А.Т. Марченко

Диктатор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Великие кажутся нам великими лишь потому, что мы сами стоим на коленях.

К. Маркс

…Обаяние исторических лиц и исторических событий уничтожится, если историк будет описывать их только со строгой исторической правдой.

Л. Толстой

Глава первая

На Курский вокзал Андрей Грач пришел пешком. Не только потому, что вокзал был совсем рядом с его Лялиным переулком, но главное потому, что не мог и не хотел отвлекаться от радостных и тревожных дум. Сейчас у него не было ни малейшего желания взять извозчика или поехать на трамвае: предчувствие неожиданного, изумляющего своей неправдоподобностью события, которое не иначе как по воле провидения внезапно обрушилось на него, можно было испытать во всей его потрясающей полноте, лишь оставаясь в одиночестве, насколько это было возможно в уже проснувшейся и потому шумной, разноголосой и бестолковой Москве.

Чудо свершилось, оно не могло не свершиться!

Телеграмма была короткой: «ПРИЕЗЖАЮ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ЛЮБЛЮ ЛАРИСА». И, естественно, номер поезда и вагона.

Вот уже десять лет, показавшихся ему такими долгими, будто прошла целая жизнь, и такими холодными, каким выдалось это морозное и метельное декабрьское утро, он изо дня в день, то погружаясь в воспоминания, то на какое-то время освобождаясь от них, уверял себя в том, что Лариса, вопреки, казалось бы, неопровержимым фактам и даже свидетельствам очевидцев, не погибла. Взрывная, веселая, часто сумасбродная, умеющая переплавлять тоску в радость, а порой и наоборот, не могла погибнуть она, Лариса Казинская, его первая любовь.

Даже Миша Тухачевский, в армии которого они воевали в памятном восемнадцатом, после того как Лариса в бою за Симбирск попала в плен к белякам, потерял надежду на ее спасение. Юный командарм тоже был влюблен в красавицу Ларису, да и как было в нее не влюбиться! Но воля у Миши, наверное, была сильнее, чем у него, Андрея, иначе не женился бы он так скоро, а тоже ждал бы чуда. Впрочем, Андрей утешал себя, объясняя скорую женитьбу Тухачевского тем, что любил он Ларису намного меньше, чем Андрей, все эти страшные и неприкаянные десять лет живший в одиночестве. Он твердо знал, что Лариса была той единственной женщиной, которую не заменить никем…

Привокзальная площадь утопала в снегу. Свирепый ветер хлестал по земле и домам колючим, как песок, снегом, скрывающим здание вокзала в суматошном утреннем сумраке. И если бы не частые гудки паровозов, не лязг вагонных буферов, не схожие с белыми облаками хлопья пара, не суета пассажиров, не брань извозчиков и не редкое рявканье автомобильных клаксонов, здание можно было бы принять и за угрюмый средневековый замок, и за помещичью усадьбу, призрачно смотревшую своими огромными подслеповатыми окнами в снежную мглу.

Андрей с натугой распахнул тяжелую, громоздкую дверь вокзала и, не задерживаясь в зале, где спертый воздух был до одурения насыщен запахами хлорки, человеческого пота и кислых щей, прошел на платформу. Букет цветов, купленный заранее, он прятал на груди, под пальто, чтобы его не коснулось гибельное дыхание мороза.

До прихода поезда оставалось минут пятнадцать, хотя он мог и опоздать. Задержки поездов вошли едва ли не в повседневность даже летом; сейчас же, в декабре, причиной опоздания вполне могли быть снежные заносы.

В снежном вихре Андрею виделась другая платформа — из далекого прошлого…

То была платформа станции Охотничья, откуда Железная дивизия отчаянного комдива Гая готовилась к новому наступлению на Симбирск. Гай в накинутой на узкие, почти женские плечи кавказской бурке, приняв излюбленную живописную позу, стоял возле неизвестно как попавшего сюда, видимо из разграбленной барской усадьбы, столика орехового дерева с изысканной инкрустацией. На столике громоздилась видавшая виды пишущая машинка «Ундервуд», а на ней, на столь же великолепном стуле из дорогого гарнитура, сидела Лариса. Лающим голосом, с явным кавказским акцентом Гай диктовал гневное воззвание к полку одной из соседних дивизий, не пожелавшему выгружаться из эшелона и идти в наступление. Длинные тонкие пальцы Ларисы взлетали над машинкой и нервно падали на клавиши. Подыскивая жесткие, энергичные слова, Гай смотрел на Ларису воспаленными от бессонницы черными глазами, словно пытался загипнотизировать ее. Но Лариса не обращала внимания на его взгляды и, когда он умолкал, опускала голову к машинке, будто проверяя отпечатанный текст.

Андрей, сидевший за другим столом, у большого окна, и наблюдавший за ними, испытывал к Гаю недобрые чувства, смешанные с гордостью, происходящей оттого, что Лариса всем остальным, даже самым красивым и геройским мужчинам, предпочла его, Андрея.

Временами Гай, поймав этот ничего хорошего не предвещавший ревнивый взгляд Андрея, стремительно изображал на своем лице, сухощавом и гордом, как у древнего римлянина, полное равнодушие и отворачивался к окну.

Там, за окном, начальник станции в фуражке с красным околышем, нелепо надвинутой на косматые седые лохмы, что-то отчаянно втолковывал окружившим его мешочникам. С котелками в руках бежали к походной кухне красноармейцы. У водокачки пыхтел маневровый паровоз.

Нежданно-негаданно невдалеке от водокачки прогремел сильный взрыв, разметав стаю ворон. Второй снаряд со зловещим шипением пролетел совсем рядом со станцией и едва не угодил в окно. Андрей свалился со стула на пол и тотчас же устыдился: Гай как ни в чем не бывало в позе победителя стоял у машинки и продолжал диктовать. Третьим снарядом разнесло оконные стекла второго этажа, и тут Лариса, обезумевшими глазами взглянув на Гая, подхватила машинку и выбежала в открытую дверь. Андрей бросился за ней и нагнал ее у водокачки. Рядом с изрешеченным осколками паровозом лежал убитый машинист.

Андрей схватил Ларису за плечи и легонько подтолкнул ее в воронку от снаряда. Она плюхнулась на сыроватую всклокоченную землю. Машинка вывалилась из ее рук, издав дребезжащий долгий звук.

— Не бойся, сюда снаряд уже не угодит,— пытаясь успокоить содрогавшуюся от рыданий Ларису, сказал он.

Лариса словно очнулась.

— Не угодит? Почему?

— Теория вероятностей,— тоном человека, умеющего давать точные ответы на любые вопросы, произнес Андрей,— Снаряд никогда дважды не попадает в одно и то же место.

— Правда? — В голосе Ларисы прозвучало смутное облегчение.— А вдруг?…

— А если вдруг, то погибнем вместе,— с охватившей его ошалелой храбростью сказал Андрей,— Главное, не остаться в одиночестве.

— Ты так любишь меня? И не сможешь без меня? Правда? Это правда?

— Правда,— очень серьезно сказал он, и можно было бы это единственное слово воспринять как отговорку, если бы Лариса не видела, какая нежность светится в его огромных синих глазах.

И она снова заплакала, теперь уже не столько от страха, сколько от переполнявшего ее счастья.

Обнявшись, они лежали на скате воронки. Вдруг сверху прозвучал требовательный баритон:

— В чем дело? Таким красавицам нужно танцевать на балах, а не плакать в воронке!

Они испуганно обернулись и увидели слегка смущенного военного, совсем еще юного, с округлым подбородком и по-девичьи припухлыми губами. По высоким голенищам его хромовых сапог метался беспокойный солнечный луч.

Военный не скрывал удивления от внезапной встречи, ошалело-весело смотрел на Ларису, изредка бросая испытующий взгляд на Андрея, будто сравнивая их и определяя, насколько они подходят друг другу.

— Давайте знакомиться,— предложил он,— Меня зовут Михаил.

— Грач,— смущенно и неохотно представился Андрей.

— Грач? — переспросил незнакомец,— Оригинальное имя!

— Это фамилия. Меня зовут Андрей.

— Славное имя! — воскликнул Михаил.

Его тон был неприятен Андрею. Он ничего не ответил и лишь нахмурил взлохмаченные широкие брови.

— Простите, а ваше имя, если это, разумеется, не составляет военной тайны? — с подчеркнутой учтивостью обратился к Ларисе Михаил.

— Самое обыкновенное — Лариса,— с вызовом ответила она, глядя на него снизу,— Впрочем, не представляю, какое это имеет для вас значение?

— Величайшее,— широко улыбнулся он и вызвал у Андрея еще большую неприязнь к себе.— И что же вы нашли интересного в этой чертовой воронке? — уже с легкой иронией продолжал Михаил.— Вокруг такая изумительная природа!

— Позвольте нам самим судить об этом…— начал было Андрей, но собеседник слегка дотронулся рукой до его плеча, прервав на полуслове.

— Я согласна со своим мужем! — вдруг выпалила Лариса.

«Мужем»! Она сказала «мужем»! — Радость закипела в душе Андрея.— Она впервые назвала меня так!»

— А вы помните, у Флобера,— Михаил словно не замечал их дерзости,— полюбив, женщина способна на величайший героизм. А вы, оказывается, такая трусиха!

— А что же вы оборвали мысль Флобера? — тоном учительницы, отчитывающей неуспевающего ученика, задорно спросила Лариса.

— Неужели?

— А он ведь сказал: и на величайший героизм, и на величайшую подлость.

— Верно! — обрадованно воскликнул Михаил.— Но Бог с ним, с Флобером. Главное, я очень рад нашему знакомству и полагаю, что нам для беседы пора найти более подходящее место. А как здесь очутился этот «Ундервуд»? Кстати, мне очень нужна машинистка.

Щеки Ларисы стали пунцовыми от стыда. Может, он видел, как она сломя голову и не помня себя мчалась по шпалам, пытаясь спастись от артиллерийского обстрела?

— Вы опоздали,— надменно сказала она,— Я работаю делопроизводителем у самого товарища Гая!

— Неужели у самого товарища Гая? — не скрывая насмешки, переспросил он.— Тогда, конечно, моя карта бита. Но что же мы стоим? Позвольте мне помочь вам,— и он, протянув Ларисе руки, легко вызволил ее из воронки и опустил на траву. Андрей подхватил машинку.

У станции они увидели идущего им навстречу Гая в разметавшейся по ветру бурке. Приблизившись к Михаилу, тот вскинул длинную узкую ладонь к фуражке и четко пролаял:

— Товарищ командарм! Железная дивизия…

— Хорошо, товарищ Гай,— прервал его командарм.

— Мы влипли,— шепнула Лариса Андрею.— Это, кажется, сам Тухачевский.

— Ну и что? — похолодев от неприятного озноба, Андрей все же пытался остаться в глазах Ларисы человеком, который в личных делах независим даже от Всевышнего.

— Извините, пожалуйста,— обратился к ним Тухачевский.— Сейчас мы с товарищем Гаем обсудим дела, а к пятнадцати ноль-ноль милости прошу в мой салон-вагон. Очень прошу.

Андрей догадался, что эти слова предназначались в большей степени Ларисе. Ему не хотелось принимать приглашение командарма, но он сказал:

— Такие вопросы решает моя жена.

— И это разумно,— одобрил Тухачевский,— Но позволять своей жене во всем командовать собой мне представляется делом весьма опрометчивым.

— Постараюсь избежать этого, товарищ командарм,— холодно, но вежливо произнес Андрей.

Гай подозвал ординарца и, приказав ему унести «Ундервуд» на место, игриво, с ноткой укоризны обратился к Ларисе:

— Лариса Степановна, а вы у нас прямо чемпионка по бегу!

— Но только на короткие дистанции! — усмехнулась Лариса, пытаясь дерзостью спрятать от Гая свой стыд.

— Спасибо, сберегли машинку — что бы мы без нее делали? Без вас и Симбирск не возьмешь!

— А что вам стоит отбить у беляков новую?

— Прекрасный совет! — просиял белозубой улыбкой Гай.— С вами не соскучишься!

— И с вами тоже, товарищ комдив.

— Не возражаете, если я прерву эту слегка затянувшуюся дуэль? — улыбаясь, спросил Тухачевский. И напомнил: — Так мы ждем вас. Салон-вагон в тупике на третьем пути. Вам покажут.

И, сопровождаемый Гаем, он уверенным шагом направился к зданию станции…

Ровно в три часа дня Андрей и Лариса подошли к салон-вагону. Часовой с мрачным видом, будто опасных лазутчиков, долго расспрашивал их: кто они, откуда и с какой целью пришли к командарму. Наконец, не отважившись пустить их в вагон, вызвал начальника караула. И тут в открытом окне вагона они увидели веселое лицо Тухачевского.

— Пропустить! — коротко приказал он.

Они поднялись в вагон. Их поразила роскошная обстановка салона, какую они уже давно, с тех пор как ушли на войну, не встречали. Посреди стоял роскошный массивный стол с гнутыми ножками, окруженный тяжелыми, красного дерева, креслами с резными львами на подлокотниках, поодаль — круглый столик, отделанный мозаикой из перламутра. Позднее Лариса узнала от Гая, что этот салон-вагон принадлежал какому-то крупному железнодорожному чиновнику, сбежавшему к бельм.

Стол был покрыт домотканой скатертью с русской вышивкой. И на нем бутылки с коньяком, водкой и крымскими винами, тарелки с жареными курами, салом, домашними колбасами и ветчиной, солеными грибками, квашеной капустой и прочей деревенской снедью. Дополняли живописное богатство три огромных полосатых астраханских арбуза, доставленные сюда, видимо, прямо с бахчи. В креслах уже сидели начальник штаба дивизии, латыш Вилумсон, своим адским спокойствием и хладнокровием как бы уравновешивающий бешеный темперамент Гая, командиры бригад, знакомые Ларисе.

— Прошу к нашему шалашу! — приветливо воскликнул Тухачевский.— Полюбуйтесь, как умеет шикануть наш храбрейший из храбрейших товарищ Гай! Но ему прощается — он умеет и пировать и воевать, а это уже талант!

— Благодарю за высокую оценку! — расцвел Гай: всяческую похвалу в свой адрес он прямо-таки обожал.— И, с вашего разрешения, товарищ командарм, хочу произнести первый тост.

— Это право тамады,— сказал Тухачевский.

— Я прошу всех поднять бокалы за командарма Тухачевского! — торжественно провозгласил Гай, сияя горячими глазами.— За молодого Бонапарта Гражданской войны! Пусть Симбирск будет его Тулоном! За маршальскую звезду Михаила Николаевича!

— А ведь среди нас есть дама,— укоризненно сказал Тухачевский, прервав цветистый тост Гая.— И значит, первый тост за нее!

— С вашего благословения, товарищ командарм, я немедленно объединяю оба эти тоста в один!

— Такой опытный тамада,— и такой, извините, афронт,— не уступал Тухачевский. — Первый тост — за нашу Афродиту! За вас, Лариса Степановна! Позвольте, товарищ Гай, к вашему слишком уж преувеличенному суждению о моей персоне сделать маленький комментарий. Если бы не этот народ,— он показал барски мягкой ладонью в раскрытое окно вагона, где как раз невдалеке нестройно, гремя прикладами винтовок и котелками, вышагивал отряд красноармейцев,— если бы не этот народ, никакой самый гениальный полководец, будь он тысячу раз Бонапарт, не одержит победы. Они,— Тухачевский еще раз простер руку к окну,— побеждают ненавистью к тем, кто столетиями держал их в рабстве.

«В том числе и твои предки,— подумал Андрей не без злорадства,— При царе был бы, наверное, генералом, а сейчас, гляди, и впрямь добудет маршала».

Что и говорить, Андрей остро, мученически завидовал Тухачевскому. Завидовал его мужской красоте, его сумасшедшей карьере, его умению быть мягким, учтивым, удивительно воспитанным, а когда касалось дела или личных интересов — настойчивым, упрямым, жестким и даже жестоким.

Андрей никак не мог постигнуть этого чуда: двадцатипятилетний человек, имеющий за плечами лишь военное училище, а следовательно, способный отвечать максимум за батальон, теперь командует армией в двенадцать тысяч бойцов на фронте в четыреста, а то и все пятьсот километров, и кажется, неплохо справляется! Несмотря на то что армия слабо вооружена: всего полсотни орудий, полторы сотни пулеметов, три бронепоезда «домашней» конструкции, два десятка патронов бойцу на день… И при таком скудном пайке этот баловень судьбы еще умудряется побеждать!

И как согласовать этот пир с тем, что уже на рассвете дивизии предстояло идти в наступление? И с недавно замолкшими залпами артиллерийского обстрела станции, вызвавшего немалую панику в дивизии, гордо именовавшей себя Железной? И с теми проклятьями роскоши и богатству, произносимыми на митингах этими же самыми людьми, которые сейчас много пьют, сладко едят и вряд ли помнят о красноармейцах, о том, что они завтра пойдут на пушки и пулеметы противника и походные кухни будут кормить их жидкой похлебкой и гороховой кашей?

