улицу, то место, откуда, казалось, исходил звук, но там никого не было. Ярко освещенная улица оставалась пустой. Но ведь этого не могло быть! Этого не должно быть! Неужели она сходит с ума? Анна чувствовала, что ее тело напряжено до предела – ей даже казалось, что еще немного, и мышцы порвутся. Она попыталась понять, не спит ли сейчас. А может быть, смерть Гвидо и все последующие события ей тоже лишь приснились? Неужели она стала лишь беспомощной актрисой в собственном театре кошмара?

Оконное стекло приятно холодило лоб, и Анна еще сильнее прибилась к нему. Сейчас она была просто не способна подумать о том, что стекло – твердый, но в то же время довольно хрупкий материал, и достаточно одного удара, чтобы оно разлетелось на осколки. Анна лишь дрожала всем телом и не могла отвести взгляд от пустой улицы. На глаза навернулись слезы. И тут стекло треснуло, издав резкий звук. Анна успела почувствовать, как по лицу течет что-то теплое, а потом ей показалось, что она падает в бесконечную пустоту. Она ощущала холод черной бездны, которая с каждой секундой приближалась. Затем Анна почувствовала удар и потеряла сознание.

8

Когда она пришла в себя, все еще (или снова?) была ночь, а в спальне со скудной обстановкой ничего не изменилось. Анна ощупала голову и обнаружила на лбу повязку. Но больше всего Анна испугалась, поняв, что ее волосы коротко острижены, как и у остальных обитателей Лейбетры.

«Я не могу оставаться здесь!» – была ее первая мысль. Но еще до того как успела составить хоть какой-то план действий, Анна поняла, какое значение имели ее коротко остриженные волосы. Ее приняли здесь, в Лейбетре! Лучшей возможности раскрыть тайну этого места ей не представится. В то же время она боялась. Панически боялась Гвидо, который согласился принять участие в этой игре, или же – если это был не он – тех, кто был способен манипулировать ею и ее страхами в своих целях.

– Как вы? Пришли в себя?

Анна обернулась. Это была доктор Саргент, которая, опершись на локоть, приподнялась и с интересом следила за движениями Анны.

– Что вы со мной сделали? – спросила Анна обеспокоено и прикоснулась к повязке на лбу.

– Лучше спросите, что сделали вы! – не задержалась с ответом доктор. – Вы бредили и хотели просунуть голову сквозь оконное стекло! Если бы я не оттащила вас, вы остались бы без головы! Кроме того, вы постоянно говорили о каком-то Гвидо.

Пренебрежительный тон разозлил Анну.

– Что же, я, по-вашему, должна благодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь? – спросила она вызывающе.

– Я доктор Саргент, – ответила старуха холодно. – Моя обязанность – спасать жизни.

– Спасибо, – сказала Анна.

– Не за что.

В комнате царил полумрак, но было достаточно светло, что бы рассмотреть практически любую деталь. Анна тут же посмотрела на окно.

– Доктор Саргент, – шепотом обратилась она к старухе – Окно!

– А что с окном? – скучающим тоном спросила доктор Саргент.

– Я думала, что выдавила стекло головой…

– Конечно, выдавили, да так, что оно разлетелось на куски.

– Но ведь стекло целое… Вы хотите сказать, что кто-то успел вставить новое?

– Как раз это я и хочу сказать. Вы ведь спали двое суток.

– Что?

– Два дня и две ночи. Доктор Норманн в таких случаях не церемонится. Здесь никто особо не церемонится, если нужно успокоить одного из жителей городка. Валиум здесь льется рекой.

Анна закатала рукава белой робы, в которую кто-то уже уст ее облачить. На обоих локтевых сгибах виднелись следы от уколов.

– Вы удивлены? – поинтересовалась доктор Саргент. – Неужели вы думали, что все здешние сумасшедшие спокойные от природы? Посмотрите повнимательнее! Обратите внимание на каждого. На каждого, слышите?

Словно против воли, Анна поднялась с постели и медленно Пошла между кроватями в спальне. Здесь были женщины с акромегалией,[43] с красными лицами и жутко искаженными чертами, словно их лица вырезал из дерева неумелый мастер. Анна увидела тех, кто родился с увечьями: их суставы были неестественно вывернуты, а на лицах застыла безумная улыбка. При взгляде на некоторых она даже начала сомневаться, могут ли эти существа передвигаться самостоятельно. Сердце Анны бешено колотилось, в висках начала стучать кровь. Она была растеряна и подавлена.

Вернувшись к постели доктора Саргент, Анна опустилась на колени и прошептала:

– Но ведь это чудовищно! Как долго вы терпите это?

– Привыкнуть можно ко всему, – лаконично заметила доктор.

Если сравнивать с другими женщинами, выглядела она довольно нормально. Анна не смогла сдержаться. Она должна была задать этот вопрос, чтобы он ее больше не мучил:

– Скажите же наконец, доктор Саргент, почему вы здесь?!

Глаза женщины засверкали от злости. Видно было, что ей хотелось ответить, но мешала какая-то мысль. Наконец она Коротко сказала:

– Спросите у тех, наверху.

«Будет непросто завоевать ее доверие», – подумала Анна. Она была в этом абсолютно уверена. Тогда Анна решила прибегнуть к другому способу и высказала предположение, что доктор Саргент находится здесь не как пациент, а как медсестра, которой доверили присматривать за спящими в этом помещении. Но доктору Саргент, похоже, не понравилось замечание Анны, и она ответила, что здесь все присматривают друг другом, поскольку это основной принцип в Лейбетре.

Анна не поверила в такое объяснение. Ее подозрение, что доктор Саргент принадлежит к касте орфиков, а не к душевнобольным, стало еще сильнее, когда она попросила побольше рассказать об этом странном брате Йоханнесе: о его прошлом, где он жил здесь, в Лейбетре. Почему-то у нее было чувство, что этот достойный сожаления человек мог быть каким-то образом связан с загадочными событиями нескольких последних месяцев.

Но доктор Саргент однозначно дала понять, что подобные расспросы здесь нежелательны, тем более со стороны Анны как пациентки. Всем своим поведением эта женщина подчеркивала, что относится к своей собеседнице как к больной, во всяком случае, после того происшествия, когда Анне якобы показалось, что она видит Гвидо и слышит его крики. Она также добавили, что в отделение, где содержится Йоханнес, у нее все равно нет доступа, так что она ничем помочь не может.

Анна обратила внимание, что глухонемая девочка внимательно следила за ее губами в течение всего разговора, словно хотела понять каждое слово. После обеда, когда женщины, собравшись в небольшие группы, проводили время на улице, – в этот день Анна впервые смогла понять, каким огромным был город над их головами – девочка, незаметно от охранников и доктора Саргент, положила в руку Анне маленькую, сложенную в несколько раз записку. На клочке бумаги Анна обнаружила рисунок, в котором при более внимательном рассмотрении она узнала план. Эта неумело нарисованная карта содержала казавшиеся поначалу непонятными пометки и стрелочки, указывавшие, где сейчас находится Анна, и ведущие к дважды подчеркнутому слову «Йоханнес».

Хотя Анна в течение дня то и дело осматривалась по сторонам, надеясь увидеть Йоханнеса, ей так и не удалось заметить достойного сожаления евангелиста, поэтому вечером, несмотря на запрет, она решила тайком отправиться на поиски. При этом рисунок девочки очень пригодился, поскольку Лейбетра оказалась запутанным скоплением домов и переулков, словно кто-то хотел сделать этот город похожим на лабиринт Минотавра. Анна удивилась своему абсолютному спокойствию, когда одиночку отправилась на ночную прогулку по пустому городу.

Больше всего ее беспокоило то, что в одном из переулков ей мог повстречаться Гвидо. Она не знала, как вести себя в ситуации, если муж окажется прямо перед ней. Бежать? Или подойти к нему и дать пощечину? А может, отпустить замечание, что этот мужчина отвратительный актеришка?

На домах в Лейбетре Анна не видела номеров, только буквы и слова, похожие на некий код, из-за чего непосвященному человеку было практически невозможно ориентироваться здесь. Но карта глухонемой девочки оказалась настолько точной, что Анна отважилась даже отклониться от описанного маршрута, чтобы узнать причину странного звука, который был похож на визжание собаки или мяуканье кота. Или на то и другое сразу.

Как и все здания здесь, это тоже оказалось незапертым. Все, что нужно было сделать Анне, – это поднять железный засов на больших деревянных воротах с одной створкой. Она вошла во двор, где увидела нагроможденные в три этажа и соединенные деревянными лестницами клетки различного размера. Хотя более половины из них оказались пустыми, дворик был полон самых разнообразных звуков, так что вряд ли кто-то мог услышать, что она вошла.

Громкое визжание раздавалось из клетки на первом этаже. Подойдя, Анна увидела двух наводящих ужас фантастического вида существ: борзые с головами котов и совершенно голыми хвостами. Издалека их можно было принять за собак, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что животные ведут себя как кошки: точат когти о кусок толстого дерева в клетке, взбираются по нему под самый потолок и осторожно спускаются вниз.

Анну увиденное повергло в настоящий ужас, но любопытство заставило осмотреть и остальные клетки. Она хотела узнать какие еще существа могли здесь находиться. В одной из клеток оказались звери, похожие одновременно на коз и овец, но с длинными пушистыми хвостами, как у дворняги. В другой – свинья с рогами горного барана, которая брюхом задевала пол и была в два раза длиннее, чем нормальные животные.

В самой большой клетке сидело чудовище с черно-коричневой шерстью, ниже пояса похожее на орангутанга. Верхняя часть с розоватой кожей без шерсти – и это пугало больше всего напоминала скорее человеческое тело. Руки казались неестественно длинными и свисали, словно плети. Но кисти, и прежде всего ногти, были как у человека. Лысая, красноватого цвета голова с крохотными ушами напоминала голову борца, а глубоко посаженные глаза под массивными надбровными дугами смотрели на Анну с таким выражением, что она нисколько бы не удивилась, если бы монстр заговорил с ней сквозь решетку и спросил, что она здесь делает.

От подобных мыслей Анна разволновалась и решила немедленно покинуть это жуткое место, чтобы продолжить путь по маршруту, нарисованному глухонемой девочкой. Она прошла мимо узкого ряда домов, через площадь, на противоположной стороне которой увидела огромных размеров ворота. Они были открыты, и за ними Анна рассмотрела гигантскую пещеру, из которой доносилось монотонное жужжание электрогенераторов и еще какого-то оборудования. На площади царило оживление. Люди сновали в разные стороны, так что никто даже не обратил внимания на Анну, когда она подошла поближе к воротам и увидела в пещере кроме всего прочего множество лифтов, ведущих в верхний город.

Те, кто входил в ворота и поднимался на лифтах вверх, сильно отличались от обитателей Лейбетры, которых Анна видела до сих пор. Волосы у некоторых были коротко подстрижены, а добротная черная одежда делала их похожими на монахов. Они и не разговаривали друг с другом и старались даже не встречаться взглядами.

Похоже, охранников, которые могли бы помешать кому-то попасть в верхний город Лейбетры, здесь не было. Этот факт поразил Анну, впрочем, как и все остальные меры обеспечения безопасности в этом странном месте. Несколько раз она замечала грозного вида вооруженных патрульных, но они появлялись крайне редко и ни у кого не вызывали страха. Спокойствие и дисциплина, царившие повсюду, казались Анне загадочными. Похоже, она оказалась в каком-то огромном закрытом учреждении.

Держа в руках рисунок глухонемой девочки, Анна отправились дальше. Она твердо решила, что сделает все возможное и найдет сумасшедшего евангелиста Йоханнеса, от которого надеялась получить полезную информацию.

9

За поворотом в одном из переулков Анна увидела дом, который подходил под описание на листке бумаги. Прямо в фундаменте торчала труба, похожая на ствол пушки, из которой на тротуар тонкой струйкой текла вода.

Анна рассчитывала найти здесь что-то вроде спальни в больнице, в которой находилась сама. Но, к огромному своему удивлению, обнаружила библиотеку, если так можно назвать помещение, в пыльных и мрачных комнатах которого собрано множество книг и свитков. Войдя через незапертую дверь и миновав вестибюль, заканчивавшийся узкой почерневшей от старости дубовой лестницей, Анна стала свидетельницей разговора, происходившего в соседней ярко освещенной комнате.

Сначала Анна могла разобрать лишь отдельные слова, поскольку оба мужчины были крайне взволнованы, но постепенно смысл дискуссии становился ей понятен. Анна была почти уверена, что один из голосов принадлежал евангелисту Йоханнесу, который спорил со своим собеседником. Это очень удивило Анну: как мог кто-то всерьез воспринимать Йоханнеса ведь она ни секунды не сомневалась, что он был умалишённым. Но слова евангелиста не давали повода усомниться в ясности его мышления.

Темой разговора послужило первое письмо Иоанна, в котором он предупреждает своих последователей в Малой Азии о лживых учениях и говорит, что их должно появиться особенно много незадолго до конца света. Неизвестный лишь рассмеялся над этими словами и сослался на Матфея 24, утверждая, что сам Иисус предупреждал об опасности, исходящей от лживых пророков и мессий. Также говоривший не преминул заметить, что предупреждение это, хоть и было небезосновательным, не принесло никакой пользы.

Анна, которая могла лишь поверхностно следить за дискуссией двух специалистов, с любопытством осмотрелась в темной комнате. Большую часть помещения занимали книги, которым казалось, заменяли даже мебель. Обычно комнаты со множеством книг излучают спокойствие и создают впечатление гармонии, но здесь бесчисленное количество печатных трудов казалось скорее намеренно устроенным хаосом, кирпичиками которого и были книги. Столь малоприятное впечатление возникало, скорее всего, по той причине, что многие книги стояли на полках, обратив наружу не корешки с названиями, а лишенную каких-либо изображений или надписей переднюю, а некоторые и верхнюю, сторону. Кроме того, почти из каждой второй торчали клочки бумаги, а пыль, собравшаяся на этих импровизированных закладках, позволяла сделать вывод, что книги давно утратили свое значение. Если не считать голого деревянного стола и простого стула в центре комнаты, мебели не было вовсе.

Неожиданно спор двух мужчин прервался, и Анна вынуждена была спрятаться за выступом стены в задней части комнаты. В дверях появился Йоханнес. Он со злостью мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть что-то. Пробормотав несколько непонятных слов, он направился по деревянной лестнице на второй этаж и, поднявшись, громко хлопнул дверью.

Немного позже из комнаты вышел второй участник дискуссии, державший под рукой целую стопку папок. Когда мужчина вышел из тени, Анна сразу же узнала его, но от неожиданности потеряла дар речи. Конечно, этот голос ей тоже приходилось слышать! Она вспомнила: Гутманн.

Он же, напротив, узнал Анну не сразу. Очевидно, еще и потому, что она обвязала вокруг головы черный платок, соорудив что-то вроде тюрбана, скрывавшего повязку на лбу.

– Я Менас, – сказал Гутманн, подойдя к Анне и слегка кивнув головой в знак приветствия.

– Менас? Вы профессор Вернер Гутманн! – возразила Анна, которая уже успела овладеть собой. – И вы до сих пор не дали ответов на мои вопросы.

Гутманн подошел ближе и, запинаясь, ответил:

– Я вас не понимаю…

– Я Анна фон Зейдлиц.

– Вы? – Гутманн испугался. Даже в полумраке Анна заметила, как он вздрогнул и рукой изо всех сил прижал к себе папки. Наконец он почти прокричал: – Но это невозможно!

Анна неожиданно почувствовала себя совершенно спокойно. Она подошла вплотную к Гутманну и заметила с иронией в голосе:

– В этих стенах возможно все. Или вы, профессор, так не считаете?

Гутманн, соглашаясь, энергично закивал головой. По тому, как он вцепился в папки, можно было сделать вывод, что встреча с Анной оказалась для профессора не просто неприятном, а даже мучительной. Она бы нисколько не удивилась, если бы сбитый с толку Гутманн бросился со всех ног прочь.

– Вы до сих пор не дали ответов на мои вопросы, – настойчиво повторила Анна. – Я оставила вам копию пергамен с коптским текстом. Вы же, вместо того чтобы перевести его, вдруг исчезли!

– Я вас предупреждал, – сказал Гутманн, не обращая вин мания на слова Анны. – Вас похитили и привезли сюда?

– Похитили? – Анна деланно рассмеялась. – Я сама пробралась сюда. Я хочу наконец узнать, что здесь происходит.

Гутманн с сомнением смотрел на стоявшую перед ним женщину. Он производил впечатление человека, который не знает, как быть. В конце концов он заговорил со слезами в голосе

– Ни один нормальный человек не отправится добровольно в Лейбетру.

– Так почему же вы здесь? – спросила Анна.

– Как бы лучше объяснить… Я тоже попал сюда добровольно, если можно так выразиться. Но я поддался искушению. Это была ловко расставленная ловушка, а теперь на моей шее петля.

– И что же вы здесь делаете?

Гутманн кивнул головой, словно ожидал этого вопроса, и ответил:

– Им нужны мои знания и моя работа…

– … потому что Фоссиус мертв, а он был единственным, кто прекрасно знал о тайне Бараббаса!

– О Господи! Откуда вам все это известно?

– Господин профессор Гутманн, – начала Анна официально, – я вот уже несколько месяцев гоняюсь за фантомом, который оставил следы в разных уголках мира. Имя этого фантома – Бараббас. И насколько я могу судить, оно упоминается в одном Евангелии, о котором до сих пор никто не знал. Это так называемое пятое Евангелие.

– Вы знаете слишком много! – воскликнул пораженный Гутманн. – Почему вы не оставите в покое эту тайну?

– Я все еще знаю слишком мало. В первую очередь я хочу выяснить всю правду о двойной жизни моего мужа. Вы знаете Гвидо фон Зейдлица?

– Нет, – признался Гутманн.

– На самом деле я должна была по-другому сформулировать свой вопрос. Вы знали Гвидо фон Зейдлица? Потому что он погиб в автокатастрофе, а я выложила за его похороны две с половиной тысячи марок. Но три дня назад он стоял здесь, в этом городе, на ярко освещенной улице и выкрикивал мое имя. А до этого я видела его в библиотеке моего дома. Я не знаю, чему можно верить и что я теперь должна думать. В любом случае, я не сдамся до тех пор, пока не выясню все.

Некоторое время Гутманн не говорил ни слова, лишь смотрел себе под ноги. Затем он спросил:

– Почему вы приехали сюда?

– Все просто, – ответила она. – Мужчина, которого вы знаете как евангелиста, был первым, кого я встретила в Лейбетре. Говорят, что он выжил из ума, и на меня он произвел именно такое впечатление. Но я стала невольной свидетельницей вашей с ним дискуссии, и мне показалось, что этот человек должен что-то знать. Кто он такой?

– Его зовут Джованни Фосколо, но это не имеет никакого значения. Он иезуит из Италии и гений в своей области – великолепный знаток Нового Завета, знает наизусть не только все четыре Евангелия, но и Деяния святых Апостолов, свободно цитирует любые места из писем апостола Павла римлянам, коринфянам, галатам, ефесянам, филиппийцам, колоссянам, салоникийцам, а также Тимофею, Титу и Филимону, может слово в слово пересказать «Откровение Иоанна Богослова». Но самое удивительное то, что он может сравнивать все четыре Евангелия, как, например, Матфей 16:13–20 и Марк 8:27–30 или Лука,і 9:18–21. Действительно гений, достойный восхищения.

– Так вот почему здесь столько старых книг и свитков! сказала Анна, в который раз окидывая взглядом комнату. – Но почему все говорят, что он сумасшедший, если он на самом деле гений?

Гутманн пожал плечами, но Анне показалось, что он пытается что-то скрыть.

– Возможно, – начала Анна неторопливо, – иезуит наткнулся на некое указание, которое обрушило его мир?

Профессор взглянул на Анну со страхом.

– Что вы хотите этим сказать?

– Раз уж орфики не жалеют сил и денег, чтобы открыть тайну пятого Евангелия, а Джованни Фосколо на самом деле гений то вполне логично предположить, что итальянец раскрыл тайну фантома по имени Бараббас – и в результате этого его разум помутился.

Слова собеседницы явно обеспокоили профессора. Он начал перекладывать папки из одной руки в другую, и в голосе вновь послышалась растерянность, как в самом начале встречи.

– Я и так сказал уже слишком много. Прошу меня извинить…

– Нет, профессор Гутманн! – запротестовала Анна. – Им не можете так просто снова исчезнуть! Один раз вы уже бросили меня в беде!

Гутманн попытался успокоить Анну, показывая жестом, что не стоит говорить так громко.

– Тише! В Лейбетре у всех стен есть уши! Вам и мне не позавидуешь, если нас застанут вместе. Я предлагаю встретиться здесь завтра, в это же время.

И еще прежде чем Анна успела выразить свое согласие, Гутманн развернулся и вышел.

10

Анна вновь оказалась совершенно одна среди книг, наедине с немой наукой, покрытой пылью, словно зимний лес снегом.

И так же как в зимнем лесу можно увидеть следы, Анна различала, какие книги Джованни Фосколо брал с полок, а потом ставил на место. Некоторые следы были совсем свежими, оставленными накануне или даже сегодня, другие же почти незаметны под новым слоем пыли, и наверняка пройдет не много времени, прежде чем они исчезнут вовсе.

Названия книг на отдельных повернутых корешках плясали перед глазами нежданной гостьи этого хранилища знаний: «Митры», «Тайны и раннее христианство», «Дамасские фрагменты и происхождение еврейско-христианской секты», «Теологические исследования и критика», «Когда в Евангелие от Матфея добавили главу 16, стихи 17–19?[44]», «Апокрифические тексты, относящиеся к Новому Завету», «Liber di Veritate Evangeliorum».

Как многое можно узнать о человеке по его одежде, так и корешки книг говорят об их происхождении и возрасте. Анна обратила внимание на то, что некоторые печатные труды были помечены буквами «О» или «Р», выведенными черными чернилами. И с каждым новым прочитанным названием росла уверенность Анны в том, что это были далеко не набожные или укрепляющие веру книги. Все хранившиеся здесь труды, даже стоя на полках, казалось, излучали угрозу. Поэтому Анна долго не могла решиться взять одну из привлекших ее внимание книг в руки. Она называлась «Апокрифические тексты, относящиеся к Новому Завету», и первая буква была помечена чернилами. Но, бегло просмотрев содержание, Анна не обнаружила ничего таинственного, никаких особых отклонений и поставила книгу на место.

Как раз в тот момент, когда Анна собралась подняться по крутой лестнице на второй этаж, чтобы поговорить с Джованни Фосколо, она услышала приближавшиеся к дому шаги и решила, что будет лучше спрятаться за один из огромных шкафом с книгами. Два человека в униформе – такие патрули Анна уже видела в Лейбетре – вошли в дом и направились наверх. Она услышала короткую словесную перепалку, а потом увидела их своего надежного укрытия, как сумасшедшего иезуита увели.

Анна последовала за охранниками, стараясь держаться на приличном расстоянии. Она слышала, как Джованни Фосколо кричал: «Блажен тот, кто читает слова пророка и внимает им и поступает только так, как говорит пророк! Ибо время близится!» Но эта бессмыслица вряд ли могла пригодиться Анне. Казалось, Фосколо знал, куда его ведут. Он шел по пустынным улицам впереди охранников, направляясь, как выяснилось похоже, к ярко освещенному зданию с матовыми стеклами и стеклянной дверью, очень похожему на клинику.

Фосколо и оба патрульных исчезли внутри, и, несмотря на то, что вход никто не охранял, Анна не решилась последовать за ними. Она поймала себя на мысли, что Гвидо, если он до сих пор жив, вполне мог находиться за этими стенами.

Она уже начала понимать, что единственными людьми, которые могли помочь ей в расследовании, были доктор Саргент и профессор. Женщине Анна не доверяла. Роль Гутманна но всем происходящем, с одной стороны, казалась довольно странной, с другой стороны, его скрытность позволяла сделать вывод, что он знал гораздо больше, чем рассказывал.

Вечером следующего дня Анна, как и было условлено с профессором, пришла на встречу. Она нисколько не удивилась, обнаружив библиотеку, в которой вчера спорили Гутманн и Фосколо, незапертой. Более того, внутри горел свет, хотя во всем здании не было ни души. Как успела заметить Анна, это была одна из особенностей Лейбетры. Всякий и каждый должен понимать, что кто-то есть рядом и, возможно, следит за ним. Любопытство заставило ее подняться по лестнице на второй этаж и, хотя Анна старалась идти как можно осторожнее, на каждый шаг старое сухое дерево отзывалось скрипом, который наверняка выдавал Анну, если кто-то все же скрывался внутри дома.

На последней ступеньке Анна остановилась. Она прислушалась и, не заметив ничего подозрительного, сделала несколько шагов по направлению к закрытой двери. У нее и в мыслях было стучаться, хотя посторонний человек по правилам приличия должен был поступить именно так. Но о каких правилах приличия может идти речь в подобном месте? Анна решительно крыла дверь и с удивлением обнаружила, что внутри темно. Она щелкнула выключателем, и под потолком зажглась лампа в матовом плафоне, осветившая просто обставленный кабинет. На широком деревянном столе около двух окон, выходивших на улицу, громоздились пачки перевязанных бечевкой листов бути, папки и карты. Стена слева оказалась заклеенной листочками разного размера и формы, исписанными словами на непонятном Анне языке, которые, однако, были очень похожи на содержавшиеся в тексте пергамента. У стены справа стояла старая софа с красно-коричневым вытершимся геометрическим орнаментом, какие часто встречались в Греции.

Закрыв за собой дверь, Анна вздрогнула от неожиданности – на крючке закачалась одна из длинных ряс, в которых расхаживал Фосколо. Не оставалось сомнений в том, что это кабинет итальянца, и Анна спросила себя, похоже ли это помещение на комнату, в которой работал сумасшедший. Хаос, царивший повсюду: на полках, на столе и на полу, где тоже громоздились папки, – казался вполне систематизированным.

Толстая переплетенная машинописная книга вызвала особый интерес Анны. Она лежала на стопке папок и называлась «Неизвестная минойская гробница в Среднем Египте и ее значение для Нового Завета». Автор – Марк Фоссиус. Это открытие позволило Анне сделать вполне обоснованный вывод о том, что профессор Фоссиус на самом деле являлся ключевой фигурой в этой истории, а один из следов, существование которого она раньше даже не предполагала, мог вести в Египет.

Пока Анна перелистывала страницы, содержание которых казалось ей по большей части непонятным, у нее вдруг возникло чувство, что за спиной кто-то стоит. Она хотела обернуться и но страх сковал ее, и в этот миг оцепенения Анна увидела руку, появившуюся из-за спины. Прежде чем она успела крикнуть, к ее лицу прижали кусок материи, полностью закрыв нос и рот. Анна потеряла сознание.

11

Анна очнулась, но все еще была в полусне. Во всяком случае, позже это воспоминание казалось ей именно сном, и она не могла сказать наверняка, что случилось на самом деле, а что ей привиделось. Она также не могла понять, где находится. Анна увидела женщину, которая вышла откуда-то из темноты и поднесла к ее глазам маятник. Он раскачивался из стороны в сторону, а Анна лежала, не в силах даже пошевелиться.

Незнакомка начала говорить тихим, вкрадчивым голосом и хотя лица ее Анна не могла различить, она была уверена что это доктор Саргент. Ее голос казался несколько приглушенным, а интонация очень отличалась от той, к которой Анна привыкла во время разговоров с этой женщиной. Она держала маятник и тяжело дышала, словно это была невероятно трудная работа.

Сейчас звук голоса доктора Саргент казался Анне таким же отталкивающим, как и ее внешний вид. Поскольку она не могла сопротивляться физически, Анна изо всех сил сопротивлялась мысленно.

– Вы слышите мой голос?

– Да, – ответила Анна еле слышно и заметила, что даже говорить могла лишь с трудом.

– Вы видите маятник перед глазами?

– Да, вижу.

Анна его действительно видела, хотя не имела представления, были ее глаза закрыты или открыты.

– Сосредоточьтесь на моем голосе и только на моем голосе. Все другое с этого момента не имеет для вас никакого значения. Вы меня действительно поняли?

– Да, – ответила Анна механически. Все в ней сопротивлялось, но она просто не могла не ответить.

– Сейчас вы будете отвечать на мои вопросы, а когда проснетесь, обо всем забудете.

Анна судорожно пыталась сжать губы, чтобы не произнести ни слова, но против своей воли ответила:

– Я буду отвечать, а позже обо всем забуду.

Она ненавидела себя и, если бы только могла, вскочила бы на ноги, чтобы бежать, не разбирая дороги. Но руки и ноги словно налились свинцом, и она осталась лежать.

– Что вы ищете в Лейбетре? – неприятный голос доктора Саргент проникал, казалось, в каждый уголок сознания Дины.

– Правду! – не задумываясь, ответила Анна. – Я ищу правду!

– Правду? Здесь вы ее не найдете!

Анна хотела спросить: «Где же, если не здесь?» – но почувствовала, что утратила способность задавать вопросы. Собственный голос ее не слушался. Поэтому Анна с нетерпением ждала следующего вопроса доктора Саргент.

– Где вы спрятали пергамент? – спросил голос громко и настойчиво.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – ответила Анна без промедления.

– Я говорю о пергаменте, в котором упоминается имя Бараббас!

– Не знаю…

– Пергамент у вас!

– Нет.

Анна напряженно ожидала следующего вопроса, но доктор Саргент молчала. Анна не знала, где находится, и как ни пыталась расслышать хоть какой-нибудь звук, который помог бы предположить, куда она попала, ничего не получалось. Анна не слышала абсолютно ничего, словно оглохла. Ее попытка открыть глаза не увенчалась успехом. Впрочем, ей не удавалось, ничего, что требовало даже минимальных усилий. Тяжесть во всем теле буквально приковала ее к постели. Анна понимала, что доктор Саргент пытается подчинить себе ее волю с помощью гипноза.

Слова врача вновь и вновь страшным эхом повторялись в голове Анны:

– Где вы спрятали пергамент… пергамент… пергамент…

Анна уже сотни раз говорила себе (и эта мысль не покидала ее и сейчас): «Если я скажу, где пергамент, моя жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Они ничего со мной не сделают до тех пор, пока не завладеют пергаментом».

Как долго она находилась в этом состоянии, Анна не могла сказать. Она сосредоточилась на одной-единственной мысли главное ничего не сказать. Внезапно Анна, хотя глаза ее были закрыты, заметила над собой какую-то тень, и голос доктор Саргент зазвучал снова:

– Вы будете отвечать на все мои вопросы и не утаите ничего, что не стерлось из вашей памяти.

Анна чувствовала на лбу пальцы женщины – довольно неприятное прикосновение, – но не могла увернуться или попробовать хоть как-то сопротивляться.

– Вы знакомы с содержанием пергамента? – вновь послышался голос.

Анна ответила:

– Нет, я с ним не знакома.

– Но у вас есть копия!

– Никто не смог расшифровать написанное.

– А где оригинал?

– Я не знаю.

– Вы прекрасно знаете!

Анна чувствовала, как врач схватила ее за руки и начала трясти. Она слышала угрозы, произносимые холодным, полным ненависти голосом доктора Саргент:

– Мы сделаем вам инъекции, которые заставят вас быть более разговорчивой!

Позже Анна больше ничего не могла вспомнить.

12

Когда Анна проснулась, то поняла, что находится в затемненной комнате и лежит в крайне неудобной позе. Она потянулась и попыталась прогнать свинцовую тяжесть из рук и ног. Подобная ситуация могла бы вызвать ужас у кого угодно, но Анна не испытывала и тени страха, словно израсходовала весь отведенный ей запас этого чувства в течение прошлых недель. Напротив, она ощутила прилив сил и отваги. Анна поднялась на ноги и в темноте пробралась к небольшому отверстию, через которое в комнату пробивался луч света. Это было окно. Нащупав ручку, Анна потянула ее на себя и обнаружила деревянные ставни, которые, отодвинув засов, смогла немного приоткрыть.

Резкий свет ударил в глаза, и прошло довольно много времени, прежде чем Анна привыкла к нему. Сначала она могла различить только небо, но, опустив взгляд, увидела далеко внизу горы и поняла, что находится в верхнем городе. Анна была вынуждена признать, что ей не удалось пробраться в Лейбетру незамеченной. По всей видимости, за ней наблюдали самого начала.

Анна не видела причин закрывать ставни, поэтому решила оставить окно открытым и впустить в комнату солнечный свет. Осмотревшись, она увидела, что находится в скудно обставленном помещении с ничем не покрытым бетонным полом. Выкрашенная белой краской железная кровать выглядела жутко, а дверь, как и все двери в Лейбетре, была без замка. Следовательно, ее не могли запереть. Приоткрыв дверь, Анна увидела перед собой длинный коридор со множеством таких же дверей.

Ей показалось бессмысленным даже пытаться выйти за пределы комнаты. Сам факт, что ее не заперли, говорил о том, насколько уверенно чувствовали себя орфики. Похоже, не было ни малейшего шанса на побег. Кроме того. Анна чувствовали что еще слишком слаба для подобных отчаянных действии Голова ее болела. Анна вновь прилегла на кровать и сжала виски руками. Теперь ей пришлось бороться со сном и тошнотой. Глядя невидящим взглядом перед собой, Анна заметила, что в комнате находится стул, на спинку которого кто-то аккуратно повесил выглаженную одежду. Она поняла, что одежду в длинную бесформенную ночную рубашку – в такие одевают пациентов в психиатрических клиниках, – и испугалась, представив, как сейчас выглядит.

Но чем дольше она смотрела на одежду, развешанную на стуле, – при этом Анна изо всех сил терла глаза руками, потому что ей казалось, что она спит, – тем чаще дышала и тем сильнее билось ее сердце и стучала кровь в висках. Она видела перед собой одежду Гвидо!

Она встала и осторожно, словно рубашка или брюки внезапно могли ожить и напасть на нее, подошла к стулу. На спинку повесили пиджак, а брюки лежали на сиденье.

Сначала Анна не решалась даже прикоснуться к одежде, но потом заставила себя сделать это и осмотрела подкладку пиджака, на которой нашла метку портного из Мюнхена. Это был действительно костюм Гвидо.

Анна бросила пиджак на пол, словно тот обжег ей пальцы. Она представила себе жуткую картину: Гвидо с угрожающим видом входит в комнату. Анна чувствовала, что начинает паниковать. Что же это была за жестокая и ужасная игра, которую вел Гвидо или орфики? И кто на самом деле стоял за ней?

Анна уже собиралась выйти из комнаты, когда услышала в коридоре медленные и тяжелые шаги.

Гвидо!

Она задрожала всем телом и почувствовала, что колени ее подгибаются. Анна беспомощно схватилась за железную кровать и широко раскрытыми от ужаса глазами уставилась на дверь.

Шаги приближались, и чем ближе они раздавались, тем более угрожающими казались Анне. Перед дверью шаги стихли. Раздался стук.

Горло Анны словно перетянули тонкой бечевкой. Ей не удавалось даже вдохнуть, и она, если бы и хотела, не смогла бы произнести ни слова. Она судорожно пыталась проглотить комок в горле и, будто завороженная, смотрела, как ручка медленно повернулась, а потом так же мучительно медленно начала открываться дверь. Анна пыталась закричать, но из груди ее не вырвалось ни звука. Она могла лишь стоять и смотреть, как открывалась дверь…

Несколько секунд они молча стояли друг напротив друга Анна и Талес. Это был тот самый румяный мужчина, с которым она встречалась в Берлине, и он заговорил первым.

– Похоже, вы не ожидали увидеть меня? – спросил он с наглой ухмылкой, которая сразу не понравилась Анне и делала его лицо еще шире, отчего щеки казались краснее.

Она до сих пор не могла говорить и лишь энергично кивнула в знак согласия. Она думала, что подготовлена к шоку, который вызвала бы встреча с Гвидо, но сейчас, когда стало ясно что эта встреча пока откладывается, Анна поняла: в данный момент она не была готова к происходящему. А в голове крутилась одна только мысль. Анна хотела, чтобы Гвидо был мертв, мертв, мертв!

– С момента нашей последней встречи в Берлине, – начал краснощекий, довольно улыбаясь, – своим поведением вы доставили нам немало трудностей. Хочу быть честен и не стану, скрывать, что вы ввязались в опасную игру. Я бы даже назвал ее смертельно опасной.

– Где… Гвидо? – заикаясь, спросила Анна, словно не расслышав слов Талеса, и указала на стул с одеждой. Антипатия которую Анна ощутила к этому человеку еще во время первой встречи с ним, превратилась сейчас в самую настоящую ненависть. И ненависть была настолько сильной, что, казалось, должна была убить Талеса на месте.

– Где пергамент? – спросил Талес, не обратив внимания на вопрос Анны, и тут же холодно добавил: – Естественно, я имею в виду оригинал.

При этих словах он по привычке шумно выдохнул через нос.

Заметив, что Анна не настроена отвечать на его вопрос первой, Талес решил продолжить разговор и сказал с той отталкивающей сдержанностью, которой всегда отличался:

– Вы были замужем за Гвидо фон Зейдлицем? Разве вы не говорили, что он погиб в автокатастрофе?

Холодность, с которой говорил собеседник, и насмешка в его голосе заставили Анну насторожиться.

– Да, – ответила она, – в автокатастрофе.

– Я повторяю свой вопрос: где пергамент? Если хотите, мы можем обсудить сумму. Итак, я вас слушаю.

– Я не знаю, – солгала Анна, делая вид, что смогла овладеть собой в той же степени, что и собеседник. Во всяком случае, следующая ее фраза прозвучала еще более дерзко: – А если бы и знала, то не уверена, что сказала бы вам.

– Даже за миллион?

Анна пожала плечами.

– Что такое миллион по сравнению с гарантией безопасности, которую дало бы мне знание местонахождения пергамента? Неужели вы всерьез верите, будто я до сих пор не поняла, что происходит со всеми, кто знает что-либо о пергаменте? Они убиты или просто исчезли! Значит, тому факту, что я до сих пор жива, есть только одно объяснение.

По всему было видно, что Талес не собирался долго думать над словами Анны. Он недовольно покачал головой, и этот жест свидетельствовал о том, что Талес не хотел отвечать на упреки.

Но он был умен и понимал, что должен сменить стратегию. У Анны были на руках лучшие карты (по крайней мере, ее собеседник должен был так думать), и Талес понимал, что угрозами он от этой женщины ничего не добьется.

Поэтому он сменил тон и начал с деланным дружелюбием рассказывать, что орфики следили за Анной с момента ее прибытия в Тессалоники. Заметив, что Анна сомневается в его славах, Талес заметил с ухмылкой:

– Похоже, вы меня недооцениваете. Неужели вы считаете, что действительно смогли тайно проникнуть в Лейбетру?

– Да, – ответила Анна вызывающе. – Во всяком случае, я не видела никого, кто мог меня обнаружить и помешать попасть в Лейбетру.

Словно разъяренный бык, Талес тяжело и шумно дышал.

– Если вы и вошли в Лейбетру, то это соответствовало моим планам! – закричал он, но уже в следующее мгновенно овладел собой, и на его губах вновь заиграла фальшивая улыбка. – Георгиос Спилиадос, пекарь из Катерини, который привел вас сюда, является одним из нас. Это вам информация для размышления.

– Это невозможно! – сорвалась на крик Анна.

– Я уже говорил, что вы меня очень недооцениваете. Здесь в Лейбетре, мы никогда не полагаемся на случай. Все, что про исходит в наших владениях, а зачастую и за их пределами, происходит по нашей воле. Как вы могли подумать, что вам удастся и попасть сюда незамеченной? Эта мысль настолько же абсурдна, как и идея сбежать из Лейбетры. Можете попробовать. У вас ничего не выйдет. Только глупец мог бы сделать подобные выводы! Вы уже сами успели убедиться: в Лейбетре нет ни одной запертой двери. Зачем?

Анна никак не могла смириться с мыслью, что Георгиос был подкуплен орфиками.

– Но Георгиос говорил о вашем ордене далеко не безобидные вещи, – сказала она задумчиво, – и мне с огромным трудом удалось убедить его стать моим проводником и помочь добраться сюда. Я ему хорошо заплатила.

Талес усмехнулся, пожал плечами и развел руками:

– Цель оправдывает средства. Разве вы еще не успели эти понять?

Анна не могла не согласиться с Талесом, но промолчала. Слишком много мыслей роилось в ее голове. Наконец она спросила:

– Что вы сделали с Гвидо, с Фоссиусом и с Гутманном? Отвечайте же!

Лицо Талеса внезапно помрачнело, и он заметил:

– Вам нужно привыкнуть к одному: в Лейбетре не задают вопросов. Здесь повинуются нашим указаниям. В этом отношении мы совершенно обычный христианский орден. Но прошу вас заметить, только в этом отношении.

– Я разговаривала с профессором Гутманном… – начала Анна.

– С братом Менасом, – поправил Талес и добавил: – Я знаю.

– Мне показалось, что он ни в чем не уверен.

– А в чем он должен быть уверен?

– Мне показалось, что Гутманн боится.

– Менас настоящий трус!

– Но он известный ученый.

– Да, так считают многие…

– А вам нужны его знания и опыт.

– Верно.

– Вам не кажется, что настало время сказать мне правду?

– Вы снова задали вопрос, – ответил Талес. – На самом деле правда вам известна. Вы прекрасно знаете, о чем идет речь. В одной гробнице был найден пергамент, который содержит текст пятого Евангелия. К сожалению, значение этой рукописи поняли слишком поздно, когда отдельные ее части уже разошлись по миру.

Талес отошел к окну и сложил руки за спиной. Глядя на горы, он сказал:

– Этот документ способен подорвать основы власти католической церкви. С помощью этого пергамента мы уничтожим Ватикан!

Голос Талеса стал громче, в нем слышалась угроза. Таким Анна его еще не видела.

– Я тоже не являюсь поклонницей Церкви, – заметила Анна, – но в ваших словах я слышу ненависть.

– Ненависть? – переспросил Талес. – Это больше чем просто ненависть. Это ненависть, смешанная с презрением. Человек – творение Бога. Но те, кто считает себя вправе говорить от имени Бога, отрицают все божественное. Две тысячи лет истории Церкви – это не что иное, как две тысячи лет унижений, эксплуатации и борьбы против прогресса. Священники и проповедники сотни лет заставляли строить огромные заборы, утверждая, что это делается во славу Господа. На самом деле у них была другая цель – подавить личность в каждом христианине, показать его ничтожность и незначительность. Осознание собственной незначительности мешает людям думать, поскольку мысль является настоящим ядом для Церкви ее существование основано на приказах. В ее учении две непреложные истины: одни приказывают, а другие повинуются. И все это с одним призывом – во ИМЯ веры. Верш, гораздо легче, чем думать. Тот, кто в вопросах веры пытался обратиться к разуму, получает ответы, пугающие истинного христианина. Именно по этой причине с самого начала своего существования Церковь противится прогрессу и знаниям. Знание – это конец веры. Любая бессмыслица, которую Церковь до сих пор выдавала за чистую монету, объяснялась одним универсальным волшебным словом – «вера». Кто бы ни выступал против Церкви, он тут же обвинялся в том, что недостаточно сильно верит. Нельзя доказать наличие веры, а ее отсутствие легко доказуемо.

Талес повернулся к Анне.

– Этот пергамент – динамит, который поможет взорван фундамент Церкви. Он сможет в течение нескольких дней обрушить власть, державшуюся два тысячелетия. Вы понимаете все его значение?

Анна понимала, но никак не могла взять в толк, почему ими. но тот фрагмент рукописи, который оказался в ее распоряжении, имел столь огромное значение. В то же время она не решалась спросить об этом у Талеса, ведь такой вопрос был (и косвенным признанием в том, что Анна знает, где находится пергамент. Что же скрывалось за именем Бараббас? Почему этот фантом нес такую угрозу существованию Церкви?

– Я предлагаю вам миллион, – сказал Талес. – Хорошенько подумайте над этим предложением. Рано или поздно мы все равно завладеем пергаментом. Но тогда вы не получите ни гроша.

Сказав это, Талес вышел из комнаты, и Анна слышала, как его шаги удалялись по коридору.

Если сказанное соответствовало действительности и пергамент на самом деле мог подорвать власть католической церкви, то для Ватикана данный документ должен был иметь еще большее значение, чем для орфиков. Анна испугалась, поймав себя на том, что играет с этой мыслью.

13

Несмотря на то, что теперь Анна представляла, какие цели ставили перед собой орфики, ей ничего не удалось узнать о Гвидо. Но в ее комнате лежала одежда мужа, его брюки и пиджак, и, со страхом глядя на нее, словно та могла ожить, Анна подумала, что ввиду отсутствия собственной одежды можно надеть эту и отправиться осматривать верхний город Лейбетры.

Идея показалась столь смелой и пришла так неожиданно, что даже понравилась Анне. Она улыбнулась при мысли, что Гвидо не сможет появиться до тех пор, пока на ней его одежда. Существует теория, что страх можно победить только при помощи объекта, который его вызывает. Например, страх перед змеями – прикосновением к рептилии, а страх перед полетами на самолете – уроками управления летательным аппаратом. Примерив одежду Гвидо, Анна поняла, что не боится его появления, и даже решила во что бы то ни стало покончить наконец в этой жуткой игрой в прятки.

Длинный коридор, в который вышла Анна, заканчивался с обеих сторон дверями с матовыми стеклами, но эти двери тоже казались приоткрытыми, а значит, не могли быть запертыми. Все здесь напоминало больницу. В середине коридора располагалось помещение, похожее на комнату для врачей и медсестер, но оно оказалось пустым. Анна с любопытством приложила ухо к одной двери, затем к следующей, но до ее слуха не доносилось ни звука. Одиночество тяготило Анну, и он начала открывать дверь за дверью. Осмотрев несколько комнат, она пришла к выводу, что на самом деле находится в отделении больницы, однако пока что не видела других пациентов.

Пустота, царившая за каждой дверью, могла свести с ума любого нормального человека. Она подумала, что наверняка орфики устроили это намеренно. И Анна сначала неуверенно, а потом все быстрее начала открывать дверь за дверью в бесконечно длинном коридоре. Увидев перед собой очередную пустую комнату, Анна переходила к следующей.

Открыв последнюю дверь на стороне, противоположной той, где находилась ее собственная комната, Анна вздрогнула неожиданности. Она осмотрела сорок палат, и все они оказались пустыми. В этой лежал человек.

Подойдя ближе, она вскрикнула:

– Адриан!

Это действительно был Адриан Клейбер.

Иногда в жизни случаются ситуации, которые оказывают на мозг действие, сравнимое с нокаутирующим ударом. В такие мгновения люди, как правило, не способны мыслить достаточно ясно и разум отказывается воспринимать реальность. Именно в таком положении оказалась Анна, когда поняла, кто перед ней. Единственным словом, которое она смогла произнести, было: «Адриан!» И Анна повторила это имя несколько раз.

Клейбер, казалось, находился в состоянии глубокой апатии. Во всяком случае, на его лице, в отличие от лица Анны, не было написано удивление. Адриан лишь слабо улыбался. Без сомнения, его накачали наркотиками.

– Ты узнаешь меня, Адриан? – спросила Анна.

Клейбер только кивнул, а через несколько мгновений еле слышно сказал:

– Конечно…

Если принять во внимание внешний вид Анны – мужской костюм и коротко остриженные волосы, – можно было предположить, что этот факт не являлся чем-то само собой разумеющимся.

– Что они с тобой сделали? – спросила Анна со злостью.

Клейбер закатал левый рукав пижамы и взглянул на локтевой сгиб. На коже не было живого места от многочисленных следов уколов.

– Они приходят два раза в день, – сказал он устало.

– Кто?! – воскликнула Анна, нахмурившись.

– Пока что мне никто не представлялся, – попытался улыбнуться Клейбер.

Анна уже успела осознать все значение сложившейся ситуации и обрушила на Адриана град вопросов. Он отвечал медленно, но видно было, что мысли его совершенно ясные. От Клейбера Анна узнала, что вооруженные люди похитили Адриана по приказу орфиков и, словно в шпионском романе, перевезли через Марсель в Салоники.

– Это настоящее безумие! – бушевала Анна. – Тебя должен разыскивать Интерпол! Люди не исчезают просто так, тем более такой известный журналист, как ты!

Клейбер безразлично махнул рукой.

– Эти люди – хладнокровные преступники. Насколько я смог понять, они наблюдали за мной днем и ночью, ожидая удобного момента. Во всяком случае, они знали, что я купил билет в Абиджан и располагали информацией о дне отлета и номере рейса. Когда я приехал на такси в Ле Барже, они схватили меня и затолкнули в свою машину. Потом я потерял сознание, а когда пришел себя, то находился внутри лимузина в окружении трех одетых как священники мужчин. Как я узнал позже, мы направлялись на юг Франции. Никто не будет меня искать. Официально я отправился в командировку на Берег Слоновой Кости.

– Давно ты здесь?

– Точно не могу сказать. Дней пять-шесть, может быть, две недели. Я потерял ощущение времени. Эти проклятые инъекции…

– А допросы? Они пытались заставить тебя говорить?

Клейбер тяжело дышал. Видно было, что он пытается вытащить на поверхность воспоминания о допросах. Наконец он покачал головой:

– Нет, не было никаких допросов. Во всяком случае, я не помню, чтобы меня о чем-то спрашивали или пытались заставить в чем-либо признаться.

Анна с горечью в голосе заметила:

– Эти люди прекрасно разбираются в наркотиках. Есть способы заставить человека забыть определенный отрезок своей жизни. Но в этом случае парализуется и память, поэтому они не могут получить нужную информацию. Нет, я думаю, что они пытаются постепенно сломать твою волю и рано или поздно начнут задавать вопросы.

Адриан взял Анну за руку. Ее друг, который знал, как действовать в любой ситуации и был полон идей, сейчас производил впечатление беспомощного, вызывающего сочувствие больного.

– Чего же они хотят от меня? – с трудом проговорил Клейбер, и казалось, что он вот-вот заплачет.

Увидев перед собой беспомощного Адриана, Анна внезапно почувствовала огромную симпатию к нему. Она понимала, что глаза смотревшего на нее известного журналиста Адриана Клейбера молили о помощи. И, нежно сжав правую руку Клейбера, Анна тихо сказала:

– Мне очень жаль, что так все случилось в Сан-Диего.

Адриан слабо кивнул, словно хотел сказать, что если кто и должен извиняться, то это он. Клейбер и Анна смотрели друг на друга и чувствовали, что сейчас понимают друг друга лучше, чем когда-либо.

Иногда люди должны попасть в необычную ситуацию, чтобы найти путь друг к другу. И в тот момент Анна и Адриан думали, наверное, об одном и том же – о ночи в мюнхенской гостинице, когда совершенно неожиданно для себя оказались вместе на полу после таинственного появления Гвидо в библиотеке.

Да, мысли их действительно были об одном и том же, поэтому Адриан сразу же понял, о чем речь, когда услышал от Анны:

– Он здесь. Я видела Гвидо два раза.

– Ты думаешь, это действительно он? – спросил Клейбер и окинул взглядом Анну, одетую в мужской костюм, с головы до ног.

– Не знаю. Я ни в чем не уверена, и, по большому счету, мне все равно. Сейчас я бы не стала исключать любую возможность. То, что ты находишься здесь, и мы разговариваем, кажется не менее безумным, чем мои предположения относительно возможных причин появления Гвидо здесь и в библиотеке. Когда я увидела тебя, то в первые мгновения начала сомневаться в том, что не сошла с ума, как и в ту жуткую ночь в Мюнхене.

– Анна, – сказал Клейбер и крепко сжал ее руку, – что эти люди собираются с нами сделать?

В его голосе послышался ужас. Это был не тот Адриан, которого знала Анна. Она видела перед собой лишь тень Клейбера, которую мучили бесчисленные страхи. Хотя Анна сама боялась возможного развития событий, она понимала, что находится, в отличие от Адриана, в относительно хорошем состоянии. Ее чувства уже пересекли черту, за которой ужас превращается ярость, направленную против причины страха.

– Ты не должен бояться, – сказала она. – Пока ты ничего не расскажешь, эти люди не причинят тебе вреда. Они привезли тебя сюда не для того, чтобы убить. Гораздо проще было бы сделать это в Париже. Вспомни Фоссиуса. Нет, они похитили тебя и привезли сюда по одной простой причине – орфики во что бы то ни стало хотят узнать, где находится пергамент. До сих пор, пока они этого не знают и думают, что от тебя можно получить полезную информацию, можешь быть спокоен за свою жизнь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Но что мы можем сделать? Рано или поздно они заставят нас все рассказать. Они не остановятся ни перед чем. Что же ним делать?

По лицу Клейбера было видно, что он в отчаянии.

– Прежде всего мы не должны покоряться судьбе! – ответила Анна, пытаясь приободрить Адриана. – Мы должны попытаться отсюда выбраться.

– Это невозможно, – устало заметил Клейбер. – Они настолько уверены в себе, что даже не считают нужным закрывать двери тюрьмы.

– В этом я и вижу единственную надежду на спасение.

14

Анна подошла вплотную к Адриану и прошептала:

– Вот уже несколько дней я наблюдаю из окна за небольшой подвесной дорогой и не заметила какой-либо системы, позволяющей сделать вывод о том, насколько регулярно ею пользуются. Но с ее помощью наверняка можно попасть в верхний город, где мы и находимся.

– Ты хочешь сказать… – Клейбер задумчиво взглянул на Анну.

– Адриан, это наш единственный шанс на спасение! Согласна, безопасным его назвать нельзя, но я видела, как в деревянной гондоле переправляли даже бочки, похожие на те, в каких перевозят масло. А одна такая бочка весит столько же, сколько ты и я вместе взятые. Мне кажется, мы гораздо больше рискуем, если останемся здесь.

Клейбер безразлично кивнул и, подумав некоторое время, что требовало с его стороны видимых усилий, грустно сказал:

– Я бы с удовольствием попробовал бежать вместе с тобой, но, думаю, ничего не выйдет. Эти уколы убили во мне вон желание что-либо делать. Попробуй сама. Беги! Может быть тебе удастся вытащить меня отсюда каким-нибудь другим образом.

По длинному коридору приближались шаги.

– Это медсестра, которая должна сделать мне следующий укол, – заметил Клейбер.

Анна разволновалась. Нельзя, чтобы ее видели здесь. Тогда все пропало!

В следующее мгновение произошло нечто, позже казавшее – Анне совершенно необъяснимым. Она вовсе не собиралась совершать подобные действия, но впоследствии понимала, что именно благодаря ним тогда все обошлось. И за это Анна себя уважала. С другой стороны, описанные ниже события в очередной раз подтверждают, что люди, попадая в безвыходную, казалось бы, ситуацию, способны на невероятные поступки. Итак, даже не задумываясь, Анна спряталась за дверью, ожидая, когда войдет медсестра.

Анна узнала ее даже со спины. Это была доктор Саргент. Похоже, ее отправили в нижний город и поселили в одной из палат, чтобы она попыталась завоевать доверие Анны. Сейчас она держала в руке шприц. Не размышляя ни секунды, Анна схватила полотенце, висевшее за дверью на крючке, накинула его женщине на голову и изо всех сил потянула за оба конца. Доктор Саргент издала приглушенный крик. Шприц упал на пол, но не разбился, Анна что было сил сдавила полотенцем горло женщины, которая неожиданности даже не пыталась сопротивляться. Довольно скоро она, обессилев, рухнула на пол.

Адриан сначала широко открытыми глазами наблюдал за неожиданно разыгравшейся перед ним сценой. Но когда доктор Саргент оказалась на полу, он вскочил с кровати и поспешил Анне на помощь. Она кивком головы показала, что прекрасно справится сама, и, с ненавистью глядя на жертву, прошипела:

– Это чудовище больше не причинит тебе вреда!

– Прекрати, ты ее убьешь!

Услышав обеспокоенный голос Адриана, Анна пришла в себя немного ослабила полотенце на горле женщины, которая тут же начала хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Анна вовсе не собиралась убивать доктора, но ее ярость, ставшая выражением инстинкта самосохранения, не стала слабее. Анна подняла шприц и с размаху вогнала иглу в бедро Саргент.

Клейбер смотрел на Анну с нескрываемым удивлением, словно хотел сказать: «Никогда не думал, что ты способна соверши нечто подобное!» Лишь через несколько секунд он пришел в себя и спросил:

– Что же делать дальше?

Женщина на полу тихо стонала. Анна, не вставая с колен, посмотрела ей в глаза и со злорадством спросила:

– И как ты чувствуешь себя после укола?

Адриан, сидевший рядом на корточках, со знанием дела начал объяснять:

– Первые два-три часа ты словно летишь на облаке. Все происходящее вокруг кажется невероятно далеким, и ты не в состоянии каким-либо образом реагировать. Воля тебе не повинуется. Ты хочешь, например, что-то сказать, но не получается произнести ни звука. Пытаешься встать, но ноги тебя не слушают. Получивший подобную инъекцию погружается в состояние полной апатии.

На его слова Анна отреагировала холодно.

– Тем лучше, – заметила она рассудительно. – Теперь и можем ее не опасаться, по крайней мере, в течение двух часов.

Клейбер кивнул.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично! – солгал он.

Анна взяла Адриана за руки.

– Мы должны сделать это. Если они нас застигнут, то непременно убьют! У нас просто не остается другого выхода. Ты это понимаешь?

Сердце Клейбера забилось быстрее. Лишь теперь он полностью осознал, что должен мыслить ясно и просто обязан собраться с силами. На размышления времени не оставалось. Он доверял Анне. Вместе они смогут осуществить ее план и бежать. В этом Клейбер больше не сомневался.

– Быстрее, помоги мне! – сказала Анна и схватила бесчувственную Саргент за ноги. Адриан взял ее под руки, и совместим и усилиями им удалось перетащить женщину на кровать. Анна накрыла ее одеялом, чтобы любой заглянувший в комнату решил, что пациент на месте. Клейбер быстро оделся. Упавший при этом на пол носовой платок Анна подняла и положила себе в карман. Как только они вышли из комнаты в коридор, Анна взяла Адриана за руку и потянула его за собой.

– Быстрее!

15

Во время прогулок по лабиринтам верхнего города Анна в первый же день обратила внимание на небольшую деревянную постройку, в которой укрывали от непогоды гондолу подвесной дороги. Тогда ей в голову и пришла мысль воспользоваться ею для побега. Как и все двери в Лейбетре, вход к приводной станции канатной дороги оказался незапертым и неохраняемым. Пустые бочки, ящики и мешки громоздились до самого потолкав ожидании, пока их вновь спустят в долину. Именно мешками Анна и решила воспользоваться для маскировки во время спуска вниз.

С волнением Клейбер осматривал электрический привод, казавшийся примитивным по сравнению с другим оборудованием в Лейбетре. Огромный рубильник со старомодной фарфоровой ручкой включал и выключал установку. Две стрелки показывали положение для спуска в долину и для подъема грузов. Единственная сложность, как показалось Клейберу, состояла в том, чтобы успеть перевести рубильник в нужное положение и заскочить на ходу в гондолу, представлявшую собой деревянный ящик без крышки, подвешенный на четырех цепях. Затем нужно было накрыться мешками и сидеть не шевелясь, потому что внутрь гондолы мог случайно заглянуть кто-нибудь из верхнего города.

– Ты знаешь, куда мы попадем в долине?

Анна довольно усмехнулась.

– Мужчина, который привел меня сюда, был одним из орфиков, хотя я об этом даже не подозревала. Его с самого начала приставили следить за мной, о чем я узнала только здесь, в Лейбетре. Но он сделал огромную ошибку: по пути сюда показал мне станцию в долине, откуда по канатной дороге поднимают припасы в верхний город. Эта станция расположена в стороне от сторожки, охраняющей вход в нижний город.

Адриана охватила паника:

– Это ловушка! Неужели ты не понимаешь?! Это же ловушка!

– Я так не думаю, – ответила Анна спокойно, – хотя Я готова признать, что от этих людей можно ожидать чего угодно. Ты боишься?

Вместо ответа Клейбер крепко обнял Анну. Она чувствовала, что Адриан испытывает страх, но, если честно, Анна боялась не меньше его.

Что будет, если их побег не удастся? Если они беспомощно зависнут между небом и землей? Анна боялась даже думать о подобном повороте событий.

Обнимая Адриана, она поняла, что в ее душе вновь оживают чувства, которые ей так успешно удалось подавить в течение последних недель. Она любила этого человека, хоть и не отваживалась сказать ему об этом. Сейчас же ситуация была действительно неподходящей для подобных признаний. Начался дождь. Огромные капли стучали по жестяной крыше, а из долины вверх ползли огромные клочья тумана. Анна недовольно скривилась и взглянула вниз.

– Черт возьми! – сказала она негромко. – Этого только не хватало!

– Почему? Ничего лучшего и желать нельзя! – возразил Клейбер и достал из-под мешков две прорезиненные накидки – мы можем спокойно спрятаться в гондоле и накрыться ими Никто ничего не заподозрит.

– Ты прав, – согласилась Анна, отметив про себя, что к Адриану постепенно возвращается живость ума. А он уже пытался придумать, как поступить с рубильником.

– Да, это проблема, – пробормотал он задумчиво.

– И в чем же она состоит? – спросила Анна и подошла ближе.

– Если я переключаю рубильник, гондола начинает двигаться. Без меня.

– Хм… – лицо Анны стало задумчивым. – Что же мы будем делать?

– Есть идея! – воскликнул Клейбер и осмотрелся по сторонам.

– Что за идея?

– Нужен длинный кусок веревки или проволоки.

– Вот! – воскликнула Анна и вытащила из-под мешков веревку, которой перевязывали прорезиненные накидки.