Андрея раздражало и злило повышенное внимание командарма к Ларисе, ибо он знал, чем все это может кончиться. Он уже подумывал о том, чтобы незаметнее покинуть вместе с нею этот слишком приветливый салон-вагон, но ход его мыслей неожиданно нарушили слова Тухачевского:

— Как хотите, Гай, Ларису Степановну я забираю к себе в штаб. Без машинистки просто беда. Сколько я еще буду писать приказы собственноручно? Неужто вы, Гай, допустите, чтобы я до конца войны оставался в писарях?

— Товарищ командарм, с этой минуты считайте, что я вам уже подарил это чудо природы — Ларису Степановну. Выпьем за то, что такие женщины существуют на земле и помогают нам побеждать!

— Хвалю, Гай, теперь вы полностью реабилитированы.

Лариса просияла, и это еще больше ожесточило и накалило Андрея. Обуреваемый ревностью, он не мог понять, что нет таких женщин, которые, услышав в свой адрес лестные слова, останутся к ним равнодушны. Да еще после выпитого вина…

И, уже не помня себя и ничуть не заботясь о возможных последствиях своей дерзкой выходки, он отставил недопитый бокал, вскочил на ноги, отбросил стул и, обведя всех гневным, пышущим ненавистью взглядом, медленно, срываясь на крик, выпалил:

— Первого… кто посчитает мою жену… подарком… пристрелю! Лариса, мы уходим!

— Товарищ Грач! — Голос Тухачевского прозвучал настолько властно, что Андрей замер на месте и дерзко уставился командарму в лицо.— Послушайте, Андрюша,— уже мягко, как равный с равным, произнес Тухачевский.— Не кажется ли вам, что в вашем воспитании есть известный пробел? И состоит он, как мне кажется, в том, что вы не цените достоинств женщины, которую любите. А то, что вы ее любите, видно и невооруженным глазом. И это прекрасно! А то, что сказал товарищ Гай, я лично расцениваю как добрую шутку. Если же вы считаете, что шутка эта неудачна, мы все готовы попросить у вас прощения. На вашем месте, обожая возлюбленную, я был бы счастлив оттого, что ею восторгаются окружающие. Не отнимайте у нас возможности любоваться красотой женщины, как любуются люди шедеврами искусства.

— Андрей,— воскликнула Лариса,— останемся.— И, порывисто встав со стула, прочувствованно и певуче, как это умела делать только она, подняв бокал с вином, сказала: — Я хочу выпить за всех, кто сидит за этим столом. И за всех, кто завтра пойдет в бой. Пусть никто из вас не погибнет в сражениях! Пусть любят вас красивые женщины! За будущего маршала Тухачевского! За легендарного комдива Гая! За моего Андрея! — И, лукаво прищурясь, спросила: — А можно и за себя?

Все вскочили со своих мест. Командиры бросились к Ларисе, каждый норовил чокнуться с ней. Тухачевский выждал, пока смолкнет лавина эмоций, подошел к Ларисе и, глядя ей в глаза, поцеловал ей руку.

«Дворянские замашки», — мелькнуло в голове Андрея, и, когда все сели на свои места, уже не стесняясь, он обнял Ларису за гибкую талию и порывисто поцеловал во влажные горячие губы.

— Горько! Горько! — Казалось, салон-вагон вздрогнул от этих возгласов.

Покидая салон-вагон командарма уже далеко за полночь, Лариса сказала Андрею:

— Вот и отпраздновали мы нашу свадьбу. Спасибо командарму!

Поезд пришел с опозданием на четыре часа.

Андрей сразу узнал Ларису, едва она появилась в проеме двери вагона. Нет, не было и не могло быть этих проклятых и страшных десяти лет с тех пор, как они расстались и в разные концы России разметала их война! На самом деле они не разлучались ни на минуту, потому что точно так же, как и тогда, в восемнадцатом, счастливыми зеленоватыми огоньками светились ее глаза с длинными бархатными ресницами, все так же призывно горели никогда не знавшие губной помады ярко-алые, причудливой формы, но оттого еще более манящие к себе губы, все так же по-девичьи стройна была ее фигура…

Он подхватил Ларису на руки, как большого ребенка, и, отойдя с нею в сторону, чтобы им не мешали сновавшие мимо пассажиры, бережно опустил ее на заснеженную платформу. Они стояли на платформе долго, осыпаемые снегом и обвеваемые шальным ветром. Уже не осталось возле вагонов ни одного пассажира, потом и сам поезд угнали в тупик. Прижавшись друг к другу, они молчали, и это странное для посторонних молчание прерывалось лишь слезами, радостным смехом, прерывистым дыханием да возгласами Ларисы: «Боже мой, это правда? Это не сон?»

Когда они вышли на привокзальную площадь, короткий день уже был на исходе, метель приутихла, и сквозь узкий прогал меж снежными тучами по стеклам серых домов вдруг стрельнул неяркий, подслеповатый луч солнца. Он скользнул и по усталому лицу Ларисы.

— Даже московское солнце захотело взглянуть на тебя,— улыбнулся Андрей.

— Это оно из чистого любопытства. Посмотри, а это зачем?

Она махнула варежкой в сторону одного из высоких домов напротив вокзала. Андрей поднял голову. На фасаде дома, наглухо закрыв часть окон, красовался большой, выполненный гуашью портрет Сталина.

— А ты не в курсе? Как здорово, что твой приезд совпал с днем рождения Иосифа Виссарионовича! У него юбилей: пятьдесят лет!

Она промолчала, не поддержав его восторженных восклицаний.

— Тебя не радует такое историческое событие?

— Почему же? День рождения любого человека — радость.

— В России сейчас нет деятеля такой величины. Ты не представляешь, сколько трудов мы вложили в юбилейный номер нашей газеты!

— «Правды»?

— Да. Ты читаешь ее? Выписываешь?

— Андрюша, я так далека от политики. К тому же в нашем захолустье газеты и журналы — большая редкость. Мама выписывает районку.— Лариса помолчала.— Но как я благодарна твоей газете! Соседка принесла маме «Правду», чтобы она прочла какой-то понравившийся ей материал. И вдруг мама заметила очерк, под которым стояла твоя фамилия. Кстати, очерк был о нашем Гае. Если бы не соседка… мы так никогда бы и не встретились.

— Вот видишь! — воскликнул Андрей и неожиданно предложил: — Может, промчимся на санях, ну хотя бы по Бульварному? Хочешь?

— Еще бы! — обрадовалась Лариса.

Андрей нанял извозчика, усадил Ларису в расписные, ухарского фасона сани и велел промчать их по Москве.

— Рады стараться! — не замедлил отозваться извозчик, по виду бывший солдат, и, по-разбойничьи свистнув, хлестнул лошадей.

И хотя в сумраке дома и деревья, прохожие и трамваи проступали лишь смутными серыми пятнами, на душе Андрея и Ларисы было светло и празднично. Чудилось, сани несут их в сказочную даль, где они останутся только вдвоем на всем белом свете. Они сидели на плотной ковровой подстилке, прижавшись друг к другу, то подставляя лицо ветру, то жарко целуясь, то смеясь и плача. Возница то и дело подхлестывал горячих сытых коней, отзывавшихся коротким ржаньем.

Промелькнули Чистые пруды, Сретенский бульвар, Рождественский…

— А куда мы сейчас? — почему-то испуганно спросила Лариса.

— Это тайна,— прошептал Андрей.— Скоро узнаешь.

Миновали Петровский, Страстной, потом Тверской бульвары, и сани вымахнули на Никитскую.

— К Дому печати,— велел Андрей вознице.

Они подкатили к невысокому особняку за чугунной оградой. Андрей расплатился с возницей и велел ему подъехать к закрытию ресторана. Потом помог Ларисе выбраться из саней, забрал ее вещи, чтобы сдать их в гардероб.

В ресторане Дома печати Андрей был завсегдатаем: все его здесь знали и он знал всех — от братьев журналистов до швейцаров, буфетчиц, официантов и даже поваров.

Пользуясь своим знакомством с директором ресторана, Андрей попросил его накрыть столик на двоих в отдельном кабинете, чтобы меньше привлекать к себе внимания и вволю поговорить с Ларисой.

В ресторане было немноголюдно. Кивнув официантам, Андрей провел Ларису в приготовленный для них кабинет. Взглянув на богато и со вкусом сервированный столик, Лариса изумленно ахнула:

— Господи, и это все для нас? И это после голодной Котляревки?

И впрямь, после Котляревской, где ощущалось приближение голода, изысканные деликатесы вызывали у нее радость, смешанную с чувством стыда. В хрустале горкой возвышалась красная и черная икра, янтарно отсвечивали тонкие ломтики балыка. Были здесь и сациви, и маринованные грибки, и ветчина, и много других дразнящих аппетит закусок.

— Для моей цыганки… испанки… а может, итальянки — все яства скатерти-самобранки,— в рифму возвестил Андрей.

Он начал открывать шампанское. Пробка вырвалась из его рук и угодила в потолок, едва не задев хрустальную люстру.

— За встречу! — Андрей поднял бокал.— За то, чтобы никогда не расставаться!

От шампанского, от сверкания хрусталя, от тихой музыки у Ларисы закружилась голова. А может, это сказалась бессонная ночь в поезде… Лариса побледнела, примолкла, в зеленых ее глазах засветилась легкая печаль.

— Расскажи о себе,— тихо попросил Андрей.— Как ты жила? Что было с тобой в эти десять лет?

Лариса грустно смотрела на него и молчала.

— Если хочешь, я расскажу о себе,— предложил он.

— Не надо,— спокойно ответила она.

— Но мы же, надеюсь, узнаем друг о друге все?

— Нет, наверное. Человек всегда полон тайн и загадок. И в каждой душе есть что-то такое, чего не хочется открывать даже родной матери. Даже самой себе. Да и зачем нам узнавать о нашем прошлом вот таким образом? Как на вечере вопросов и ответов. Или на перекрестном допросе. Будем жить. И все узнаем. Вот сейчас я вспомнила, как поезд медленно подходит к платформе, я прилипла носом к окну и сразу же увидела тебя. Ты был весь занесен снегом. Это было совсем недавно — и уже стало прошлым. Вот я сказала слово, и жизнь укоротилась на несколько секунд. И слово мое, только что сказанное, в тот же миг уходит в прошлое. Тебе не кажется это трагедией человеческой жизни?

— Да, это, к сожалению, так. Но что можно изменить? Человек и могуч и бессилен. А ты не пожалела меня, когда увидела там, на платформе,— бедного влюбленного, занесенного снегом?

— Еще бы! Мне тебя до сих пор жалко. Я даже всплакнула.

— Что слезы женщины? Вода! — попробовал пошутить Андрей.

— Ты думаешь, Пушкин говорил это всерьез? Кровь людская — не водица.

— Любимая,— прошептал Андрей, пересел к ней поближе и поцеловал ее глаза.

— Я ослепну от твоих поцелуев!

— Хочешь, потанцуем?

Они танцевали до тех пор, пока оркестр не сделал перерыв. Музыканты пошли подкрепиться в буфет и перекурить. И тут кто-то по-свойски тронул Андрея за плечо. Он быстро обернулся и увидел прямо перед собой веселое смуглое лицо Миши Кольцова. Очки без оправы на прямом, с приметной горбинкой носу, шикарный заграничный пиджак, умопомрачительно яркий галстук и шикарные модные брюки.

— Привет, старик! — Кольцов стремительным цепким взглядом, словно вспышкой магния, охватил Ларису с головы до ног.— Рад с вами познакомиться. Вы когда-нибудь слышали такое великолепное и крайне редкое имя — Михаил?

— Первый раз в жизни,— приняла она его шутку, а про себя подумала: «Ну вот, еще один Михаил»,— А я — Лариса. Первая в мире женщина, которую нарекли этим странным именем.

— Неплохой диалог. Таким можно начинать повесть. Или даже роман.

— Сатирический,— усмехнулась Лариса.— Вот только Бог таланта не дал.

— Скромничаете? — Кольцов не прочь был поговорить ни о чем,— Это весьма похвально. Сейчас у нас скромность ценится выше, чем золото. Но каков этот фрукт! — кивнул он на Андрея.— В глазах всего общества выглядел этаким стойким женоненавистником, и надо же! Ну приспособленец, ну перевертыш, ну хамелеон! Вот уж не думал, не гадал увидеть тебя с прекрасной незнакомкой!

— Прошу любить и жаловать,— опережая вопросы Кольцова, поспешил сказать Андрей.— Моя жена Лариса.

— Жена? — Кольцов сделал трагическое лицо, выражая крайнее, невероятное изумление.— Но еще позавчера мы выпивали с тобой как с законченным холостяком! Вот это, батенька, конспирация! Это достойно поэмы. Нет, нет, для поэмы ты еще не созрел. А вот в фельетончик я бы тебя непременненько втиснул!

Они были одногодки, дружили и потому позволяли в общении между собой всяческие словесные вольности. Они часто встречались в редакции «Правды». Порой на газетной полосе хлесткий фельетон Кольцова соседствовал с очерком Андрея Грача.

— Надеюсь, ты уже нанял охрану и частного детектива? Нет? Тогда не обижайся, я все равно ее у тебя уведу. Тебе на роду написано быть вечным холостяком. Нет. Вы посмотрите на этого отъявленного собственника! За какие такие заслуги ты получил право владеть этим произведением искусства?

— Насчет того, чтобы увести, так тебе, Мишенька, слабо,— засмеялся Андрей.— Да, на охрану у меня нет хрустящих бумажек. Зато еще с Гражданской сохранился наган. К тому же именной.

— А вот это уже совсем паршиво. Не для нагана, разумеется, а для тебя. Только круглые идиоты стреляют из именных револьверов. Ты же очень облегчишь работу следователя по особо важным делам. И ничего не выиграешь, а совершишь сразу два ужаснейших преступления. Ларисе придется, как декабристке, тащиться через всю Сибирь на санях, чтобы навестить тебя в долгосрочной, может, пожизненной ссылке. Если, конечно, тебя сразу не поволокут на гильотину.

— А где они возьмут Гревскую площадь? — парировал Андрей.

— А они четвертуют тебя и на Красной. Благо, Лобное место, к счастью для тебя, сохранилось. И это было бы в высшей степени справедливо. Но я еще не сказал о втором твоем преступлении, оно еще более ужасно. Ты же оставишь все человечество страдать и бесноваться без великого фельетониста Михаила Кольцова!

И они весело рассмеялись.

— Раздели с нами торжество,— попросил Кольцова Андрей.— Представляешь себе встречу почти через одиннадцать лет?

— Простите за вольнодумство, но все же я не очень верю, что вам будет так уж приятно находиться в обществе столь колючего и даже ядовитого человека, как я. Что поделаешь, неизбежная издержка профессии. А она, как вы знаете, относится ко второй древнейшей, слава Всевышнему, что не к первой.

Все это он, не умолкая ни на секунду, произносил уже по пути к столику.

Они выпили и посидели молча.

— Ох, ребята,— вдруг озабоченно сказал Кольцов.— Заглядевшись на Ларису, я едва не запамятовал, что приглашен на торжественный прием. И, положа руку на сердце, готов от него отказаться, чтобы до рассвета оставаться с вами. Хотя бы до первых петухов. Но, друзья мои, прием такой, что если на него даже слегка запоздать, этого тебе никогда не забудут.

— Прием по случаю юбилея товарища Сталина? — серьезным тоном поинтересовался Андрей.

— Попал в точку. А иначе какой бы из тебя был, к черту, газетчик?

Ларисе очень захотелось, чтобы этот весельчак подольше побыл с ними.

— Это вы составили крокодильскую анкету? — неожиданно спросила она.

— С этого мгновения, Андрюшка, я окончательно одобряю твой выбор. Женщина, которая читает и, смею надеяться, любит, нет, просто-таки обожает мой «Крокодил»,— это, поверь мне, не просто женщина!

Лариса в ответ на фейерверк похвал и восторгов сказала нарочито буднично:

— Читала «Крокодил» в поезде. Просто от скуки.

— Вот те на! И удалось вашему зубастому спутнику развеять дорожную скуку?

— Да. Анкету могу процитировать. На вопрос о возрасте — ответ: «Семь с хвостиком». Верно? Вопрос: «Происхождение?» Ответ: «Пролетарское». Как это великолепно: не просто крокодил, но пролетарский крокодил,— попутно комментировала она анкету,— Род занятий: «Борьба с бюрократизмом, вредительством, головотяпством, бесхозяйственностью, глупостью, предрассудками и всеми врагами пролетариата и революции». А вот интересно: хоть разочек поднимет этот пролетарский крокодил на свои острые вилы… ну, скажем, не буду брать очень высоко, хотя бы какого-нибудь головотяпа-наркома?

— Но наркомов при отборе просеивают через такое сито, что среди них просто не может быть головотяпов! — принял ее шутливый тон Кольцов.

— А вредителей? — лукаво допрашивала его Лариса.— Или хотя бы врагов пролетариата и революции?

— Лариса…— негромко сказал Андрей.

— Ладно,— махнула рукой Лариса.— Продолжу анкету. То, что удержалось в памяти. Там был и такой вопрос: «Кто вас может рекомендовать?» Ответ: «Рабочий класс СССР». А куда же он дел остальных? Ну, крестьянина, например. Который его, кажется, кормит. Или интеллигента. Вот он-то уж наверняка попадет в разряд «врагов пролетариата и революции».

Кольцов с напряженным вниманием слушал Ларису, не перебивая ее.