Клейбер привязал один конец веревки к рукоятке рубильника, затем опустил ее вниз, зацепил за ручку шкафа с инструментами и второй конец протянул к гондоле. Анна поразилась:

– Гениально! Это должно сработать! В самом деле гениально!

Клейбер рассмеялся:

– Посмотрим, что из этого получится. По крайней мере, другой возможности я не вижу.

Поднялся довольно сильный ветер. Он завывал в щелях между досками, и Анна озабоченно поглядывала наружу. Адриан погрузил в гондолу пустые мешки, разложил на них прорезиненные накидки и дал знак Анне забираться.

– Боишься? – спросил он, пытаясь подбодрить ее улыбкой.

Не ответив на вопрос, она перелезла через борт ящика и бралась под накидку. Адриан дал ей конец привязанной к нм выключателю веревки и устроился поудобнее в раскачивавшейся из стороны и сторону гондоле. Несколько мгновений оба молчали, глядя вниз, на долину, где клубилось грозовое облако.

Чтобы подбодрить себя, Анна сказала:

– Через десять минут все будет уже позади.

– Там, внизу, уже наверняка позаботились о теплом приеме! – добавил Клейбер с иронией и потянул за веревку.

Рубильник со скрипом опустился вниз, и в ту же секунду деревянная гондола пришла в движение. Анна и Адриан спрятались под накидками, оставив лишь небольшую щель, через которую можно было смотреть вперед, на долину. Дождь все усиливался, капли громко стучали по поверхности накидки. Резкие порывы ветра раскачивали гондолу из стороны в сторону. Анна испугалась и сильнее сжала руку Адриана. Возможно, раньше на него действовали наркотики и теперь он вновь стал прежним Клейбером, но на лице Адриана не было и тени страха. Казалось, он готов на все, потому что хуже вряд ли могло быть.

Они не проехали в раскачивающемся из стороны в сторону ящике и пятидесяти метров, как Анна начала дрожать всем телом и зажмурилась.

– Мы не можем упасть, – повторяла она еле слышно. – Только не вниз!

Чем дальше гондола отходила от приводной станции, тем сильнее раскачивалась, причем совершенно беспорядочно: из стороны в сторону, вверх и вниз. Лишь теперь, бросив взгляд назад, на верхний город за пеленой дождя, Клейбер понял, какой огромной была Лейбетра с ее башнями и странными постройками, которые в такую погоду делали ее больше похожем на замок Франкенштейна, чем на монастырь.

Между тем гондола достигла точки, откуда нельзя было увидеть ни приводную станцию, оставшуюся позади, ни место прибытия в долину. Клейбер не мог понять, двигались они или стояли на месте. Беспорядочное раскачивание еще больше сбивало с толку.

– Мы стоим на месте! – паниковала Анна, открыв глаза всего лишь на мгновение. – Они отключили привод!

Клейбер закрыл ей рот рукой.

– Немедленно успокойся! Это лишь кажется! Успокойся и поверь мне. Через пару минут ты поймешь, что мы почти на месте! – перекрикивал ветер Адриан.

Второй рукой он обнял Анну за плечи. Она тяжело и часто дышала, ее тошнило. Анна не способна была мыслить ясно, в голове ее засела лишь одна фраза: «Поскорее бы закончился этот ужас!» В этот момент она хотела лишь одного – почувствовать под ногами землю. Пусть даже их план не удался и гондолу вернут назад, в верхний город! Только бы вновь почувствовать надежную опору под ногами!

Что же касается Клейбера, то многолетняя профессиональная деятельность приучила его к подобным ситуациям, поэтому он нашел в себе силы преодолеть страх. Это была одна из его отличительных особенностей – он умел идти на риск. Но прежде всего он хотел поддержать Анну. Адриан уже давно следил за тем, как вращаются колеса, на которых висела гондола и его уверенность ослабевала…

Из тумана прямо перед ними возникла мачта, подпиравшая канат. И прежде чем они смогли хоть как-то приготовиться столкновению, гондола ударилась о препятствие. Сторона ящика, у которой сидел Клейбер, разлетелась в щепки, и одна из них угодила Адриану в правое бедро. Он громко вскрикнул от неожиданности и боли. За доли секунды до столкновения Клейбер успел обнять Анну и крепко прижать к себе, чтобы она случайно не выпала из гондолы. Возможно, это спасло Адриану жизнь, поскольку ему пришлось немного отодвинуться от боковой стенки, чтобы дотянуться до Анны. Бедро болело, рана кровоточила, и Клейбер зажал ее рукой.

– Ты ранен! – Анна была близка к истерике.

– Пустяки! Всего лишь царапина, – ответил Адриан с деланным спокойствием. На самом деле он даже не представляя насколько серьезной могла оказаться рана, а только ощущал колющую боль в бедре. Взглянув на Анну, Клейбер понял что она плачет с закрытыми глазами. Ему показалось неуместным пытаться успокоить ее в данной ситуации. Клейбер всей душой надеялся, что эта поездка скоро закончится.

Видневшийся впереди деревянный сарай казался чем-то нереальным и призрачным. Примитивное строение, сбитое из досок. Половина одной стены отсутствовала, чтобы огромный деревянный ящик мог проехать внутрь. Ни Анна, ни Адриан даже не представляли, как остановить гондолу.

– Прыгай! – закричал Адриан и отбросил прорезиненные накидки в сторону. – Мы должны прыгать!

Но Анна с широко раскрытыми от страха глазами схватилась за переднюю стенку и не могла даже подняться на ноги. До земли оставалось не больше двух-трех метров, с такой высоты вполне можно было прыгать, но Анна не могла заставить себя сделать это. Адриан схватил ее сзади за плечи и попытался вытащить из гондолы, выкрикивая:

– Соберись! Мы должны прыгнуть! Я знаю, ты сможешь.

И в этот миг шатающийся из стороны в сторону ящик резко дернулся. Было видно, как дрожит канат. Затем стало тихо. Только дождь тарахтел по жестяной крыше.

Постепенно Анна пришла в себя. Клейбер осматривался в похожем на сарай помещении. Оно напоминало то, что осталось наверху, в Лейбетре. Здесь тоже стояли ящики, были свалены в кучу мешки, а картонные коробки с провизией громоздились одна на другой. Похоже, их побег действительно не заметили. Во всяком случае, здесь их никто не поджидал.

Адриан и Анна посмотрели друг на друга и рассмеялись. Этот смех звучал искренне, и они казались такими счастливыми! Подобный смех приходит на смену огромному нервному напряжению.

– Мы еще далеко от цели, – напомнила Анна, выглядывая небольшое окошко наружу. В пятидесяти метрах от сарая виднелись сторожка и ручей, едва различимые за пеленой дождя.

– Где мы? – неуверенно спросил Клейбер.

– Не беспокойся, теперь я знаю, куда идти дальше. Если нам удастся незамеченными пройти мимо сторожки, то можно считать, что худшее позади. Можешь в этом даже не сомневаться!

Анна пыталась подбодрить Клейбера, хотя сама не верила в то, что побег из Лейбетры мог оказаться таким простым. Вспомнив, как пробиралась туда под покровом ночи, Анна засомневалась еще больше. Во всяком случае, она бы нисколько не удивилась, если бы из сторожки вышел охранник с оружием наперевес и сказал: «Мы ждали, когда вы наконец спуститесь вниз. Выходите!» Но ничего подобного не произошло.

16

Перспектива выйти из укрытия и оказаться под проливным дождем нисколько их не прельщала, но Анна и Клейбер были единодушны в том, что здесь нельзя оставаться ни минуты. Адриан набросил ей на плечи пустой мешок – хоть какая-то защита от дождя и холода. Он свернул прорезиненную накидку и немного приоткрыл ворота, дорога от которых вела прями ком к сторожке. Клейбер шепотом спросил:

– Почему, ради всего святого, мы не можем пойти в противоположном направлении? Почему мы обязательно должны идти мимо этого дома?

Анна открыла ворота пошире, чтобы Адриан мог видеть окрестность.

– Потому, – ответила она холодно, и Клейбер увидел, что разу за их укрытием начинались отвесные скалы. Указывая в сторону сторожки, Анна добавила: – Поверь, это единственный путь, ведущий в долину.

Адриан взял в одну руку сверток, другой ухватил Анну за руку, и они побежали вперед, к сторожке для охранников.

Холодные дождевые капли больно били по лицу, земля размокла и хлюпала под ногами. Не отрывая взгляда от сторожки они бежали прямо к ней. Поравнявшись с домиком, Клейбер и Анна пригнулись, медленно прошли мимо и, оказавшись на некотором расстоянии, помчались со всех ног в сторону долины. Они бежали до тех пор, пока у Анны не начало колоть в боку Тогда они остановились, чтобы отдышаться.

В деревьях вокруг них шумел дождь. Следы шин на размокшей земле говорили о том, что совсем недавно здесь проехал автомобиль. Но они не слышали никаких звуков, кроме дождя. Адриан развернул накидку и предложил Анне спрятаться от ливня.

Обнявшись и кое-как укрывшись от холодных капель, они шли вперед, по направлению к долине. Они не могли позволить себе потерять даже минуту, и не только из-за того, что их отсутствие скоро должны были заметить. Приближалась ночь, а в темноте они вряд ли смогли бы продолжить путь. Анна и Клейбер почти не разговаривали, у них едва хватало сил на то, чтобы с трудом переставлять ноги. Лишь изредка они останавливались и внимательно прислушивались.

Анна уже с трудом узнавала дорогу. Дождь очень меняет ландшафт. Но она знала, что в долину есть только один путь Ноги ее болели, потому что Анна постоянно поскальзывалась и наступала на камни. Было холодно, к тому же они промокли, отчего мерзли еще сильнее. Анна и Клейбер шли вперед из последних сил.

Они преодолели примерно десятую часть пути до того места, где проселочная дорога выходила на главное шоссе. Когда Анна сообщила об этом Адриану, он предложил поискать укрытие на ночь где-нибудь в стороне, подальше от тропы. Анна вспомнила, что впереди должен быть огромный стог сена и хлев для овец, но до того места было не меньше двух часов ходу, а уже смеркалось.

Поэтому они решили сойти с тропы и поднялись немного вверх, к кустарнику у подножия огромной скалы удивительной фирмы – два остроконечных выступа на ее вершине были похожи на огромные каменные указательные пальцы, направленные в небо. Ветер и непогода сделали камень хрупким, по основанию скалы пошли трещины, и в самом низу образовались небольшие естественные пещеры, вполне подходящие для ночлега.

– На номер люкс совсем не похоже, – заметил Клейбер, – но зато здесь сухо. Кроме того, пещера хоть немного защищает от холода.

Анна кивнула. Ей ни разу в жизни не приходилось ночевать под открытым небом, но сейчас это было все равно. Она смертельно устала и хотела только одного – спать. Похоже, Клейбер думал о том же. Он еще пытался делать вид, что полностью контролирует положение, но на самом деле чувствовал себя как выжатый лимон.

Привалившись к задней стенке пещеры, беглецы попытались устроиться удобно, насколько это было возможно. Они укрылись прорезиненной накидкой, надеясь поспать хотя бы несколько часов.

– О чем ты думаешь? – спросила Анна через некоторое время.

В темноте она не видела лица Адриана, и создавалось впечатление, что она разговаривает с пустотой. Дождь стих, но было слышно, как крупные капли, падая с деревьев, ударялись о землю.

Клейбер ответил:

– Я думаю о том, как нам выбраться из этой передряги.

Даже через холодную, мокрую одежду Адриан чувствовал тепло, исходившее от тела Анны.

– Значит, наши мысли сходятся, – заметила Анна с ноткой иронии в голосе. – И к чему ты пришел?

Клейбер пожал плечами.

– Они будут охотиться за нами, как охотились за Фоссиусом, Гутманном и всеми остальными, – глухо пробормотал он. – И все ради старого, пожелтевшего от времени клочка бумаги. Абсурд какой-то!

– Ты прекрасно знаешь, что это не обычный клочок пергамента, – возразила Анна рассерженно. – Несмотря на то что мы не знаем его содержания, значение этого документа эпохально. В противном случае орфики не тратили бы столько сил на его поиски!

– Хорошо, допустим, что существует пятое Евангелие. Вт можно, придется дополнить Новый Завет или незначительно изменить. Но этот факт не объясняет, почему возникло столько шума. И он не дает права убивать людей лишь за то, что посвящены в некоторые детали.

– Нет! Конечно же, нет! – воскликнула Анна так громко что Адриан был вынужден закрыть ей рот рукой и напомнить, о возможных последствиях такого поведения. Анна продолжила уже шепотом: – Ключом к разгадке тайны является имя Бараббас. Пока мы не узнаем, какую роль сыграл этот исторический фантом, мы будем брести наугад в темноте…

– Мы этого никогда не узнаем, – сказал Клейбер и после длинной паузы добавил: – Не думаю, что разумно с нашей стороны продолжать поиски. Нас это не должно касаться. Сама видишь, к чему привело наше любопытство. Еще бы немного, и…

– Ты говоришь о любопытстве, – прервала его Анна, мне же кажется, что более правильным словом будет «самозащита». Так уж получилось, что меня впутали в это дело, и я не успокоюсь до тех пор, пока не выясню все обстоятельств Пойми ты это наконец!

Клейбер крепче обнял Анну, словно хотел извиниться за свои слова. Прижавшись друг к другу, они проговорили всю ночь напролет. Когда один из них от усталости замолкал, его сменял второй. Они обсуждали все, что их беспокоило.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – сказал Адриан.

– Я тоже должна тебе признаться, – перебила его Анна. – Я тебя люблю!

Слова Анны оказались для Клейбера полной неожиданностью. Он молчал…

Так началась удивительная ночь любви в пещере под выступом скалы, где до сих пор спали только дикие звери.

Ближе к утру, когда сквозь мокрые ветви деревьев на востоке стали видны первые признаки рассвета, Клейбер и Анна в страхе проснулись. До них донесся приближающийся звук мотора.

– Они поняли, что мы сбежали, и отправили погоню! – прошептала Анна. – Они пустят по нашему следу собак, отвратительных чудовищ, которых выращивают в своих лабораториях.

Клейбер попытался ее успокоить:

– Не бойся, любимая, дождь смыл все наши следы.

Автомобиль приближался. Совсем рядом со своим укрытием они увидели фары внедорожника, который с ревущим двигателем прокладывал себе путь по размокшей тропе в направлении долины. Рассмотреть пассажиров было невозможно. Автомобиль исчез так же быстро, как и появился, словно это было привидение, растворившееся с наступлением рассвета, лишь звук мотора еще долго доносился до их слуха. Анна вздохнула с облегчением.

Ночью они разработали план. Можно было не сомневаться, что орфики установили наблюдение за аэропортом в Салониках, поэтому Анна и Клейбер решили пробираться на юг страны. Безусловно, ни в коем случае нельзя было появляться в Катерини, ведь город, по всей видимости, находился под полным контролем орфиков. Они решили через Элассон добраться до Лариссы, а там расстаться.

Клейбер предложил Анне отправиться домой из Корфу, сам же собирался добраться до Патры. В обоих городах находились консульства, которые должны были им помочь. Выдвигая подобную идею, Клейбер упирал на то, что орфики приведут в действие все рычаги, чтобы вернуть беглецов. Если с Анной расстанутся, то их шансы увеличатся ровно вдвое. В любом случае путешествие на пароме было гораздо безопаснее, чем перелет на самолете. В качестве места встречи Адриан предложил отель «Кастелло» в Бари.

Через три дня Анна фон Зейдлиц прибыла в Бари и, к своем разочарованию, выяснила, что отеля «Кастелло», в котором предложил встретиться Клейбер, не существовало. Ей так же не удалось найти ни одной гостиницы с похожим названием Анна даже не представляла себе, где искать Адриана.

Глава восьмая

Покушение

Последствия заговора

1

Каждый раз при встрече с Лозински – а поскольку они работали в одном помещении, то это происходило несколько раз в день – Кесслер опускал глаза. Ему было стыдно. Его мучил тот стыд, который одолевает кающегося христианина. Ведь он преследовал Стефана Лозински, уважаемого им как ученого, с таким недоверием, словно поляк был преступником, хотя они были связаны как братья одного ордена и работали над одним секретным заданием в Папском университете Григориана. Но именно тайная миссия, к выполнению которой привлекли тридцать иезуитов, каждый день сеяла новые семена разногласия среди братьев по ордену. Семена эти давали обильные Исходы, а девиз в передней части зала, в котором они, полностью изолированные от внешнего мира, трудились над расшифровкой пергамента, – «Omnia ad maiorem Dei gloriam» – становился фарсом и полностью терял свой смысл, как литургия к Троице.

Что же, в разногласиях нет ничего плохого, а тем более отталкивающего, поскольку противоположные мнения по одному и тому же вопросу приносят больше, чем глупая гармония. Однако данное утверждение ни в коей мере не касается вопросов веры в понимании католической церкви, поскольку еще евангелист Матфей говорил: «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных».[45]

И вот настал час исполнения пророчества. Во всяком случае, и это верили те иезуиты, которые встали на сторону професса Манцони, поскольку каждый день, когда выносились на обсуждение новые расшифрованные фрагменты текста, росло поди зрение, что истинная история Господа нашего Иисуса Христа могла быть совсем иной. По крайней мере, иезуиты, работавшие над фрагментами, разделились на два лагеря. Один из них – под предводительством Манцони, который противостоял смыслу новых переведенных отрывков текста, призывая на помощь цитаты благочестивого содержания, словно Иосиф, сопротивляющийся жене Потифара. Главой противников первого лагеря негласно считался Лозински. К ним же принадлежал и Кесслер.

Доктор Кесслер сделал немалую часть перевода коптского пергамента. Исходя из известного ему содержания, он знал наверняка и нисколько не сомневался в том, что речь идет о самом первом Евангелии. Для него и Лозински это означали что не пройдет и нескольких недель и курия объявит их раби ту и ее результаты секретными, а их самих полностью изолирует от внешнего мира, словно кардиналов в конклаве.

Лозински, хитрый поляк, регулярно, два раза в неделю вечером, отправлялся в сторону Кампо дей Фиори, где сворачивал в темный переулок и, пройдя по нему метров сто, исчезал в подъезде шестиэтажного дома. Кесслер не меньше семи раз следовал за ним по пятам, надеясь, что во время ночных вылазок ему удастся узнать хоть что-то или получить любую зацепку для дальнейшего расследования. Но единственным результатом была боль в ногах от долгого стояния на одном месте. Один раз он привлек к себе внимание двух патрульных полицейских Кесслер не знал, было ли это простой случайностью, но посчитал, что лучше убраться подальше от загадочного дома.

Нигде в мире преступление и набожность не связаны так тесно, как в Риме, где священники и монахи, замешанные в темные дела, далеко не редкость. И дьявол иногда надевает рясу. Во всяком случае, Кесслер считал, что Лозински каким-то образом связан с преступниками или же регулярно приходит в этот дом, чтобы удовлетворять свои низменные потребности.

Но ничто не может быть настолько абсурдным, как действительность. Правду Кесслер узнал самым неожиданным образом на следующий день после Епифании. Вернее, вечером того дня, который был таким же холодным и серым, как большинство дней в это время года. Он решил еще раз проследить за Лозински во время его прогулки к таинственному дому и окончательно прекратить подобные попытки, если снова не удастся ничего узнать. Как раз по этой причине Кесслер решился пойти на больший риск, чем прежде. Он не отставал от поляка буквально ни на шаг и даже вошел в полутемный подъезд, где Лозински исчез за выкрашенной белой краской дверью на третьем этаже. На ней Кесслер увидел табличку с надписью «Рафшани». Арабское, скорее даже персидское имя, ни о чем не говорившее молодому иезуиту, а только взбудоражившее его фантазию, как и найденная в келье поляка женская обувь.

В то время как Кесслер одним ухом прижался к двери, пытаясь разобрать, о чем говорили внутри, и одновременно прислушивался к звукам в подъезде, случилось нечто совершенно Неожиданное: дверь открылась и перед ним предстал Лозински. Маленький, своим носом с горбинкой и глубоко посаженными Глазами напоминающий коршуна.

Оба молча стояли друг напротив друга, но их взгляды говорили примерно одно и то же: «Вот ты и попался!» Лозински, к которому самообладание вернулось раньше, подошел вплотную к Кесслеру, посмотрел ему прямо в глаза и усмехнулся, склонив, словно коршун, голову немного набок. Это был явный признак – поляк угрожал и собирался нападать. Он еле слышно прошипел, не спуская глаз с молодого иезуита:

– Шпионите за мной, брат во Христе? От вас я подобного никак не ожидал. Veritatem dies aperit…[46]

Кесслер чувствовал себя так, будто его застали врасплох, словно церковного служителя за неподобающими его положению деяниями. Он не мог найти подходящего ответа, хотя внутренний голос и говорил ему, что в действительности виноватым должен чувствовать себя Лозински. Ведь именно его застали врасплох. Поляк закрыл за собой дверь, схватил Кесслера за руку и начал подталкивать к лестнице:

– Мне кажется, что мы должны серьезно поговорить и так не считаете?

Молодой иезуит энергично закивал в знак согласия. Напряжение несколько спало. Во всяком случае, так показалось Кесслеру. После того как они молча вышли из мрачного дома. Лозински заговорил вновь в его голосе не было и тени смущения или страха. Поляк спросил своего брата по ордену, удалось ли ему узнать побольше о нем, Лозински. Кесслер ответил отрицательно и признался, что до сих пор ему казались странными лишь регулярные вечерние прогулки. Но он, мол, обратил внимание на отсутствие Лозински в монастыре Сан-Игнасио и проявил любопытство исключительно по той причине, что поляк не прекращал остро критиковать Манцони. Лозински, улыбнувшись, кивнул.

2

На Кампо дей Фиори они разыскали тратторию, и поляк заказал ламбруско. Не будем вдаваться в подробности, почему священники и монахи питают такую слабость к этому вину. Для дальнейшего повествования важным является лишь тот факт, что ламбруско быстрее, чем любое другое сладкое вино, развязывает язык. Вполне можно предположить, что именно эту цель и преследовал поляк, угощая Кесслера.

Молодой иезуит довольно долго оставался в неведении относительно того, куда же клонит его брат по ордену. Он удивлялся, почему поляк не начал его упрекать, о чем-то подобном, даже не было речи. Напротив, Лозински выразил восхищение умом и проницательностью Кесслера, которыми тот, по словам поляка, превосходил большинство своих братьев, а поэтому был вполне способен выполнять более ответственные задания, чем перевод коптского пергамента в рамках секретного задании, полученного от римской курии. Позволив себе это замечание, Лозински добавил:

– Если вы понимаете, о чем я говорю.

На несколько мгновений Кесслер задумался, но так и не смог понять намека поляка. Поэтому честно признался, качая головой:

– Нет, брат Лозински. Мне очень жаль…

Поляк провел ладонью по бритой наголо голове. Подобный жест явно свидетельствовал о том, что иезуит напряженно думает. Через несколько мгновений он налил себе и Кесслеру еще по бокалу ламбруско и неторопливо начал:

– Если честно, то наша работа не более чем фарс, поскольку Манцони искажает наш вариант перевода рукописи.

– Искажает?

– Да, искажает. И делает это по заданию курии. Похоже, шишки, сидящие в Ватикане, понимая истинное значение пятого Евангелия, которое, как мы оба прекрасно знаем, на самом деле является первым, предвидят определенные трудности. Господа в пурпурных рясах боятся за свои приходы, поэтому официальное распоряжение Ватикана предписывает привести содержание пятого Евангелия в соответствие с четырьмя существующими во избежание возникновения дискуссий относительно достоверности последних. И без того появилось слишком много еретических учений, которые очень беспокоят Святую Церковь.

– Но это же невозможно, брат Лозински! – Кесслер от возмущения хлопнул по столу ладонью.

– Это очень даже возможно! – стоял на своем Лозински. И снова провел ладонью по голове. – Более того, я уверен, что Ватикан сделает все возможное, чтобы не дать нам возможности обнародовать истинное содержание пергамента.

– Хотя не остается никаких сомнений в том, что это Евангелие настоящее…

– Да, даже несмотря на то, что в этом нет никаких сомнений. Вы же знаете, какая христианская добродетель является самой уважаемой.

– Смирение!

– О нет, брат во Христе… Молчание! Подумайте о causa Galilei.[47] До сегодняшнего дня ни один Папа и словом не обмолвился о достойном сожаления Галилео Галилее, хотя каждый ребенок в школе знает о том, что приговор Папы Урбана VIII был несправедлив. Церковь напоминает об этом инцидент вовсе не смирением, а молчанием!

Кесслер не мог оторвать взгляда от своего бокала. Он лини молча кивнул.

– Почему, – продолжал с жаром Лозински, – мы, иезуиты, столь нелюбимы всеми Папами? Почему наш орден неоднократно запрещали? Потому что мы не можем молчать. Слава Богу, мы не можем молчать!

– Слава Богу, мы не можем молчать… – повторил Кесслер еле слышно, все еще глядя в бокал с ламбруско. Вино уже начало на него действовать. – Слава Богу, – повторил он, мы не можем молчать. Но объясните же мне наконец, брат Лозински, каким образом это связано с тем, что вы два раза в неделю отправлялись в этот загадочный дом и проводили там ночи?

Задав свой вопрос, Кесслер испугался. Но поскольку он уже это произнес и терять было нечего – к тому же молодой иезуит догадывался, что на самом деле происходило в том здании, – он сделал еще одно замечание:

– Целибат[48] мучает всех нас!

Лозински ничего не понял. Он вопросительно смотрел на собеседника, словно тот мгновение назад сказал, что Солнце вращается вокруг Земли. Но постепенно до поляка начал доходить смысл слов его молодого брата по ордену, и он громко рассмеялся. Так громко, что обычный шум, царящий в любой траттории, показался слабым шорохом листьев.

– Теперь я понял, о чем вы думаете, брат во Христе! – воскликнул Лозински и обратил взгляд к небу, словно впал в экстаз, как святой Антоний из Падуи. – Но вы далеки от истины в своих догадках. По крайней мере, в отношении шестой заповеди. Если хотите, я могу дать вам адрес, где вы не встретите никого, кроме священников и монахов.

– О нет! Я вовсе не это имел в виду! – пытался поправиться Кесслер и тут же чувствовал, что краснеет. – Прошу прощения за мои грязные мысли.

– Полно вам, – ответил Лозински, сделав широкий жест, словно говоря: «Забудьте! Можете считать, что я ничего не слышал!», и придвинулся ближе к брату по ордену. – Я считаю, что вы очень умны и способны на конструктивную критику.

– Это основные качества, необходимые для вступления и наш орден. В противном случае я не стал бы одним из братьев Societas Jesu.

– Хорошо, – Лозински сделал паузу и вновь провел ладонью по бритой голове. Было видно, что он напряженно ищет подходящие слова. Наконец поляк спросил: – Брат, насколько крепка ваша вера? Прошу вас, не поймите меня превратно. Я не имею в виду вашу веру во Всевышнего, а говорю о вере в непогрешимость Церкви. Является ли мнение Ватикана для вас достаточно авторитетным? Что вы думаете о таких догмах как de fide divina et catholica[49] или privilegium paulinum?[50] Или, к примеру, о целибате?

Вопросы удивили Кесслера и даже застали врасплох. Он не знал, что ответить. Лозински, без сомнения, очень хитер и от него можно ожидать любого подвоха. Поэтому молодой иезуит ответил осторожно, исключительно в духе Церкви.

– Догмы святой матери Церкви следует различать. De fide divine является откровением Божьим и не подлежит никакому сомнению, de fide divine et catholica подразумевает, что частью этого высказывания является непреложная истина, а значит, должна восприниматься безоговорочно, de fide definita же является самой слабой истиной, провозглашен Папой ex cathedra. Если исходить из вышесказанного, то догма о непогрешимости Папы основана на том факте, что Первый Собор в Ватикане был легитимным. Что же касается privilege paulinum, то для меня не составит труда дать ответ на ваш вопрос. Я ссылаюсь на первое Послание Павла коринфянам. На его содержании Церковь основывает свое предписание, в котором говорится, что брак, заключенный между двумя некрещеными, может быть расторгнут, если один из супругов обращается в католическую веру и решает заключить новый брак. Библейской основой для целибата служит то же самое Послание. Павел говорит, что все мысли человека, не заключившего брак, обращены исключительно к Богу и вере, а тот же, кто вступил в брачный союз, словно разделен.

На лице Лозински появилась гримаса неудовольствия, словно такой ответ причинил ему боль. Некоторое время он молчал, что заставило Кесслера задуматься, не сказал ли он чего-нибудь лишнего. Но уже в следующее мгновение поляк разразился ругательствами, утверждая, что ему не нужно лишний раз напоминать о том, какого мнения придерживается Церковь. Он усвоил все постулаты еще в то время, когда Кесслер пачкал пеленки. Именно так выразился поляк и поклялся Святой Троицей.

Несмотря на злость, Лозински сам заплатил по счету, но в тот вечер больше не сказал Кесслеру ни одного доброго слова. Оба молча направились в монастырь Сан-Игнасио.

«Что же я сделал не так?» – Сколько Кесслер ни ломал голову, он не мог найти объяснения поведению Лозински.

3

На следующий день, ближе к вечеру, молодой иезуит потребовал у своего старшего брата по ордену объяснений.

– Скажите, чем я мог вас обидеть. А если обидел, то прошу прощения.

– Обидели? – переспросил Лозински. – Это не совсем подходящее слово. Скорее разочаровали. Я не просил вас лишний раз напомнить, чему учит Церковь, а хотел узнать ваше личное мнение. Если же оно полностью соответствует официальной точке зрения, то дальнейшее общение между нами будет лишь потерей времени. А вот в Манцони вы наверняка найдете благодарного слушателя.

Значит, вот в чем была причина злости Лозински и его молчаливости! Ну что ж, если он полностью открылся, то Кесслер не видел больше смысла прятаться. Он ответил:

– Насколько я понимаю, не должно возникать ни малейшего сомнения относительно того, к какой группе из двух в этом зале я принадлежу. Я уважаю Манцони как професса, но вы, Лозински, явно превосходите его умом и способностью трезво и с достаточной долей критики оценить ситуацию. В этом вы являетесь примером для любого брата по ордену. А также в плане скептического отношения к официальному мнению Церкви.

От слов Кесслера глаза Лозински засверкали.

– Признаю, что я ошибался в вас. И несказанно рад признать это. Вы прекрасно умеете – и этим кардинально отличаетесь от меня – держать свое личное мнение при себе. А такое качество присуще действительно умным людям. Вряд ли есть брат по ордену, который может быть более полезен мне, чем вы, Кесслер.

Чтобы убедить такого человека, как Кесслер, что всю прошлую жизнь он придерживался ошибочного мнения, мало было просто слов, даже очень красноречивых. Требовались неопровержимые факты.