— А еще: «Какой оклад желаете получить?» — продолжала Лариса,— Боже, какой же он непритязательный, этот крокодильчик. Оказывается, всего пятнадцать копеек за номер. Ну, там было еще что-то о подписке и, кажется, что печатается сей представитель Африки аж в десять красок

— А вот и ошиблись! — обрадовался Кольцов.— Всего в девять. И все же я не изменю своего мнения: тебе крупно повезло, старик!

«Искренне он так говорит или же делает вид, что не придает значения ерничеству Ларисы?» — мелькнуло в голове у Андрея.

— А как «Крокодил» относится к товарищу Сталину? — Лариса долго сдерживала себя, но лишний бокал шампанского сделал свое дело.

— Разговор не совсем салонного характера,— мягко хотел уйти от ответа Кольцов.— Лучше бы на лоне природы…

— А все же?

— Ну что вам сказать? Он понятен рабочим.

— А всем остальным?

— А для других он — тайна. Странная, неразрешимая загадка. Весь мир тщетно пытается ее разгадать. Ротационные машины всех континентов выстреливают сотнями заголовков: «Сталин — таинственный обитатель Кремля», «Диктатор шестой части мира», «Победитель всех оппозиций», «Непостижимая личность», «Коммунистический сфинкс», «Сталин — загадка». Вы только вдумайтесь. Каково? Недавно я был свидетелем, как на Тверской американский корреспондент брал интервью у прохожих.

— И какие же ответы он услышал?

— Кое-что я расслышал. «Хитер ли Сталин?» Ответ пожилого интеллигента: «Пожалуй. Главное, не дает себя одурачить». Вопрос красноармейцу: «Сталин — жестокий человек?» Ответ: «Жестокий. С врагами». И миловидной студентке: «Имеют ли успех речи Сталина?» И как она ему выдала, послушали бы вы: «Безусловно. Но он старается поменьше их произносить». А второго красноармейца, пытавшегося улизнуть, дотошный корреспондент прямо-таки сцапал за полы шинели: «Воинственен ли Сталин?» А тот ему как выстрелил: «А как же. С вами по-другому нельзя. Нас не трогай, мы не тронем».

— И все это действительно происходило на Тверской? — недоверчиво поинтересовалась Лариса.

— А вы сомневаетесь? — Стекла очков сверкнули так, что Лариса даже прикрыла ладошкой глаза.— Да, Сталин — загадка.— По тому, что он ушел от прямого ответа, Лариса заподозрила, что все это интервью он придумал тут же, за столиком, экспромтом. Слишком уж отшлифованными были ответы, будто он читал их по бумажке — Буржуазии он непонятен. Она не перестает обзывать его диктатором.

— Диктатором? — удивленно переспросил Андрей.

— Именно. Мы же начисто это отвергаем. И повторяем: Сталина нельзя понять без его окружения, без класса и партии, его выдвинувших. Без сочетания задач и целей, за которые они все вместе борются.

— А если поконкретнее? — Лариса уже «завелась».

— Пожалуйста. Сталин — загадка, в этом нет сомнения. Так же, как любимые его идеи, за которые он дрался все эти годы. Социализм в одной стране. Это — Сталин. Это покруче, чем подвиг Геракла. Или Прометея. А реконструкция? А пятилетка? А колхозы? А самокритика? Это все — Сталин. И разве все это — не загадка? Да, это загадка, но только не для нас. А, скажем, для крупного западного политика. А для секретаря цеховой партячейки Сталин понятен и прост.

— Прост, как правда,— Андрей процитировал слова Горького, которыми тот характеризовал Ленина.

— Да, он хитроумный, жестокий, воинственный и мудрый, но не как некий властелин. Он — по мандату рабочего класса.

«Как преображается человек! — подумала Лариса.— Только что был веселый, остроумный, сыпал шутками, но стоило ему заговорить о Сталине, как он стал таким занудливым и прямолинейным!»

— Бьюсь об заклад,— не без ехидства сказала Лариса,— что все, что вы только что прорепетировали перед нами, ваш сегодняшний тост на юбилейном вечере.

— А если вы не угадали?

— Тогда вариант такой: тезисы вашей статьи в ближайшем номере «Правды».

Хитровато улыбаясь и немигающе глядя на нее, Кольцов порывисто встал со стула.

— Старик, да это же рентген, а не женщина! Провидица! Мы пропали! У нас будет веселая житуха! От твоей женушки никуда не скроешься! А сейчас, извините, я должен со скоростью гончей мчаться на прием. Льщу себя надеждой на скорую встречу! Только впредь не разоблачайте меня с таким упоением!

И, церемонно раскланявшись, он, ловко огибая ресторанные столики, поспешил к выходу.

— Тебе понравился его ответ? — спросила Лариса у Андрея, когда они остались вдвоем.— Судя по твоим репликам, понравился. Или ты подыгрывал?

Щеки Андрея, и без того раскрасневшиеся от выпитого коньяка, стали совершенно пунцовыми.

— Ты сомневаешься в моей искренности? — В его голосе слышалась обида.— Я никогда не меняю своих убеждений. Даже под дулом пистолета.— И, почувствовав, что слишком круто повел разговор, уже мягче и спокойнее продолжил: — Кажется, политика начинает мешать нам. Тогда к чертям эту опасную и вероломную даму! А то мы ведем себя так, будто никогда и не разлучались!

— Я так ждала этих слов! — обрадовалась Лариса.— А то я, дуреха, совсем очумела.

За то время, которое они провели в ресторане, вьюга успела намести еще больше снега. Улицы занесло снежными барханами, и возница, ежеминутно чертыхаясь, помчал их в Лялин переулок. Им пришлось вцепиться руками в стенки сиденья, чтобы на ухабах не вылететь из саней.

Далеко за полночь они добрались домой, поднялись по темной глухой лестнице на второй этаж. Андрей долго возился с замком. Наконец открыл входную дверь. В общем коридоре пахло жареной рыбой и кислыми щами. Соседи по коммуналке уже спали. Он провел Ларису в свою, а теперь, как он был убежден, в их комнату и щелкнул выключателем. Старинная бронзовая люстра осветила комнату, формой своей похожую на пенал, — длинную и узкую, с единственным, но большим окном, обращенным в сторону переулка. У окна разместился письменный стол с кипами газет и гранок, у одной стены — старый шкаф с книгами, у другой — кожаный диван. Возле двери примостилась вешалка. Над дверью висел черный диск репродуктора, но радио уже молчало.

Лариса подошла к висевшей над диваном картине. Это была плохонькая копия врубелевского «Демона».

— Значит, здесь и обитает печальный демон, дух изгнанья?

— Неужто моя обитель напоминает тебе пещеру?

— Роскошная комната — для холостяка. А если для семьи — нужны женские руки.

— Теперь они у меня есть,— он взял ее озябшие ладони в свои.— Спать пока придется на диване. А завтра купим кровать.

— Зачем? Для нашего второго медового месяца годится и диван. К тому же у тебя на полу шикарный персидский ковер. Ты богат, как Савва Мамонтов!

Они сели рядышком на диване.

— В Котляревской было лучше? — спросил Андрей.

— Там было просторнее. И рядом мама, которую я очень люблю. Но там не было тебя.

— Со мной лучше?

Она не ответила, прижалась к нему и разревелась, как девчонка.

Андрей поцеловал ее мокрые, соленые щеки и осторожно, бережно, будто с незнакомой женщиной, боясь показаться грубым и настырным, начал снимать с нее платье, кружевную комбинацию, расстегнул лифчик, приник к жарко, часто вздымавшейся груди. Медленно опустил ее на прохладные простыни. Поспешно разделся сам и погасил свет…

Если бы ему когда-либо сказали, что человек может забыть обо всем, что происходит на земле, забыть о восходе солнца, о лунном сиянии, о войнах, землетрясениях, смерчах, наводнениях, извержениях вулканов,— он не поверил бы в это. А сейчас, слившись с Ларисой, превратившись с ней в единое целое,— верил.

Если бы ему сказали, что бывает в жизни и такое, когда человек не ощущает ни времени, ни пространства, ни самого себя, а ощущает только потрясающее душу родство с женщиной, он не поверил бы в это. А сейчас — верил…

Если бы его убеждали в том, что бывают мгновения, когда человек способен забыть страну, в которой живет, своих друзей, мать, отца, детей, не помнить, какой сейчас год, день, даже какой век, не знать, что сейчас за окном — злая вьюга или добрый грибной дождь,— он не поверил бы. А сейчас — верил…

И он с особой силой почувствовал, что все, что было до этих минут,— все это была не жизнь, а лишь прелюдия к ней, что все эти годы разлуки с Ларисой прошли бесцельно и бездарно. Теперь же все будет по-другому, теперь его звезда не погаснет никогда…

Он и сейчас, когда Лариса вся, до единой своей клеточки, была в его власти, все еще не верил в чудо.

Утром, открыв глаза, Андрей не сразу понял, где он и что с ним. И, только почувствовав на своем плече теплую щеку еще спящей Ларисы, радостно и победно улыбнулся. Да, чудо свершилось-таки, свершилось окончательно и бесповоротно. Это чудо будет с ним отныне всю жизнь.

Осторожно, чтобы не потревожить Ларису, он встал с дивана, подивившись, как это они сумели уместиться вдвоем на таком узком ложе. Сунул ноги в тапочки, накинул махровый халат, взглянул на часы. Стрелки показывали уже двенадцатый час. «Знатно же мы поспали!» Зевая и потягиваясь, он отправился на кухню. Сейчас приготовит завтрак, принесет его на подносе в комнату и будет ждать той желанной минуты, когда его богиня откроет зацелованные глаза.

На кухне уже вовсю чадили примусы и керосинки. Пахло жареной картошкой, желудевым кофе, чесноком. Однако из жильцов трех комнат их коммунальной квартиры на кухне возилась лишь Берта Борисовна, рыжеволосая крупногабаритная дама. Ей уже было чуть за сорок, но лицо ее изумляло свежестью, здоровым цветом и почти полным отсутствием морщин. Главным ее занятием в течение дня было пристрастное отслеживание малейших изменений, происходящих на ее круглом массивном и рыхловатом лице. Кроме того, она была неистощима в придумывании для себя самых причудливых и невероятных диет, которые постоянно выискивала то в дореволюционных журналах, то в каких-то новейших брошюрах. На кухне среди других домохозяек она вела бесконечные разговоры о достижениях медицины, любовных аферах знаменитых актеров или же о величии женщин и низости мужчин. Она очень гордилась, что еще ни разу в жизни не клюнула, как она выражалась, на «мужскую приманку», и еще тем, что с самого рождения живет в Москве, а следовательно, не в пример каким-то, гастролерам, является коренной москвичкой.

Завидев Андрея, Берта Борисовна театрально всплеснула пухлыми руками и изобразила на тщательно наштукатуренном лице невероятное удивление, граничащее с шоком. Она тут же, не теряя драгоценного времени, задалась целью проникнуть в тайну столь позднего появления своего соседа на кухне.

— Я категорически отказываюсь вас узнавать. Вы невыносимо изменились, мой милый Андрюша! Сколько лет я живу с вами и впервые становлюсь невольной свидетельницей столь позднего пробуждения. Вы уже давно должны быть на работе! Если хотите знать, что я об этом думаю, так я вам скажу: вы поломаете свою блистательную карьеру. Вы что, всерьез думаете, что каждый, кому вздумается или сильно захочется, может работать в «Правде»? Если вы так думаете, то забудьте об этом! Нет, нет, нет, и не пытайтесь меня разубедить.— Она отчаянно и протестующе замахала руками, хотя Андрей еще не успел произнести ни единого слова.— Тут кроется великая тайна, перестаньте сказать! Шерше ля фам! Что в переводе на наш грубый язык означает: ищите женщину!

«Ну и нюх!» — с неприязнью подумал Андрей. Особенно шокировала его фраза «сколько лет я живу с вами», из которой конечно же эта всевидящая Берта Борисовна намеренно выпустила слова «в одной квартире». А вслух сказал:

— Прежде всего, доброе утро, а точнее — добрый день, уважаемая Берта Борисовна! И чтобы вы понапрасну не мучились, оставаясь наедине с нераскрытой тайной, сразу же откроюсь вам. Ко мне приехала жена, и, естественно, я получил краткосрочный отпуск.

Бесцветные глаза Берты Борисовны расширились едва ли не до размеров маленьких блюдечек.

— Жена?! — тоном провинциального трагика вскричала она.— Ай, не морочьте мне голову! Сейчас что, если жена, то она может упасть прямо с планеты Юпитер? Вот так, среди ночи, как тот снег, что за окном? Скажите это своей двоюродной тете! Что касается меня, то я пришла к безусловному выводу, что вы не один, когда среди ночи из вашей комнаты ко мне доносились такие симфонии, что не надо никакого патефона!

— Не понимаю, Берта Борисовна…

— Ах, когда вы уже будете называть свою добрую соседку просто Бертой? Что за церемонии! Неужели я уже успела так увянуть? А если вы уже не хотите понять, о каких симфониях идет речь, так я вам могу это популярно объяснить. Вы что, если услышите дьявольский смех, а потом вдруг ваши уши содрогнутся от диких стонов вполне известного происхождения, перемежаемых странными рыданиями, то вы все равно не назовете это симфонией? Ах, перестаньте сказать! Скажите спасибо, что я не вызвала милицию. Я же знаю, как вы дорожите своей карьерой.

— Извините, пожалуйста, если мы нарушили ваш покой,— Андрей страшно смутился.

Андрей изжарил яичницу на сале, сварил ячменный кофе и понес завтрак в комнату.

Лариса еще спала. Он поставил тарелки и чашки на стол, накрыл сковороду крышкой и опустился в плюшевое кресло. Лариса дышала ровно, безмятежно, слегка приоткрыв влажные, заметно припухшие губы. Она лежала, свернувшись калачиком, и у Андрея возникло острое чувство жалости к ней, какое возникает, когда мужчина видит женщину, попавшую в беду. Он неотрывно смотрел на ее лицо, будто это был какой-то мощный магнит, который притягивал к себе. И то ли потому, что даже спящий человек не выдерживает длительного пристального взгляда, то ли потому, что Андрей, неловко повернувшись на стуле, локтем задел чашку и она с треском стукнула об пол, разлетевшись на мелкие осколки, Лариса проснулась.

— К счастью,— сонно пробормотала она, потягиваясь всем телом.

— К счастью! — радостно повторил Андрей.— Разве что придется просить чашку у соседей. У меня их всего две.

— А мы будем пить кофе из одной чашки. Это даже интересней!

Лариса открыла чемодан, достала из него цветастый шелковый халат.

— А утюг у тебя есть?

— У нас общий, сейчас принесу.

Лариса выгладила халат и пошла умываться. Вскоре она вернулась. Андрей с удивлением заметил, что на ее лице нет никаких признаков косметики. Все — и будто слегка обожженные морозцем щеки, и мохнатые ресницы, и словно начерченные углем брови, сросшиеся на переносице,— все это было естественным, свежим, молодым и празднично красивым.

Они принялись завтракать.

— А ты, оказывается, отличный кулинар,— похвалила Лариса,— Очень вкусно.

— Ради тебя я готов овладеть всеми известными миру профессиями. Хочешь, стану плотником, водолазом, летчиком? Даже клоуном в цирке.

— А сможешь? — рассмеялась Лариса.

— Для тебя — да!

Тут в дверь громко и настойчиво постучали. Андрей пошел открывать. На пороге величественно, в позе королевы, с пачкой газет в руке стояла Берта Борисовна.

— Заходите,— приветливо сказал Андрей.— Хотите кофе?

— Нет, нет, и не подумаю вторгаться в ваше прелестное гнездышко,— заворковала она.— Я дико извиняюсь, но совсем позабыла вручить вам ваши газеты. Их принес почтальон. Еще рано утром. Все мои попытки… Но вы посмотрите, какие сегодня газеты! Особенно ваша «Правда». Как здесь хвалят нашего дорогого Иосифа Виссарионовича! Думаю, что вы тоже приложили к этому руку. Убейте меня, если вы не получите за это орден.

— Берта Борисовна…— смутился Андрей.

— Нет, вы только посмотрите на этого юношу! — с деланным возмущением вскричала она, обращаясь к Ларисе и жадно рассматривая ее.— Он совершенно игнорирует мою просьбу называть меня просто Бертой. Ведь мы живем с ним уже целых семь лет, да еще и с хвостиком.

— Вы имеете в виду нашу коммуналку? — поспешил уточнить Андрей, побуждая Берту Борисовну изъясняться не столь двусмысленно.

— Ну разумеется! — гремуче рассмеялась Берта Борисовна.— А что же еще?

— Присаживайтесь завтракать с нами,— предложила Лариса.

— Нет, нет, умоляю вас, нет! — запротестовала Берта Борисовна.— Я уже давно позавтракала. У меня, деточка, жесточайший режим. И жесточайшая диета. Как у прима-балерины Большого театра.

— Недаром же вы так прекрасно выглядите,— одарила ее комплиментом Лариса.