Поэтому Лозински решил показать своему младшему брату по ордену тот путь познания, который заставил его, Стефана Лозински, из Павла стать Савлом.[51]

Сначала он повел Кесслера на древний римский форум, и тот не мог даже предположить, какое отношение могло иметь данное архитектурное сооружение к теме их разговора и к пятом Евангелию. Солнце клонилось к закату, но в его лучах все еще было значительно теплее, чем в тени, куда уже начала пробираться ночная прохлада. На самой верхней точке виа Сакра, там, где триумфальная арка напоминает о подвигах императора Тита, Лозински остановился и сказал:

– Я не знаю, насколько хорошо вы знакомы с историей Древнего Рима, брат мой, и если буду рассказывать о знакомых вам вещах, то прошу остановить меня.

Кесслер кивнул.

– Эта арка, – продолжил Лозински, – была построена в восемьдесят первом году после Рождества Христова императором Домицианом в память о его брате Тите. В соответствии с официальной версией, данная арка символизирует победу императора Тита над иудеями в семидесятом году. Но это лишь половина правды.

– Половина правды?

– Рельефы на арке изображают императора на колеснице, запряженной четверкой лошадей. Богиня победы держит над его головой венок. На противоположной стороне мы видим римских легионеров, которые несут добычу из храма в Иерусалиме: светильники и серебряные трубы. Рельефы изображают не только победу римлян над иудеями. Они символизируют победу римской религии над иудейской. Мне кажется, что я не сообщил вам ничего нового.

– Нет, – ответил Кесслер. – Но я не могу понять, к чему вы клоните!

Лозински ухмыльнулся. Ему доставляли наслаждение тревога и нетерпение, написанные на лице молодого иезуита. Наконец он взял Кесслера за руку и повел вокруг триумфальной арки. На стороне, обращенной к Колизею, он обратил внимание своего спутника на еще один рельеф.

– Эта сцена также изображает триумфальное возвращение Тита. Но теперь будьте особенно внимательны, брат во Христе, – Лозински потянул Кесслера к противоположной стороне. – Что вы видите?

– Ничего. Разрушенный эрозией камень. Можно также предположить, что некоторые камни установлены на свои места позже других.

– Вы очень внимательны и можете делать правильные выводы, – воскликнул Лозински и хлопнул ладонью по камню.

На самом деле все именно так и было.

– Хорошо, – ответил Кесслер. – Но я никак не могу понять, каким образом все это может быть связано с волнующей нас проблемой?

Лозински отвел Кесслера в сторону и предложил присесть в нескольких десятках метров от арки, на ступенях храма Юпитера. Затем поляк достал из кармана фотографию, и молодой иезуит тут же вспомнил, что, осматривая комнату своего брата по ордену, обнаружил множество фотографий арки Тита. На снимке можно было различить рельеф, очень похожий на те, которые украшали арку. Римские легионеры несли разнообразную добычу.

– Я ничего не могу понять, – сказал Кесслер и хотел было вернуть фотографию Лозински.

Но тот остановил молодого иезуита и начал объяснять:

– Когда я только начал работать над пергаментом, и пытался найти материал для сравнения в апокрифических текстах. Манцони добился для меня разрешения находится в секретном архиве Ватикана, чтобы я мог работать с текстами, относящимися к тому же периоду времени. На самом деле эта работа дала мало результатов. И не в последней очередь по той причине, что даже сами скриттори, хранители тайн, не знают, что им поручено охранять. Я проводил в архиве дни и ночи и видел вещи, о которых благочестивый христианин не отважится даже подумать. Жизнь одного человека слишком коротка, чтобы увидеть, а тем более прочесть все, что там хранится. Именно тогда мне в душу и закрались сомнения. Неужели Церковь, которая должна столько скрывать, может быть Церковью правды, за которую она постоянно пытается себя выдать?

– Страшная мысль! – согласился Кесслер.

– Во всяком случае, находясь в секретном архиве, я по собственной инициативе увидел гораздо больше, чем того требовала моя работа. Таким образом я и наткнулся на этот документ, – Лозински указал на фотографию в руках Кесслера.

– Снимок этого рельефа?

– Клянусь Святой Троицей, да! Конечно же, я тогда задавал себе' тот же самый вопрос, который сейчас задаете себе вы, брат во Христе, и – должен заметить, чтобы успокоить вас, – также не находил ответа. Тогда я даже не представлял, что этот рельеф является частью триумфальной арки императора Тита. Но мне показалось очень странным, что такое на первый взгляд безобидное изображение имело гриф «совершенно секретно» и хранилось там, где посторонние не смогли бы его найти. Официально я даже не имел права взглянуть на рельеф, поскольку, прежде чем получить доступ за железные двери, куда мало кто может попасть, я поклялся находиться только в отведенном мне помещении и заниматься исключительно своими исследованиями. Но в момент, когда за мной никто не наблюдал, – а таких за все время работы в архиве было только два, – я сфотографировал камень.

Кесслер снова взглянул на снимок.

– Это и есть то изображение?

Получив от Лозински положительный ответ, молодой иезуит поднес фотографию к самым глазам, словно хотел таким образом заставить клочок бумаги раскрыть ему свою тайну, Через некоторое время он спросил:

– Как, ради всего святого, этот рельеф мог попасть в секретный архив Ватикана? Но еще больше меня интересует, Почему он туда попал?

Лозински самодовольно усмехнулся:

– Вернемся к вашему первому вопросу. Сейчас никто не помнит о том, что в средние века форум был буквально погребен под землей, я над ним паслись коровы. Другие руины использовались в качестве фундаментов или укреплений. Эта участь не минула и арку Тита. Она стала частью крепости Франгипанье, и по этой причине в течение столетий никто не видел рельефов на внешней стороне. Крепость снесли, и Папа Пий VII в 1822 году выразил желание реставрировать арку императора Тита. Вот тогда-то реставратор Валадиер и открыл на внешней стороне это изображение римских легионеров. Пий, который, как мы знаем, был благосклонно настроен к нашему ордену сначала был очень рад находке, созданной в первом столетии но однажды утром в сопровождении кардинала Бартоломео Пакка он пришел к арке и потребовал от реставратора немедленно выломать рельеф и доставить в Ватикан. Валадиер возразил его святейшеству, что это невозможно, поскольку очень велик риск полного разрушения арки императора Тита. Тогда Пий приказал разобрать это строение камень за камнем и заново возвести на том же месте. Вместо рельефа с легионерами Пий велел установить фрагменты из травертина, чтобы создалось впечатление, что рельеф стерся от времени. Сам же оригинал с того времени хранится в секретном архиве Ватикана. А теперь вернемся к вашему второму вопросу, брат Кесслер.

Не отводя взгляда от фотографии, Кесслер сказал:

– Все это просто невероятно. Должна же быть какая-то причина, чтобы запретить благочестивым христианам смотреть на это изображение. Лично я вижу только солдат с разнообразными трофеями – предметами и дичью, которые они собираются доставить домой, в Рим. Я не вижу обнаженных женских тел или слов проклятья, оскорбительных для святой католической церкви. Но что-то ведь должно было обеспокоить его святейшество! Я умру от нетерпения, если вы немедленно не посвятите меня в эту тайну.

– Услышав правду, вы вряд ли успокоитесь! – ответил Лозински. – Я вас предупредил.

– Может быть, – согласился Кесслер. – Но незнание причиняет мне почти физическую боль! Прошу вас, продолжайте!

4

Оба иезуита поднялись. Казалось, Лозински было гораздо легче продолжать свое повествование на ходу. Возможно, потому, что так он мог не бояться быть подслушанным. По мощеной камнем Святой улице они направились в сторону курии, и Лозински начал издалека, для начала задав Кесслера вопрос:

– Брат, помните ли вы, что примерно два месяца назад газеты сообщили о странном случае: сумасшедший профессор в Лувре выплеснул кислоту на изображение Мадонны кисти Леонардо?

– Да, кое-что припоминаю, – ответил Кесслер. – Еще один ненормальный. Его поместили в психиатрическую лечебницу, где он и умер. Мне его даже жаль.

– Вы так думаете? – сказал Лозински вызывающе и остановился. Он внимательно смотрел на своего спутника.

Кесслер пренебрежительно улыбнулся и заметил:

– Вряд ли он сделал это из любви к искусству!

– Вы правы, – ответил Лозински и тут же добавил: – Но, возможно, из любви к истине. Вы должны хранить молчание! Не говорите никому ни слова из того, что сейчас услышите. Это в ваших же интересах.

– Я даю вам слово! Пусть Бог и все святые будут тому свидетелями!

Город, имевший такое огромное значение для истории, а также колонны и фигуры, которым более двух тысячелетий, казались Кесслеру подходящими декорациями, на фоне которых он должен узнать тайну.

Лозински ожидал подобной реакции, но слова молодого иезуита, похоже, не произвели на него никакого впечатления.

– Вот уже почти два тысячелетия существует тайна, – продолжил он, – в которую посвящены лишь немногие избранные Она передается из поколения в поколение с одним условием: она не должна храниться в письменном виде. Потому что первый ее хранитель сказал такие слова: «Все письмо от дьявола!» Однако, чтобы необъяснимое не оказалось утраченным, охраняющим тайну было разрешено зашифровать свое знание любым другим способом и передать его в таком виде потомкам.

– Теперь я кое-что начинаю понимать, – прервал Кесслер коадъютора, и в его голосе послышалось волнение. – Леонардо да Винчи был одним из хранителей тайны, и профессор обнаружил намек на то, что этот гений обладал тайным знанием.

– Думаю, именно так все и было, поскольку профессор вылил кислоту именно на ту часть картины, где в результате покушения обнаружили нечто, о чем никто даже не подозревал: у Мадонны Леонардо оказалось ожерелье из восьми драгоценных камней. Как только я об этом узнал, тут же понял, с чем мы имеем дело. Данное открытие было сродни тому, которое сделал кардинал, пришедший вместе с Пием VII к арке императора Тита.

Кесслер остановился, словно пораженный громом. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Если бы я не был уверен в том, что вы серьезный человек, брат Лозински, я бы решил, что вы меня разыгрываете.

Лозински серьезно посмотрел на Кесслера, кивнул и продолжил:

– Я понимаю ваши сомнения, брат. Все услышанное вами действительно кажется невообразимым. Особенно если услышать эту тайну, будучи неподготовленным, как это случилось вами. Я работал над этим в течение многих лет и узнавал истину по крупицам. Мне казалось, что я складываю мозаику из отдельных крохотных камешков. И в результате моей кропотливой работы начала вырисовываться общая картина. Именно с ней, Кесслер, вам и предстоит сейчас иметь дело.

– Прошу вас, вернитесь к рассказу о Леонардо! – взмолился молодой иезуит.

– Немецкий профессор, преподававший в Америке компаративистику, скорее всего, натолкнулся на какой-то намек во время исследования одного из литературных источников, который утвердил его в уверенности, что Леонардо да Винчи был посвящен в тайну и зашифровал ее в одном из своих произведений. В этом случае – при помощи ожерелья, каждый камень которого имеет значение, известное многим специалистам.

– А когда он завершил работу над ожерельем на своей картине, то нанес сверху следующий слой краски?

– Совершенно верно. Можно предположить, что он оставил какое-то указание относительно этой тайны. Указание, на которое профессор натолкнулся в результате своих исследований. При этом ни один искусствовед не воспринял его всерьез. Похоже, он не видел другого выхода и решил доказать свою правоту столь пугающим образом.

Несмотря на то что рассказ Лозински увлек его, Кесслер все еще относился к услышанному довольно скептически:

– Хорошо, предположим, что вы правы и Леонардо действительно был одним из хранителей великой тайны, способной изменить мир. В этом случае возникает вопрос: кто его посвятил в эту тайну и кому он передал ее?

Лозински смотрел себе под ноги. Он молчал и, казалось, был обижен, услышав такой вопрос. Похоже, Кесслер все еще не научился следить за его мыслями с достаточным вниманием и серьезно их воспринимать. Наконец поляк ответил:

– Этого я не знаю. Прошу заметить, что этого не знаю именно я. Возможно, кто-то другой смог бы дать ответ на ваш вопрос. На земле жило и живет много великих людей, в творениях которых скрываются намеки, которые никто не может понять. До Леонардо был Данте, после него – Шекспир и Вольтер. В первую очередь Вольтер, который сам придумал себе это имя – в действительности его звали Arouet, – представлявшее собой анаграмму, так же как и ожерелье, изображенное Леонардо, и рельеф на арке императора Тита являются своего рода анаграммами. Анаграммы, зашифрованные в обоих изображениях, и имя Вольтер объединяет то, что они состоят из восьми букв.[52] Я абсолютно уверен, что само имя Вольтер указывает на то, что он был посвящен в эту тайну. Я пробовал из букв, составляющих его, складывать французские слова, которые имели бы хоть какой-то смысл, и провел за этим занятием много бессонных ночей. И все безрезультатно.

– Возможно, вы просто ошибаетесь? Может быть, за именем Вольтер скрывается простая словесная игра?

– Да, я знаю, некоторые глупцы предполагают, что в имени Voltaire скрывается всего лишь анаграмма из AROUET L (е) J (eune), то есть Arouet-младший. Но такое толкование кажется мне недостойным Вольтера. Человек, являющийся одним из величайших гениев в истории человечества, вряд ли станет скрываться за столь тривиальной игрой слов. Хоть Вольтер и верил в Бога как основоположника морального порядка, к христианским таинствам он относился крайне скептически. Особенно к католической церкви. Он утверждал, что человек не нуждается в спасении, поэтому Бог вовсе не должен его спасать, а Библию совершенно не уважал. Подобное отношение можно назвать очень необычным для человека, жившего в те времена. Однако оно является вполне объяснимым, если предположить, что Вольтер являлся хранителем этой тайны. Кесслер, я совершенно уверен в том, что подобный псевдоним он выбрал себе далеко не случайно. Только вслушайтесь, как странно звучит: Вольтер!

– С вашего позволения, – ответил Кесслер, – если я правильно понимаю, то Вольтер каким-то образом связан с этим рельефом на арке императора Тита?

Лозински взял из рук молодого иезуита фотографию и поднес ее к лицу своего собеседника.

– Что вы видите на этом снимке, Кесслер?

– Римских легионеров и их трофеи.

– А что это за трофеи?

– Насколько я могу судить, первый – это, возможно, золотая кадка для купания, затем – ягненок, ветка дерева, лось, военное знамя, колесница, утка и колос. Что в этом необычного?

– В самих трофеях – ничего. Вернее, почти ничего. Но есть один намек, который должен вызвать сомнение у внимательного наблюдателя.

– Лось!

– Точно. В стране, откуда Тит и его солдаты везли трофеи, живут звери, населяющие пустыню, но лосей там никогда не было. Значит, можно сделать вывод, что человек, создававший этот рельеф, сделал ошибку сознательно, чтобы намекнуть на то, что за простым изображением скрыто тайное послание.

– Но император Тит должен был сначала утвердить эскиз рельефа. И только потом отдать приказ скульпторам приступать к работе. Наверняка он отметил бы, что среди трофеев не было ни одного лося!

– Я не сомневаюсь, брат мой, что именно так он и сделал бы. Но Тит никогда не видел триумфальной арки, названной его именем. Это сооружение было воздвигнуто после его смерти братом и преемником Тита Домицианом. А у этого молодого человека было столько проблем, что детали памятника были ему наверняка абсолютно безразличны, впрочем, как и слова римских философов. Сами же римляне были в большинстве своем глупыми и необразованными людьми. Они знали только о том, что происходило в пределах их города, а все, что находилось немного дальше, казалось им экзотическим. Они бы не удивились, даже увидев среди трофеев пингвинов!

5

Тем временем Лозински и Кесслер шли к противоположной стороне форума, мимо курии и арки Септимуса Северуса, за которой виа Консолацьоне огибала Капитолий. Позже Кесслер, упрекал себя в том, что они, беседуя, пошли именно этим путем, хотя на самом деле идея принадлежала Лозински.

С улицы доносился шум, который создает толпа людей и проезжающие мимо автомобили. Он немного мешал Лозински и в то же время исключал возможность того, что кто-нибудь подслушает беседу двух иезуитов. Итак, поляк продолжил свой рассказ:

– В обозе императора Тита, по-видимому, находились люди столкнувшиеся на Востоке с новым учением, последователи которого называли себя христианами. Для римлян они были просто chiristiani – не более чем приверженцы одной из многочисленных сект, пришедших с Востока. Но о человеке, сделавшей эту секту столь популярной, сложили легенды и сказания, поэтому у нового учения появлялось множество сторонников. Неизвестный мужчина на полном серьезе утверждал, что он является сыном неизвестного бога. Более того, он приводил многочисленные доказательства и показывал людям вещи, которыми не мог похвастаться ни один самый известный маг. Пятью хлебами и двумя рыбинами он накормил пять тысяч человек, не считая женщин и детей. Из воды он делал вино и оживлял мертвых. Когда римляне приговорили его к смерти за осквернение богов, он погиб от рук иудеев, после чего произошло нечто, повергшее людей того времени в полное замешательство. Последователи этого человека утверждали, что они собственными глазами видели, как их учитель восстал из мертвых.

– Остановитесь, брат, – прервал поляка Кесслер. – Вы говорите как еретик. То, что вы делаете, – неправильно.

Замечание разъярило Лозински. Он прищурился, наморщил лоб и со злостью ответил:

– Может быть, брат, дослушаете меня до конца? А затем я с удовольствием выслушаю ваше мнение.

Они стояли менее чем в шаге друг от друга, словно противники и, готовые ринуться в бой и померяться силами. Лицо Лозински было обращено к форуму, а Кесслер видел перед собой Капитолий. Поляк холодно смотрел в лицо младшего брата по ордену с полной уверенностью в своей победе. Кесслер был настроен скептически, но выражение лица коадъютора заставило его засомневаться в собственной правоте. Не меняя позы, Лозински продолжил:

– Прежде всего благодаря миссионерскому рвению ремесленника из Тарсы по имени Павел, который никогда не видел своего учителя, движение нашло тысячи сторонников, вследствие чего уже представляло реальную угрозу официальным римским богам. По всей империи образовывались общины Приверженцев этой секты. Не только в Палестине, Малой Азии и Греции, а даже в самом Риме, где боги должны были чувствовать себя как дома, у христиан появились последователи. Миссионерское рвение христиан сильно, как ни у каких представителей других верований. А поскольку они изолировали себя ото всех, кто не верил в их бога, и проводили во время своих тайных собраний странные ритуалы, очень скоро о христианах заговорили во всей Римской империи. Фанатизм членов этой секты доходил до того, что они защищали собственное предвзятое мнение даже в спорах с теми людьми, которые своими глазами видели человека, рожденного в Назарете. Однажды появился некто и пытался убедить их, что истинная история об Иисусе на самом деле звучит совершенно иначе. Мол, он-то знал об этом лучше, чем кто-либо другой. Христиане угрожали забить этого человека камнями до смерти, так что спастись ему удалось только бегством. Он отправился в Египет, где правдиво и подробно описал все, что ему пришлось пережить.

– О Господи… – еле выговорил Кесслер и взглянул на фотографию. Все больше фактов начинали обретать для него смысл.

Он не был настолько наивен и не думал, что Лозински историю высосал из пальца. Если Кесслеру когда-либо в жизни и приходилось иметь дело с по-настоящему серьезным человеком, то это был коадъютор, прибывший в Рим из Польши. Лозинки дважды проверял любую связь, прежде чем придать ей статус факта. Кесслер подозревал, что сейчас его брат по ордену вытащит из рукава козырный туз и заставит его, Кесслера, лишиться дара речи от удивления. Молодой иезуит молчал, но нервы его были напряжены до предела.

На лице Лозински играла улыбка едва ли не садистская. Он наслаждался моментом триумфа и продолжил:

– То, о чем сообщал этот человек, другие воспринимали С удивлением И крайним недоверием. И где бы те, кто ему верил, ни пробовали публично заявить о своих убеждениях, христиане тут же начинали преследовать их, вынуждая замолчать. Их изгоняли из городов, убивали или запугивали. Поэтому они решили основать движение, которое представляло собой противоположность христианству. Удивительно, но к нему примкнули самые образованные люди того времени. Они понимали: ничто не сможет остановить приток новых сторонников в секту христиан, которая тогда в силу определенных причин стремительно развивалась. И ни ложь, ни правда не могли повредить ей. Тогда они приняли решение зашифровать свое знание и передать его потомкам с помощью разных способов. Скульптор, украшавший арку императора Тита рельефами, либо сам принадлежал к этому движению, либо был подкуплен. Как бы там ни было, он мог избрать данное изображение, даже не догадываясь о его значении. Когда Пий VII осознал последовательность слов на рельефе, его замешательство, вероятно, было велико. В секретном архиве Ватикана хранится ларец с печатью Папы, являющегося на данный момент главой Церкви. Известно, что каждый сидящий на папском престоле имеет право открыть ларец лишь один раз, после чего должен тут же его закрыть и опечатать. О тех из Пап, кто открывал ларец, говорят, что они даже теряли сознание. Или с того момента их характер резко менялся, причем самым странным образом…

Кесслер словно зачарованный внимал каждому слову Лозински. Вдруг собеседник замолчал, лицо его исказила гримаса, а изо рта хлынула кровь, потекла по подбородку и измазала рубашку. Он видел, как поляк медленно возвел глаза к небу и, не издав ни щука, словно в старом немом фильме, упал на землю. В то же мгновение Кесслер почувствовал жгучую боль в плече.

Лишь через несколько секунд до его слуха донеслись звуки автоматной очереди. На расположенной несколько выше виа Консолацьоне Кесслер словно сквозь туман успел рассмотреть мотоцикл с двумя мужчинами, один из которых держал в руке изрыгающее смерть оружие. Потом он потерял сознание.

6

Когда Кесслер пришел в себя, то понял, что сидит, прислонившись спиной к стене, а санитары накладывают повязку ему на плечо. Один из них, молодой парень с короткой стрижкой, заметил, что иезуит родился в рубашке. Остаться в живых после подобного удается лишь немногим. Он указал рукой на лежавшего неподалеку Лозински и сказал, что тому не повезло: пуля попала прямо в затылок.

Лишь через несколько часов Кесслер осознал, что на самом деле произошло в тот день у форума Романум. Лозински стал жертвой покушения, и молодого иезуита не переставал мучить вопрос, почему он выжил. Было ли это случайностью или частью хорошо продуманного сценария?

Как всегда, когда итальянская полиция блуждает в потемках, виновного находят очень быстро. В официальном заявлении утверждалось, что за покушением стоит мафия, поэтому Кесслера подвергли множеству допросов. При этом духовное звание нисколько не помогло ему, потому что, как известно, сутана часто служит прикрытием организованной преступности. Когда наконец установили, что Кесслер действительно является духовным лицом, а доктора Стефана Лозински похоронили и кладбище иезуитов, вновь начались допросы. Один из полицейских, относившийся к своим обязанностям особо ревностно и считавший, что неплохо разбирается в языках, замети сходство между фамилией Кесслера и одного из Сарро di tutti Сарі, то есть босса боссов, по имени Бобби Чесслеро. Этого преступника разыскивали по всей Италии уже в течение трех лет, а у полиции не было даже его фотографии. За Чесслеро по прозвищу il Naso (Нос) через всю Италию в направлении Франции тянулся приятный запах. Он подделывал самые дорогие духи в мире и продавал их вагонами. Но никто не имел ни малейшего представления о том, как он выглядит.

Поэтому прошло целых две недели, пока полицейские поняли, что данное подозрение совершенно беспочвенно. Кесслер получил наконец возможность приступить к своей работе. Но он сильно изменился. Покушение, о котором напоминал шрам длиной четыре сантиметра на правом плече, изменило его и его образ мыслей. Много раз Кесслер ловил себя на том, что думал так же, как, возможно, думал Лозински. Молодой иезуит искал взаимосвязи там, где их, на первый взгляд, просто не могло быть. Как и Лозински, он пытался связать совершенно разные факты. К своему ужасу, он заметил, что даже улыбаться стал так же, как улыбался коадъютор, когда начиналась дискуссии относительно значения разных отрывков текста на пергаменте.

Конечно, Кесслер задумывался – хотя это, пожалуй, неудачная формулировка, которая не в состоянии описать мучительные бессонные ночи, – над тем, кто мог быть заинтересован в смерти Лозински. Или его. Или их обоих. Молодой иезуит понял, что некто видел в нем человека, который знает слишком много, а значит, представляет опасность. Даже несмотря на то что ему известна лишь половина правды. В одну из таких бессонных ночей Кесслер достал из шкафа свой пиджак, чтобы в очередной раз осмотреть дыры от пуль у правого плеча и следы крови.

И в очередной раз ему в голову пришла мысль, что, по всей видимости, именно судьба распорядилась таким образом, что он, Кесслер, не погиб. Вряд ли совершавшие покушение ставили перед собой цель убить одного и оставить в живых другого. Поэтому Кесслер сделал вполне логичный вывод, что ему нужно постоянно быть настороже. Вторая попытка вряд ли окажется неудачной.

Кесслер предполагал следующее: угрожавшие его жизни исходили из того, что, по их мнению, Лозински посвятил его в свою тайну. Возможно, если бы он узнал всю правду, то потерял бы покой. Кроме того, он так и не выяснил, что же происходило в таинственном здании на Кампо Дей Фиори. Теперь он твердо верил в то, что в этом доме Лозински ни в коем случае не прервался греховным утехам, хотя именно такой была начальная версия. Похоже, ночные визиты в этот нереспектабельный квартал были тесно связаны с тайной, в которую коадъютор собирался посвятить своего собеседника в день, когда было совершено покушение.

Глядя на разорванный и выпачканный кровью пиджак, Кесслер машинально поглаживал его рукой. Внезапно он нащупал что-то во внутреннем кармане. Это оказалась фотография, которую показывал ему Лозински незадолго до смерти. Сложенная несколько раз и помятая. По всей видимости, после трагических событий у форума один из санитаров положил снимок в карман Кесслеру, посчитав, что он принадлежит именно раненому. Хоть фотография и была сильно помята, на ней еще можно было разглядеть детали. Кесслер инстинктивно начал записывать в столбик на лист бумаги трофеи-символы. Сначала на своем родном языке, а затем на латыни.

Результат выглядел примерно так:

Кадка – Balnea

Ягненок – Agnus

Ветка дерева – Ramus

Лось – Alces

Знамя – Bellicum

Колесница – Bigae

Утка – Anas

Колос – Spica

Затем он прочитал начальные буквы латинских слов: BARABBAS.

– Господи всемогущий! – вырвалось у Кесслера.

Ведь он встречал это имя в одном из фрагментов текстов пятого Евангелия. Бараббас! Святая Троица, что же за тайну скрывало это имя?

7

На следующий день молодой иезуит почти не занимался своим непосредственным заданием. С самого дня покушения он постоянно был нервным и рассеянным. Кесслер не хотел себе в этом признаваться, но он боялся. С момента смерти Лозински Манцони, казалось, изменился. Конечно, он всегда не переносил поляка, однако христианская мораль заставляла професса говорить о покойном брате во Христе с сочувствием. Но Манцони видел в смерти коадъютора скорее организационную проблему, которая могла на некоторое время замедлить работы по расшифровке коптского пергамента.

Кесслеру казалось, что Манцони намеренно дал ему задание работать над фрагментом, расшифровать который из-за его ужасного состояния не было ни малейшей надежды. Этот клочок размером не больше ладони был скорее похож на изъеденную молью старую шерстяную шаль. Не представлялось возможности установить хоть какую-то связь между словами. Бессмысленная работа, заранее обреченная на провал…

Несколько раз в течение дня взгляды мужчин встречались, но никто из них не находил нужных слов. Казалось, молчанием они одновременно и бросали вызов, и принимали его. Не отрывая взгляда от стола, Кесслер размышлял над тем, как лучше подступиться к Манцони. Итальянец считал своим основным заданием прохаживаться, словно учитель в школе, между столами, за которыми работали иезуиты, и начинать дискуссию относительно того или иного отрывка текста. При этом каждый раз, когда професс подходил к рабочему месту Кесслера, на лице его читалось нескрываемое злорадство. Этот факт не мог ускользнуть от внимания молодого иезуита, и он еле сдерживался, чтобы не наброситься на Манцони.

Однажды совершенно неожиданно для себя – хоть Кесслер этого не хотел, но наверняка таким образом выплеснул свою ярость, – он выкрикнул итальянцу, проходившему в нескольких рядах впереди: «Скажите же, професс, кто такой этот Бараббас?»

В зале воцарилась мертвая тишина. Все взгляды были направлены на Манцони, который, словно собираясь вцепиться в горло бесстыжему нарушителю спокойствия, уже спешил с красным, словно спелый томат, лицом к рабочему месту Кесслера. Оказавшись у стола, он растерянно уставился на клочок пергамента, на котором из-за повреждений почти невозможно было ничего разобрать. Вопрос Кесслера завис в воздухе, словно это было какое-нибудь богохульное высказывание Карла Маркса. На самом же деле предполагалось, что все должно выглядеть так, будто молодой иезуит всего лишь задал вопрос своему старшему и более опытному брату по ордену.

Сначала Манцони устремил взгляд на пергамент. Затем внимательно изучил выражение лица Кесслера и взревел: «Покажите мне это место! Где вы видели слово “Бараббас”?»

Кесслер ухмыльнулся. От его внимания не ускользнуло то, что провокация возымела действие. Поэтому он не торопился отвечать на вопрос професса. Немец понял, что Манцони должен был знать на память текст лежавшего на рабочем столе фрагмента. Именно поэтому упоминание имени Бараббас» так разволновало итальянца. Ярость Кесслера росла с каждым мгновением: зачем было давать ему это бессмысленное задание?

– Я у вас кое о чем спросил, брат во Христе, – еле слышно прошипел Манцони. Сложившаяся ситуация, а также факт что все присутствующие ожидали развязки, были крайне неприятны профессу. Поэтому он подошел вплотную к Кесслеру, пытаясь таким образом заставить собеседника говорить как можно тише. Но запугать его было не так-то просто. Кесслер ответил громче, чем было необходимо:

– Монсеньор, сначала я задал вам вопрос. Почему же мы не отвечаете?

На такое нахальство со стороны младшего брата по ордену Манцони явно не рассчитывал. Он сделал паузу, прокашлялся и нервно осмотрелся по сторонам, а затем достал из кармана белый платок и вытер им шею. Жест, который скорее должен был помочь выиграть время.

– Бараббас? – переспросил он наконец с наигранным удивлением. – Я не понимаю вашего вопроса. Бараббас – автор данной рукописи. Вы же сами это прекрасно знаете!

Кесслер не сдавался:

– Мой вопрос состоял не в этом, монсеньор. Я хотел узнать, кто на самом деле скрывается за этим именем.

– Абсолютно бессмысленный вопрос, – ответил професс Манцони вызывающе. – С таким же успехом вы могли бы спросить, кто на самом деле скрывается за именем Павел!

– Неудачное сравнение! – воскликнул Кесслер. – Задавая подобный вопрос я не вижу надобности, поскольку ответ на него уже дан во многих теологических трудах.

Манцони наконец нашел более или менее достойный ответ, способный заставить Кесслера наконец замолчать:

– Наша задача в том и состоит, чтобы дать ответ на этот вопрос. Это часть секретной миссии. Почему бы вам, браг во Христе, не взять на себя эту часть?

Манцони рассмеялся, а вместе с ним и те иезуиты, которые были на его стороне.

– Теперь вернемся К моему вопросу, – сказал итальянец, к которому вновь вернулось самообладание. – В каком именно месте вы натолкнулись на имя Бараббас?

– Уж во всяком случае не на этом изъеденном мышами клочке пергамента! – ответил Кесслер. – У меня лишь сложилось впечатление…

– Впечатление? Что это значит? Как я должен понимать фразу о том, что у вас сложилось некое впечатление?

Кесслер пожал плечами, выражение его лица резко изменилось. Он не отвечал, а лишь вызывающе смотрел на Манцони и довольно улыбался. Да, он вел себя так, словно ему было на самом деле все равно. И такое поведение должно было испугать сто противника. Глаза Манцони нервно забегали по залу, словно он искал поддержки у своих сторонников. Но все они сделали вид, что полностью погружены в работу.

8

С того момента Кесслера и Манцони разделила глубочайшая пропасть недоверия. Молодой иезуит предполагал, что професс, скорее всего, под благовидным предлогом отправит его домой. Или же сделает все возможное, чтобы лишить Кесслера возможности продолжить работу над расшифровкой пергамента. Но молодой иезуит даже не представлял, насколько итальянец его боялся. Манцони был полностью уверен в том, что Кесслер благодаря общению с Лозински узнал гораздо больше, чем хотел показать. Поэтому было бы глупо убирать немца из состава рабочей группы. Напротив, план Манцони состоял в том, чтобы доверить Кесслеру особое задание, которое исключило бы возможность того, что немец разболтает всем, что он узнал от коадъютора. У каждого ордена есть множество подобных заданий, которые заставляют получившего их клирика исчезнуть на годы. Или навсегда.

Кесслер, скорее всего, подозревал, что подобный вариант развития событий также возможен. Если трезво оцедить сложившуюся ситуацию, то вывод напрашивался сам собой. Во всяком случае, немец стал крайне осторожен и начал действовать довольно необычными для него методами. Первая попытка раздобыть дополнительные сведения при помощи информации полученной от Лозински, провалилась. Аббат монастыря Сан-Игнасио, невысокий седовласый старик по имени Пио дал Кесслеру разрешение осмотреть келью Лозински (ведь они были друзьями), но кто-то уже опередил молодого иезуита. Комнату коадъютора тщательно обыскали. На замечание Кесслера аббат с негодованием ответил, что это невозможно. Во всяком случае молодому иезуиту не удалось найти каких-либо документов Бесследно исчезли все папки, которые могли дать полное представление об исследованиях поляка. Не оказалось на месте даже мешка с обувью, с помощью которой Лозински, как предполагал Кесслер, распалял свою фантазию.

Из всех следов, оставленных коадъютором, лишь один оставлял Кесслеру хоть какую-то надежду на успех: дом неподалеку от Кампо Дей Фиори. Конечно, он должен был принимать во внимание, что за каждым его шагом могли следить. Поэтому молодой иезуит составил план, с помощью которого он собирался избавиться от возможных преследователей. Как и все гениальное, план этот был очень прост. Кесслер несколько раз прошел пешком от монастыря Сан-Игнасио до Камни Дей Фиори, оставаясь на приличном расстоянии от своей цели, а затем в один из вечеров сел на велосипед, который взял у привратника. На нем он мог передвигаться в плотном потоке машин гораздо быстрее, чем на любом другом транспортном средстве.

Кесслер завел велосипед в мрачный холодный подъезд. Поднимаясь по широким стертым ступеням в квартиру, куда так часто заходил Лозински, Кесслер думал только о том, что его могло ожидать за дверью. У него не было даже смутных предположений, а только чувство, что регулярные визиты в этот в дом должны были иметь связь с открытием коадъютора. Он даже не знал, как объяснить цель визита тому, кто отворит дверь. Единственной разумной идеей, пришедшей ему в голову, было сказать, что он друг Лозински и чудом остался в живых после покушения.

Тут же Кесслер вспомнил разговор, который довольно давно состоялся между ним и Манцони. Речь шла тогда о Лозински, и слова професса до сих пор звучали в голове Кесслера: нужно быть осторожным с Лозински, поскольку тот, хоть и является выдающимся ученым, в душе еретик. Манцони упомянул тогда, что нисколько не удивится, если Лозински продаст Господа нашего за тридцать сребреников.

Принимая во внимание сведения, которые молодой иезуит получил от коадъютора, слова професса представали перед ним сейчас в совсем ином свете. Казалось, Манцони и Лозински отличались не столько тем, что им было известно, сколько своей готовностью сделать это знание достоянием общественности. Само по себе молчание не является грехом. Во всяком случае, ни в одной из десяти заповедей об этом речь не идет. Но как это ни удивительно, Церкви удалось молча причинить столько бед, сколько другие не смогли даже при помощи злых слов.

Не задумываясь ни на мгновение, Кесслер решительно нажал кнопку звонка возле окрашенной белой краской двери на третьем этаже. Он услышал приближающиеся шаги, дверь приоткрылась, и Кесслер увидел широкое лицо мужчины, который спросил:

– Чем могу быть вам полезен? Кто вы?

– Меня зовут Кесслер. Я друг Лозински, – ответил иезуит еле слышно. В это мгновение он совершенно забыл обо всем остальном.

– У Лозински не было друзей, – услышал он в ответ, и мужчина собрался было закрыть дверь.

Но Кесслер просунул в щель руку и почти выкрикнул:

– Я тот человек, которого должны были застрелить вместе с ним!

Довольно долго ничего не происходило. Затем дверь медленно открылась, и Кесслер увидел перед собой невысокого человека с бритой головой. Он сделал приглашающий жест, и немец вошел. Он оказался в центре большой комнаты, из которой в разных направлениях вели шесть дверей. Незнакомец подошел к Кесслеру и, прежде чем тот успел опомниться, крепко обнял его. В это мгновение одна из дверей открылась, и Кесслер увидел женщину, сидевшую в инвалидном кресле.

Глава девятая

Подземелья его святейшества

Вновь найденный

1

Еженедельная пресс-конференция в зале д’Анджели в Ватикане без особых происшествий подходила к концу, как это обычно бывало каждый четверг. На приглашение падре Микоша Вилошевича, югославского священника, руководившего пресс-службой Ватикана, откликнулось меньше пятидесяти журналистов. Остальные аккредитованные в Риме представители прессы знали, что Вилошевичу сказать нечего, поскольку все, что происходило за Леонинской стеной в те дни, имело высшую степень секретности.

Эта пресс-конференция, во время которой речь шла в основном о возможном причислении к праведникам одной монашки из Южной Америки, проводившей социальную работу в трущобах Рио и поплатившейся за свои благие намерения жизнью семь лет назад, ничем не отличалась бы от других, если бы Дезмон Брэйди, глава офиса американского телеканала Эн-би-си в Риме, не задал под конец свой вопрос:

– Падре, вы бы не могли рассказать подробнее, что стало причиной возникновения слухов о работе над новым папским посланием?

Ответ Вилошевича был краток и беспристрастен:

– Мне очень жаль, но я подобной информацией не располагаю.

– Говорят, это послание будет называться «Fides Evangelii», – не отступал Брэйди.

Последняя фраза всполошила всех присутствующих журналистов. В очередной раз оказалось, что у американца из Атланты отличные связи в Ватикане. Поговаривали, что его снабжали информацией даже те, кто работал в самой приемной Папы.

Вилошевич надеялся, что удастся отделаться коротким ответ, но сейчас ему было совсем не до шуток. Остальные журналисты тоже начади давить на него, а глава пресс-службы Ватикана не производил впечатление человека, способного достаточно долго стоять на своем и утверждать, что он ничего не знает.

– Господа, – сказал Вилошевич, – все вы знакомы с точкой зрения Церкви, в соответствии с которой дела, связанные с католической верой, являются делом католической церкви и общественности.

На эту фразу Чезаре Бонато из итальянского агентства новостей ANSA отреагировал моментально: «Chiacchierone!» – что означало примерно то же самое, что «болтун», и, если бы Вилошевич понял это замечание, имело бы определенные последствия. Но журналист тут же добавил вопрос относительно того не хотел ли он, Вилошевич, намекнуть, что именно упомянутое дело является для курии в высшей степени секретным.

Рассерженный и в некоторой степени обиженный чиновник Ватикана ответил:

– Не существует никакого папского послания, а потому оно не может быть в высшей степени секретным. Я благодарю вас за внимание.

Все должны были понять, что ритуал окончен. Вилошевич и его ассистенты, два молодых капеллана из Рима и из Вероны собирались уже сойти с белого подиума Надо заметить, что в католической церкви ни одно событие не проходит без подиума. В этот момент Бонато выкрикнул так громко, что перекрыл шум, царивший в помещении:

– Падре Вилошевич! Тот факт, что вы отрицаете существование послания Папы, вряд ли означает, что оно не существует, верно?

Такая формулировка вопроса заставила всех присутствующих улыбнуться, но она полностью соответствовала манере говорить, которую так любили чиновники Ватикана. Вилошевич знал Бонато. Он знал также, насколько хорошо этот репортер разбирается в делах, связанных с Церковью, ведь в свое время сам собирался быть священником, пока не встретил на своем пути искушение в виде прелестной молодой девушки. Поэтому Вилошевич поспешил к Бонато, надеясь, что удастся поговорить с ним наедине, чтобы их разговор больше никто не услышал. Но как только глава пресс-службы Ватикана оказался рядом с репортером, обоих тут же окружили остальные журналисты, как Иисуса и Филиппа перед тем, как хлебов стало в несколько раз больше.

– Что вы хотите этим сказать? – раздраженно спросил Вилошевич.

– Что же, – неторопливо ответил Бонато с вежливостью. Которая внешне выражена столь ярко, что может стать причиной скорее обратного эффекта, – всем нам известна политика Ватикана, целью которой является сохранение в тайне некоторых вещей. Это, так сказать, особенность католической церкви, которая не делает нашу работу проще.

– Вы услышали все, о чем мне известно! – воскликнул Вилошевич, но по его неуверенному взгляду можно было понять, что сам он не особенно в это верил.

– … О чем вам позволено говорить! – исправил священника Дезмон Брэйди. – А дозволено вам не так уж и много. Большая часть правды остается за стеной молчания.

Всего лишь за несколько мгновений настроение в зале резко изменилось. Все присутствующие были возмущены, и глава пресс-службы взглянул на своих ассистентов в надежде, что они придут ему на помощь. Но они не производили впечатления людей, способных помочь падре в подобной ситуации, и сами выглядели абсолютно беспомощными. Больше всего их пугал Брэйди. В одном из репортажей о политике Ватикана он позволил себе ряд довольно резких высказываний, а также имел смелость утверждать, что ни нацисты, ни коммунисты не окружали свою деятельность такой плотной завесой таинственности, как курия в Риме. Но если о тайнах говорить, то они вряд ли останутся тайнами и будут забыты. Поэтому Ватикан предпочитал о тайнах молчать. Возможно, именно по этой причине на тот репортаж Брэйди за Леонинскими стенами никак не отреагировали. Его никто даже не пытался в чем-либо обвинить. Смысл репортажа исчез, как запах фимиама.

Вилошевич вызывающе взглянул на Брэйди:

– Что вы хотите этим сказать?

– Я выразился достаточно ясно. В отличие от вас, падре Вилошевич. Но прошу принять во внимание, – добавил он излишне вежливо, – что мои упреки направлены не против вас лично – думаю, вы отдаете себе в этом отчет, – а против государственного секретариата и священных обязанностей сановников в Ватикане. Возможно, нужно наконец вспомним в какое время мы живем.

Чезаре Бонато, по-видимому, решил, что этого вполне достаточно, и напоследок сделал замечание, способное заставить покраснеть любого приверженца Папы:

– Это было бы не первое папское послание, которое, хоть его и составляют для верующих, никогда до них не дойдет. Я думаю о Папе Пие XI.

Это замечание подействовало на падре Вилошевича как нокаутирующий удар боксера. Он поискал глазами выход, но журналисты окружали главу пресс-службы столь плотным кольцом что о бегстве можно было забыть. Сам падре, Брэйди и большинство здесь присутствующих знали, на что намекал Бонам. Пий XI подготовил в 1938 году энциклику под названием «Humani Generis Unitas»,[53] которая так никогда и не стала достоянием общественности. До сих пор неизвестны обстоятельства, помешавшие издать папское послание. Однако все знают, что речь в нем шла о расизме и антисемитизме, и энциклика в то время могла иметь огромное значение.

Вилошевич был буквально загнан в угол. Ему не оставалось ничего, кроме как атаковать Бонато: – Возможно, вы обладаете лучшими контактами в курии, чем я. Что вам известно о новой энциклике? Мне было бы очень интересно вас послушать!

Вилошевич, очевидно, надеялся, что его замечание прозвучит в достаточной степени иронично и разрядит обстановку, но оно лишь подогрело недовольство остальных журналистов. Началась неразбериха. Из отдельных выкриков можно было сделать вывод, что речь идет о не так давно найденном пергаменте, текст которого написали во времена Иисуса из Назарета. По Риму ползли абсолютно дикие слухи. Некоторые утверждали, что перевод рукописи Святая Церковь собиралась сохранить в тайне, как это произошло с предсказаниями Малахиаса, содержание которых было известно, однако ни один простой смертный не видел их своими глазами.

– Все это слухи и провокация! – возмущенно ответил Вилошевич. От ярости на лбу у него вздулась вена, которая к тому же сильно потемнела и придавала внешности падре нечто демоническое. – Назовите источник, из которого вы получили данную информацию! Тогда я охотно проведу расследование и передам официальный ответ лично вам в руки!

Брэйди лишь язвительно ухмылялся. Он ответил, что ни один журналист в мире не назовет источник, из которого была получена секретная информация, поскольку такие действия положили бы конец деятельности его информанта. Бонато ничего не говорил, лишь сочувственно улыбался, глядя на главу пресс-службы Ватикана. Однако состоявшаяся дискуссия свидетельствовала о том, что до каждого из присутствующих здесь журналистов дошли тревожные слухи, которые уже довольно длительное время расползались от стен Ватикана по всему Риму. Во всяком случае, существовало невероятное множество версий относительно того, что же на самом деле послужило причиной для беспокойства. Один испанский радиокорреспондент утверждал, что его святейшество тяжело болен и что болезнь эта неизлечима. Ведущий одной из колонок в «Мессаджеро» обладал сведениями о том, что третья тайна пророчества Фатимы была раскрыта самым жутким образом (однако сам он не мог пояснить, что же, собственно говоря, было жутким). Корреспондент журнала «Шпигель» в Риме утверждал: по его информации, целибат отменят уже в этом году, А Ларри Стоун из «Ньюсуик» уверял, что на самом деле речь шла о массовом отречении от Церкви епископов в Южной Америке. Эту спекуляцию все присутствующие высмеяли, несмотря на совершенно серьезное лицо Стоуна.

Вилошевич воспользовался тем, что журналисты развеселились и утратили бдительность, и начал интенсивно прокладывать себе дорогу к выходу из зала д’Анджели. Он подобрал свою сутану, хотя прекрасно понимал, как недостойно выглядит падре, поступая подобным образом. Но практическая сторона дела оказалась на тот момент гораздо важнее: глава пресс-службы мог делать гораздо более широкие шаги, а соответственно развивать значительно более высокую скорость. Не опуская сутану, Вилошевич промчался по каменному полу длинного коридора к мраморной лестнице, ведущей на третий этаж Апостольского дворца, где за высокими белыми дверями, запертыми за исключением одной, находится резиденция кардинала, выполняющего обязанности госсекретаря.

2

С госсекретарем Феличи, добродушным пожилым мужчиной с короткими седыми волосами и слегка дрожащими руками (он занимал свою должность уже при трех Папах) у Вилошевича сложились доверительные отношения. Можно было даже предположить, что глава пресс-службы сменит старика на этом посту. Но этот факт делал Вилошевича заклятым врагом кардинала Берлингера, главы Святого Официума, являющегося одной из ветвей власти в Ватикане. В лице Берлингера и Феличи сталкивались земля и огонь: Берлингер, убежденный консерватор был против любых изменений или новшеств, в то время как Феличи являлся либеральным и даже прогрессивным кардиналом, который уже перед последним конклавом считался papabile,[54] но, как он сам любил выражаться, башмаки рыбака казались ему на размер больше.

После того как Вилошевич пересек две приемные, скудно обставленные мебелью темного цвета и с коврами на стенах, – надо заметить, что в качестве секретаря в Ватикане выступают исключительно одетые в темные сутаны падре, – он вошел с поклоном в помещение, где было сильно натоплено. Там за невероятно широким письменным столом, заваленным грудами папок и бумаг, сидел Феличи.

– Господин кардинал! – воскликнул Вилошевич, находясь еще в другом конце комнаты. Он знал, что Феличи не терпел никакого другого обращения, кроме этого. – Господин кардинал, вы обязаны наконец что-то предпринять. Журналисты о чем-то пронюхали. Я не представляю, как мне от них отбиваться. Некоторые знают даже больше, чем я сам. Во всяком случае, после сегодняшней пресс – конференции у меня сложилось именно такое впечатление.

Дружеским жестом кардинал предложил главе пресс-службы присесть на обитый красной тканью стул с такой же красной спинкой, который одиноко стоял на приличном расстоянии от письменного стола в самом центре огромного ковра.

– Прошу вас, все по порядку… – предупредил Феличи и тут же произнес фразу, над которой в Ватикане потешались все кому не лень, поскольку старик использовал ее в любом разговоре: – И прошу вас, соблюдайте дистанцию!

– Вам легко говорить «соблюдайте дистанцию», – не сдержался Вилошевич, – меня атаковали пятьдесят журналистов и ознакомили с невероятными слухами, основанными на том, что готовится новая энциклика, которая будет иметь для Церкви огромное значение.

Феличи был невозмутим.

– Каждая энциклика имеет фундаментальное значение для святой католической церкви. Почему же эта должна от них отличаться?

– Значит, мы все же имеем дело с новой энцикликой? Тогда, по порядку, как вы и просили. Вопрос первый: когда? Вопрос второй: какого содержания?

– Я не говорил, что готовится новая энциклика, падре Вилошевич. Я лишь намекнул вам, что если бы и велись работы над новым папским посланием, то оно имело бы такое же фундаментальное значение, как и все другие, опубликованные до настоящего момента.

– Господин кардинал! – Вилошевич беспокойно заерзал на стуле. – Прошу вас, не испытывайте моего терпения! Продолжайте! Я по воле Господа и всех святых занимаю свою должность и являюсь руководителем пресс-службы. Я глас представителя Бога на земле, и журналисты правы, ожидая от меня объяснений. Даже воробьи на каждой крыше в Риме свистят, о том, что вот уже несколько месяцев в Ватикане неспокойно Но никто не знает, что тому причиной. Все об этом просто молчат. Неудивительно, что поползли совершенно дикие слухи! Сегодня мне сказали, что епископы из Южной Америки собираются отречься от Церкви.

– Надеюсь, Вилошевич, вы тут же объяснили, насколько данное предположение абсурдно?

– Нет, я не сделал ровным счетом ничего! На любое абсурдное предположение я был вынужден отвечать молчанием. И буду продолжать молчать до тех пор, пока не получу объяснений свыше. Откуда мне знать, может быть, в этих предположениях есть доля истины?

– Это же просто смешно! – прошипел Феличи И поднялся из-за своего огромного письменного стола. Он заложил руки и спину, подошел к одному из высоких окон и взглянул на площадь Святого Петра, которая в это время года казалась заброшенной и никому не нужной. Даже белые мраморные фигуры на колоннадах Бернини, которые обычно выделялись среди окружающих строений, словно факелы на фоне ночного неба, излучали меланхолию.

– Слава Богу… – начал Феличи, не отводя взгляда от окна. – Слава Богу, что это дело не в моей юрисдикции. Им занимается глава Святого Официума, кардинал Берлингер.

Даже со стороны Вилошевич заметил, что на лице Феличи появилось злорадство, когда он назвал это имя. Кардинал подошел к Вилошевичу. Тот поднялся со своего стула, и оба стояли почти вплотную друг к другу. Феличи спокойно сказал:

– Я бы хотел, поскольку вы мой друг, открыть вам всю правду и рассказать, что на самом деле является причиной беспокойства внутри курии. Но, брат во Христе, дайте мне слово, что вы никому об этом не скажете и даже не намекнете. Пока не будет указания свыше, разумеется. Эта правда горька для нашей Церкви. Некоторые из тех, кто уже знает ее, считают, что Ватикан и католическая церковь не смогут существовать, если это знание станет достоянием общественности. Вот что вызывает беспокойство.

– Ради Бога! Умоляю вас всем святым! Объясните же наконец, о чем идет речь!

– Похоже, нам придется смириться с тем, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн были не единственными евангелистами. По всей видимости, существует еще одно, пятое Евангелие. Евангелие от Бараббаса. Его обнаружили в одной коптской гробнице, а иезуиты Григорианы сейчас как раз заняты его переводом.

– Я вас не понимаю! – признался Вилошевич. – Ведь существование пятого Евангелия означало бы лишь укрепление позиций для учения святой матери Церкви!

– Да, все верно… Но только при условии, что оно соответствовало бы текстам четырех признанных Евангелий.

Вилошевич с трудом смог выдавить из себя лишь короткую фразу:

– А оно не соответствует?

– Наоборот, – ответил кардинал, – оно лишь подчеркивает слабые места четырех имеющихся Евангелий, которые по большей части основаны на том, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн писали о событиях, которые им описывали другие люди. Бараббас же, автор пятого Евангелия, был современником Иисуса. Он пишет так, словно лично знал Иисуса Христа. Более того в Евангелии от Бараббаса многие места Нового Завета звучат совершенно иначе.

– Иисус Христос! – Вилошкевич глубоко вздохнул и тут же повторил: – Иисус Христос! – Затем продолжил: – И кто же этот Бараббас?

– Пока что на ваш вопрос нет ответа. Манцони из папского. университета делает все возможное, чтобы решить эту головоломку. Он собрал лучших членов своего ордена, но – как он утверждает – самые важные части текста, которые могли бы поведать нам, кем на самом деле являлся Бараббас, повреждены либо отсутствуют вовсе. Еще до того как стало известно, какое значение имеет этот пергамент, его разделили на части и продали. Сейчас же почти невозможно обнаружить все фрагменты и сложить их в одно целое.

– Но, – возразил Вилошевич, – существует целый ряд апокрифических Евангелий, признанных подделками. Как мы можем знать, что именно это Евангелие настоящее?

– К такому выводу после определенных тестов пришли ученые, определяющие возраст и подлинность древних артефактом Эксперты, профессионально занимающиеся изучением Библии и коптологи пришли к тому же выводу: текст настоящий.

– Каково же его содержание?

Кардинал вернулся к окну и вновь обратил взгляд на площадь перед собой. Но он смотрел не на площадь Святого Петра и колоннады. Он смотрел в пустоту. Феличи ответил:

– Этого я не знаю. Мне известно лишь, что предложение «Петр, ты скала, и на этой скале я собираюсь построить мою церковь» в пятом Евангелии не встречается ни разу. Понимаете ли вы, что это значит, Вилошевич? Вы это понимаете? – Феличи повысил голос, глаза его стали влажными. – Это значит, что все вокруг нас, абсолютно все здесь, в Ватикане, не имеет смысла. Вы, я, его святейшество и три четверти миллиарда человек потеряли свою веру!

– Господин кардинал! – Вилошевич подошел вплотную к Феличи – Господин кардинал, успокойтесь. Прошу вас ради всех святых, успокойтесь!

– Всех святых! – с горечью ответил Феличи. – О них вы тоже можете забыть!

Падре рухнул на стул и закрыл лицо ладонями. Он был не в состоянии осознать, как все, что он только что услышал от кардинала, могло оказаться правдой.

– Возможно, теперь вы, падре, сможете понять, почему в Ватикане неспокойно. Теперь вы понимаете, с чем приходится иметь дело курии? – заметил Феличи.

Вилошевич, извиняясь, ответил:

– Я не знал обо всем этом, Ваше Высокопреосвященство! самом деле, я не имел ни малейшего представления…

– Послушайте! – довольно грубо прервал собеседника кардинал. – Можете забыть про «Ваше Высокопреосвященство»! Как раз сейчас…

Падре лишь покорно кивнул. После паузы, длившейся, кажется, целую вечность, – все это время Феличи неподвижно стоял у окна и смотрел в пустоту, – Вилошевич наконец решился прервать молчание:

– Позвольте мне задать вопрос, господин кардинал. Сколько человек знают об этом открытии?

– Вопрос не в этом, – ответил кардинал. – Об этом открытии известно многим. Во всяком случае, о той его части, которая имеет отношение к науке. Коптологи и специалисты по классическим языкам давно знают о пергаментах, найденных неподалеку от Минии. Но поскольку расхитители гробниц, которым этот пергамент попал в руки, ради большей прибыли продали это сокровище как отдельные артефакты, ни один научно-исследовательский институт не смог подвергнуть пергамент и текст надлежащему анализу. До сих пор большая часть содержания остается загадкой. Но в начале пятидесятых годов у какого-то ученого, по-видимому, возникли определенные подозрения, поскольку именно тогда внезапно появилось множество людей, проявивших интерес К пергаменту. Они-то начали скупать фрагменты.

– Курии об этом было известно?

– Одним из покупателей был сам кардинал Берлингер. руководящий сейчас Святым Официумом. Он разослал эмиссаров во все уголки света с заданием покупать каждый фрагмент сколько бы он ни стоил. Якобы для музея в Ватикане. Эти люди и сами не знали, какое значение имела рукопись, части которой они должны были доставить в Рим. У них было задание любой ценой достичь поставленной цели.

– И чем все это закончилось? Результаты оказались успешными?

– В определенной степени.

– Но это значит…

– …что Манцони имеет в своем распоряжении большую часть пятого Евангелия, – заметил кардинал после паузы.

Я знаю, о чем вы сейчас думаете, падре. Глаза отражают ваши мысли. Вы думаете, что раз уж часть пергамента находится в руках Церкви, то Церковь могла бы устроить так, чтобы вся рукопись или те ее части, которые представляют угрозу, просто исчезли. Ведь вы думаете именно об этом, падре!

Вилошевич кивнул. Ему было стыдно, поэтому он смог лишь тихо пробормотать:

– Да простит меня Бог!

– Вы не должны стыдиться, – возразил Феличи, – у меня возникла такая же мысль. И я, должен заметить, не единственный член курии, подумавший о такой возможности, узнав правду. Но, падре, да будет вам известно, что во всем этом неприятном деле есть одна загвоздка.

– Загвоздка?

Феличи энергично закивал головой:

– Как раз самые важные части пергамента не попали в руки Манцони. Берлингеру не удалось купить те из фрагментов, в которых Бараббас пишет о том, насколько близко он знал Господа нашего Иисуса Христа, а также сам Иисус говорит о будущем своих апостолов.

– Странно, – сказал Вилошевич, задумавшись. – Вряд ли это может быть простым совпадением!

– Конечно же! Ни о каком совпадении не может быть и речи! – ответил Феличи.

Вилошевич вскочил со стула.

– Значит, есть и другие стороны, заинтересованные узнать содержание пятого Евангелия?

– Ваше предположение, падре, абсолютно верное.

– Значит, Церковь шантажируют? – Вилошевич подошел к Феличи. Он взглянул в окно и принял ту же позу, что и кардинал.

– Такую возможность нельзя исключать, но до сих пор к нам не поступило никаких требований. Я не думаю, что кто-нибудь попытается на этом заработать. Скорее всего, единственная цель тех, у кого в руках оказались остальные фрагменты, – унизить Святую Церковь.

– О Господи! – воскликнул Вилошевич в полной растерянности и размашисто перекрестился. – Но кто может поставить перед собой подобную цель?

Кардинал пожал плечами:

– Люди Берлингера обнаружили две группы. Обе настроены к Церкви враждебно. И те и другие настоящие фанатики, которые не остановятся ни перед чем. Их мотивы различны. Похоже, что обе группы имеют в своем распоряжении не только копии тех четырех пятых пергамента, над которыми работает Манцони и его иезуиты. Скорее всего, отсутствующие фрагменты находятся в их руках. А это значит, что они знают всю правду.

– Кто они такие?

– Первая группа – крайне опасный элитный орден, для членов которого любая религия не представляет никакого интереса. Ими руководит сумасшедший гермафродит, считающий, что в нем перевоплотился певец Орфей. Члены второй группы – исламские фундаменталисты. Они поставили перед собой цель сокрушить Святую Церковь и поставить ее на колени. Вторые так же опасны, как и первые. Их фанатизм не знает границ. Орфиками – так называют себя те, кто состоит в элитном ордене, – движет исключительно их высокомерие, поскольку они считают себя и свои знания способными править всем миром. Фундаменталисты – из религиозных побуждений. Обе группировки имеют в своем распоряжении целую сеть сторонников и центров во всех странах мира. При этом никто не обладает достоверной информацией о том, где расположены их штаб-квартиры и филиалы. Предположительно орфикам принадлежит монастырь в горах на севере Греции. Группой исламских фундаменталистов руководят из Персидского залива. Как для первых, так и для вторых деньги не имеют значения. Как раз по этой причине им не только удалось купить все имеющиеся фрагменты пергамента – зачастую за баснословные деньги, – им оказывают услуги известнейшие ученые с мировыми именами, которых вынудили работать, пообещав огромное вознаграждение, или же, если те сопротивлялись, просто запугали. Как я уже говорил, они готовы на все, в том числе похищать людей и совершать убийства.

– И эти люди могут воспользоваться пятым Евангелием таким образом, что оно навредит Церкви?

– Падре, это не вопрос. Некоторые именитые эксперты в области коптологии и изучения Библии в течение прошлых лет просто исчезли. Бросили свои семьи и карьеру. Это не может быть случайностью. И орфики, и исламские фундаменталисты мечтают о мировом господстве. А ислам показал нам, что книга со 114 сурами способна изменить мир. Книга, которая по объему соответствует Новому Завету и была реконструирована с использованием разных методов и средств, – поскольку спорным является тот факт, что Коран существовал уже при жизни пророка Мухаммеда. В соответствии с некоторыми источниками, разбросанные по многим странам фрагменты были собраны воедино лишь через несколько лет после смерти Мухаммеда. Отдельные отрывки текста были записаны на кусочках кожи, каменных табличках, деревянных дощечках, лопатках верблюдов и, конечно, на пергаменте. Их разыскали, собрали вместе и составили книгу. Я не думаю, что для этих людей будет сложно реконструировать пятое Евангелие и использовать его в своих целях.

Вилошевич вернулся назад к своему стулу. Он не прекращал качать головой, словно отказывался верить во все услышанное, через некоторое время он спросил:

– Вам известен текст этого Евангелия от Бараббаса?