— То, что вы называете «прекрасно», так я в этом сильно сомневаюсь.— Тем не менее Берта Борисовна расцвела от похвалы, как расцветает весной мак.— Но если бы вы сказали хотя бы «прилично», я бы, так тому и быть, согласилась. Мне все говорят, что я выгляжу моложе своих лет. Будем-таки знакомы, деточка. Мое имя уже прозвучало в устах вашего милейшего супруга, у него превосходный баритон. Но вы сделаете непоправимую ошибку, если будете думать, что я не знаю вашего имени. Может, вы не поверите, так это ваши проблемы, но не далее как этой ночью я через стенку расслышала ваше имя. Я сейчас освобожу вас от своего присутствия,— пообещала Берта Борисовна.— Но перед тем как уйти, хочу вас предостеречь. Если вы до сих пор не знали, так знайте: «Лариса» — это очень красиво звучит, любая Фекла будет визжать от зависти. Но, умоляю вас, не обольщайтесь! Можете мне не верить, но до вас я знала целых трех Ларис. И последняя из них, чтоб вы знали, не какая-нибудь финтифлюшка, а сама Лариса Рейснер. Так поимейте в виду, что все трое уже аукаются с того света. Берегите себя, деточка.

Лариса поежилась от такого предсказания, а Андрей уставился на Берту Борисовну гневным взглядом.

— Но это вас не касается, будьте уверены! — заключила Берта Борисовна, видимо сообразив, что перехлестнула, и, взмахнув рукой, как это делают провожающие у вагонов отходящего поезда, обворожительно улыбнулась и удалилась, неплотно прикрыв за собой дверь.

Позавтракав, Андрей и Лариса стали просматривать свежие газеты.

— А вот и моя «Правда»,— не без гордости произнес Андрей, протягивая газету Ларисе.

Лариса аккуратно разложила ее на столе.

— Господи! — с неподдельным удивлением воскликнула она.

— Что с тобой? — испуганно спросил Андрей.

— Посмотри, опять этот усатый грузин!

На первой полосе «Правды» и впрямь красовался большой портрет Сталина.

— Что же здесь удивительного? — пожал плечами Андрей.— Это же юбилейный номер.

— Но этот портрет везде и всюду преследует меня — Ее начинало знобить от волнения. — Я не провидица, но назовешь меня шарлатанкой, если через пяток лет мы не увидим этот портрет на каждом километре, на каждом доме, даже на каких-либо сараюшках.

— Ну и фантазерка,— рассмеялся Андрей.— Прочти лучше мне хотя бы то, что тебе покажется интересным.

— А тут все интересное,— немного успокаиваясь, сказала Лариса.— Одни заголовки чего стоят. Передовая — «Сталин». Почему-то без эпитетов. Масса поздравлений и приветствий.

Лариса перевернула первую страницу.

— А вот — «Сталин и партия». Автор — Каганович. «Сталин и индустриализация страны». Статья Куйбышева. Где же превосходные степени? Скромность? Ага, вот: «Твердокаменный большевик». Сочинил Серго Орджоникидзе. «Твердокаменный»! Это как же понимать? Вроде очень уж твердолобый?…

— Лариса…

— Не надо меня перебивать. Ты же сам просил прочитать самое интересное. Вот еще: «Сталин и Красная Армия». Это уже, конечно, великий полководец Клим Ворошилов. «Рулевой большевизма». Неплохая фантазия у нашего всесоюзного старосты. А я-то про него думала: в сапогах ходит, лаптем щи хлебает.

— Как хочешь, но твоя ирония слишком…

— Не переживай. Надеюсь, у Берты Борисовны нет звукозаписывающего аппарата? А вот еще: «Стальной солдат большевистской гвардии». Этот автор, уверена, переживет не одного вождя и у всех будет на хорошем счету. Анастас Микоян. И что там у вас, редакционных парней, за мозги? В каждом заголовке: «большевик», «большевика», «большевику»… А где же могучий русский язык? Все на одну колодку. Может, потому, что у вождя отец был сапожником?

— Ну как ты можешь, Ларочка…— попробовал усовестить и настроить ее на другой лад Андрей,— Не надо ерничать над святыми понятиями…

Но Лариса уже не могла остановиться:

— Святыми? Ты веришь в высокий разум? А кто же позволил этим Калининым, Кагановичам, Ворошиловым делать из своего кесаря Бога? Кто позволил им сбрасывать колокола с церквей, превращать храмы в склады утильсырья или в стойла для скота? И почему они вывешивают портреты Сталина вместо икон? Он что, успел осчастливить все человечество?

Андрей опасливо оглянулся, словно они были не одни.

— Ларочка…— Как ни старался, он не мог ожесточиться против Ларисы, хотя и был совершенно не согласен с ней, с ее страшными откровениями.— Перестань, у нас в Москве даже стены имеют уши… Прости меня. Но откуда у тебя такая неприязнь к…— Он не посмел произнести фамилии вождя. Он хотел сказать «ненависть», но вовремя нашел более мягкое слово.

— А ты сам подумай. Вся эта дикая грызня между правоверными большевиками и оппозиционерами — это же не борьба за идею. Не за то, чтобы народ глотнул хоть глоток свободы, имел хлеб насущный. Это же война за власть.

— Лариса! — ужаснулся Андрей,— А говорила, что тебе претит политика. Как ты заблуждаешься! Сталин дал клятву Ленину. Как не верить клятве?

— А вот и мое сбывшееся предсказание,— оживилась Лариса, не реагируя на слова Андрея.— Смотри! Статья «Загадка — Сталин». Подпись: «Михаил Кольцов».

И Лариса резко отодвинула от себя газету. Они не могли понять друг друга, их разделяла незримая стена. Андрей мечтал, что к нему вернется жена, которая станет его надежным другом и единомышленником, далеким от политических пристрастий, и потому сейчас встревоженно смотрел на нее.

— Скажи мне,— попросил он,— только откровенно: за кого ты? Может, за Троцкого? Или за Каменева? Или тебе мил душка Бухарин?

Не скрывая сарказма, Лариса ответила:

— А я ни за кого из них! Ни за кого!

— Так не бывает. Так просто не может быть.

— Может. Я им всем не верю. Всем. Мы что, ради них воевали в Гражданскую? Ну кто они, кто, скажи! Гении? Посланцы Бога? Да они же просто политиканы, обуреваемые дьявольским честолюбием! Бесы! Недоучившиеся семинаристы! Возомнившие о себе Бог знает что! Скажи, почему они бросили в костер революции миллионы людей? Обрекли их на муки и страдания? Почему они, решив построить на месте старого новый дом, с сатанинским вожделением взорвали фундамент?

— Лариса, это же диалектика истории! Как можно дать народу свободу, не уничтожив рабовладельцев?

— Помяни мои слова: мы задохнемся этой свободой…

Они надолго замолчали. В словах Ларисы было что-то такое, что побуждало его сомневаться в прежних своих, прочно устоявшихся убеждениях. Но он не терял надежды постепенно, шаг за шагом, разубедить ее. «В ней победили эмоции, а не строгий анализ событий,— утешал себя Андрей, и вдруг его озарило: — А может, там, в далекой казачьей станице, кто-то основательно повлиял на нее, и не без успеха. Может, притаившийся классовый враг?»

Лариса пристально смотрела на Андрея, хорошо представляя, о чем он сейчас думает. «Нет, — решилась она.— Надо сказать ему все сейчас».

Она отодвинулась от него и медленно, глухо, отделяя одно слово от другого, сказала:

— Андрей, учти, я — ясновидящая. Ты меня разлюбишь. А может, и проклянешь. Я ненавижу этого Сталина. А он пришел надолго и прочно. Это будет диктатор. И то, что творили Цезарь или Нерон, покажется детскими забавами…

— Молчи,— он закрыл ей рот ладонью.

— Нет, я скажу. Чтобы ты знал. И не строил иллюзий. Я — верующая. Крестилась в церкви. А ты атеист.

— Ну и что? Я все равно люблю тебя!

— Это еще не все. Сейчас я скажу тебе самое страшное.

Андрей впился в нее диковатым взглядом.

— А самое страшное вот что. Рядом со мной все время был один человек. Сперва в Самаре. Потом в Котляревской.

— Кто он? — едва разжал помертвевшие губы Андрей.

— Он был белым офицером.

— И где он… сейчас? — едва смог спросить Андрей.

— В Париже. Он эмигрировал. Мы расстались с ним навсегда.

— Ты… любила его?

— Я люблю только тебя. Но разве ты в это поверишь? И потому мне лучше уйти. Я приехала, чтобы в последний раз увидеть тебя и проститься с тобой. Иначе я не смогла бы жить.

Гнев, ревность, желание немедля узнать обо всем, что было у нее с этим офицером, почему она так легко предала их любовь — все это закипало в нем, он уже был готов обрушить на Ларису упреки и проклятия. Но сидел, стиснув ладонями горячую, полубезумную голову, и молчал.

— И если докопаются до всего этого бравые парни из дома, что на Лубянке,— как сквозь сон донеслись до него слова Ларисы,— то твоей карьере конец. Тебя вышибут из «Правды». И из партии. И из жизни. Если можешь, проводи меня на поезд.

— Нет! — очнувшись, дико вскричал Андрей.— Нет! — Он судорожно глотал слова.— Я люблю тебя! Люблю!

Он схватил Ларису в охапку, зацеловал ее так, что она едва не задохнулась…

Глава вторая

Номер «Правды», посвященный его юбилею, Сталин читал в своей кремлевской квартире ночью.

То, что его юбилей впервые будет отмечен в прессе, он конечно же знал заранее, это обсуждалось в Политбюро.

— Товарищ Сталин — знамя социализма. Юбилей товарища Сталина следует отметить широко и торжественно,— первым изрек свое мнение Молотов.— Мы разработали детальный план чествования.

Его тут же напористо и громогласно поддержал Каганович:

— Товарищ Сталин — наш рулевой. Без него наш государственный корабль собьется с правильного курса. И напорется на подводные рифы. Я — за предложение Вячеслава Михайловича.

Расхаживая вдоль кабинета, Сталин, молча, насупив брови, будто и Молотов и Каганович говорили ему сейчас что-то такое, что ему, Сталину, было в высшей степени неприятно, попыхивал трубкой, распространявшей вокруг медовый табачный аромат.

Отдельные участники заседания оживленными репликами, в которых звучала почти неприкрытая лесть, одобряли то, что сказали Молотов и Каганович, стараясь при этом, чтобы их слова не утонули в общем гуле и чтобы каждого из них услышал Сталин.

— А не кажется ли вам, что вся эта шумиха вокруг моей скромной персоны входит в явное противоречие с заветами товарища Ленина? — строго спросил Сталин.— Прежде всего я имею в виду его завет быть скромными и не впадать в зазнайство.

Наступило довольно продолжительное молчание. За это время каждый мучительно обдумывал свой очередной шаг, дабы не сделать непростительной ошибки и не опростоволоситься.

— А как же с нашими статьями? — наконец, не выдержав, порывисто вскочил на ноги Ворошилов. Он всегда заводился с пол-оборота и этим облегчал положение остальных участников заседания.— Я написал статью для «Правды» — «Сталин и Красная Армия». Народ должен знать героический путь своего вождя. Сколько можно из-за ложной скромности замалчивать исторические деяния товарища Сталина, свидетелем которых был я сам? Неоспоримо доказано, что победа в Гражданской войне достигнута благодаря несокрушимой воле и организаторскому гению нашего вождя.

— Коль скоро так пойдет и дальше, вы, чего доброго, зачислите меня в Александры Македонские, ни больше и ни меньше. Или хотя бы в Наполеоны,— Сталин лукаво усмехнулся.

— Товарищ Сталин,— взмолился Ворошилов,— слава нужна не лично вам. Она нужна нашей державе. Без этого не мог обойтись ни один вождь, и об этом свидетельствует вся мировая история.

Сталин присел на краешек стула и, не скрывая иронии, коротко взглянул на вдохновенное лицо Ворошилова.

— Смотрите, какой у нас обнаружился знаток всемирной истории. Вы что, товарищ Ворошилов, может быть, тайком от нас закончили Сорбонну?

Ворошилов вмиг покраснел, как вареный рак, и мрачно потупился. Он понятия не имел о Сорбонне, хотя и догадывался, что речь идет о каком-то очень знаменитом учебном заведении. Слова Сталина уязвили его в самое сердце прежде всего потому, что генсек напомнил ему о его слишком уж скудном, «незаконченном низшем» образовании. И хотя в этом плане Ворошилов среди членов Политбюро был далеко не одинок и прекрасно знал, что и сам Сталин тоже университетов не кончал, все же именно то, что Сталин уязвил его, Ворошилова, а не кого-либо другого, больно задело его самолюбие.

— Нашей Сорбонной была Гражданская война,— сказал Ворошилов негромко и глухо,— Хотя могу, если позволите, наизусть прочитать «Коммунистический манифест»,— невпопад добавил он.

— А вот малограмотностью вовсе и не следует кичиться, уважаемый Климент Ефремович. Зачем обижаться? Я ведь тоже не академик.— И, чтобы не видно было выражения его глаз, принялся опять мягко, вкрадчиво, почти бесшумно ходить вдоль стола.— А что касается цитатничества, чем вы так гордитесь, товарищ Ворошилов, то это совершенно никуда не годится. Кому в наше время бурного и творческого развития марксизма-ленинизма в сочетании с революционной практикой нужны самонадеянные начетчики?

— Товарищ Сталин, вы не в счет, вы — истинный самородок,— поспешил вклиниться в разговор Микоян.

Сталин всегда прилюдно показывал себя непримиримым противником ничем не прикрытой лести.

— Что касается вас, дорогой товарищ Микоян,— слегка улыбнувшись, сказал Сталин,— то вы при всех правителях останетесь Микояном, и никем другим.

Все, кто слушал его, переглянулись: каждый осознавал эти слова по-своему и надеялся, что его понимание совпадает с пониманием Сталина.

— Я думаю,— сказал Сталин и прочертил в воздухе трубкой невидимую горизонтальную черту, показывая этим жестом, что прения закончены,— мы примем такое решение. Во-первых, никаких директив по поводу юбилея на места не посылать.— Он был уверен, что и без письменных директив его преданные соратники накалят все кремлевские телефоны докрасна, чтобы передать нужные указания во все города и веси.— Во-вторых, торжественные заседания не проводить. Ограничиться публикациями в прессе. Не пропадать же вашим трудам.— Округлым движением руки с трубкой он обвел всех присутствующих, сидящих за столом.— И было бы хорошо, если бы все обошлось без лишних славословий. Чтобы товарищ Сталин, чего доброго, не зазнался. Что касается приветствий, то пусть это решают сами партийные организации. Вспомнят о дне рождения товарища Сталина — спасибо, не вспомнят — от такого рода забывчивости мировая революция не пострадает.

Сталин отчетливо помнил, как отмечали пятидесятилетие Ленина. В Свердловском зале Кремля проходил IX съезд партии. Многим делегатам хотелось участвовать в чествовании Ленина, но собирать их специально двадцать второго апреля Владимир Ильич не разрешил. Поэтому решено было поздравить его в последний день работы съезда, пятого апреля.

Председательствовал на том заседании Петровский. Уже во время выступления первого оратора Ленин, как шаловливый гимназист, заерзал на сиденье, всем своим видом показывая, как искренне его смущает неумеренная похвала. После второго делегата, вышедшего на трибуну, Ленин достал из кармана часы и, показывая их сидящим в зале, начал стучать пальцем по циферблату, как бы призывая всех ценить время и прекратить эту церемонию, использовав оставшиеся до конца заседания часы для обсуждения более насущных вопросов. Ответом на этот призыв были громкие аплодисменты.

— Товарищи! — встав со своего места, обратился к залу Ленин.— Прозвучавших славословий, поверьте мне, достаточно, чтобы я мог вполне уяснить, какой я есть архивеликий и архигениальный. Не лучше было бы, во всяком случае, в высшей степени полезно поговорить сейчас о неотложных вопросах партийного и советского строительства?

Вновь грянули аплодисменты, и под их долгий аккомпанемент на трибуне возник очередной делегат, начавший на все лады превозносить заслуги товарища Ленина.

Ленин, не дослушав оратора, стремительно, едва ли не бегом, покинул президиум и скрылся за дверью. Славословия продолжались. Казалось, они нагонят Ленина, куда бы он ни попытался от них скрыться.

Вскоре Петровского позвали к телефону. Он услышал раздраженный, нетерпеливый голос Ленина:

— Григорий Иванович, я хотел бы знать, что сейчас происходит на съезде.

— Продолжаются выступления в честь пятидесятилетия товарища Ленина,— ответил Петровский.

— Непременно прекратите этот спектакль,— настойчиво и сердито потребовал Ленин,— Иначе мы будем говорить с вами на Политбюро.

Но Петровский уже ничего не мог поделать со съездом…

Припомнив сейчас все это, Сталин поймал себя на мысли о том, что он не верит в слишком уж показную скромность Ленина. Так же как и любой другой человек, он не мог не поддаваться лести; другое дело, что чувство это он тщательно скрывал, используя такое дешевое средство, как скромность, для того, чтобы еще выше поднять свой авторитет. Впрочем, он мог позволить себе прикидываться скромнейшим человеком: авторитет его сложился уже давно и незыблемо. И тот елей, который источали в его адрес то ли искренне, то ли повинуясь желанию польстить ему и этим обозначить свою преданность,— этот елей, если бы он принимал его благосклонно, мог бы лишь повредить ему, бросить тень на сложившийся в глазах народных масс образ.

Сталин, остро воспринимавший житейские реалии, ясно сознавал, что и сотой доли того авторитета, каким обладал Ленин, у него еще нет, да и откуда ему было взяться? Он хорошо понимал, что в ораторском искусстве он не силен, собраний сочинений, теоретических работ не имеет, на многочисленных заседаниях чаще всего отмалчивается. Годы ссылки? Но кто из профессиональных революционеров не прошел ссылку? Или семь лет, которые он проработал в правительстве при жизни Владимира Ильича? Скорее всего, они, эти семь лет, работали против его, Сталина, авторитета. Он едва не столкнулся лоб в лоб с Лениным, в результате родилось неприятнейшее для него, Сталина, известное уже многим «Завещание» Ленина. И эти последние пять лет, после смерти Ленина, когда он смог достичь высшей власти… Что реального он сделал? Атаковал оппозицию? Выслал за рубеж Троцкого, который все равно не угомонился? Прихлопнул нэп, а в результате — пайки, карточки, очереди за самым насущным? Наметил план индустриализации? Но планами сыт не будешь, да их еще надо реализовать, а тут землепашец уперся — ни в какую не хочет кормить рабочего у станка. Да, большого ума для разрушения не требуется. Разрушать — не строить. И даже то, что с большой натяжкой можно было приплюсовать к его, Сталина, авторитету, все равно не дает ему оснований возвыситься до уровня Ленина.

И Сталин все более настойчиво убеждал себя в том, что в таких обстоятельствах нужно просто закрыть глаза на попытки пропеть ему «аллилуйю» на всю страну, а потом, пожалуй, и на весь мир. И, закрыв глаза, неустанно повторять и повторять тезис о большевистской скромности. И тогда народ уверится в том, что он, Сталин, терпеть не может славословий, не переносит льстецов и подхалимов, но сами льстецы и подхалимы никак не могут уняться, да и как им заткнешь рот? Это же будет противоречить свободе слова!

Пусть подхалимы, пусть льстецы, коварные, готовые при удобном случае продать все и вся — и его, Сталина, и его идеи, пусть негодяи, мошенники, христопродавцы, на которых клейма негде ставить, но пока он жив — это его негодяи, мошенники и христопродавцы, и никто, кроме них, не способен в подхалимском рвении прославлять и возвышать своего вождя, вознести его на такой пьедестал, с которого его уже невозможно будет низвергнуть. «А это нужно не мне,— Сталин уже мысленно повторял слова Ворошилова.— Это нужно народу. Государству. Державе. Только стальная воля вождя, находящегося в эпицентре событий, в ореоле лучей славы, способна сплотить народ, превратить это стихийное, практически неуправляемое стадо в единое целое. Для этого нужен сверхчеловек. «Бог умер, да здравствует сверхчеловек!» — вот лозунг дня. Должна наступить эпоха высших индивидов. На трон должны подняться новые идолы: сила, кулак, мужское мужество. Каждому свое, заложенное уже в утробе матери: королю — дворец, негру — хижина, монаху — келья и всем — свобода послушания в условиях диктатуры труда. В этой диктатуре труда приносится в жертву (причем безропотно и совершенно добровольно) все, чем живет и дышит человек. Социальная структура должна быть ступенчатой, иерархической, по образу древних восточных империй. В ней необходимо иметь три слоя: нижний слой — миллионы по-казарменному организованных, одетых в униформу мужчин и женщин, выдрессированная с помощью лозунгов масса слабовольных людей, занятых каждодневным трудом на заводах, фабриках, в колхозах, в воинских казармах; средний слой — офицерский корпус во главе с генералитетом, государственные чиновники и служащие, промышленники и торговцы, техническая элита; высший слой — правящая верхушка, высший партаппарат, окружение верховного правителя и над ними, превыше всех, на недосягаемой высоте,— никому не подчиненный, никому не подотчетный, всевластный и вседержавный вождь с нимбом божества…

Только при такой иерархии общество будет послушно и безропотно, весь народ станет железной гвардией строителей социализма. Не будет врагов — открытых и тайных, не будет хныкающих, сомневающихся. Не будет тех, кто хоть на йоту мыслит иначе, чем мыслит вождь. Не будет двурушников и предателей, паникеров и капитулянтов. Общество будет едино и прочно, как монолит. Все, кто пойдет против воли вождя, станет осуждать его действия, выдвигать свои идеи, кто станет сомневаться и пытаться мыслить по-своему,— должны быть упразднены. Останутся только стойкие, мыслящие только так, как мыслит вождь,— вот тогда такую державу не покорить никому. Вот тогда-то господа капиталисты увидят воочию, какую Россию мы, большевики, получили в наследство и какой мы ее сделали в рекордно короткий срок. То, что другие страны сделали за пятьдесят — сто лет, мы совершим максимум за пять наших пятилеток, которые народ конечно же назовет сталинскими. Все будет сталинским — сталинские предначертания, сталинские победы на всех фронтах социалистического строительства, сталинские Конституции, сталинские премии…»

Мысль же о том, что прославление его, Сталина, утоляет его ненасытное честолюбие, что возвеличивание его способностей, заслуг, характера, его мудрости, проницательности и всего того, что возвышает человека не только в глазах людей, но и в своих собственных,— эту мысль, ежечасно глодавшую его душу, охваченную жаждой власти, он, не давая ей покрыться пеплом забвения, отодвигал как бы в тень.

Сталин вспомнил, что юбилей Ленина отмечали не только на съезде, но и в зале Московского комитета на Большой Дмитровке двадцать третьего апреля. Помнится, начался вечер, а Ленина не было: он наотрез отказался приехать и слушать юбилейные речи. Собственно, в этот раз было больше личных воспоминаний. Особенно растрогался Горький. То и дело смахивая слезы с худых морщинистых и впалых щек то носовым платком, то просто ладонью, он рассказывал о том, как Ленин приезжал на остров Капри. Подружившись с местными рыбаками, он часами разговаривал с ними. «На каком же, интересно, языке,— с сарказмом подумал тогда Сталин.— Он же не знает итальянского». Сталин всегда остро и даже с неприязнью завидовал тем, кто владеет иностранными языками. Оказалось, что Ленин объяснялся с рыбаками на каком-то странном полулатинском, полуфранцузском диалекте. Но рыбаки, по утверждению Горького, его не просто понимали, но отлично понимали и разговаривали с ним без умолку. «Получается, что у них не оставалось времени ловить рыбу»,— усмехнулся Сталин.

— А когда он уехал,— продолжал с коробящим слух оканьем Горький,— с восторгом вспоминали о нем: «Вот это человек! Он все понимает и чист, как ребенок!»

«Эти щелкоперы,— помрачнел Сталин,— высосут из пальца все, что угодно. «Чист, как ребенок!» Сам же и придумал такое прямо на трибуне, экспромтом. Тоже мне, инженер человеческой души! Выдумает какую-то ересь да и сам же поверит в нее. И не понимает своей восторженной сентиментальной башкой, что сравнение вождя с ребенком по меньшей мере двусмысленно и вовсе не возвышает его, а представляет в комическом свете».

Сталину вдруг почудилось, что не тогда, девять лет назад, он тоже взошел на трибуну, чтобы сказать свое слово о Ленине, а сейчас, в эти минуты, когда он неторопливо, как в замедленном кино, кадр за кадром отслеживал все, что происходило на Большой Дмитровке. Выступать ему довелось после Ольминского, члена редколлегии «Правды», который на все лады превозносил демократизм Ленина, утверждая, что тот демократ по своей природе.

«Старый осел,— мысленно обозвал его Сталин. Само слово «демократия» вызывало у него аллергию.— Еще не победила диктатура, а он, законченный маразматик, твердит о какой-то демократии. С такими демагогами недолго потерять власть!»

С этими мыслями он и шел к трибуне, решив, что скажет сейчас о том, о чем здесь до него еще никто не говорил.

— Товарищ Ленин велик и, как всякий великий человек, обладает одним ценнейшим качеством: умением признавать свои ошибки.

Сталин отчетливо понимал, что такого рода речь резко выпадет из предшествующих восхвалений, и даже испытал некое чувство гордости оттого, что проявил смелость и не стал подпевать всем этим льстецам, четко и зримо размежевавшись с ними. Он был уверен, что такая речь будет воспринята без особого энтузиазма, так как сразу же сделает акцент на неприятном для юбиляра факте: оказывается, вождь не так уж и безгрешен, более того, успел наделать немало ошибок. Но что его, Сталина, речь запомнят все — в этом он не сомневался.

— Вот, к примеру,— глухим, неуловимо струящимся голосом, как всегда невыразительно, продолжал Сталин,— как вы все, надеюсь, помните, Ленин был сторонником участия большевиков в выборах в Виттевскую думу, а затем публично признал, что ошибался. Так и в семнадцатом году Ленин ошибался в отношении к «предпарламенту», но затем публично признал свою ошибку.

Он немного передохнул и продолжал читать заранее заготовленный текст:

— Иногда товарищ Ленин в вопросах огромной важности признавался в своих недостатках. Эта простота нас особенно пленяла. Это, товарищи, все, о чем я хотел с вами поговорить.

Как он и предполагал, после его выступления прозвучали лишь жидкие знаки одобрения. Одни слушатели, особенно те, кого переполняло восхищение Лениным, кого наэлектризовали эмоции, речь Сталина восприняли не просто как пустое отбытие номера, но и как стремление принизить вождя, прозрачно намекнув, что он не такой уж выдающийся политик, коль способен так часто ошибаться и даже каяться. Другие разглядели в речи желание Сталина выделиться не только тем, что он не произнес ни единого слова, которое можно было бы считать похвалой, но и подчеркнутой краткостью, что было особенно заметно на фоне предыдущих ораторов, пытавшихся перещеголять друг друга многословным красноречием, потрясающими эпитетами, витиеватостью и даже вычурностью (вроде выступления краснобая Луначарского) и цитатами из высказываний всякого рода мудрецов. Третьи и вовсе не расслышали добрую половину и без того скупой речи по причине того, что Сталин произносил ее не как все другие ораторы, стремящиеся донести свои слова до всего зала, а как бы лишь для самого себя. Выражение Сталина «простота Ленина нас особенно пленяла» многие восприняли как завуалированную, причем весьма хитроумно, насмешку, а вовсе не похвалу.

Сталин сошел с трибуны и оглянулся вокруг. Ленина в зале не было. «Ну и слава Богу,— с облегчением вздохнул он, хотя и понимал, что обязательно найдутся доброхоты, которые передадут все, что он здесь сказал, слово в слово самому Ильичу,— Ну что же,— воинственно подумал он,— тем лучше. В истории в конечном счете выигрывали те, кто держался независимо и не глядел в рот своим лидерам…»

«А как бы повел себя ты, если бы такую же или примерно такую речь произнес Ленин на твоем юбилее? — вдруг спросил сам себя Сталин. Решив не хитрить с самим собой, ответил: — Этого бы я никому не простил, даже Ленину. Точнее — тем более Ленину. Он так бы и ходил у меня с клеймом предателя и отщепенца до своего последнего вздоха».

Вот и сейчас, спустя девять лет после этого памятного события, Сталин похвалил себя за то, что поступил тогда, на юбилейном вечере, абсолютно правильно и мудро. Ленина нет в живых вот уже целое пятилетие, а он, Сталин, жив, полон сил, заряжен несокрушимой волей и все так же не пресмыкается ни перед кем и не признает ничьих авторитетов, кроме авторитета собственной личности.

Только самому себе, да и то лишь в минуты потаенных духовных откровений, Сталин признавался, что он, провозгласивший себя верным учеником Ленина и, более того, стойким продолжателем его дела, в сущности, не испытывает к нему ни любви, ни уважения, а порой думает о нем с чувством явной неприязни и даже ненависти.

Вполне возможно, что для человека, считающего такие качества личности, как совесть и порядочность, обязательными, было бы просто немыслимо, провозглашая кого-либо гением, в то же время в душе, наглухо сокрытой от взоров других людей, презирать его, не соглашаться с ним, завидовать ему. Сталин же постоянно убеждал себя в том, что такое двоедушие имеет полное право на жизнь и, совмещая в себе нечто совершенно несовместимое, необходимо политику как верное и надежное оружие для восхождения к вершинам власти.

Это ничего не значит, что в душе своей, в уме своем он распял Ленина, низвергнув его с заоблачных высот на грешную землю. Главное, что он, Сталин, вопреки всем историческим прецедентам, наперекор извечной традиции, суть которой состояла в том, что правитель, если он хочет удержаться у власти и выглядеть в выгодном свете в сравнении со своим предшественником, просто обязан сделать все возможное и невозможное, чтобы сорвать с того лавровый венок. Сияние нимба вокруг его головы должно навсегда померкнуть, а все те, кто при жизни вождя неистово били в литавры и не жалели глоток для его прославления, отныне призваны с такой же яростью топтать его, проклинать и сваливать на него ответственность за все беды, страдания и напасти, которые терзали народ в период его правления.

Нет, Сталин сделает все для того, чтобы Ленин стал его опорой, его прочным фундаментом, его мощной броней. В умах всех людей, населяющих эту полудикую страну, должна быть заложена одна идея, которую каждый должен исповедовать с истинно азиатским фанатизмом: «Тот, кто против Сталина, тот и против Ленина. Враги Сталина — это не просто его личные враги, это враги Ленина, а значит, и ленинизма». Он поднимет высоко знамя Ленина и с ним пойдет на всех своих врагов — скрытых и явных.

Эта дума всегда успокаивала Сталина, приводила его в равновесие и вселяла в него уверенность в том, что он с боем во что бы то ни стало возьмет вершину, именуемую высшей неограниченной властью, и одержит победу над всеми своими соперниками.

…Погруженный в эти то приятные, то неприятные думы, пугающие тем, что были точным отражением реальности, Сталин не заметил, как в комнату неслышными шагами, словно паря в полумраке, вошла Надежда Сергеевна. В руке она держала толстый журнал. Подойдя к креслу, в котором удобно устроился Сталин, она, лукаво и хитровато улыбаясь, аристократически длинной, узкой ладошкой внезапно, как это делают дети во время своих забав, плотно прикрыла ему глаза. Сталин вздрогнул всем телом. Надежда Сергеевна, увидев его взбешенное, злое лицо, ставшее вдруг совсем стариковским, испуганно отпрянула назад.

— Не бойся,— попыталась успокоить его она.— Я не террористка.

— Ты… Вздумала играться! На работе не наигралась? — глухо и отрывисто проговорил Сталин. Он никак не мог прийти в себя и обрести прежнее спокойствие,— Не видишь, что я занят? Кто позволил врываться ко мне в святые для меня часы? Здесь тебе не спальня. Ты хуже террористки!

Надежда Сергеевна молча стояла перед ним; черты ее овального, с мягкими контурами, лица расплывались в полумраке. Она смотрела на мужа теплым, заботливым и любящим взглядом. Ведь они не виделись целый день!

— Извини, что помешала тебе. Но уже так поздно! Может, я тебе не нужна?

— Опять эти дамские капризы! Ты всегда мне нужна. Но я еще не закончил работу. О каком сне может идти речь? Наполеон спал всего четыре часа в сутки и завоевал пол-Европы.

Он пристально взглянул на нее. Испанского типа лицо, красивое и лукавое… Такой она нравилась ему больше всего. В эти минуты он ощущал себя помолодевшим, почти одного возраста с ней. И ловил себя на мысли, что в жизни ему очень повезло: вот ему уже полвека, а она совсем еще девчонка, и надо же, влюблена в него, как в юношу…

— А не посидеть ли тебе со мной? — неожиданно миролюбиво спросил он.— Может, услышу добрый совет. Вместе почитаем «Правду». Вот как мне реагировать на эти дифирамбы? Скучные статьи — это же, конечно, не «Тихий Дон».

Надежда Сергеевна наклонилась над газетой, разложенной на столе.

— Этот номер я уже читала.

— Ну и что скажешь?

— Горжусь тобой,— почему-то дрогнувшим голосом ответила она.— И боюсь за тебя.

— Гордишься? — недоверчиво переспросил Сталин,— И в то же время боишься. Как это понять? Ты не врешь?

Ее прямо по сердцу полоснула очередная бестактность мужа, радостное настроение вмиг померкло, сменившись возмущением и обидой.

— Знай раз и навсегда: я никогда не вру. Я же не политик…

— Выходит, политики всегда врут? — Внезапная улыбка Сталина была для нее совсем неожиданной. Право же, от этого человека не знаешь, когда и чего ожидать.— Вот тут ты, Надюша, попала в самую точку.

И то, что Сталин, не терпевший возражений не только от своих подчиненных, но и от своих родных и близких, на этот раз не стал ее опровергать и обличать, и то, что, редко называя ее по имени, он сейчас все-таки назвал, да еще и с оттенком ласки, смягчило Надежду Сергеевну. Она присела рядом с мужем.

— А хочешь откровенно? — задиристо спросила она.

— Надо всегда говорить только откровенно,— наставительно сказал он.

— Если бы это был мой юбилей, я не хотела бы столько славословий.

Тронутые желтизной глаза Сталина вновь обрели ледяную жесткость.