– Нет, – ответил кардинал. – Пока что никто не видел полного текста. Отчасти по той причине, что он разделен на фрагменты. Отчасти потому, что Манцони даже имеющиеся фрагменты держит под замком, чтобы никто из переводчиков не имел представления о целом. История заставляет нас относиться к иезуитам с недоверием.

Падре, казалось, не очень понравились слова кардинала. В другой ситуации он вряд ли оставил бы такой выпад без достойного ответа, но сейчас дискуссия о верности Церкви ордена иезуитов казалась второстепенной.

– Почему же тогда все так боятся пятого Евангелия, хотя никто не видел полного текста? – спросил глава пресс-службы Ватикана неуверенно.

– Его читал Манцони, – возразил Феличи. – Ему известно содержание большей части этой рукописи. Берлингер знаком с отрывками, как и я.

Кардинал, до сих пор говоривший, глядя в окно, начал расхаживать по просторной комнате из угла в угол. Было видно, что он нервничает. Через некоторое время Феличи продолжил:

– Верующему христианину четыре евангелиста называют основой его веры восемь событий: Иисус был зачат от Святого Духа, его родила Святая Дева Мария, он терпел мучения из-за Понтия Пилата, его распяли, он умер, он спустился к мертвым на третий день он восстал из мертвых, он вознесся на небо.

– Господин кардинал, для чего вы все это перечислили?

Феличи подошел вплотную к сидевшему на стуле Вилошевичу, схватил его за плечи, сильно встряхнул, словно хотел разбудить спящего, и взволнованно воскликнул:

– Потому что Бараббас отрицает все эти события! Понимаете ли вы, падре, что это значит? Вы это понимаете?

Вилошевич кивнул.

3

Из приемной послышались приглушенные массивной дверью возгласы. Через некоторое время в дверях появился секретарь и оповестил о приходе Его Высокопреосвященства, главы Святого Официума кардинала Берлингера.

Он еще не успел договорить, а в помещение уже входил быстрым шагом одетый в красную сутану глава Святого Официума, следом за которым шли три монсеньора в развевающихся рясах. Прежде чем произнести хоть слово в адрес Феличи, он смерил презрительным взглядом Вилошевича, словно хотел сказам «Исчезните! И немедленно!» Вилошевич понял, о чем говорит этот взгляд, и собрался было удалиться, но кардинал госсекретарь остановил его словами:

– Успокойтесь, падре! – А затем добавил, обращаясь к Берлингеру: – Я ему обо всем рассказал. Еминенца, вам больше нужно что-либо скрывать.

Берлингер удивленно поднял брови, всем своим видом показывая, что такое решение он не одобряет. Но по всей видимости, на дискуссии времени не было. Раз уж глава Святого Официума проделал столь длинный путь от расположенного за пределами колоннады Пьяцца дель Сант-Уффицио – из здания, где он был хозяином и которое было больше похоже на министерство обороны, чем на церковное ведомство в вопросах веры, – то у него имелись на то веские причины. Тот же факт, что Берлингера сопровождали три монсеньора из его ведомства, которое он сам называл не иначе, как Конгрегация – коротко от Congregatio Rотапае et Universalis Inquisitionis,[55] возникшей при Павле III четыре столетия назад для борьбы с протестантами, – придавало его появлению еще большее значение.

Монсеньоры, аккуратно подобрав свои сутаны, словно настоящие модницы, заняли места на стульях, расположенных у стены напротив окон. Рядом с ними присел и Вилошевич. Берлингер начал говорить своим неприятным высоким голосом:

– Даже Леонинские стены не могут остановить эти отбросы, – воскликнул он возмущенно. Как обычно, его слова требовали интерпретации и пояснений, поскольку Берлингер взял за привычку говорить, подражая словам Библии и библейским притчам. По этому поводу председатель Высшего Суда Апостольской Сигнатуры кардинал Агостини иронически заметил, что Новый Завет обладает несомненными достоинствами, но Берлингер говорит гораздо лучше.

Отбросами Берлингер называл всех людей, которые не были приверженцами истинной веры. При этом не было смысла задавать вопрос, какая именно вера считалась истинной. Берлингер сообщил, что Швейцарская гвардия схватила мошенника, который, переодевшись священником, проник в секретный архив Ватикана и пытался попасть в Riserva, закрытую часть, в которую имеют право входить только Папы. В положенное время, перед закрытием, он не покинул архив. Поэтому его закрыли там на ночь. Как выяснилось, мошенник сделал это намеренно, чтобы получить доступ к тайнам христианства, взломав замок на двери закрытой части архива. Слава Богу, произведение искусства кузнецов, созданное при Папе Пие VII, не поддалось взломщику. Гвардейцы, встревоженные доносящимся из архива шумом схватили мнимого священника. Теперь же возникал вопрос, кто это такой и какие мотивы побудили его к подобным действиям Арестованный молчал. Похоже, что он немец.

– Я боюсь… – начал было Феличи.

– Я уверен, – перебил его Берлингер, – что мы оба опасаемся одного и того же. Кажется, существует связь между попыткой взлома и, horribile dictu,[56] пятым Евангелием.

Феличи кивнул.

– Я тоже об этом подумал. Кто этот человек и где он сейчас находится?

Берлингер отвел взгляд в сторону, словно опасался отвечать на этот вопрос.

– Я бы хотел поговорить с вами наедине, – сказал он тихо.

Феличи и Берлингер поднялись, отошли к самому дальнему окну и начали тихий разговор. Глава Святого Официума пробормотал:

– Вы знаете о существовании подземелий Иннокентия X под Кортиле Оттагоно?

– Да, я о них слышал. Иннокентий приказал построить их под влиянием свояченицы Олимпии Майдалькини, чтобы заставить навеки замолчать семью своего предшественника Моффео Барберини.

– Вы великолепно сформулировали цель, с которой эту темницу построили. Воистину, никто не смог бы сказать лучше. Берлингер ухмыльнулся.

– Насколько я знаю, вот уже три столетия подземелья Иннокентия замурованы!

– Верно, – ответил Берлингер смущенно, – но это не значит, что при необходимости их нельзя открыть.

Феличи сделал шаг назад, быстро перекрестился и сказал так громко, что расслышали все:

– Берлингер, вы ведь не хотите сказать, что велели открыть Подземелье, чтобы…

Берлингер подошел к госсекретарю и зажал ему рот ладонью:

– Тише! Тише же! – прошипел он. – In nomine Domini,[57] Молчите, еминенца!

– Да вы с ума сошли! – набросился на коллегу Феличи. – Неужели вы хотите живьем замуровать взломщика?

– Мой приказ уже выполнен, – тихо ответил глава Святого Официума. – Или вы предпочли бы передать его полиции Рима, чтобы его допросили и он выложил все, что ему известно о секретном архиве Ватикана? Чтобы он рассказал о цели своего вторжения? Может быть, вы и ответственность возьмете на себя?

Феличи сложил перед собой руки и уставился в пол, словно собирался молиться, но шок был слишком сильным. Он снова обратился к Берлингеру:

– Кто знает об этом инциденте?

– В этом помещении мы с вами и еще трое. – Глава Официума взглядом указал на пришедших с ним монсеньоров, которые молча смотрели себе под ноги с таким видом, словно все происходящее их ни в коей мере не касалось. После короткой паузы Берлингер добавил: – И еще Джанни, который закладывал стену.

– Кто такой Джанни?

– Наша правая рука в этом деле, набожный и покладистый человек, готовый выполнить любую работу, о чем бы его ни попросили.

– Но ведь рано или поздно он расскажет, какой жуткий приказ вы ему отдали!

– Этого не допустил сам Бог, – покачал головой Берлингер.

– Что вы имеет в виду, кардинал?

– Джанни глухонемой.

– Но ведь он сможет каким-нибудь образом объясниться.

– Ему не поверят. Все знают, что он не в своем уме.

Феличи медленно направился к своему рабочему столу. Он сел на стул, вытащил из кармана большой белый носовой платок и вытер им покрасневшее лицо. Все присутствующие видели, как госсекретарь в растерянности качал головой, словно не хотел понимать ничего из только что услышанного. Наконец он вскочил со своего места, подошел вплотную к Берлингеру, который все еще стоял у окна, и закричал изо всех сил. Раньше никому не приходилось слышать, чтобы он так повышал голос.

– Берлингер, немедленно приведите этого Джанни! Пускай возьмет с собой инструменты. Через десять минут мы встречаемся с вами перед входом в темницы Иннокентия!

На Берлингера никогда в жизни так не кричали. Даже во время семинаров в Регенсбурге. Он был до смерти напуган реакцией Феличи. Глава Святого Официума хотел еще что-то добавить, но госсекретарь опередил его:

– И молите Бога, чтобы этот несчастный был еще жив!

Уже на ходу, подгоняя впереди себя Берлингера, словно тот был обвиняемым и его вели на суд, Феличи добавил:

– Я думал, что инквизиция прекратила свою деятельности в прошлом столетии!

4

Лицо человека, появившееся напротив пролома в стене, не выражало никаких эмоций. Прищурив глаза, он пытался рассмотреть незнакомых людей. Его слепил свет переносной лампы, которую держал в руках Феличи. Джанни, не издавая ни звука, продолжал свою работу. Похоже, взломщик уже попрощался с жизнью, поэтому столь неожиданное спасение должно было казаться ему сном или бредом.

Вилошевич помогал глухонемому. Берлингер и три монсеньора из Святого Официума стояли в стороне. Все молчали. Когда проем в стене стал достаточно большим, чтобы в него мог протиснуться человек, кардинал Феличи протянул руку пленнику. Только теперь он заметил, что руки мужчины связаны. Феличи бросил полный злости взгляд на Берлингера, но тот смотрел в сторону.

Лишь теперь пленник понял, что кардинал собирается спасти его. На его лице появилась смущенная улыбка. По всему было видно, что мужчина не решается поверить в происходящее. Выбираясь через пролом в стене, он бормотал:

– Я… Я вам все объясню…

– Он вдруг захотел все объяснить! – с издевкой в голосе заметил Берлингер.

Феличи сделал нетерпеливый жест и ответил:

– Я бы советовал вам помолчать, господин кардинал, поскольку вашему поведению нет оправдания!

– Я требую проведения допроса ex officio![58] – брызгал слюной Берлингер. – Он должен назвать своих сообщников! Я хочу знать имена и требую исчерпывающих объяснений!

Взломщик же не переставал повторять:

– Я вам все объясню!

Феличи развязал руки пленника, а три монсеньора повели его по лестницам и коридорам в направлении Святого Официума путем, который полностью исключал возможность встречи с кем-либо.

Допрос на втором этаже здания у Пьяцца дель Сант-Уффицио был делом инквизиции, как и любое тайное собрание, в котором принимали участие более двух чиновников в пурпурных сутанах. Берлингер собрал примерно полдесятка высокопоставленных персон, сообщив им, что дело, о котором пойдет речь, в высшей степени секретно (так бывает со всеми сомнительными и компрометирующими случаями, как, например с левитирующей монашкой из ближайшего окружения его святейшества, которая в религиозном экстазе подбирала подол и начинала парить над землей, – случай, которым должны заниматься экзорцисты, поскольку, как утверждают ученые, это против законов природы, а значит, не обошлось без дьявола.

За узким длинным столом сидели три монсеньора, кардинал-госсекретарь Феличи, председатель Верховного Суда Апостольской Сигнатуры кардинал Агостини, глава папского секретного архива монсеньор делла Кроче, глава Святого Официума кардинал Берлингер, личный секретарь его святейшества монсеньор Паскуале, професс Манцони из Папского университета, глава пресс-службы Ватикана Вилошевич и прелат, в обязанности которого входило ведение протокола. На столе горели две тонкие высокие свечи. Перед ним сидел обвиняемый. Как и во всех служебных помещениях Ватикана, здесь по неизвестным причинам пахло мастикой для натирания полов.

После обращения к Святому Духу, которое предшествует любым действиям Святого Официума, Берлингер высоким неприятным голосом потребовал:

– Назовите ваше имя!

Обвиняемый казался испуганным. Он выпрямился и ответил достаточно громко, но голос его дрожал:

– Меня зовут профессор Вернер Гутманн.

– Вы немец?

– Да. Я профессор коптологии.

Среди одетых в пурпурные рясы чиновников послышался шепот.

– Все, что я делал, меня вынудили совершить! Я действовал не по собственной воле! – воскликнул Гутманн.

Берлингер направил на него указательный палец правой руки и строго заметил:

– Вы будете говорить лишь тогда, когда вас спросят! Что вы искали в секретном архиве Папы?

– Доказательство!

– Доказательство чего?

– Доказательство того, что уже много столетий Церкви известно о существовании Евангелия от Бараббаса.

Такой ответ вызвал тревогу у всех присутствующих. Они задали на стульях, словно грешники на раскаленных решетках, Берлингер тайком бросил взгляд на Феличи, словно хотел сказать: «Ведь я вас предупреждал! Не одни мы знаем о существовании пятого Евангелия!» Затем он задал Гутманну вопрос:

– Значит, вы считаете, что в архиве Папы хранится пятое Евангелие, которое Церковь прячет от всех верующих и держит под замком?

Гутманн пожал плечами.

– Есть такое предположение. Наверняка же известно только одно – в архиве хранится доказательство.

Монсеньор делла Кроче, глава секретного архива, привстал со стула, наклонился через стол, чтобы видеть лицо говорившего, и с нескрываемым интересом сказал:

– У вас был при себе фотоаппарат. Но на пленке не обнаружили ни одного снимка.

– Да, – ответил Гутманн, – тем, кто меня послал, вполне хватило бы фотографии того, что служит доказательством.

– Что именно вы имеете в виду, когда говорите о некоем доказательстве?

– Рельеф, являвшийся некогда частью арки императора Тита. Папа Пий VII распорядился удалить его, как только понял значение изображенной на нем сцены.

Манцони наклонился к Берлингеру и прошептал ему что-то на ухо. Остальные его слов разобрать не могли. Глава Святого Официума продолжил:

– Назовите ваших сообщников! И даже не пытайтесь врать!

– Я сделал все это не по своей воле, – вновь повторил Гутманн. – Они накачали меня наркотиками. Одна женщина звали Хелена – стала инструментом в их руках, сама того не зная. Они пригрозили убить меня, если я хотя бы словом обмолвлюсь о том, кто вынудил меня совершить подобные действии Арестованный вскочил со стула. – Я расскажу вам всю правду, только, прошу вас, защитите меня! Ватикан – единственное место на земле, где один из тех, кто не смог справиться с заданием орфиков, может быть спокоен.

– Вы упомянули об орфиках? – спросил Феличи.

Гутманн энергично закивал головой:

– Орфики, тайный орден, который поставил перед собой главную цель – мировое господство. Одна из промежуточных целей – уничтожение Церкви.

– Спасибо, профессор, спасибо, – остановил Феличи обвиняемого. – Мы обо всем этом осведомлены.

Гутманн вопросительно взглянул на кардинала, но Берлингер опередил госсекретаря:

– Неужели вы могли подумать, что в Ватикане сидят идиоты?

Некоторые из присутствующих самодовольно усмехнулись.

Лишь Манцони оставался серьезным и был бледен как смерть.

– Я уже давно предполагал, – заметил он после долгого молчания, – что Лозински ведет двойную игру! – Затем он обратился к Гутманну: – Вы ведь знали падре Лозински, иезуита из Польши?

– Лозински? – Обвиняемый задумался. – Я не знаю никакого Лозински, а тем более не знаком с иезуитами. Но это ни о чем не говорит. Ведь я оказался среди орфиков совсем недавно!

– Это, – заметил Берлингер, сощурив глаза так, что они стали больше похожи на две узкие щели, – довольно странное утверждение, если учесть, какую важную миссию вам доверили.

– Да, я знаю. Но я оказался лишь жалким заместителем, если можно так выразиться. Человек, который с самого начала занимался этой проблемой, отвернулся от ордена, а такое поведение рассматривается как измена и карается смертью. Я слышал, что тот несчастный умер в одной из психлечебниц Парижа от сердечного приступа. Но я в это не верю. Я знаю, что орфики – страшные люди. Их предводитель носит имя мифического героя, и они готовы идти по трупам. Наверняка и я уже попал в этот черный список.

Тут вмешался Феличи:

– Как звали этого человека?

– Фоссиус. Он был профессором компаративистики и наткнулся на упоминание о тайне Бараббаса в дневниках Микеланджело.

– Кто еще из членов этого ордена занимается пятым Евангелием?

– Откуда же я могу знать? – не выдержал Гутманн. – У них такой закон – никто не знает о содержании работы остальных. Так они вынуждают своих членов днем и ночью трудиться над их заданиями. Они считают, что это всего лишь здоровая конкуренция, которая способствует прогрессу. При этом каждый должен понимать, что все остальные могут контролировать его. Каждый контролирует каждого! Дьявольская система, которую могли изобрести только дьяволопоклонники!

– Я не могу понять одного, – заметил Феличи. – Если орфики преследуют цель разрушить нашу святую мать Церковь и если они знают содержание пятого Евангелия лучше, чем члены курии, то почему же они до сих пор не воспользовались своими знаниями?

– На этот вопрос я вам с легкостью отвечу, господин кардинал. На то есть довольно веская причина.

Берлингер не вытерпел:

– Говорите же, ради Бога!

– В пергаменте, части которого оказались разбросанными по всему свету, есть только одно место, где евангелист Бараббас упоминает о том, кто он есть на самом деле. И как раз этот фрагмент не попал в руки орфиков.

– Dео gratias![59] – воскликнул монсеньор делла Кроче еле слышно.

Неподходящее замечание, по мнению главы Святого Официума, которое говорило о том, что глава папского тайного, архива не имел ни малейшего представления о том, что происходило на самом деле. Берлингер негодующе поднял тонки, брови, наградил монсеньора презрительным взглядом и прошипел:

– Si tасcuisses![60] – Это выражение часто использовалось членами курии, хотя имело языческое происхождение. Затем, обращаясь уже к Гутманну, он сказал: – Но наверняка орфики знают, где находится эта часть документа, и, без сомнении предпринимали попытки заполучить ее, верно?

– Вы абсолютно правы, господин кардинал! – ответил обвиняемый.

– Они добились успеха?

Гутманн смотрел в пол, себе под ноги. Он чувствовал, что взгляды всех присутствующих кардиналов и монсеньоров направлены на него.

В огромном полупустом помещении царила мертвая тишина когда он ответил:

– Мне очень жаль, но об этом я бы предпочел не говорить Оригинал находился у немки, которая, похоже, надеялась получить за него большую сумму денег. Она даже не имела представления о содержании текста. Но чем больше людей проявляли интерес к документу, тем упрямей она становилась. Последний раз я видел ее в монастыре-крепости орфиков, где она уверяла меня, что все знает. О пятом Евангелии, о Бараббасе, обо всем…

– Как вы считаете, это возможно?

– He могу себе представить, чтобы она обладала подобными сведениями. Откуда она могла получить такую информацию?

– Как ее зовут?

– Анна фон Зейдлиц.

5

Гутманна проводили в отдаленное помещение, что-то вроде архива, где находились сотни томов, описывающих дела, возбужденные в связи с действиями, направленными против учения Церкви. Документы хранили сведения о процессах, связанных с искажением и пренебрежительным отношением к законам Церкви, с лживыми учениями, богохульством и не одобренными попытками проведения реформ. Все эти действия карались преданием анафеме и отлучением от Церкви, как это случилось с движениями вальденсов или манихеев. Гутманна охраняли два гвардейца, хотя профессор даже не помышлял о бегстве.

Конгрегацию Святого Официума тем временем занимал вопрос, какие действия следовало предпринять ввиду новых обстоятельств. При этом господа кардиналы и монсеньоры представляли на рассмотрение очень отличающиеся друг от друга точки зрения, которые, как и все слушание ex officio, подробно протоколировались. Следует заметить, что все присутствующие были полностью уверены в правоте именно своих слов.

Для Феличи, самого пожилого из всех присутствующих, было абсолютно ясно: это конец католической церкви. Обратного пути нет. Он сравнивал Рим с вавилонской блудницей и цитировал отрывки из Откровения Иоанна Богослова. В одном из них ангел вещал громоподобным голосом: «Пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице». Старый госсекретарь не видел ни малейшего шанса на спасение Церкви.

К такому мнению ни в коем случае не собирался присоединяться кардинал Агостини, верховный судья курии. Он утверждал, что Церкви удавалось преодолевать и более опасные кризисы. На реформацию доктора Лютера ответили Реформаций! Кроме того, католическая церковь пережила времена, когда два Папы боролись за власть, обвиняя друг друга в связи с дьяволом. Так почему же Церковь не сможет пережить новый кризис?

Кардинал Берлингер соглашался с мнением, что курия ни в коем случае не должна пускать все на самотек и принимать происходящее как должное. Нужно бороться. В первую очередь необходимо захватить инициативу в свои руки и делать все возможное, чтобы гарантировать свое существование в будущем. А это значит следующее: использовать все средства и заполучить пергамент с еретическим текстом.

Глава секретного архива, монсеньор Кроче, предложил задуматься, не являются ли текст и содержание уже имеющейся части пятого Евангелия в достаточной степени весомыми дли того, чтобы уничтожить учение Святой Церкви. Возможно, все усилия и попытки что-либо предпринять заранее обречены на провал.

Только один человек не хотел делиться с присутствующими своим мнением и упорно молчал – професс Манцони из Григорианы. Он невидящим взглядом смотрел на полированную крышку стола. Казалось, что професс в своих мыслях где-то невероятно далеко.

На вопрос Берлингера относительно того, проинформирован ли Папа в полной мере о всех событиях и если да, то как он предлагает противостоять проблеме, монсеньор Паскуале дал понять, что его святейшество узнал все обстоятельства данного дела от самого господина кардинала-госсекретаря и был крайне обеспокоен. Он не перестает думать о том, какому унижению может подвергнуться Церковь, а подобные волнении противопоказаны при нынешнем состоянии здоровья Папы Его святейшество уже давно отказывается принимать пищу из-за чего личный врач был вынужден прописать искусственное питание при помощи инъекций. Секретарь добавил:

– Папа говорит крайне редко и только шепотом, как господа сами могли убедиться в последние дни. Его психическое состояние можно назвать депрессией. В этом депрессивном состоянии он и принял решение созвать церковный собор…

Вилошевич нервно закашлялся.

Берлингер вскочил со стула. Он смотрел на Паскуале с таким выражением, словно тот только что сказал нечто ужасное. Затем глава Святого Официума обратился к госсекретарю:

– Еминенца, вы об этом знали?

Феличи спокойно кивнул и отвел взгляд в сторону.

Тогда Берлингер закричал, даже не пытаясь сдерживаться:

– Как я понимаю, об этом уже знают все: смотрители в музеях, служки Сан-Пьетро и добровольцы в «Osservatore Romano»! Только главе Святого Официума ничего не известно!

– Это решение пока что не является официальным, – попытался успокоить кардинала Феличи. – Я тоже узнал это во время разговора один на один с его святейшеством.

6

Берлингер рухнул на стул, оперся правым локтем о стол, а лбом – на сжатый кулак правой руки. В его голове все смешалось, но самым сильным чувством оставалась ярость. Он предполагал, что в случае возникновения ситуации, подобной этой, которая была непосредственно в его компетенции, он как глава Святого Официума будет первым, кого Папа проинформирует о своем решении. Он, Берлингер, а не госсекретарь!

Около минуты он не мог думать ни о чем другом, кроме как об этой проблеме. Остальные присутствующие не решались нарушить молчание и помешать Берлингеру в его скорбных размышлениях. Наконец он заговорил, предварительно протерев глаза кулаками:

– И какова же цель этого церковного собора?

Он смотрел на Феличи так, словно бросал ему вызов и хотел сказать: ты-то наверняка знаешь ответ, ведь его святейшество открыл тебе и этот секрет.

Феличи неуверенным взглядом окинул всех присутствующих, будто надеясь, что кто-нибудь избавит его от обязанности отвечать на этот вопрос. Но все молчали, поэтому кардинал начал свое объяснение:

– Об этом мы не говорили. Но раз уж ввиду сложивших обстоятельств его святейшество решил созвать собор, то…

Госсекретарь не закончил мысль и запнулся.

– Что же тогда? – вскипел Берлингер. Все присутствующие не могли оторвать взгляд от Феличи.

– Тогда речь может идти только о соборе, целью которого является роспуск Святой Церкви.

– Misere nobis.[61]

– Luzifer!

– Penitentiam agite![62]

– Fuge,[63] идиот!

– Еретик!

– Да помилует нас Бог, несчастных грешников!

Словно буйные умалишенные, запертые в одной палате, кардиналы и монсеньоры выкрикивали ругательства вперемежку с проклятиями. Видя приближающийся конец, они уже не разбирали, кто друг, а кто враг, и самым отвратительным образом оскорбляли друг друга без каких-либо причин.

Причина такого поведения крылась глубоко в их душах и в самых темных уголках сознания. Эти люди просто не были готовы к подобному открытию и последствиям, которые оно за собой влекло. Их мир, в котором они были наверху и занимали лучшие места, грозил рухнуть. Наверняка даже святые не смогли бы контролировать себя в подобной ситуации, а о простых монсеньорах не стоит даже и говорить. Постепенно крики, которые делали это помещение в самом сердце Ватикана больше похожим на дешевый кабак в Трастевере, чем на комнату для допросов в здании Святого Официума, стихли. Один за другим присутствующие пришли в себя. Они наверняка стыдились друг друга. После этого всплеска эмоций никто не решался заговорить первым, хотя перед лицом предстоящего поражения следовало обсудить довольно многое. Но каждый раз, когда для Церкви наступали трудные времена, в Ватикане было больше врагов, чем служителей Бога.

– Возможно, – начал один из монсеньоров, который сопровождал Берлингера, – возможно, Всевышний решил подвергнуть нас этому испытанию? Может быть, такова его воля? Так же как он хотел быть преданным в саду Гефсиманском? Возможно, он решил покарать нас за высокомерие?

Его перебил кардинал:

– О каком высокомерии идет речь? Чепуха! Я не высокомерен и не могу назвать высокомерными Феличи или Агостини!

Монсеньор покачал головой:

– Я не имею в виду высокомерие каждого из нас в отдельности, а говорю о всей Церкви. Вот уже много столетий наша святая мать Церковь говорит с простыми верующими с позиции, словно она является всемогущей. И тем самым пугает христиан. Неужели Господь наш не учил нас смирению и покорности? Слово «власть», насколько мне известно, он не произнес ни разу.

Простые слова монсеньора заставили остальных задуматься. Только Берлингер, который все с тем же отрешенным видом сидел за столом, чем-то напоминая пьяного, поднялся со своего места и с угрозой в голосе сказал:

– Вы прекрасно знаете, брат во Христе, что подобное замечание дает все основания вынести ваш случай на обсуждение Congregatio!

Монсеньор не оставил без ответа заявление главы Святого Официума. Он повысил голос, и волнение, с которым он обрушил на Берлингера свои аргументы, явно свидетельствовало о том, что за всю свою жизнь он еще ни разу не осмеливался разговаривать с кардиналом подобным образом.

– Господин кардинал, – начал он, – похоже, что вы до сих пор не осознали: время, когда инакомыслящих сжигали на кострах, давно прошло. По всей видимости, в будущем вы ничего не сможете поделать с тем, что вынуждены будете принимать к сведению и уважать мнение других!

Оба сидевших рядом с ним монсеньора тут же спрятали руки в широких рукавах своих сутан. Этот жест выглядел довольно комично и напоминал цыплят, которые прячутся под крылья квочки при малейшей опасности. Похоже, монсеньоры таким образом пытались укрыться от грозившей им опасности поскольку как огня боялись реакции кардинала. Но, к их величайшему удивлению, не произошло ровным счетом ничего. Берлингер был просто шокирован тем, что простой монсеньор осмелился ответить главе Святого Официума с такой прямотой и даже наглостью. Более того, фразу монсеньора следовало воспринимать не иначе как провокацию.

Агостини, в задачи которого входило урегулирование интеллектуальных споров, попытался сгладить ситуацию и примирить противников. Он внес свою лепту в дискуссию:

– Господа, прислушайтесь к голосу разума! Вы не сможете никому помочь, если между вами возникнут разногласия. В борьбе против общего врага на счету каждый верный воин. Если у нас вообще есть хоть какой-то шанс…

– Шанс? – Кардинал-госсекретарь рассмеялся, но в его интонации не было и тени веселья. Только горечь. Смех восьмидесятилетнего старика прозвучал даже несколько зловеще.

Агостини повернулся к Феличи:

– Еминенца, вы не верите, что у нас есть шанс?

На лице старика появилось такое выражение, словно он хотел рассмеяться над поставленным вопросом.

– Если уже прозвучали трубы, оповещающие нас о приближающемся конце света, то вам не удастся перенести это ужасное событие даже на один день, брат во Христе!

Во время этой дискуссии лишь один человек оставался на Удивление спокойным. Иезуит професс Манцони. Хотя такое Поведение было для него совсем не свойственно. Но его отстраненность от дискуссии была вызвана скорее не смущением или задумчивостью, а тем, что он был осведомлен о сложившейся ситуации лучше, чем остальные присутствовавшие в зале. Более того, лично для себя, в душе, иезуит уже принял дьявольское решение. Но как бы там ни было, он следил за разгоревшимся спором с известной долей безразличия, которым философы обычно отличаются от других людей. Если бы кардиналы и монсеньоры не были заняты своими мыслями, внимательнее присмотрелись к единственному оставшемуся равнодушным человеку, то наверняка бы заметили, что Манцони в душе смеялся над криками своих братьев.

Манцони улыбнулся, когда кардинал Берлингер с умиляющей, так ему не свойственной простотой предложил позвать на помощь чудотворца-капуцина, падре Пио из далекой Апулии. Утверждали, что он обладает сверхъестественными способностями и даром биолокации. Более сорока лет назад у падре Пио появились стигматы, а значит, он был ничем не хуже святого Франциска из Ассизи. Даже наоборот! В то время как Франциск в основном прославился своим умением обращаться с животными и понимать их язык, Пио ночью боролся с более опасными тварями – демонами. Каждое утро ого находили в келье кричащим и в окровавленной сутане, отчего падре напоминал воина после тяжелой битвы.

Затем Берлингер продолжил:

– Несомненно, за именем Бараббаса, который является автором пятого Евангелия, может скрываться только один! Это сам Люцифер. Возможно, падре Пио окажется под силу побудить дьявола и его проклятое пятое Евангелие.

Именно так и сказал кардинал.

– О Господи! – ответил на речь главы Святого Официума Феличи. Больше по поводу услышанного от своего коллеги – не сказал ничего.

На это Берлингер в ярости возразил:

– Господин кардинал, если вы скептически относитесь к возможности существования сверхъестественных сил и способностей, то, может быть, решитесь отрицать и существование дьявола? А коль уж вы не верите в существование Люцифер – то – да будет мне позволено сделать такой вывод – вы не являетесь последователем нашей святой матери Церкви!