— В твоих словах нет никакой логики. Лесть нужна всем. И тот, кто отрицает это, просто лукавит и морочит всем голову. Сравнила! Кто я и кто ты?

— Я — жена великого человека! — игриво и даже заносчиво пропела Надежда Сергеевна.— И гениального! И самого-самого! — И она стремительно чмокнула его в лоб.

— Ну что ты,— недовольно оборвал он ее порыв.— Целуешь в лоб, как мертвеца. К тому же мы говорим о серьезных вещах, и не надо паясничать. Да, ты жена великого человека, который стоит у руля государства. И так как ты только жена,— он выделил слово «только»,— то тебе и не нужны всяческие восхваления. Тебе вполне достаточно элементарной похвалы и поздравлений от мужа, детей, родителей, близких и знакомых. Мне же, как вождю, этого мало. Согласна? И понимаешь — почему?

— Согласна. И понимаю почему. Все эти дифирамбы нужны не столько тебе самому, сколько государству,— При этих ее словах Сталин удовлетворенно кивал головой: они в точности совпали с его представлениями и выводами,— Чтобы возвысить державу, надо возвысить ее верховного правителя,— как на уроке истории, отбарабанила Надежда Сергеевна.

— Оказывается, ты у меня умница,— похвалил Сталин.

— Иосиф, ответь мне только на один вопрос,— доверчиво прижимаясь к плечу мужа, попросила она,— Ты веришь в искренность авторов этих хвалебных сочинений?

— А ты как думаешь?

— Думаю, что не очень-то веришь. Не дай Бог, случись что с тобой, они же смешают тебя с грязью.

— Провидица,— проникновенно сказал он.— Но я им не доставлю радости. Буду жить долго, назло всем паразитам и негодяям всех мастей. И ты всегда будешь рядом. Ты тоже должна жить долго. Тем более что ты моложе.

В глазах Надежды Сергеевны заискрились слезы. Его слова подтверждали, что он все-таки любит ее.

— Нет, Иосиф, моя жизнь не будет долгой.

— Что ты мелешь! — Он опять становился грубым, способным обидеть и даже оскорбить.— Тебе что, плохо со мной?

— Нет, не плохо, Иосиф,— Она села к нему на колени, подобрала под себя ноги, сбросив кавказские тапочки, и стала похожей на маленькую, объятую печалью девочку.— Просто мне нагадала цыганка…

Сталин гневно вскочил на ноги, едва не сбросив ее на пол.

— Цыганка?! — с нотками ярости в голосе вскричал он.— Ты веришь всяким цыганкам? Недаром в твоем роду были цыгане! И как это можно совместить с тем, что ты носишь партийный билет?

— Точно так же, как ты совмещаешь свою духовную семинарию с постом генсека,— в отместку ему съязвила Надежда Сергеевна.

— Опять ты равняешь меня с собой,— пробурчал он.— Ты совершенно неисправима.

— Принимай меня, какая я есть. Кажется, ты меня сам выбирал, я не навязывалась, и никто тебя не принуждал.

— А теперь вот раскаиваюсь,— уже шутливо сказал он.— И расплачиваюсь за свою близорукость.

— Это и есть ласковые слова для любимой и любящей жены? Я предпочла бы, чтобы ты сейчас стоял передо мной на коленях с букетом цветов и утверждал, что я тебя осчастливила.

Слова эти показались Сталину чересчур дерзкими, он едва не сорвался на гневную отповедь, напомнив этой самоуверенной женщине, что это не она его, а он осчастливил ее и что ему, вождю, по горло занятому государственными делами, не до телячьих нежностей и цветов. Но сдержался. В глазах Надежды Сергеевны он прочитал мучительную просьбу не бросать ей, жаждущей ласки и доброты, обидных, не заслуженных ею фраз.

— Если уж хочешь стать такой же совой, как я,— переменил тон Сталин,— садись, пожалуйста, вон в том уголке и читай «Правду». Уверен, что ты ее просмотрела лишь по диагонали. А сейчас попробуй выполнить мое задание. Мы оба будем читать статью лихого конника Ворошилова. Кстати, он вместе с Буденным и теперь уверяет меня, что в будущей войне победа будет за конницей. Ну, дьявол с ними, с этими кавалерийскими фанатиками. Возьми карандаш и подчеркивай, в чем ты согласна с автором — красным цветом, а то, что вызывает у тебя неприятие,— синим. А потом мы сравним, что получится у тебя, а что у меня.

Что бы ни приходилось читать Сталину — книгу ли, брошюру, газету или письмо,— он непременно вооружался цветными карандашами и «разрисовывал» страницы своими пометками: подчеркиваниями, восклицательными и вопросительными знаками, всевозможными причудливыми, только ему понятными значками. Так он не просто помогал себе лучше осмыслить и запомнить прочитанное, но главное, в ходе такой работы ярче разгоралась его фантазия, сильнее кипели в душе эмоции, рождались новые, уже собственные идеи, шла их непримиримая борьба между собой, отливаясь затем в чеканные, лаконичные, понятные любому, даже малообразованному, человеку теоретические и практические выводы.

— Хорошо, я с удовольствием.— Надежде Сергеевне понравилась эта затея мужа, схожая с игрой. Она не догадывалась, что Сталин считает такую «игру» одним из хороших способов проверить идеологические взгляды жены.— Только, чур, если мое мнение не совпадет с твоим, не зачисляй меня, пожалуйста, в оппозиционеры.

— Решено,— деловито, как на заседании Политбюро, сказал Сталин.

И они принялись дотошно штудировать статью «Сталин и Красная Армия».

Вступление к статье явно не понравилось Сталину. Туманно, никакой конкретики, витиевато и без всякого намека на признаки ума. Видимо, писаки, сочинявшие для Ворошилова этот панегирик, не могут похвастаться большим количеством извилин в своих мозгах. Ну в самом деле, что это за «события величайшего значения», или «кругом нас произошли громадные изменения», или «в другом виде представились наши перспективы»? Ну прямо ни Богу свечка, ни черту кочерга! Ответа нет, зато эти глупцы сочли возможным, набросав ворох ничего не значащих фраз, походя пристегнуть к ним товарища Сталина, заявив, что «со всеми этими событиями (какими, черт вас подери?!) неразрывно связана богатая и многогранная революционная деятельность товарища Сталина».

Ну и дундуки! С такими пропагандистами далеко не уедешь! Приятно, конечно, их утверждение, что «значение товарища Сталина как одного из самых выдающихся организаторов побед Гражданской войны было до некоторой степени заслонено и не получило еще должной оценки». Несомненно, пробел этот должен быть ликвидирован, но для этого нужны хорошие перья, не чета этим ворошиловским бумагомарателям на подхвате! Впрочем, Сталина резануло то, что он всего лишь, оказывается, один из самых выдающихся, а не единственно выдающийся. Кого они там имели в виду, в череде этих самых выдающихся? Себя, конечно, Ворошилова, Буденного и иже с ними…

Сталин отбросил неприятную мысль и углубился в чтение раздела статьи о Царицыне. Потом неожиданно обернулся к жене:

— Надюша, помнишь Царицын?

— Все помню, Иосиф. Даже во сне часто вижу. Царицын… Правда, теперь это уже Сталинград. Вот уже четыре года.

— Ты знаешь, это не моя инициатива,— будто оправдываясь, сказал он.

То, что Царицын в 1925 году решили переименовать в Сталинград, в сущности, совпадало с потаенной мечтой самого Сталина еще с времен Гражданской войны. Он считал, что вложил в дело обороны Царицына столько ума, сил, нервов и воли, что такое переименование было бы вполне заслуженным. Тем более что после смерти Ленина именем его был назван Петроград. «Целый год понадобился этим великим тугодумам, чтобы проявить инициативу,— сердито размышлял Сталин.— Признались потом, что боялись нарушить традицию называть город именем человека еще при его жизни. Подумаешь! Революция отбросила, как ненужный хлам, и не такие традиции! И на кой черт мне это переименование после моей смерти? Ну а теперь эти неандертальцы из Политбюро войдут во вкус. Они спят и видят, что их неблагозвучные имена запечатлены навеки в названиях городов и краев, областей и районов, поселков и деревень, улиц и площадей, школ и больниц, институтов и колхозов, пароходов и паровозов. Не откажутся прилепить свое имя к любому самому захудалому хутору. И что это будут за скверные, уродливые, труднопроизносимые названия! Ну, к примеру, какое чистое, приятное название Луганск, откуда вылупился наш наркомвоенмор, бывший слесарь. Лугами пахнет, скошенным сеном, свежими ветрами… А станет Ворошиловград, язык сломаешь! Или Владикавказ. Какая мощная символика! Россия владеет Кавказом! Отвечает историческим реалиям. А что получится, если окрестить его, скажем, Орджоникидзебургом? Всего лишь из-за того, что наш неугомонный товарищ Серго имел удовольствие там воевать, пить вино и кушать шашлыки из молодого барашка».

— Помнишь, Иосиф,— будто издалека донесся до него голос Надежды Сергеевны,— поезд медленно тащится в Царицын, без конца тормозит на полустанках. Под гармошку, со свистом пляшут «Яблочко» пьяные братишечки. Отборная брань, треск пулеметов, а мы с тобой в салон-вагоне…

— Сейчас ты, чего доброго, вспомнишь, как я затащил тебя в свое купе? — насторожился Сталин, прерывая жену.

— Иосиф…— Щеки Надежды Сергеевны зарделись.— Если бы я воспротивилась, никто бы меня не затащил. Даже всесильный товарищ Сталин.

— Ты не лукавишь? — Он бросил на нее недоверчивый взгляд.— А то ведь Ольга Евгеньевна на всех перекрестках, как сорока, верещала, что я тебя изнасиловал…

— Не трогай мою маму! — гневно оборвала его Надежда Сергеевна.

— Правда глаза колет,— не сдавался он.— Ладно, не будем ссориться из-за пустяков. Все это уже история. Вот тут Клим верно вспоминает, какая там была тогда чертовщина! Левые эсеры, эти истеричные хлюпики, подняли мятеж. Изменил подлец Муравьев. К Баку подбирались англичане. Смотри, он еще способен на приличные метафоры: «Все горит в огненном кольце». Избитая фраза, конечно. А вся эта заваруха, между прочим, из-за твоего любимого Ильича. Этакий добряк с замашками авантюриста. Кто его понуждал приглашать в свою компанию эсеров? Вот и получил нож в спину. А потом слезно к товарищу Сталину: «Выручай, спасай!» Сколько раз по его просьбе мне приходилось чистить эти авгиевы конюшни военного ведомства! Троцкий напакостит, а товарищ Сталин — чисть! Это справедливо?

— Иосиф, тебе не совестно? Тебе еще только пятьдесят, а ты уже такой несносный ворчун. Ну как можно?

— Знаю, знаю тебя, защитницу. Лучше бы мужа защитила. Факты, моя дорогая, упрямая вещь: твой Ильич вечно шарахался из одних объятий в другие. Окрестил Троцкого «Иудушкой», а сам вознес его в наркомвоенморы. Какой из Иудушки полководец? Тоже мне, фельдмаршал липовый! Всерьез уверовал, что победить на войне можно с помощью его краснобайства. А Бухарину Ильич приклеил ярлык путаника в теории и тут же определил его в «любимцы партии». Далеко мы пойдем с такими любимцами!

Сталин, впрочем, хорошо понимал, что и он и Троцкий добивались в Царицыне одной цели и наводили железный порядок там, где они появлялись. Но было и весьма существенное отличие: Троцкий расстреливал врагов и неугодных под аккомпанемент своих пламенных речей о неизбежном пожаре мировой революции. Сталин делал то же самое, предпочитая безмолвствовать.

Сталин был твердо убежден: без расстрелов не обойтись. Если падет Царицын — Колчак с востока, Деникин с запада смогут броситься друг другу в объятья и в едином порыве ринуться на Москву. Вот тогда мы посмотрели бы, в какую Швейцарию помчится Ленин!

Реввоенсовет 10-й армии размещался в кирпичном особняке сбежавшего с белыми хозяина фабрики по производству горчицы. Сталин был тут непререкаемым хозяином. Да, он обещал отдать революции всю кровь, капля за каплей. Но пока что, укрепляя оборону Царицына и вычищая авгиевы конюшни Троцкого, он выпускал кровь из врагов пролетариата. И отнюдь не каплями.

Реввоенсовет и штаб занимали третий этаж. Отсюда шли грозные приказы на фронт. Царицын был в смертельной опасности: белые охватили его сильной подковой. Она, эта подкова, грозила обернуться петлей и удушить пролетарскую власть…

— А какие телеграммы ты посылал Ленину! — услышал он голос жены.— Ворошилов их тут ловко ввернул.

— Почитай вслух, Надюша,— попросил Сталин, усаживаясь плотнее в мягком кресле.

Глаза Надежды Сергеевны радостно вспыхнули. Еще бы, в кои-то веки услыхала она из его уст это теплое, согревающее сердце имя «Надюша». И уже второй раз за вечер!

— Вот послушай. «Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь, скоро восстановим…» Это ты о линии южнее Царицына,— пояснила она, будто Сталин не понимал, о чем идет речь.— «Можете быть уверены, что не пощадим никого — ни себя, ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана; если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им…»

Сталин припомнил, как диктовал эту телеграмму в салон-вагоне и в такт почти каждому слову взмахивал ладонью с зажатой в ней трубкой. Ему и сейчас захотелось набить трубку ароматным табаком и, слушая жену, повторить эти жесты.

— А вот что мне особенно нравится. Другая твоя телеграмма: «Что касается истеричных, будьте уверены, у нас рука не дрогнет, с врагами будем действовать по-вражески».

Сталин недоверчиво взглянул на нее: в самом деле хвалит или издевается? А вслух сказал:

— Хорошая телеграмма. А теперь представь, если бы мою мысль стал излагать Ленин, сколько бы страниц текста ему понадобилось? Сколько бы чернил извел. Ничего не скажешь, факт остается фактом — грешил Ильич многословием.

— А между тем,— укоризненно сказала Надежда Сергеевна,— ты, кажется, уже совсем позабыл, что, если бы не Владимир Ильич, не сидеть бы тебе сейчас в кресле генсека.

Сталин пропустил это неприятное для него напоминание мимо ушей. Он всегда был твердо убежден, что добился высшего поста в партии своим трудом, без всяческих протекций.

— Читай, читай…— мягко, но настойчиво сказал он.

— «Кипучая натура товарища Сталина», «Энергия и воля».— Надежда Сергеевна выдергивала из статьи Ворошилова наиболее броские эпитеты.— «В течение самого короткого времени создаются дивизии, бригады и полки»; «Штаб, органы снабжения и весь тыл радикальнейшим образом очищаются от контрреволюционеров и враждебных элементов»; «Вокруг товарища Сталина объединяется группа старых большевиков и революционных рабочих, и вместо беспомощного штаба вырастает на юге, у ворот контрреволюционного Дона, красная большевистская крепость…»

Сталин вслушивался в то, что читала жена, с напряженным вниманием, взвешивая в уме каждое слово и как бы определяя, насколько оно точно и правдиво воссоздает события тех лет и характеризует его деяния. Трудно было представить другого человека, который бы с таким же пристрастием, даже с придирчивостью оценивал столь скучную, даже занудную статью, построенную на лозунгах, затертых штампах и на почти полном отсутствии доказательств. «А чего стоят такие перлы: «Физиономия Царицына в короткий срок стала совершенно неузнаваемой…» — Сталин сердито фыркнул.— Тоже мне, великий аналитик!»

Как ни странно, именно эта фраза в сочетании с теми блеклыми описаниями, которые следовали за ней, оживила Сталина, и он, освобождаясь от теснивших его дум, спросил жену с тем интересом, с каким обычно спрашивают люди, припомнившие что-то такое, что очень радует их сердце:

— А помнишь, каким был тогда Царицын? Помнишь?

— Еще бы,— столь же оживленно откликнулась Надежда Сергеевна.— Мы ехали на автомобиле по главной улице. Можно было задохнуться от пыли. А какая музыка доносилась из парка! Играл духовой оркестр. Какое это было чудо! Пусть война, пусть стреляют, пусть муки, зато какая музыка в парке! Тогда я верила, что буду счастливой и вечно молодой…

— Мне кажется, ты забыла о главном и увлеклась лирикой,— наставительно прервал ее Сталин.— Ты забыла, что по улицам и в парке разгуливала буржуазия и белое офицерье. И что вокруг города сжималось кольцо блокады. Что же касается вечной молодости, то это уже полный идеализм.

«Хорошо еще, что не сказал «идиотизм»,— подумала Надежда Сергеевна.— Конечно, были бы мы ровесниками, он бы, возможно, думал бы так, как и я. Но нет, наверное, преграды более неприступной, чем возраст».

— Может, ты и прав,— покорно согласилась она.— Я всегда, кажется, была идеалисткой… А потом Царицын и впрямь стал крепостью. Смолкли оркестры. На всех перекрестках — патрули. Стрельба по ночам. Хорошо, что ночи еще были короткие. И каждое утро я просыпалась с ощущением, что кончилась война.

Сталин, не скрывая иронии, пристально посмотрел на жену:

— И ты еще мечтаешь о Промышленной академии. Какая, к черту, академия! Ты же законченный гуманитарий. Что касается товарища Сталина, то в Царицыне ему было не до лирики. И по утрам товарищ Сталин не просыпался — потому что не спал, а круглые сутки думал, как навести железный порядок и отстоять город.