Старик вскочил со стула и хотел броситься на главу Святого Официума, но прежде чем он успел осуществить свое намерение кардинал Агостини, сидевший между ними, поднялся и без труда да усадил на место обоих забывших о приличиях спорщиков, Рост и сила позволили ему легко справиться с двумя повздорившими священниками. В то время как Феличи, сидя на стуле, перекрестился и сложил перед собой руки, Берлингер безуспешно пытался застегнуть две верхние пуговицы сутаны, расстегнувшиеся из-за того, что глава Святого Официума очень разволновался и принял происходящее слишком близко к сердцу.

Манцони неторопливо встал со своего места и сказал:

– Так мы, братья мои, не продвинемся вперед ни на шаг. Дайте мне четыре-пять дней. Возможно, проблема решится сама собой.

Глава десятая

Виа Бауллари, 33

Неопределенность

1

С первыми теплыми лучами солнца в феврале перед кафе «Георг V» на Елисейских полях под открытым небом выставляют столики и стулья. Посетители могут сидеть прямо на улице и наслаждаться кипящей в Париже жизнью. Был февраль, но гостей в кафе оказалось почему-то меньше, чем обычно в это время года. Мужчины, пытавшиеся казаться кем-то, кем они на самом деле не являлись. И девушки, изо всех сил старавшиеся скрыть от глаз посторонних, кем они были на самом деле. Они курили сигареты и пили кофе. Время от времени одна из них замечала на себе взгляд какого-нибудь мужчины. А тот, увидев, что на него тоже обратили внимание, пытался улыбнуться.

День назад Анна фон Зейдлиц прибыла в Париж, чтобы разыскать Клейбера. Он не отвечал на телефонные звонки. Несмотря на то что Анна неоднократно набирала его номер, трубку поднимал один и тот же мужчина, говоривший на языке, который Анна не могла понять. Сейчас она сидела в кафе «Георг V» и наблюдала за официантом в длинном белом переднике, который неторопливо мыл оконное стекло, отделявшее гостей от уличного шума.

Прибыв в Париж, Анна сразу же отправилась в квартиру Клейбера на авеню Вердун, между каналом Сен-Мартен и Восточным вокзалом. Однако там она застала трех мужчин. Это были мрачные и подозрительные типы, говорившие только на арабском или персидском. Оживленно жестикулируя, они предложили Анне войти, но она предпочла отказаться, поскольку, услышав фамилию Клейбер, обитатели квартиры лишь недоуменно пожали плечами.

Ее мысли не знали покоя. Они перепрыгивали с одной темы на другую, и хотя Анна все больше убеждалась в том, что в этой ситуации что-то не так, и даже не представляла себе, как быть дальше, она не теряла присутствия духа. Слишком много ей пришлось пережить за последнее время.

Подозрения возникли у Анны еще в Бари, где не оказалось названного Клейбером отеля «Кастелло». Последний раз они виделись в Элассоне, где их пути разошлись. «О Господи, с ним ничего не могло произойти!» – думала Анна. Ведь она любит Клейбера!

Анна достала несколько монет, положила их на круглую стеклянную крышку столика и вышла. Оказавшись на улице, она направилась к телефонной будке и начала рыться в карманах платок в поисках мелочи. Как и во всех странах мира, телефонная книга оказалась старой и потрепанной, но нужный номер Анна нашла сразу же – редакция газеты «Пари Матч», улица Пьер-Шарон, 51. Она набрала номер, но прежде чем в телефон ной трубке послышался гудок, выбежала из будки и остановила проезжавшее мимо такси.

– Рю Пьер-Шарон! – сказала она водителю и села на заднее сиденье.

Дружелюбный швейцар в издательском доме, француз с густыми усами и веселыми глазками, на заявление Анны, что она хочет поговорить с месье Адрианом Клейбером, ответил:

– Месье уже три года не работает в «Пари Матч». Возможно, даже четыре.

Но Анна решила, что пойдет до конца. Прошлые месяцы ее многому научили, и в первую очередь настойчивости.

– Тогда не могли бы вы позвонить главному редактору, месье… Как вы его назвали? Деруше? Я подруга месье Клейбера и приехала из Германии.

После довольно продолжительного телефонного разговора, во время которого Анна не сводила глаз со швейцара, он проводил ее к лифту и сказал, что надо подняться на пятый этаж, комната 504. Секретарша встретила Анну с тем же равнодушным выражением лица, что и швейцар. Вежливо, но в то же время довольно холодно она предложила посетительнице пройти в кабинет главного редактора.

Деруше в первую очередь обращал на себя внимание тем, что в левом уголке рта у него висела сигарета, которую он вынимал только в исключительных случаях. Похоже, одним из таких исключительных случаев стала необходимость приветствовать загадочную даму из Германии. Во всяком случае, указательным и большим пальцами левой руки он вынул окурок изо рта, протянул Анне правую руку и предложил присесть на черный кожаный диван.

– Я здесь из-за Клейбера, – начала разговор Анна. – Мы с ним давние друзья. Еще с юности. Думаю, вы должны меня понять. Последний раз я видела его семь дней назад. Наверное, вы удивитесь, если я скажу, что это произошло в Греции, поскольку вы наверняка думаете, что Адриан Клейбер находится совсем в другом месте. Но его похитили, и нам удалось бежать. При расставании мы условились, что встретимся в Бари, но Клейбер так там и не появился. Теперь я начала беспокоиться о нем. В его квартире живут абсолютно незнакомые мне люди. Когда он последний раз связывался с редакцией? Вы знаете, где он сейчас может находиться?

Главный редактор выслушал рассказ Анны очень внимательно. В какой-то момент он начал нервно затягиваться, держа сигарету в левом уголке рта, и выпускать клубы дыма через нос.

– Знаю, – продолжала Анна, – все это звучит несколько странно. Я готова посвятить вас в детали нашей одиссеи, только прошу вас, скажите мне наконец, где же Клейбер!

Деруше все еще молчал. Не торопясь, он начал прикуривать новую сигарету от тлеющего окурка. Успешно завершив данную операцию, он взглянул на Анну и спросил:

– Когда, вы говорите, видели Клейбера последний раз, мадам?

– Семь дней назад, в небольшом городке на севере Греции под названием Элассон. С того момента я о нем ничего не слышала. Боюсь, что людям, похитившим Клейбера первый раз опять удалось обнаружить его и схватить.

– Вы уверены в этом?

Сидевший перед Анной мужчина был ей крайне несимпатичен. В ответ на такой вопрос она бы с удовольствием ударила его изо всей силы по лицу. Анне казалось, что он не верит ни одному сказанному слову и только тянет время, не отвечая на вопросы, чтобы она помучилась. В ней боролись противоречивые чувства. Анна готова была даже зарыдать от злости, и через мгновение взяла себя в руки и ответила:

– Я бы даже сказала, что абсолютно уверена. Почему вы спрашиваете?

Деруше поймал сигарету указательным и большим пальцами левой руки и вынул ее изо рта. Анна увидела в этом явный признак того, что сейчас последует ответ, значение, которого будет для нее невероятно важным. Наконец собеседник сказал:

– Потому что Адриан Клейбер погиб пять лет назад.

Бывают моменты, когда разум отказывается воспринимать реальность и реагирует на факты самым странным образом.

В голове у Анны все смешалось. Обрывки воспоминаний, мысли и абсурдные теории обрастали все новыми вымышленными подробностями, увеличивались и становились похожими на огромные мыльные пузыри, которые несколько мгновении переливались всеми цветами радуги и лопались, оставляя после себя пену растерянности и беспомощности. Истерический смех свел судорогой тело Анны. Потом она вскочила с дивана и пронзительно закричала, не сводя глаз с Деруше, который направился к большому шкафу, где хранились прошлые выпуски «Пари Матч».

Главный редактор достал один из них, раскрыл на середине и показал Анне, которая все никак не могла успокоиться.

– Ведь мы говорим об этом Адриане Клейбере? – спросил он, поскольку реакция посетительницы заставила его нервничать.

Анна смотрела на портрет Адриана, занимавший всю страницу. На соседней был снимок тела мужчины, лежащего в неестественной позе. В его левой руке была зажата разбитая камера. Под фотографией подпись: «Пари Матч» – Репортер Адриан Клейбер убит в Алжире.

Анна вскрикнула, рухнула на кожаный диван, поднесла сжатые в кулак руки ко рту и уставилась в пол. Деруше, который до сих пор не придавал этому визиту особого значения и относился к нему как к шутке или недоразумению, стал серьезен. Юн раздавил окурок в пепельнице, присел рядом с Анной и спросил:

– Вы в самом деле ничего об этом не знали, мадам?

Анна покачала головой.

– Еще минуту назад я была готова поклясться, что мы виделись с Адрианом неделю назад. Мы вместе были в Америке… Я помогла ему бежать из плена и в Греции. Кто же, ради всего святого, был этот мужчина?

– Мошенник, мадам. Другого объяснения я не вижу.

«Тогда, – она не сказала этого вслух, а только подумала, – я переспала с мошенником. Кто же все-таки был этот мужчина?»

Теперь Деруше проявил неподдельный интерес к рассказу посетительницы. Возможно, чутье журналиста подсказывало ему, что за этим странным визитом могла скрываться необычная и интереснейшая история. Как бы там ни было, но главный редактор «Пари Матч» предложил Анне помощь в выяснении всех обстоятельств и сказал:

– Я предполагаю, мадам, что вы оказались в очень неприятной ситуации. Возможно, судьба нанесла вам страшный удар, после которого почва ушла у вас из-под ног и вы в какой-то степени потеряли ощущение реальности. Мошенники часто пытаются извлечь выгоду из чужого горя, поскольку человек, оказавшийся в затруднительном положении, частично или же полностью утрачивает способность мыслить достаточно критично. Я хочу сказать, что вполне вероятно следующее: находясь в подобной исключительной ситуации, вы встретили мужчину которого приняли за Клейбера. Он же по какой-то причине не стал вас разубеждать.

– Мы не виделись семнадцать лет, – извиняющимся тоном сказала Анна. – Но он выглядел точно так же, как Клейбер. Это был Клейбер!

– Это не мог быть Клейбер, мадам! – возразил Деруше несколько грубо, возможно, чтобы привести посетительницу в чувство, и положил руку на разворот журнала с двумя снимками. – Вы должны смириться с этой мыслью!

Анна взглянула главному редактору в лицо. Мужчина, которому всего несколько минут назад она с удовольствием дала бы пощечину, постепенно завоевывал ее симпатию.

– Вы, наверное, решили, что к вам пришла сумасшедшая? И скорее всего, до сих пор придерживаетесь такого мнения…

– Ни в коем случае! – возразил Деруше. – Вся жизнь складывается из безумных событий. Как раз они и помогают нашему журналу существовать. Уж будьте уверены, я способен поверить в существование подобных вещей. Более того, из личного опыта я знаю, что все необъяснимые события, если серьезно в них разобраться, оказываются отнюдь не такими невероятными, как могло показаться на первый взгляд. Нужно только понять логику вещей, ставших причиной того или иного события.

Слова главного редактора заставили Анну задуматься. Сей час она с удовольствием рассказала бы ему всю правду. Аши знала, что от этого ей стало бы намного легче. Но она не забывала, что Деруше был для нее незнакомым, чужим человеком. Слишком велик был риск повторить ошибку, которую она совершила при встрече с Клейбером. Анна твердо решила повременить с откровениями. Она подумала, что будет гораздо лучше, если Деруше останется при своем мнении и будет уверен, что речь идет всего лишь о любовной драме. Его следующие слова полностью подтвердили предположение Анны.

– Мадам, вы должны решить для себя, кого вы любили – Клейбера или этого незнакомца. Вопрос о том, можно ли любить одного человека в образе другого, затрагивался в произведениях многих писателей и поэтов. Ответ на него, в конечном итоге, давали отрицательный. Однако прошу вас не считать это Замечание попыткой оказать на вас давление и подтолкнуть к принятию окончательного решения.

В то мгновение Анна фон Зейдлиц не могла бы с полной уверенностью сказать, кто на самом деле завоевал ее сердце. Кого же она любила? Клейбера или мужчину, которого считала Клейбером? Но этот вопрос казался ей тогда менее важным, чем та неожиданная и странная ситуация, в которой она оказалась, поняв, что Клейбер на самом деле Клейбером не был.

На кого же тогда работал мнимый Клейбер? Неужели история с похищением была вымышленной, а он на самом деле – один из орфиков? Его бесследное исчезновение говорило в пользу этого предположения. Анна могла быть уверенной лишь в том, что в распоряжении мнимого Клейбера оказался оригинал пергамента и все копии. Она не могла даже предположить, в каком из личных сейфов он хранил документы. Ведь Анна ему доверяла…

Конечно, иногда она удивлялась странным ответам, которые давал Клейбер на ее вопросы. Но тогда она говорила себе, что прошло целых семнадцать лет, а это довольно длительный отрезок времени. Многое могло забыться.

– И вы даже не имеете представления о том, где мог бы находиться мнимый Клейбер, мадам?

– У него была квартира на авеню Вердун. Но сейчас там живут какие-то арабы.

– Клейбер на авеню Вердун? – Деруше искренне рассмеялся. – Ни за что в жизни он не согласился бы жить поблизости канала Сен-Мартен! Клейбер был мужчиной, который носил рубашки только от Ив Сен-Лорана, портфель от Луи Виттона. Он жил в роскошных апартаментах на бульваре Хауссманн, в одном из самых престижных районов Парижа. Что же вы собираетесь делать теперь?

Анна начала искать что-то в своей сумочке. Через некоторое время она достала коробок спичек и протянула его Деруше. На обратной стороне небрежным почерком было написано: виа Бауллари, 33 (Кампо Дей Фиори).

– Я не знаю, может ли это иметь какое-то значение, – сказала Анна. – Но в такой безвыходной ситуации приходиться цепляться даже за самую незначительную деталь. Клейбер не знает, что этот спичечный коробок у меня. Он выпал из его кармана вместе с носовым платком. Вам этот адрес о чем-нибудь говорит? Похоже, что название улицы итальянское. Но ведь Италия большая.

Деруше покрутил в руках коробок и вернул его Анне со словами:

– Я знаю только одну Кампо Дей Фиори. Это в Рим. У Клейбера – я имею в виду мнимого Клейбера – были связи в Италии?

– Если и были, то мне об этом ничего не известно, – ответила Анна. – Но по определенным причинам я считаю вполне возможным.

Сказав это, Анна осознала, что и так уже рассказала Деруше больше, чем хотела. Этот мужчина вызывал доверие и симпатию, поэтому, если Анна не хотела случайно проболтаться, настало время с ним распрощаться.

– Месье, – сказала она вежливо, – я надеюсь, что не отобрала у вас слишком много времени. Я безмерно благодарил вам за помощь.

– Рад, что оказался вам полезен! – По всей видимости, у Деруше подобные изысканные формулировки вызывали определенные сложности. – Если я смогу вам чем-то помочь непременно позвоните. Ваша история очень меня заинтересовала. Я был бы признателен, если бы вы сообщили о результатах своих поисков и удовлетворили мое любопытство.

Лишь оказавшись на улице перед входом в редакцию, Анна фон Зейдлиц смогла наконец вздохнуть с облегчением. Что делать? Неужели она должна сдаться? «Нет, – решила она, – тогда все будет еще хуже!» Оставаясь в неведении, она не сможет успокоиться. Более того, сейчас, когда мнимый Клейбер исчез вместе с пергаментом, ее жизнь не стоила и ломаного гроша. Если Анна не будет знать правду, ее смогут заманить в ловушку и убить. Ведь именно так поступили с Фоссиусом и остальными посвященными в эту тайну.

2

Решение Анна приняла довольно быстро. На следующий же день она отправилась в Рим, где остановилась в небольшой гостинице на виа Кавор неподалеку от Стационе Термини. Портье подтвердил, что у Кампо Дей Фиори есть улица под названием виа Бауллари. И тут же предупредил, подняв указательный палец и закатив глаза:

– Даме я бы не рекомендовал появляться там поздно вечером…

Что бы это могло означать? Но, как заметил портье, днем этот район ничем не отличался от остальных.

Подобное заявление как нельзя лучше соответствовало планам Анны. В первую очередь она хотела выспаться.

В те дни в Риме царило необычное оживление. И даже чувствовалась какая-то тревога. Все началось 25 декабря, когда кардинал Феличи в базилике зачитал буллу «Humanae salutis»,[64] в которой объявлялось о том, что Папа созывает церковный собор. В течение того же дня этот акт зачитали прелаты в трех главных базиликах Рима. О дате и, что было важнее всего, о цели созыва собора курия предпочла хранить молчание, чем дала повод для самых невероятных предположений и спекуляций.

Насколько важное значение этот собор имел для Церкви можно было предположить исходя из того, что сообщали о нем газеты. В статьях на первых полосах говорилось, что подготовкой занимались восемьсот двадцать девять человек, часть из которых прибыли в Рим именно с этой целью. Среди них были шестьдесят кардиналов, пять патриархов с Востока, сто двадцать архиепископов, двести девятнадцать священников почти из всех стран мира, двести восемьдесят один монах из разных орденов, включая восемнадцать первых лиц тех же орденов.

Несколько дней назад, а именно в пятницу 2 февраля, Папа лично объявил о том, что собор состоится 11 октября. Его святейшество выглядел очень плохо, поскольку еще не успел оправиться от болезни. Но, по всей видимости, дело было не только в болезни. За все время выступления Папа ни разу не улыбнулся, чем данное появление на публике очень отличалось от всех предыдущих. Когда же неделей позже письмо Папы «Sacrae laudis», в котором он предписывал всем клирикам иметь при себе молитвенники, чтобы обратиться к Богу с молитвой о прощении грехов, стало достоянием общественности, в Рим начали съезжаться журналисты, желающие из первых рук узнать, чего же следовало ожидать от предстоящего собора. Но добиться объяснений от курии было так же невозможно, как заставить разговаривать Леонинские стены.

На следующий день, это был четверг, Анна дала портье вырванный из блокнота лист с адресом виа Бауллари и попросила его, в случае если она не вернется до вечера, сообщить, об этом в полицию. На такси Анна доехала по виа Национале до Пьяцца Венеция, где образовалась жуткая пробка и водители сигналами своих автомобилей устроили настоящий адский концерт. Затем по Корсо Витторио Эмануэле, которым римляне называли просто Корсо, до Палаццо Браски. Там водитель остановился и сказал, что именно в этом месте виа Бауллари выходит на Корсо.

После того как Анна пересекла Корсо – каждый раз, когда пешеходу в Риме приходится переходить через одну из главных улиц с оживленным движением, это превращается для него в настоящее приключение, – она свернула на виа Бауллари и сразу же наткнулась на старое шестиэтажное здание, на котором увидела табличку с номером 33. Что или кого она надеялась здесь найти, Анна даже не представляла. Но это ни в коем случае не означало, что она готова сдаться. Об этом Анна даже не думала. Возможно, в душе она надеялась найти здесь Клейбера, мнимого Клейбера, поскольку еще не решила для себя, какое чувство к этому человеку в ее душе сильнее – ярость или симпатия и даже любовь. Во всяком случае, она даже не думала о пергаменте и не собиралась требовать его вернуть. Анна хотела лишь одного – ясности.

Она даже не представляла, что один-единственный звонок в дверь на третьем этаже дома по виа Бауллари, 33 может все изменить и выстроить невероятные, загадочные события последних нескольких месяцев в логическую цепочку. И меньше всего она могла надеяться, что решение окажется столь простым и ясным.

Мужчиной, открывшим дверь, оказался Донат.

– Вы? – спросил он протяжно. Но видно было, что появлением Анны он не потрясен.

Анна потеряла дар речи. Она довольно долго не могла прийти в себя, ведь все ее мысли были заняты Клейбером, мнимым Клейбером. Лишь через несколько мгновений она смогла сказать:

– Должна признаться, что вас я здесь никак не ожидала увидеть.

Донат с извиняющимся жестом ответил:

– Я уже давно говорил, что рано или поздно вы здесь появитесь… При вашей-то настойчивости… Я это знал!

Анна вопросительно взглянула на Доната.

– Я должен признаться… – начал Донат. – Чтобы достичь нашей цели, мы вынуждены были постоянно наблюдать за вами.

– Мы? Кого вы имеете в виду, когда говорите «мы»?

– Во всяком случае, мы не являемся теми людьми, которые как вы предполагаете, стоят за всеми событиями.

3

Анна фон Зейдлиц вошла. Донат проводил ее в мрачное помещение с очень высокими потолками и длинным столом для заседаний в центре, вокруг которого были расставлены двенадцать старомодных стульев. Старый паркет при каждом шаге издавал отвратительные звуки. Два больших окна выходили на задний двор, так что через них в комнату попадало не так уж много света. К тому же по неизвестным причинам обитатели квартиры решили закрыть жалюзи. Никакой другой мебели, кроме стола и стульев, в помещении не было, поэтому любой, даже самый слабый звук сопровождало эхо.

– Забегая вперед, скажу, – начал Донат после того, как они сели, – что пергамент у нас. Но вы можете не беспокоиться. Мы заплатим соответствующую сумму. По крайней мере, столько же, сколько вам предлагали орфики.

Для Анны все услышанное до сих пор звучало довольно разумно, во всяком случае, производило впечатление разговора между деловыми партнерами. Радовало и то, что Донат говорил очень дружелюбно, а его нынешнее поведение не имело ничего общего с неразберихой в прошлом. Словно отгадан мысли Анны, ее собеседник внезапно сказал:

– Мы находились под невероятным давлением, а пергамент имеет для моих друзей действительно фундаментальное значение. Он должен – в это мы свято верим – изменить мир. И он его изменит. Поэтому мы вынуждены были прибегнуть к необычным методам, чтобы получить его. Другие поступали точно так же.

– Извините, – перебила Анна, слушавшая рассказ Доната с нетерпением и беспокойством. – Я не понимаю ни слова из того, что вы сказали. Объясните наконец, кто же охотится за пергаментом?

Донат задумчиво улыбнулся и сказал:

– Во-первых, орфики, с которыми вам довелось познакомиться лично, и насколько я понимаю, знакомство это было не из приятных. Полагаю, о них я вам могу не рассказывать. Есть еще одна группа, которая готова на все, чтобы только завладеть пергаментом. Это иезуиты и агенты Ватикана. Есть и третья группа, члены которой во имя Аллаха ведут борьбу против неверных, как сказано в Коране. Настанет день, когда все неверные пожалеют, что они не мусульмане.

Пока Донат говорил, Анна обратила внимание на диск с арабскими буквами, висевший на противоположной стене. Время от времени она скептически поглядывала на своего собеседника. У нее понемногу уже начало складываться собственное мнение. И хотя внутри все кипело от злости, она старалась не подать виду.

– Хочу заметить, – сказала она довольно холодно, – что все это кажется мне достаточно гротескным. Каждая сторона утверждает, что действует исключительно в интересах Всевышнего, и при этом не гнушается ничем – от воровства до убийства!

– Позвольте… – возразил Донат. – Вы не видите разницу. Бог орфиков – знание, которое они считают всемогущим. Бог христиан – это не что иное, как просто лакей курии. Истинными богами католической церкви являются господа прелаты, монсеньоры и кардиналы. На самом деле есть только один истинный бог, и это – Аллах, а Мухаммед пророк его.

– Но ведь ислам запрещает убивать!

– Вот что дословно говорит Коран: «Не убивайте людей, поскольку Бог запретил поступать так, если это делается не во имя праведной цели». А поиск пергамента и был такой праведной целью! Возможно, даже самой праведной! В конце концом пророк говорит: «Боритесь против неверных!» А победить и можно только их же собственным оружием. Их самое опасное оружие – Писание, и как раз с его помощью мы нанесем смертельный удар.

Ненависть и фанатизм, с которыми говорил ее собеседник заставили Анну фон Зейдлиц сказать:

– И вы…

– Да, – прервал ее Донат на полуслове. – Я мусульманин. Вы ведь об этом собирались спросить?

– Как раз об этом я и собиралась спросить, – повторила и ним Анна и тут же добавила: – Но есть еще кое-что, о чем я хотела бы узнать… Откуда у вас столько ненависти к Церкви? На то есть какая-то особая причина?

Из внутреннего кармана старого потертого пиджака Донат достал бумажник, открыл его, как показалось Анне, торжественно и даже с каким-то благоговением, словно ценнейшую книгу, достал оттуда фотографию и положил перед Анной на стол. На снимке она увидела монаха в рясе бенедиктинца или францисканца. Донат… Ее собеседник молчал.

Вот, значит, в чем причина. С самого первого знакомства с этим человеком ей казалось, что в нем было что-то, заставлявшее тут же подумать: «Это клирик». Ряса меняет не только привычки и поведение человека, но и его лицо. Но что же заставило Доната сбросить монашеские одежды?

– Причиной стала женщина, – начал рассказ Донат, хотя Анна его об этом не просила. – Будущая жена, Ганне Луизе.

В одно мгновение все встало на свои места. Анна словно видела череду оживших картин: авария, в которую попал Гвидо, загадочная женщина в его автомобиле… Каким же образом, ради всего святого, она была связана с ее мужем?

– Тогда я не мог рассказать всю правду, – продолжал Донат. – Вы бы мне все равно не поверили. А полуправда заставила бы вас отнестись ко мне с еще большим недоверием и подозрением. Прошу вас, поймите правильно. Тогда для меня существовала только одна цель – пергамент.

Анна ничего не понимала. Хоть у нее и сложилось впечатление, что Донат пытается быть откровенным и все подробно объяснить, она до сих пор не могла уловить всех связей.

– Кто же была та женщина, которая оказалась в автомобиле моего мужа в день аварии? – спросила Анна настойчиво. И менее уверенно добавила: – Гвидо жив?

– Ваш муж мертв, фрау фон Зейдлиц. А те злые шутки сыграли с вами орфики. Они пытались довести вас до нервного срыва, надеясь таким образом легко заполучить пергамент. Что же касается женщины в машине Гвидо фон Зейдлица, то должен сказать, что у нее действительно были при себе документы моей жены. Но эта женщина не была моей женой.

– Кто же она тогда?

– Этого я не знаю. В чем я абсолютно уверен, так это в том, что она действовала в интересах орфиков и от их имени. А все документы моей жены были у них.

В голове Анны снова все смешалось.

– Позвольте задать вам еще один вопрос, – сказала она мягко. – Ведь ваша жена не может передвигаться самостоятельно, верно? Она прикована к инвалидному креслу. Каким же образом она может быть связана с орфиками?

Донат на несколько мгновений задумался.

– Будет гораздо лучше, если Ганне сама все расскажет. Идемте!

4

По коридору, из которого в разные стороны вело множество дверей, Донат проводил посетительницу к другой, более узкой лестничной клетке. Спустившись на один этаж, они оказались в обшарпанном, плохо освещенном проходе с низким потолком Он вел в соседний дом, расположенный во дворе. Снаружи было видно, что архитектор, планировавший здание, не поскупился на окна, но все они были крохотными. Такими же маленькими оказались комнаты внутри. Здесь царила своеобразная атмосфера, напоминавшая оживленную работу большого офиса. Анна слышала, как стучат печатные машинки и работает телетайп.

– Официально, – заметил Донат, – это исламский культурный центр, но на самом деле вот уже три года вся нами деятельность здесь связана только с пятым Евангелием.

В конце длинного помещения проводник Анны открыл еще одну дверь и сделал приглашающий жест. Анна вошла.

Помещение было ярко освещено. За огромным столом вдоль стены в инвалидном кресле сидела Ганне Луизе Донат. Она тоже казалось, нисколько не удивилась, увидев Анну, хотя логично было бы ожидать именно такой реакции с ее стороны. Они приняла Анну очень приветливо. От внимания посетительницы не ускользнул тот факт, что на столе перед женщиной в инвалидной коляске были разложены копии пергамента. В общей сложности пятьдесят или шестьдесят листов. Кивком головы Ганне указала на копию одного из наиболее поврежденных фрагментов.

– Эта часть, самая последняя в ряду, должна быть вам знакома. Нет, не подумайте, это не оригинал. Всего лишь рабочая копия. Оригинал хранится в сейфе. Скоро мы переправим его туда, где он будет в полной безопасности.

Конечно, Анна сразу же узнала фрагмент, доставивший ей столько неприятностей. Она с трудом сдерживалась, чтобы не сказать: «Неужели все эти жуткие события из-за какого-то клочка пергамента?» Но эту фразу Анна так и не произнесла.

Донат объяснил жене, что уже посвятил посетительницу в некоторые детали. Она уже знает, в чем состоит суть дела. Но фрау фон Зейдлиц интересует вопрос, что за женщина находилась в машине ее мужа во время аварии. И каким образом у этой женщины оказались документы на имя Ганне Луизе Донат. Сидевшая в инвалидном кресле повернула голову в сторону Анны.

– Прежде всего должна сообщить, что по профессии я археолог и специалист по классическим языкам. В свое время я работала на Comité international de Papyrologie в Брюсселе. Во время одного из конгрессов, проходивших в этом городе, мы впервые встретились – бенедиктинец Донат и я. Это может показаться невероятным, но случилось так, что мы влюбились друг в друга. Мы все чаще виделись во время конгрессов, поскольку поначалу они были для нас единственной возможностью встретиться. Мы были наивны и надеялись, что влюбленность скоро пройдет. Но случилось совсем наоборот: влюбленность переросла в любовь. Сложившаяся ситуация была мучительной для нас обоих, а совесть не давала покоя. Донат пытался получить у курии освобождение от своих обязанностей. Сначала ответа не было, затем сообщили, что раз уж он не может ничего с собой поделать, то может грешить, однако от целибата освобожден не будет. Иными словами, Церковь согласна была стерпеть романтические отношения монаха с женщиной, однако он не имел права открыто сообщать об этом и жениться. Я видела только один выход – просто исчезнуть из жизни Доната. Мне показалось знаком судьбы, когда во время конгресса в Мюнхене ко мне подошел хорошо одетый господин и представился Талесом.

– Талес? – Анна испугалась. Она уже начала подозревать, каким образом ее собеседница могла быть связана с орфиками.

– Талес рассказал мне, что руководит институтом в Греции и разыскивает эксперта, который мог бы работать над древними пергаментами и папирусами. В случае согласия он предложил невероятно высокое вознаграждение за мои услуги. Мне это показалось хорошей возможностью исчезнуть и забыть Доната. Конечно, я даже представить себе не могла, что, поставив подпись под договором, фактически продала душу тайному ордену орфиков и оказалась под их полным контролем. Когда я это поняла, было уже слишком поздно. Орфиками становятся на всю жизнь…

Голос женщины в инвалидном кресле задрожал. Мускулы на лице словно сводила судорога, а уголки рта нервно подрагивали, когда она продолжила свой рассказ:

– Я не хотела работать на них, самым сильным моим желанием стало стремление вернуться к нормальной жизни. Но они вцепились в меня мертвой хваткой. Я отказалась работать и принимать пищу. Тогда Орфей, который является главой ордена и верховным судьей, принял решение прибегнуть к суду богов, который заключается в том, что орфиков, которые не придерживаются законов ордена, сбрасывают с Фригийской скалы. Если кто-то выживает после падения, ему сохраняют жизнь. Никто мне так и не сказал, удалось ли хоть кому-нибудь остаться после падения в живых… Я выжила… Но полученные травмы оказались настолько серьезными, что мои ноги отказали. Двое сумасшедших из нижнего города отвезли меня к дороге, ведущей в Катерини, и бросили, словно мусор, в канаву. Позже меня нашел водитель проезжавшего мимо грузовика. Официально делу не дали хода. Версия заключалась в том, что произошло дорожно-транспортное происшествие, а водитель, сбивший меня, скрылся.