— И ты отстоял его, Иосиф.

— Вопреки Иудушке Троцкому. Этот краснобай еще осмелился телеграфировать мне и требовать не разгонять старый штаб, состоящий из предателей. Если бы я послушался — Царицын бы непременно пал. А так он остался Красным Верденом.

— И ты осмелился не выполнить приказ председателя Реввоенсовета? — прикидываясь наивной и недогадливой, спросила Надежда Сергеевна.

— Осмелился? — возмутился Сталин,— Я никогда не сомневаюсь в своей правоте. Если потребуется, я не повинуюсь и самому Всевышнему!

Надежда Сергеевна украдкой перекрестилась.

— На этой вздорной телеграмме я написал всего несколько слов: «Не принимать во внимание. Нарком Сталин». И тут же арестовал изменников-штабистов.

Надежда Сергеевна помрачнела. Ей вспомнились тогдашние разговоры в Царицыне об этих повальных арестах и расстрелах.

— Скажи, Иосиф,— медленно, с трудом выговаривая слова из пересохшей гортани, спросила она,— скажи, та баржа на Волге у пристани… с арестованными… Говорили, их было там так много, что они могли лишь стоять, приткнувшись друг к другу… Скажи, только правду… Я слышала, баржу затопили вместе с людьми…

— Замолчи! — яростно вскричал Сталин,— Кто дал тебе право исповедовать меня? — Он посмотрел на нее таким ненавидящим взглядом, каким смотрел на белых офицеров в Царицыне.— Это не люди! Запомни на всю свою жизнь, глупая сентиментальная женщина! Люди — это те, кто с нами. Те, кто против нас,— нелюди! Слышишь, ты, дряблая, гнилая интеллигентка!

Надежда Сергеевна швырнула на пол газету и в страшной обиде рванулась к двери так стремительно, будто за ней устремилась погоня. На пороге она остановилась и, обернувшись, с горящим от гнева лицом, крикнула:

— Это жестоко! Там могли быть невинные люди!…— Она задыхалась,— А твой Ворошилов… Все победы он приписал тебе. Одному! Там больше нет ни одной фамилии — ни Фрунзе, ни Тухачевского, ни Егорова,— никого! Только Сталин, Сталин, Сталин! А кто приказал утопить этих несчастных? Тоже Сталин?

И она выбежала из комнаты.

Сталин даже не обернулся. Он спокойно раскурил трубку, глубоко затянулся и, усмехаясь, вслух произнес слова, которые начертал тогда, в восемнадцатом, на телеграмме Троцкого:

— «Не принимать во внимание. Нарком…» Нет, генсек Сталин. Этих своевольных женщин,— все так же вслух продолжил он,— надо время от времени учить уму-разуму.

Он с минуту помолчал и опять сказал вслух, будто перед ним стоял его собеседник:

— И это, называется, жена вождя великой державы! А? Да еще с таким символическим именем — «Надежда». Совсем она не надежда для товарища Сталина!

И вновь углубился в чтение, тут же выкинув из головы мысли и о жене, и о неприятном разговоре с ней.

«А вот этого, товарищ Ворошилов, я тебе никогда не прощу,— приметив в статье не понравившуюся ему фразу, подумал Сталин.— Ничего лучше не мог придумать, как оповестить весь мир о том, что, видите ли, товарищ Сталин не имеет никакой военной подготовки и никогда не служил на военной службе. Кто тебя просил вякать об этом? Все, о чем написал, перечеркнул, подлец…»

Между тем Надежда Сергеевна, все еще плача, уже входила в детскую. И тут, словно отзываясь на ее плач, навстречу ей с кроватки в одной ночнушке метнулась Светланка. Приникнув к матери горячим сонным лицом, она громко, почти истерично зарыдала.

Надежда Сергеевна взяла ее на руки и, как это бывает, когда прощаются навсегда, принялась суматошно целовать ее щеки, глаза, волосы, губы, ладошки, но Светланка продолжала всхлипывать, вздрагивая всем своим маленьким беззащитным телом.

— Что с тобой, роднуленька моя? — допытывалась Надежда Сергеевна, испуганно глядя на дочь.

Светланка долго не могла сказать ни слова, горло душили спазмы, слезы ручейками текли по испуганному жалкому лицу.

— Ну говори же, говори… Тебя обидели? Кто?

Светланка распахнула мокрые глаза. Недетский ужас застыл в них.

— Мамочка, мамуленька, я тебя очень прошу…

— Говори, говори… Что ты просишь, Светлячок? Я выполню все, все, что ты попросишь.

— Мамочка, пожалуйста,— с мольбой, несвойственной детям ее возраста, сказала, задыхаясь от всхлипываний, Светланка,— прошу тебя, очень прошу… Ну пожалуйста, мамочка… Не умирай!

Надежда Сергеевна, не ожидавшая такой странной просьбы, вздрогнула, как от удара, боясь, что сейчас, не успев положить дочурку в постель, потеряет сознание.

— Что ты говоришь! Ну что ты говоришь! — возбужденно воскликнула она.— Что ты говоришь такие глупости! Откуда ты это взяла, фантазерка? Сейчас, среди ночи…

— Мамочка, мне снилось, что ты умерла. И мы тебя хоронили. А папа кричал. Очень громко. Он ругал тебя за то, что ты умерла. А я подумала, что это правда. И проснулась. Я не могла больше спать…

— Успокойся, родная,— зацеловала она Светланку,— Не надо верить дурным снам.

— А бабушка Оля говорила, что сны сбываются,— возразила Светланка.

— Нет, нет, такие не сбываются,— убеждала ее мать,— Мы будем жить долго-долго, любимая моя. Мы с тобой увидим небо в алмазах,— неожиданно для самой себя она с упоением произнесла эту чеховскую фразу, совсем упустив из виду, что ее может не понять трехлетняя дочурка.

— А почему папа так кричал на тебя? — вдруг спросила Светлана.— Он не любит тебя?

— Это мы с ним виноваты, расшумелись,— досадуя на себя, догадалась о причине испуга дочери Надежда Сергеевна.— Успокойся, Светлячок. Папа меня любит. И тебя любит. Давай спать. Нам приснятся хорошие, добрые сны…

Глава третья

Спустя неделю после своего приезда Лариса упросила Андрея познакомить ее с его отцом. Андрей обрадовался: это ее желание служило признаком того, что она не собирается уезжать назад в Котляревскую и таким образом снова исчезнуть из его жизни. Андрей без всяких колебаний пообещал Ларисе посвятить встрече с отцом ближайший выходной, как раз перед наступающим Новым годом.

Отец Андрея, Тимофей Евлампиевич Грач, почти безвыездно жил вдали от Москвы в живописном селе Старая Руза. Он поселился там по своей доброй воле почти сразу же после того, как похоронил жену Анастасию Васильевну, умершую от тифа. Москва, которую он, коренной петербуржец, и прежде не очень-то жаловал, не только опостылела ему, но и постоянно напоминала о постигшем его горе — знакомыми улицами и бульварами, по которым они прежде вместе гуляли, театрами и магазинами, в которых бывали, несусветной, едва ли не круглосуточной суетой и даже неуютным небом, тяжело нависшим над серыми громадами домов. И он решил осуществить свою давнюю мечту — сбежать из этого ада, придуманного самими людьми, в какую-нибудь глухомань.

В Старую Рузу ему предложил перебраться давний его сослуживец Дмитрий Сергеевич Изюмов, с которым он подружился еще в боях под Каховкой. Добротный бревенчатый дом пустовал после смерти его родителей. Сам Дмитрий Сергеевич отправлялся на довольно продолжительную стажировку в Германию, на один из военных заводов «Мессершмитт».

Тимофей Евлампиевич продал на толкучке кое-что из своих вещей и часть драгоценностей, доставшихся ему по наследству от родителей. Вырученных денег хватило на покупку дома, осталось кое-что и на черный день.

В один из погожих весенних дней Тимофей Евлампиевич с помощью сына перебрался со своим скарбом в Старую Рузу. Главную ценность среди его вещей составляла большая, хорошо подобранная библиотека. В ней были книги преимущественно исторического характера, в основном о жизни и деяниях великих правителей прошлого. Едва ли не полную телегу (а их Андрей нанял для отца две) заняли многочисленные объемистые папки с документами и архивными материалами, которыми Тимофей Евлампиевич очень дорожил, считая, что им нет цены.

Старая Руза сразу же пришлась Тимофею Евлампиевичу по душе. Это было древнее, как бы оглохшее от тишины село, прижавшееся одной окраиной к самой реке, окруженное густым и обширным лесом. Стояло оно на невысоких холмах, разбросав на них свои, по преимуществу одноэтажные, бревенчатые домишки.

На новом месте Тимофей Евлампиевич и вовсе превратился в отшельника, ограничив круг своих знакомств, по существу, лишь двумя интересными для него людьми: местным школьным учителем Рябинкиным, весьма словоохотливым интеллигентным человеком чеховского склада, любившим порассуждать о будущем России, и врачом городской больницы Сохатым, с которым у Тимофея Евлампиевича были общие интересы по части лечения разного рода болезней и садово-огородным делам. Боясь, что частые посещения новоявленных друзей будут для него очень уж обременительными, отнимая слишком много ценного времени, Тимофей Евлампиевич сам определил дни, в которые он принимал их в своем доме. Получалось, что это были два воскресенья в месяц. Друзья восприняли это как странную причуду, но не проявили своей обиды и обычно придерживались установленного неписаного правила.

Таким образом, дом Тимофея Евлампиевича был похож на уединенный островок, где он получил наконец долгожданную возможность всецело отдаться своим любимым историческим изысканиям.

Пенсия у Тимофея Евлампиевича была невелика, и он поддерживал свой материальный достаток, время от времени публикуя в районной газете любопытные материалы по истории Подмосковья. Поблизости находилось знаменитое Бородино и много деревень, опаленных французским нашествием, поэтому излюбленной темой его весьма познавательных исторических миниатюр была Отечественная война 1812 года.

Пожалуй, не меньше, чем книги, Тимофей Евлампиевич любил землю. От прежних хозяев остался старый яблоневый сад, кусты смородины, малины и крыжовника росли вдоль ограды. На грядках Тимофей Евлампиевич выращивал огурцы, редиску, всяческую зелень — от укропа до сельдерея, картофель, кабачки, капусту — весь тот набор овощей, который необходим в каждом доме. Росли у него в огороде и бобы, и горох, и лук, и чеснок — все то, что, не имей он охоты копаться в земле, пришлось бы нести с базара. Завел он в своем хозяйстве и десяток кур. Кроме того, он был фанатичным любителем рыбалки, благо, что река Руза была вблизи его дома: рыбы в ней водилось в изобилии. Второй же его страстью была «грибная охота», а о том, что в окрестных лесах грибов было видимо-невидимо, и говорить не приходилось.

Примерно так и протекала его жизнь к тому времени, когда его решили навестить Андрей с Ларисой.

За несколько дней до отъезда Лариса отоварила талоны Андрея, выстояв огромную очередь в магазине, к которому он был прикреплен. Мыслилось повезти купленные здесь продукты отцу, чтобы не очень уж опустошать его продовольственные «закрома». Лариса настаивала еще и на подарках отцу, не желая, как она говорила, являться к нему с пустыми рутами. Андрей, хорошо зная, какие подарки больше всего обрадуют отца, купил на Сухаревке почти за бесценок старинное издание трактатов Цицерона, а в магазине на Неглинной — отличный набор крючков, лесок и поплавков для рыбалки. Не забыл прихватить и любимый отцом армянский коньяк.

Оснастившись таким образом, они ранним утром отправились на Белорусский вокзал, чтобы попасть на первый же поезд до Можайска.

Стоял солнечный морозный день, какие нередко выдаются в канун Нового года. Лариса радовалась, что они встретят его не в шумном Дворце культуры «Правды», куда хотел затащить ее Андрей, а в тихом деревенском доме, возможно, при свете свечей или керосиновой лампы, под потрескивание горящих березовых поленьев, от которого щемит сердце.

Поезд долго тащился по заснеженному Подмосковью, мимо голых перелесков и пустынных сейчас полей, мимо дачных платформ, изредка делая короткие остановки.

Почти всю дорогу Лариса и Андрей стояли рядом у окна и, растопив ладонями иней на стекле, неотрывно смотрели в эти крохотные «иллюминаторы». И если для Андрея все в этом пейзаже было привычным, обыденным и даже однообразным, то Лариса смотрела на проплывавшие мимо картины с нескрываемым любопытством. Она представляла себе, какой чудесной левитановской живописью обернутся эти сейчас вроде бы безрадостные пейзажи весной, и в ее душе зарождалось еще незнакомое доселе тихое, но сильное чувство любви к этому новому для нее краю. Впрочем, у нее то и дело появлялась несказанно радовавшая ее мысль о том, что это чувство не могло бы возникнуть, если бы сейчас рядом с ней не было Андрея.

Они доехали до станции Дорохово, чтобы отсюда отправиться уже на лошадях до Старой Рузы. Андрей сговорился с возницей, маленьким юрким мужичком в стареньком полушубке и огромных валенках с подшитыми подошвами. Сани понеслись по снежному тракту.

Ближе к полудню показалась наконец Старая Руза. Несмотря на всю старательность солнца, мороз крепчал. Издалека дома, почти скрывшиеся в сугробах, казались игрушечными. Было безветренно, и дымы над ними стояли прямыми столбами.

Проехали мост через реку, и сани стали взбираться по косогору. Андрей назвал адрес отца, и молчавший всю дорогу возница вдруг оживился:

— Знаю, знаю. Тут недалече, у самой реки. На той улочке я свою свадьбу играл. Давненько то было.

Дом, в котором жил отец Андрея, до окон был занесен снегом. Возница натянул вожжи и осадил коней возле самых ворот.

— Э, да вы прямо к колдуну? — с испугом в голосе поинтересовался возница.

— К какому колдуну? — удивленно переспросил Андрей.

— Кого хошь спроси, колдун он и есть колдун,— подтвердил мужик.— По звездам гадает. Кто в доме бывал, сказывают, весь книгами забит. Одни книги да рыжая кошка.

«Вот какую славу ты заработал, отец»,— с неудовольствием подумал Андрей, а Лариса рассмеялась:

— Рыжая кошка? Так, значит, и не колдун вовсе. У колдунов только черные кошки!

— Да кто его знает, может, и брешут,— согласился возница.— Однако мне пора. До свиданьица и с наступающим!

Андрей и Лариса пошли к дому. Калитка была не заперта, дорожка к крыльцу расчищена, у ступенек лежал веник. Они отряхнули веником снег с обуви и постучались в дверь. Никто не отозвался. Тогда Андрей забарабанил в окно.

— Может, мы сюда, а он в Москву? — растерянно спросил Андрей, но кто-то уже позвякивал ключами, открывая замок.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Тимофей Евлампиевич Грач. Лариса смотрела на него во все глаза.

Это был высокий, хорошо сложенный, но очень худой человек; гордо откинутая голова обрамлялась пышной седой шевелюрой. Сухощавое лицо его почти без морщин было бы, наверное, красивым, если бы не слишком впалые щеки и не огромный выпуклый лоб, нарушающий пропорции лица и как бы нависший над густыми взлохмаченными бровями. Жиденькая бородка делала Тимофея Евлампиевича старше своего возраста.

Во всем его облике отшельника, замкнувшегося в своем, недоступном другим, мире, не было ничего уж слишком примечательного, если бы не его удивительные глаза. Глубоко посаженные и частью заслоненные выступающими надбровьями, они горели молодым, резким огнем настолько ярко, что, чудилось, могли прожечь насквозь.

В первое мгновение Лариса испугалась этих пронзительных глаз. Она сразу подумала о том, что он, едва взглянув на нее, сразу же оценил все ее достоинства и недостатки, и не столько внешние, сколько достоинства и недостатки ее души, характера, привычек и наклонностей. Что-то провидческое было в его бледном, слегка тронутом болезненным румянцем лице, и от этого становилось не по себе.

Тимофей Евлампиевич пристально оглядел сына и Ларису, молча взял ее руку в свою и, слегка наклонившись, поцеловал. Казалось, он нисколько не был удивлен их внезапным появлением, будто они всегда жили вместе с ним и лишь отлучились ненадолго из дома. Потом величественным, едва ли не королевским жестом простер руку к распахнутой двери, словно приглашая во дворец:

— Входите и царствуйте! Милости прошу!

Они вошли в небольшую холодную прихожую, разделись и повесили верхнюю одежду на оленьи рога, приспособленные под вешалку. Лариса успела взглянуть в овальное зеркало, находившееся под рогами.

В самой же комнате было тепло, даже жарко, после крепкого мороза это было особенно ощутимо. Топилась печь, облицованная салатового цвета кафельными плитками. В печи имелась глубокая ниша с плитой, на конфорках стояли чугунки разных размеров. В другой комнате красовался камин, выложенный из красного кирпича; на затейливой чугунной решетке — пляшущие скоморохи с балалайками в руках. Остальные три стены, да и простенок за камином были плотно уставлены едва ли не до самого потолка книжными полками. Солнечные лучи, проникавшие через широкое, разрисованное морозными узорами окно, играли на тисненных золотом и серебром корешках старинных фолиантов.