Анна видела, с каким трудом Ганне Луизе дается рассказ обо всех этих событиях. Она прерывисто дышала и смотрела перед собой в пустоту. Донат взял жену за руку и, обращаясь к Анне, сказал:

– Узнав о случившемся, я снял рясу и просто ушел. Тогда, пытаясь хоть как-то смягчить боль, я проклял небо и Бога. В тот день я принял решение отомстить Церкви, поскольку она является не церковью доброты и милосердия, а институтом бессердечных чиновников. Пророк Мухаммед говорит: «Пусть они пытаются скрыть свою личину под одеждами, Аллаху известно, что они прячут, так же хорошо, как и то, что они показывают при всех, ибо способен он видеть даже самые потаенные уголки сердца человеческого».

Женщина в инвалидной коляске заговорила снова:

– Да, у меня отняли способность двигаться самостоятельно, но силу моей мысли им сломить не удалось. Я знала цели орфиков. От них же я получила информацию о том, кто был их конкурентами и тоже охотился за пятым Евангелием, поставив на карту все и ни перед чем не останавливаясь, – исламские фундаменталисты. Одна я ни за что в жизни не решилась бы бороться против двух столь могущественных соперников – ордена орфиков и церковной мафии. Более того, я не могла быть уверена, что Донат будет любить меня. Меня, ставшую калекой.

– Не говори так, – прервал Донат жену. – Любовь не зависит от способности человека управлять своим телом. Увидев тебя, я влюбился не в твою походку, а в тебя саму!

Анна была очень удивлена, слыша эти слова. Донат был мужчиной, в котором скрывались две души. Нежный и чуткий в отношениях с женой, он фанатично ненавидел Церковь. Анна снова задала столь интересовавший ее вопрос:

– И все же, как могло случиться так, что в машине моего мужа оказалась женщина, пытавшаяся выдать себя за вашу жену?

– Весть о том, что в руки торговца антиквариатом из Германии, который предположительно не имел ни малейшего представления о значении купленного им пергамента, попал последний и самый важный фрагмент рукописи, молниеносно распространилась среди всех заинтересованных в пятом Евангелии. Орфикам показалось слишком опасным ждать дня, когда ваш муж должен был передать Талесу пергамент в Берлине и получить деньги. Поэтому они подослали к вашему мужу своего тайного агента – женщину, личность которой нам неизвестна. Именно ее и снабдили документами моей жены, оставшимися в Греции. Довольно трудно воспроизвести сейчас точные обстоятельства встречи вашего мужа с этой женщиной.

– Насколько мне известно, Гвидо как раз направлялся в Берлин. Однако к тому моменту он, похоже, уже продал пергамент профессору Фоссиусу. У моего мужа пергамента не было, а позже документ оказался у Фоссиуса в Париже. В связи с этим логично задать вопрос, какую роль отводили орфики женщине, оказавшейся в машине Гвидо, и какую цель она преследовала.

– Мне кажется вполне правдоподобным следующее предположение, – прервал Анну Донат. – Орфики, полагая, что пергамент все еще находится у вашего мужа, решили подослать женщину, которая должна была очаровать его и попытаться каким-то образом завладеть пергаментом. И кто знает… – Донат споткнулся.

– Вы можете продолжать. Скажите откровенно, вы предполагаете… Кто знает. Возможно, мой муж искал лишь приключений. Возможно. Но произошел несчастный случай…

Донат кивнул.

– А что же Фоссиус? – спросила Анна, в голове которой роились тысячи мыслей. – На чьей совести профессор Фоссиус?

– Фоссиус принадлежал к орфикам. Если его смерть и была насильственной, то вопрос о том, кто это сделал, кажется мне лишним.

– Мне ясен ход ваших мыслей, – ответила Анна задумчиво. – Я не могу понять лишь одного… Исламисты, орфики и курия уже несколько лет заняты переводом пятого Евангелия. Так почему же именно этот маленький фрагмент имеет столь огромное значение, что ради обладания им убивали людей и не гнушались никакими, даже самыми грязными методами? Почему?

5

Ганне Донат подала мужу знак, и он подкатил инвалидное кресло к той части стола, где лежала копия фрагмента пергамента, ставшего причиной столь ужасных событий. Почти с благоговением женщина смотрела на непонятный Анне текст:

– Думаю, вы имеете полное право узнать содержание этой части рукописи. В конечном итоге, хоть сейчас пергамент и не у вас, законной его обладательницей являетесь именно вы.

И она начала рассказ о четырех существующих Евангелиях, которые были созданы спустя примерно пятьдесят-девяносто лет после фактических событий людьми, ни разу не видевшими главную фигуру своего повествования и не знавшими Иисуса лично. Они просто списали текст друг у друга, словно нерадивые школьники. Существует целый ряд апокрифических Евангелий и текстов, значение которых еще меньше, чем официально признанных. Другими словами, христианская интерпретация Нового Завета – это колосс на глиняных ногах. Истинность пятого Евангелия подтверждают даже ученые, специализирующиеся в области естественных наук. Термолюминесцентная методика исследования позволила доказать, что данная рукопись была создана именно в то время, которое описывает ее автор. То есть раньше, чем признанные Евангелия. Но – и это самый важный момент – пятое Евангелие описывает жизнь Иисуса из Лазарета совсем иначе.

Анна попыталась возразить, что даже в этом случае Церкви наверняка удастся представить все в выгодном для себя свете.

Женщина в инвалидном кресле покачала головой:

– Данное утверждение можно признать верным для отдельных мест, но содержание последнего фрагмента, который был куплен вашим мужем, не оставляет курии никаких шансов. Я перевожу его слово в слово: «ОН, НАПИСАВШИЙ ЭТО – НОСИТ ИМЯ БАРАББАС – И ЗНАЙТЕ, БАРАББАС ЕСТЬ СЫН ИИСУСА ИЗ НАЗАРЕТА – ЕГО МАТЬ ЗОВУТ МАРИЯ МАГДАЛИНА – ИИСУС, МОЙ ОТЕЦ, БЫЛ ПРОРОКОМ – НО ОН ДЕЛАЛ ИЗ ВОДЫ ВИНО, А КАЛЕК ЗАСТАВЛЯЛ ИДТИ, СЛОВНО ЕГИПЕТСКИЙ МАГ – НЕКОТОРЫЕ ЖЕ ВОЗВЕСТИЛИ О НЕМ, ЧТО ОН ЕСТЬ БОГ – НО ТАК ПРОИЗОШЛО ПРОТИВ ЕГО ВОЛИ…»

6

Прошло некоторое время, прежде чем Анна осознала значение этих слов. Она надолго задумалась. Анна никогда не считала себя глубоко верующим человеком и уж никак – набожной, но услышанное крайне взволновало ее. Она снова и снова возвращалась к одной и той же мысли: если о содержании этого текста станет известно всем верующим, то последствия будут просто ужасными. Жизни миллиардов людей в течение двух тысячелетий, институт Церкви и Ватикан – все лишь пустой звук.

– Теперь вы понимаете, – обратился Донат к гостье, – почему мы, Ватикан и орфики использовали любые методы, чтобы завладеть этой частью рукописи?

Анна молча кивнула.

– Мне поручено в качестве компенсации предложить вам сумму в один миллион долларов. Вы согласны?

Анна фон Зейдлиц снова кивнула. Она прекрасно понимала, что, завладев этим пергаментом, исламисты получали возможность изменить мир. И Анна ни секунды не сомневалась, что именно так они и сделают.

Теперь она поняла многое из того, что произошло в последние недели и месяцы. Она отнеслась даже с некоторой долей юмора к тому факту, что по воле случая ей выпало сыграть ключевую роль в одном из самых важных событий мировой истории. Она не могла оторвать взгляд от строк, написанных две тысячи лет назад. Удивительно, что спустя столько времени этот документ был найден, чтобы изменить мир! Внезапно Анна ощутила страх. Страх, который постоянно преследовал ее при одной только мысли об этой тайне.

– А оригинал? Где сейчас находится оригинал пергамента?

Женщина в инвалидной коляске взглянула на Доната. Тот посмотрел на Анну и ответил:

– Надеюсь, вы не рассчитываете на то, что я сообщу вам, где именно находится этот документ. Могу лишь сказать, что он хранится там, где другие не смогут получить к нему доступ.

– И все существующие копии находятся у вас?

– Скорее, этот вопрос я должен задать вам. Если принадлежащая вам пленка содержит все снимки пергамента, которые были когда-либо сделаны, то я могу дать положительный ответ на ваш вопрос. Но, должен заметить, в данном деле копии вряд ли могут рассматриваться как доказательства. Курия наверняка поставила бы на карту все и стала бы утверждать, что копии – фальшивка. Им самим не раз приходилось производить подобные манипуляции со многими найденными рукописями. Чтобы разрушить фундамент, на котором построили церковь, нужны неоспоримые доказательства.

– Раушенбах и Гутманн! – внезапно воскликнула Анна. – Я обоим оставляла копии пергамента.

Донат ответил очень спокойно:

– Нам это известно. Обе копии находятся у орфиков. Бедного Раушенбаха они убили, потому что надеялись найти у него оригинал. А Гутманн до сих пор работает на них. С несколькими наемными убийцами он сейчас находится здесь, в Риме. У них был шпион в Ватикане, хитрый иезуит по имени доктор Лозински. Они до сих пор не знают, что он вел двойную игру. В эту историю оказался втянут еще один немец, доктор Кесслер. Тоже иезуит. Оба работали над одним и тем же проектом. – При этих словах Донат широким жестом обвел стол, на котором были закреплены фрагменты пергамента. – Когда эти двое познакомились поближе, орфики почувствовали, что у них под ногами начинает гореть земля. Они были уверены, что Кесслер работает на нас, хотя на самом деле это не так. На иезуитов совершили покушение, в результате которого Лозински был убит. Кесслер чудом остался в живых.

– О Господи! – прошептала Анна.

– Кесслер теперь на нашей стороне, – добавил Донат. – Есть еще один человек, который решил обратиться к нам за защитой. Но сейчас мы лучше оставим вас одних.

7

Не говоря больше ни слова, Донат подошел к жене и выкатил кресло из комнаты. Не зная, что думать, Анна осталась одна в большой комнате совершенно незнакомого ей дома. Она в растерянности смотрела на стол, где были разложены отдельные фрагменты гигантской головоломки, пятого Евангелия, главным элементом которой стал последний, самый важный камешек. Именно он являлся решением загадки и мог стать причиной огромной лавины, способной смести Церковь, Папу и христианскую веру с лица земли. Анне стало не по себе при мысли, что эта древняя рукопись, части которой были разложены на длинном столе – вернее было бы сказать, ее оригинал, спрятанный в надежном месте, – была способна изменить весь мир. Ничто не могло остаться таким же, как было прежде.

Анна услышала, что дверь за спиной открылась, и обернулась. Перед ней стоял Клейбер – мнимый Клейбер – с букетом оранжевых и голубых стрелиций.

Анна шагнула к нему, еще не зная, что сделает в следующую секунду. Неожиданное появление этого мужчины ее крайне смутило. Они молча стояли, ожидая, пока кто-то решится заговорить первым.

– Я не знаю… – начал Клейбер, заикаясь на каждом слове. – Похоже, я должен извиниться… Что я должен сделать?

– А что тебе подсказывает сердце? – спросила Анна насмешливо.

– Я в самом деле не знаю, – ответил Клейбер. – Я прекрасно понимаю, что обманул тебя самым подлым образом.

– Значит, ты это признаешь?

– Думаю, да.

– Тогда ты должен все объяснить.

– Попробую. Я не Адриан Клейбер. Меня зовут Стефан Ольденгофф. Но, как и Клейбер, я журналист. Хотя, должен признать, не такой успешный. Всего лишь один из тех, кто время от времени получает немного денег за пару историй и безумно радуется, если есть чем заплатить за квартиру. Как ты понимаешь, перебирать не приходится, поэтому я берусь за все, что может принести хоть какие-то деньги. Однажды со мной заговорил незнакомец, который заметил, что я удивительно похож на известного ему журналиста, и спросил, не соглашусь ли я за приличное вознаграждение сыграть его роль. Над ответом я думал недолго, а получив заверения в том, что ничего противозаконного делать не придется, тут же согласился. Повторюсь, предложенная сумма была действительно приличной. Незнакомца звали Донат. В соответствии с одним из пунктов договоренности я должен был завладеть пергаментом. Именно для этого Стефан Ольденгофф превратился в Адриана Клейбера. В действительности внешность беспокоила нас меньше всего, ведь было известно, что ты последний раз виделась с ним семнадцать лет назад. Донат собрал всю информацию, которая могла оказаться полезной. Самые ценные сведения он получил от жены. Никто не был знаком с привычками и странностями Клейбера лучше, чем Ганне Луизе Донат, его жена. Я забыл сказать, что она и Клейбер были женаты. Именно поэтому он перестал посылать тебе цветы на день рождения. Я знал все о положении, в котором ты оказалась, а фундаменталисты гарантировали мне любую поддержку. В то же время я понимал, что орфики представляют огромную опасность, особенно с того момента, когда пергамент оказался у меня. Вернее, с того момента, когда орфики начали думать, что он попал мне в руки. Вот почему идея отправиться в Америку показалась мне как нельзя более подходящей. Лишь там я мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Анна лишь качала головой. Ей было трудно поверить в то, что Ольденгофф говорит правду.

– Значит, – сказала она после долгой паузы, – когда тебя похитили орфики, все было по-настоящему?

– Неужели ты могла подумать, что это был спектакль? – воскликнул Стефан Ольденгофф возмущенно. – Серьезнее ничего и быть не могло! Как только орфики выяснили, что у тебя больше нет пергамента, поскольку, по их мнению, его спрятал я, они похитили меня, как заправские сицилийские мафиози! Я не помню, как они привезли меня в Лейбетру и что делали, чтобы вынудить рассказать, куда я спрятал пергамент. Но еще один факт остается фактом: своей жизнью я обязан тебе. Если бы орфики узнали, что пергамент давно находится в руках фундаменталистов, то, скорее всего, просто убили бы меня.

Анна фон Зейдлиц взглянула мнимому Клейберу в лицо. Она ненавидела этого человека. Но не той ненавистью, которую испытывают к врагам или противникам. Анна ненавидела Ольденгоффа исключительно за то, что он был Ольденгофф, а не Клейбер. В то же время это была ненависть, которая легко превращается в любовь. А момент, когда это должно произойти, был гораздо ближе, чем предполагала Анна.

8

С момента встречи в доме на виа Бауллари прошла ровно неделя. Анна фон Зейдлиц решила отправиться отдохнуть на Капри, чтобы еще раз спокойно подумать о развязке этой загадочной истории. Анна поселилась в люксе невероятно дорогого отеля «Квисисана» – теперь она могла себе это позволить. Донат выписал ей чек на один миллион долларов, но даже несмотря на то, что она теперь была богата, счастливой Анна себя не чувствовала. Сейчас ей казалось, что в течение нескольких месяцев она жила жизнью совершенно чужого ей человека, словно ее сознание переселилось в другое тело. Прошло довольно много времени, прежде чем ее сомнения сменились удивлением, а удивление – уверенностью, что все происшедшее ей не приснилось, а случилось на самом деле.

Долгими бессонными ночами она слышала злое эхо: «Бараббас, Бараббас, Бараббас…» Оно причиняло физическую боль, похожую на тупые, непрекращающиеся головные боли. Анна почти отчаялась. Она подозревала, что должно произойти в ближайшее время. Анна была одной из тех, кто мог строить подобные предположения, но она не могла представить себе всех деталей катастрофы – а иначе предстоящие события назвать нельзя, – которая должна была случиться в ближайшее время. Однажды она поймала себя на том, что обращалась с молитвой к Небу и просила: пусть случится что-нибудь невероятное и все останется, как раньше; пусть пройдет ливень, которые смоет с асфальта этот рисунок мелками!

Конечно, Анна прекрасно понимала, что повлиять можно только на будущее, но не на прошлое. Поэтому она строила планы и размышляла, в какую отдаленную точку мира лучше отправиться, чтобы укрыться хотя бы на некоторое время от последствий грозящей катастрофы. Но развязка оказалась совершенно неожиданной.

Понедельник, 5 марта 1962.

Рейс «Аллиталия» 932 Рим – Амман. На борту 76 пассажиров и восемь членов экипажа. В восьмом ряду на местах А и В – приземистый мужчина с бритой головой и его парализованная жена. В списке пассажиров они значились как «Донат, мистер и Донат, миссис». Оба поднялись на борт по отдельному трапу еще до того, как остальные пассажиры начали проходить внутрь. Миссис Донат в инвалидном кресле. Стюард обратил внимание на портфель, который был прикован наручниками к руке женщины.

В шестом ряду на месте D расположился одетый в черный костюм мужчина с коротко стриженными волосами. На лацкане пиджака поблескивало крохотное золотое распятие. В списке пассажиров он значился как «мистер Манцони». Он поднялся на борт в самый последний момент и имел при себе черный саквояж.

После взлета Манцони несколько раз оборачивался, чтобы взглянуть на Доната и его парализованную жену. Оба вызывающе смотрели на него. Манцони отвечал на их взгляды наглой ухмылкой. Похоже, каждый считал победителем именно себя. Донаты были полностью уверены, что одержали победу над Манцони, а сам Манцони, вероятно, считал, что победил он.

По истечении восьмидесяти минут с момента взлета Манцони открыл саквояж и начал шарить в нем, очевидно, пытаясь что-то нащупать. Донат видел, как итальянец, улыбнувшись, поднял руку и размашисто перекрестился. Затем всех ослепила яркая вспышка. На высоте двадцати пяти тысяч футов над уровнем моря самолет разлетелся на тысячи частей…

9

Конечно, не осталось ни одного свидетеля, который мог бы подтвердить, что все детали этой последней сцены описаны верно. Скорее всего, приблизительно таким образом все и произошло.

Итальянское агентство новостей ANSA 5 марта 1962 года сообщило: «Пассажирский самолет итальянской авиакомпании «Аллиталия», совершавший перелет из Рима в Амман, взорвался над морем на высоте 25 000 футов. На борту находились 76 пассажиров и восемь членов экипажа. Катастрофа произошла примерно в 60 морских милях южнее Кипра и в 90 морских милях западнее Бейрута, над одним из самых глубоких мест Средиземного моря. Члены экипажа эсминца, входящего в состав Шестого американского флота, утверждают, что видели, как самолет взорвался в воздухе. Множество горящих обломков упало в море. Ни один из 84 человек, находившихся на борту, не спасся. Относительно причин катастрофы на данный момент существует несколько предположений. Представитель компании «Аллиталия» заявил в Риме, что нельзя исключать возможности взрыва бомбы на борту самолета».

Послесловие

В четверг, 11 октября 1962 года, Папа Иоанн XXIII открыл в Риме второй Ватиканский Собор. Из трех тысяч сорока четырех приглашенных присутствовали две тысячи пятьсот сорок, из них сто пятнадцать членов курии. Из этих ста пятнадцати только тридцать знали истинную причину созыва первого церковного собора за последние примерно сто лет.

В прошлом каждый собор имел огромное значение, поскольку причинами для их созыва были крайне важные события. Их результатами стали: признание омоусии – божественной тождественности Сына и Отца (Никейский собор) и конец раскола Церкви (Собор в Констанце). Собор в Триенте подарил христианам догму первородного греха, а во время первого собора в Ватикане объявили о непогрешимости Папы Римского. В сравнении со всеми перечисленными выше знаменательными событиями результаты второго Ватиканского собора кажутся совсем не примечательными.

Но второй Ватиканский собор войдет в историю как реформаторский, и, конечно же, теперь может показаться, что все описанные в этой книге события лишь выдумка.

Послесловие II

Анна фон Зейдлиц и Стефан Ольденгофф поженились в мае 1964 года в Париже. Семь лет спустя с Анной произошел загадочный несчастный случай, в результате которого она погибла: упала под колеса поезда метро на станции Понт-Неф. Анну фон Зейдлиц похоронили на парижском кладбище Пер-Лашез, неподалеку от могилы доктора Гильотена, изобретателя гильотины.

Надгробный камень на ее могиле не привлекает внимания среди великого множества уникальных могильных плит. Надпись на нем гласит:

АННА

1920–1971

А ниже странные слова на латыни:

BARBARIA ATQUE RETICENTIA ADIUNCTUM

BARBATI BASIS ATRII SACRI

За несколько месяцев до того как эта книга вышла в свет, почти ежедневно на кладбище Пер-Лашез возле этого надгробного камня можно было увидеть пожилого мужчину с цветами райской птицы в руке.

На вопрос о значении таинственной надписи[65] он отвечал, что не знает, как перевести с латыни эти слова, более того, перевод не так уж и важен. Внимание стоит обращать лишь на первую букву каждого отдельного слова.

Примечание

Я бы хотел принести свои глубочайшие извинения Стефану Ольденгоффу. Именно так звали человека, которого я встретил на кладбище Пер-Лашез. Благодаря ему возникла идея написать эту книгу. Я знаю, что злоупотребил его доверием, опубликовав данную историю против его воли, но хотел бы заметить, что основана она исключительно на результатах проведенного мною лично расследования. Не думаю, что такое решение может не найти понимания у Стефана Ольденгоффа или у моих читателей. Я твердо уверен: изложенные факты имеют слишком большое значение, а я как писатель просто не имею права о них умалчивать.

Филипп Ванденберг

Примечания

1

Эдит Пиаф (настоящее имя Эдит Джованна Гассион, 1915–1963) – французская певица и актриса, одна из величайших эстрадных певиц мира.

2

Джим Моррисон (урожденный Джеймс Дуглас Моррисон, 1943–1971) – американский певец, поэт и композитор, участник группы The Doors.

3

Симона Синьоре (настоящее имя Симона-Анриетта-Шарлотта Каминкер, 1921–1985) – французская актриса кино и театра.

4

Strelitzia regime – стрелиция королевская имеет цветки необычной формы, напоминающие голову птицы, одиночные, оранжевые и голубые.

5

Париж делится на 18 округов (arrondissements). Именно девятый округ популярен среди писателей, художников и артистов. В нем расположены такие достопримечательности, как «Гранд-Опера» и «Мулен Руж».

6

Мюллер (Müller) – считается в Германии самой распространенной фамилией.

7

Мейер (Meyer) – после фамилий Мюллер (Müller) и Шмидт (Schmidt) третья наиболее распространенная фамилия в Германии.

8

Эриния – в древнегреческой мифологии одна богинь возмездия. В римской мифологии им соответствуют фурии

9

Рита Хейворт (1918–1987) – американская киноактриса и танцовщица, одна из наиболее знаменитых звёзд Голливуда 1940-х годов, ставшая легендой и секс-символом своей эпохи.

10

Клеменс Александрийский (150–215 н. э.) и Ориген (185–253/254 н. э.) преподавали в Александрийской церковной школе.

11

Базилид (II в.) – греческий философ-гностик; Валентинус (II в.) – александрийский гностик.

12

Свитки Мертвого моря или Кумранские рукописи были обнаружены в начале 1947 года в пустынной местности, называемой Вади-Кумран, на северо-западном берегу Мертвого моря в 20 км к востоку от Иерусалима.

13

Порт-де-Клинанкур – один из самых знаменитых блошиных рынков Парижа, расположен в восемнадцатом округе.

14

Divina Comedia (ит.) – «Божественная комедия».

15

«Trattato della Pittura» (ит.) – «Трактат о живописи».

16

Мариалии – символы Девы Марии.

17

Кабошон – (от фр. caboche – голова) – способ обработки драгоценного или полудрагоценного камня, при котором, в отличие от фасетной огранки, он приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней; также кабошоном называют обработанный таким образом камень. Обычно отшлифованный кабошон имеет овальную или шаровидную форму, плоский с одной стороны. В более широком значении слова, кабошоном называют шлифовку драгоценных и поделочных камней, в отличие от огранки. В форме кабошона обычно обрабатываются камни, обладающие хорошим цветом или каким-нибудь оптическим эффектом.

18

Brille (нем.) – очки.

19

Христианские монастыри Метеоры основаны на гигантских обрывистых скалах.

20

От лат. adlatus – подчиненный, помощник.

21

Monument Valley – резервация племени навахо в штатах Юта и Аризона, очень популярная среди туристов. Здесь снимались сцены многих кинофильмов.

22

Разновидность виски.

23

Папским университетом Григориана до сих пор руководят исключительно иезуиты.

24

Иоанн 1:8 – 11

8 Он не был свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете.

9 Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир.

10 В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал.

11 Пришел к своим, и свои Его не приняли.

25

Коадъюторы – особый разряд иезуитов, являющихся помощниками членов ордена, занимающих более высокое положение. Они действуют в интересах ордена, но не посвящены во все его тайны.

26

Профессы – члены ордена, которые к обычным трем монашеским обетам присоединили еще четвертый – особое повиновение Папе. Только профессы допускаются к высшим должностям, они же избирают из своей среды генерала и являются в Рим в качестве членов генеральной конгрегации.

27

Согласно Библейской Книге Даниила вавилонскому царю Валтасару во время пира на стене явились огненные письмена «мене, мене, текел, упарсин». Пророк Даниил истолковал надпись, в переводе с арамейского означающую: «Исчислено, исчислено, взвешено, разделено» – и расшифровал их как послание Бога Валтасару, предсказал скорую гибель ему и его царству. В ту же ночь Валтасар был убит.

28

Societatis Jesu (лат.) – общество Иисуса.

29

Царь Абгар из Эдессы был неизлечимо болен и направил к Иисусу гонца с посланием, в котором просил его об исцелении и приглашал приехать в Эдессу и таким образом избежать преследований иудеев. Иисус ответил, что не может приехать, так как предначертанное должно совершиться в Иерусалиме, но что после кончины он пошлет к нему своего апостола.

30

Бэкон Роджер (ок. 1214–1292) – английский философ и естествоиспытатель, имел степень доктора богословия. Современники называли его doctor mirabilis – «удивительный доктор».

31

Авентин (Aventinus) – один из семи холмов, на которых был основан Древний Рим.

32

Клирики – духовные лица католической церкви.

33

Codex Iuris Canonici (лат.) – свод канонического права.

34

Арка Тита воздвигнута в память подавления восстания иудеев. Она богато украшена сюжетными композициями и декоративными элементами. Послужила моделью для многих триумфальных арок Нового времени. Античной является только средняя часть арки, все остальные были отреставрированы в XIX веке.

35

Сим (Шем) – старший сын Ноя. По легенде, от него произошли семиты.

36

Кирия (греч.) – госпожа.

37

Баклава и катаифи – сладкие блюда греческой кухни.

38

Bitte (нем.) – пожалуйста.

39

Horex – немецкий мотоцикл, который производила фирма «Horex – Fahrzeugbau AG».

40

Бузуки – греческий народный струнный щипковый музыкальный инструмент.

41

При этой форме шизофрении выражены эмоциональные изменения, отмечаются фрагментарность и нестойкость бреда и галлюцинаций, безответственное и непредсказуемое поведение.

42

Кататония (от др. – греч. κατατείνω – натягивать, напрягать) – при подобном психическом расстройстве преобладают двигательные нарушения. Пернициозный – характеризующийся тяжелым злокачественным течением.

43

Акромегалия (от греч. ἄκρος – конечность и греч. μέγας – большой) – эндокринное заболевание, связанное с нарушением функции передней доли гипофиза; сопровождается увеличением (расширением и утолщением) кистей, стоп, черепа, особенно его лицевой части, и др.

44

Речь идет о следующих стихах:

17 Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах;

18 и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее;

19 и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах.

45

Матфея 24:24.

46

Veritatem dies aperit (лат.) – Время обнаруживает правду.

47

Causa Galilei – дело Галилея. По требованию инквизиции Галилей в феврале 1633 года прибыл в Рим. Там против него начался процесс, в результате которого его признали виновным в нарушении церковных запретов и приговорили к пожизненному тюремному заключению. 22 июня 1633 года он был вынужден публично отречься от учения Коперника. Галилею было предложено подписать акт о своем согласии никогда не утверждать ничего, что могло бы вызвать подозрение в ереси. Трибунал учел эти выражения раскаяния и заменил тюремное заключение домашним арестом. Девять лет Галилей оставался узником инквизиции.

48

Целибат (лат.) – обет безбрачия и полный запрет на сексуальную жизнь.

49

De fide divina et catholica (лат.) – Истина, в которую католики должны свято верить.

50

Privilegium paulinum (лат.) – право супруга-христианина расторгнуть брак, если второй супруг не является христианином.

51

Апостол Павел, или святой Павел, первоначально носил еврейское имя Савл.

52

Voltaire (фр.).

53

«Humani Generis Unitas» (лат.) – «Единство человеческой расы»

54

Считаться «рараbilе» – значит считаться одним из кандидатов на Святой престол.

55

Congregatio Romanae et Universalis Inquisitionis (лат.) – Священная конгрегация Римской и Вселенской инквизиции.

56

Horribile dictu (лат.) – страшно сказать.

57

In nomine Domini (лат.) – во имя Господа.

58

Ex officio (лат.) – по своей должности.

59

Deo gratias! (лат.) – Хвала Господу!

60

Si tacuisses! (лат.) – Если бы ты промолчал!

61

Misere nobis (лат) – Помилуй нас!

62

Penitentiam agite! (лат.) – Покайтесь!

63

Fuge (лат.) – беги; исчезни.

64

«Humanae salutis» (лат.) – «О здоровье человека».

65

Варварство и молчание – характерные отличительные черты должности Папы Римского, а также фундамент, на котором стоит дворец Церкви. (Прим. авт.)

Content

Филипп Ванденберг
Пятое евангелие

Предисловие

Глава первая Орфей и Эвридика Несущая смерть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава вторая Данте и Леонардо Тайны под семью замками

1

2

3

4

5

6

Глава третья Сен-Винсент-де-Поль Психиатрическая больница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава четвертая Лейбетра На грани безумия

1

2

3

4

5

Глава пятая Пергамент В поисках

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава шестая Замысел дьявола Улики

1

2

3

4

5

Глава седьмая Неожиданная встреча Одиночество

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Глава восьмая Покушение Последствия заговора

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава девятая Подземелья его святейшества Вновь найденный

1

2

3

4

5

6

Глава десятая Виа Бауллари, 33 Неопределенность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Послесловие

Послесловие II

Примечание

Примечания