— Сейчас вас согреет камин, я угощу вас малиновым чаем, и вы тут же забудете о морозе,— торжественно пообещал Тимофей Евлампиевич, когда они уселись в глубокие старинные кресла.

— Как ты живешь? У тебя все в порядке, папа? — В тоне Андрея явственно звучало в высшей степени уважительное, нежное отношение к своему отцу,— Не хвораешь?

Тимофей Евлампиевич бодро откликнулся, растапливая камин:

— Это вы, москвичи, хилые, там болеете, а меня хворь не берет! Не имеет права! Кто без меня завершит мой труд?

И он показал рукой на огромный массивный стол, заваленный рукописями, папками, книгами и газетами. Тут же возвышалась старая громоздкая пишущая машинка, увидев которую Лариса вспомнила свой «Ундервуд» в дивизии отчаянного Гая. Где он теперь, храбрейший из храбрейших, красавец из красавцев, покоритель женщин — Гай? Такие вряд ли могут приспособиться к мирной жизни, им нужны бой, схватка, атака, огненный ветер в лицо…

— А на столе у тебя такой же отчаянный беспорядок, как и у меня,— улыбнулся Андрей.

— Это ты называешь беспорядком? В таком случае что есть порядок? — наигранно возмутился отец.— Да я могу моментально отыскать в этом ворохе все, что мне нужно.

— А что это тебя прозвали здесь колдуном? — Андрей вспомнил разговор с возницей.

— А я — звездочет! — с гордостью ответствовал Тимофей Евлампиевич,— Предсказываю судьбы людей и государств!

— Надеюсь, ты шутишь, папа,— уже серьезно сказал Андрей.

— А вот и не шучу! Могу и твою судьбу предсказать!

— А мою предскажете? — спросила Лариса.

— Вашу — нет,— загадочно улыбаясь, ответил Тимофей Евлампиевич.— Женщинам не гадаю. Тем более что такие красавицы сами вершат свою судьбу.

В камине наконец занялось веселое пламя, тепло быстро разнеслось по всей комнате, и Тимофей Евлампиевич присел рядом с ними. Вглядываясь в разрумянившееся лицо Ларисы, он широко улыбнулся и произнес, вновь удивив Ларису, как обычно удивляет людей волшебник:

— А я вас давно знаю! Вы — Лариса!

— Лариса,— подтвердила она, не выдерживая его долгого взгляда.— Но как это вы догадались?

— Колдовство! — Он произнес это слово громко, торжественно, как произнес бы со сцены провинциальный актер.— Колдовство, и ничего более!

Андрей весело рассмеялся:

— Не верь его чудачествам, Лариса! Я показывал ему твои фотографии. А он, хотя это было давным-давно, запомнил. Учти, у него дьявольская зрительная память!

Самое удивительное было в том, что Тимофей Евлампиевич, зная, что Андрей потерял Ларису еще в Гражданскую войну, сейчас не спрашивал, откуда она вдруг объявилась, воспринимая ее появление как предопределение высших сил. Как часто он мечтал, что вот так же внезапно, будто на земле ничего не произошло и не изменилось, возникнет из небытия его Настенька с синими глазами и тихой печальной улыбкой на лице…

— Как чудесно, что вы приехали,— отгоняя от себя непрошеные мысли, с искренней радостью воскликнул он.— А когда вас провожать?

Андрей и Лариса рассмеялись.

— Отдаю должное твоему гостеприимству! — сквозь смех сказал Андрей,— Не волнуйся, дня через три мы тебя оставим в покое.

— Да это же целая вечность, милые вы мои! — обрадованно вскричал Тимофей Евлампиевич.— Главное — Новый год встретим вместе!

Лариса проворно распаковала сумки, разложила на столе колбасу, осетрину, сыр, конфеты. Тимофей Евлампиевич, повозившись в кухонном шкафу, принес маринованные грибы, вяленую рыбу, соленые помидоры и огурцы, домашнее сало. Андрей водрузил на стол бутылки с коньяком и шампанским.

— Царское застолье! — восхитился отец.— Шампанское оставим и употребим его под перезвон кремлевских курантов.

— Есть возражения? Нет возражений! А вы как относитесь к коньячку? — осведомился он у Ларисы.

— К армянскому очень даже положительно.

— А вы, случаем, не армяночка?

— Терская казачка! — отрапортовала она.— Впрочем, за то, что намешали во мне мои предки, не ручаюсь. А предки — может, черкесы, чеченцы, а то и осетины.

— Так это же прекрасно! В истории почти нет чистокровных гениев! У всех обязательно перемешано. Пушкин, Лермонтов, Наполеон… Ненавижу тех, кому больше всего важен состав крови. Ненавижу графу «национальность». Вместо нее во всех анкетах я бы поставил: «Порядочный? Непорядочный? Совестливый? Бессовестный? Милосердный? Жестокий? Умеешь ли сострадать или сердце обросло шерстью?»

— Слишком много вопросов,— усомнился Андрей.— Да и кто тебе честно на них ответит?

— Прекрасные вопросы,— поддержала Тимофея Евлампиевича Лариса.— А ответит честно как раз тот, у кого есть совесть.

Тимофей Евлампиевич одарил ее щедрой улыбкой, сноровисто разлил коньяк по рюмкам.

— Как грустно, что мне не довелось быть на вашей свадьбе,— огорченно сказал он.— И не воевать рядом с вами там, под Симбирском. Но еще не поздно! За ваше возвращение, милая Лариса! Тебе очень повезло, сын. Береги это чудо, Андрей!

Лариса с первых минут встречи с Тимофеем Евлампиевичем была покорена его обаянием. Еще не зная его, не ведая о его характере, причудах, уме и способностях, она уверовала в то, что перед ней честный, открытый, искренний человек, на которого можно опереться в горькие и тяжкие моменты жизни. Она вдруг ощутила острую потребность исповедаться перед ним, снять тяжесть со своей души, которая не давала ей покоя, держала в постоянном нервном напряжении. Андрей, глядя на ее возбужденное лицо, понял, что сейчас здесь, в тихом деревенском доме, произойдет взрыв, который или сметет их всех, развеяв все мечты и надежды, или же после него, как после грозы, станет легче дышать, легче жить…

Если бы человек со стороны взялся определить то состояние, в котором находился Андрей в первые дни совместной жизни с Ларисой, он назвал бы его восторженным. Но человек со стороны, как бы он ни приглядывался, не смог бы заметить, что Андрей никак не мог избавиться от того цепкого, въедливого и неприятного чувства, которое то и дело остужало и этот восторг, и мечты о будущей жизни. Причиной этого было признание Ларисы о том, что там, в Котляревской, она жила совсем иной жизнью, неизвестной Андрею. Кто знает, мучился Андрей, может, она и любила этого белого офицера, а сюда, в Москву, приехала лишь после того, как эта ее новая жизнь почему-то не сложилась, и не сложилась настолько серьезно, что привела к полному разладу.

Уже одного того, что этот человек был белым офицером, было достаточно, чтобы Андрей возненавидел его. Само слово «офицер» олицетворяло тот ненавистный, страшный и бесчеловечный мир, который надо было разрушить до основанья, а на его месте построить не только совсем другой мир, с совершенно другими ценностями, традициями и особенностями, но и создать абсолютно другого человека, какого еще никогда не существовало на земле,— свободного, раскрепощенного, люто ненавидящего частную собственность, с радостью расставшегося со своим эгоистическим «я» и с такой же радостью воспринявшего коллективное «мы».

Все эти дни после памятного признания Ларисы Андрей сгорал от желания услышать ее откровение, ее покаяние. Однако не расспрашивал ее, страшась этой исповеди.

И вот теперь этот час наступил. Или теперь, или никогда! Она сама откроет перед ними — отцом и сыном свою душу, не ожидая, когда они своими вопросами будут понуждать ее к признанию. И пусть они судят ее как хотят, любым самым страшным судом.

— Хотите, я расскажу о себе? — вдруг в страшном возбуждении спросила она, обводя их горящими глазами.

— Лариса! — с мольбой в голосе попытался остановить ее Андрей.

— Говорите, говорите,— понимая, что сейчас происходит в ее душе, попросил ее Тимофей Евлампиевич таким тоном, точно в том, что сейчас должна рассказать Лариса, он не услышит ничего необычного.

— И вы будете слушать меня? — недоверчиво посмотрела на них Лариса.— Но вы же думаете обо мне только хорошее. Ведь так вы думаете?

— Только хорошее,— подтвердил Тимофей Евлампиевич.

— Это вы так думаете. А он? А он? — Лариса кивнула в сторону Андрея.— Он же так не думает! Он думает, что я изменница, что я спасала свою шкуру! Что предала нашу любовь!

— Лариса, опомнись,— взмолился Андрей.-Ты слишком много выпила!

Тимофей Евлампиевич подошел к ней и посмотрел в глаза внимательным, неотступным взглядом.

— Дочь моя,— тихо, но внятно сказал он,— Рассказывай. Мы верим каждому твоему слову.

То ли потому, что он назвал Ларису дочерью, то ли потому, что неожиданно перешел с нею на «ты», Лариса успокоилась.

— Тогда, под Симбирском, был страшный бой,— медленно начала она.— Андрей знает. Я перевязывала раненых. А наши отступили за березовую рощу. Я даже не заметила. И здесь кто-то навалился на меня. Заломил назад руки. Я вырывалась… Потеряла сознание…— Она продолжала говорить отрывисто и так отчужденно, будто речь шла не о ней самой, а о каком-то другом человеке.— Наверное, от страха. Потом куда-то повели… я поняла, что на расстрел…

Ей хотелось рассказывать обо всем этом бесконечно долго и подробно, но вместо связного и обстоятельного рассказа вырывались лишь отрывистые фразы.

— Он спас меня. Мне уже завязали глаза… Каким-то грязным платком… Сейчас выстрелят… И кто-то крикнул: «Не стрелять!» Мальчишеский голос… Как из далекого детства… Потом он допрашивал. Я молчала… Только спросила: «Зачем вы меня спасли? Чтобы мучить? Убейте меня!» Он сказал: «Я завидую вашей стойкости». Позже он говорил, что расстрелял бы меня, если бы я выдала своих… А потом тихо добавил: «И если бы вы не были такой красивой…»

Она передохнула, выпила еще рюмку коньяку.

— Пал Симбирск. И он сказал: «С меня хватит. Я не хочу убивать. Не хочу быть ни белым, ни красным. Хочу быть просто человеком». Ночью мы бежали из Симбирска. И я попросила увезти меня к маме.

Лариса всмотрелась в Андрея, как бы желая понять, верит он ей или нет.

— А в станице…

За дверью жалобно мяукнула кошка. Тимофей Евлампиевич впустил ее. Кошка оказалась совершенно рыжим созданием — от аккуратной, аристократически миниатюрной головки до кончика хвоста. Лишь шея, брюшко и полоски на задних лапках были ослепительно белые и выглядели как праздничное дополнение к ее основному наряду. Была она очень пушистой, шерсть отливала здоровым блеском, в рыжих глазах светилась таинственная кошачья мудрость. Оглядев гостей, она без долгих раздумий прыгнула на колени к Ларисе.

— Боже, какая она бархатная,— погладив ее, радостно сказала Лариса,— И даже глаза рыжие.

— Потому и зову ее Рыжиком,— сказал Тимофей Евлампиевич,— хотя она особа женского рода. И знаете, Лариса, она доверчива только к хорошим людям.

Рыжик ловко устроилась на коленях Ларисы и принялась лапкой уморительно намывать свою мордочку, потом, свернувшись калачиком, замурлыкала.

Андрей, несмотря на некоторую разрядку, вызванную появлением кошки, пребывал в том напряженном состоянии, которое испытывает человек перед неизбежным потрясением. «Она не сказала, что полюбила его»,— жалкая надежда все еще теплилась в его сердце.

— Мы прятали его у мамы,— снова заговорила Лариса.— Сколько мы с ней пережили! — Она немного запнулась.— Он сделал мне предложение. Но я сказала, что у меня есть муж. И что надеюсь найти его. Мне и сейчас жаль этого благородного человека. Он был моим спасителем. Но лучше бы я погибла! А теперь судите меня…— безжизненными губами прошептала она.

Долгое молчание повисло в комнате. Все так же потрескивали дрова в камине. Тихо мурлыкала рыжая кошка.

— Ты даже не сказала, как его зовут,— удивляясь своему спокойствию, негромко сказал Андрей, как будто в имени этого ненавистного ему человека было сокрыто что-то важное и значительное.

— Олег… Олег Фаворский.

Андрей никак не мог понять, почему Лариса выбрала момент, когда они будут вместе с отцом. Значит, она надеялась на понимание со стороны отца и даже на его защиту? Или же, напротив, ждала, что они оба после ее признания отвергнут ее?

— Андрей,— укоризненно сказал Тимофей Евлампиевич.— Разве она была бы сейчас здесь, если бы любила другого? Ты совсем еще не знаешь женщин. А пора бы знать.

— Уходя от нас, он сказал, что преклоняется перед моей верностью…

Тимофей Евлампиевич подошел к Ларисе, порывисто обнял ее.

— Отныне ты моя дочь,— дрогнувшим голосом сказал он.— Встань, сын, поклонись этой женщине. Как я завидую тебе! Как рад за тебя! И помни, что любовь — это умение прощать.

У Андрея возникло ощущение, что она может через мгновение уйти от него и он снова потеряет ее, теперь уже навсегда…

— Лариса…— Он подошел к ней и поцеловал ее в глаза.— Лариса, за что мне такое счастье?

И всем стало легко, будто и впрямь над ними пронеслась очистительная гроза.

— А я буду ждать внука. Или внучку, что еще лучше. Хватит мне одного обормота — сына. Да поторопитесь. Неужто мне до самой смерти куковать одному и общаться только с Рыжиком?

— Мы постараемся,— сдерживая слезы, сказала Лариса.

После завтрака Лариса с интересом рассматривала книги.

— Человек — это пропасть, в которую смотришь, а она смотрит в тебя.— Было непонятно, в связи с чем Тимофей Евлампиевич вспомнил эту мысль Достоевского: то ли под влиянием исповеди Ларисы, то ли перед тем, как самому исповедоваться перед ними.— Хотите, я расскажу вам о трудах своих каторжных?

— Очень,— оживилась Лариса. Люди, чьим уделом было творчество, всегда вызывали у нее обостренный интерес.

— Я жажду познать диктаторов,— с жаром, без долгих предисловий начал Тимофей Евлампиевич,— Вот стеллажи с папками. Здесь, на этой полке,— все о Юлии Цезаре. Здесь — о Нероне. А вот сам Наполеон Бонапарт. А вот тут — Ленин и Сталин.

Андрей оцепенело посмотрел на него. «Уж не тронулся ли отец умом?» — испуганно подумал он, а вслух спросил:

— С какой стати ты причисляешь к диктаторам Ленина? Он же был истинный демократ! И революция — ради демократии. А Сталин? Где доказательства?

— Доказательства! — воскликнул Тимофей Евлампиевич,— Вот здесь все доказательства.— Он прошелся рукой по папкам, на корешках которых было выведено черной тушью одно слово: «Сталин».— Здесь все — от его рождения до последних газет с панегириками к его юбилею. То ли еще будет. Кстати, мы с ним почти в один год родились, он в тысяча восемьсот семьдесят девятом, я на год моложе. И тоже, представь себе, двадцать первого декабря!

Андрей смутился.

— Прости, отец, в этот раз я запамятовал послать тебе поздравление.

Тимофей Евлампиевич хитровато прищурился:

— Не беда, главное, что успел поздравить нашего Иосифа Виссарионовича. А у меня еще дата не круглая. Но если забудешь поздравить в следующем году — не прощу.

— Что ты! — запротестовал Андрей.— Тебе же стукнет пятьдесят!

— «Стукнет»! — передразнил его отец.— Когда «стукнет» — надобно уже думать о небесах. А полсотни — пора расцвета!

— Тем более что вы молоды духом,— поддержала его Лариса.

— Благодарю за комплимент, доченька,— согнулся в изящном поклоне Тимофей Евлампиевич.— Вот что, дорогой Андрюшенька, отличает неотесанного «правдиста» от интеллигентной женщины. Учись!

— Лесть не в моих правилах.

— Оно и видно. Особенно по юбилейному номеру твоей славной газеты. Ленин, увидев все это, горько пожалел бы о том, что в свое время основал «Правду». Надеюсь, на этих юбилейных страницах есть немалая толика и твоего личного елея?

— Папа, не надо со мной в таком тоне,— обиделся Андрей.— В конце концов, в любом государстве первое лицо окружено почетом.

— Но не настолько, чтобы это вызывало тошноту. Впрочем, не обижайся, я тебя не виню, ты служивый человек.— Он ласково положил ладонь на плечо сыну.— Все мы винтики этой системы. И все мы «будем петь и смеяться, как дети»,— читал я недавно такие стишата.

Лариса слушала, не вмешиваясь в их разговор, она была рада, что ее мысли о Сталине удивительно точно совпадают с мыслями Тимофея Евлампиевича.

— Отец, мы привезли тебе Цицерона,— желая переменить тему, сказал Андрей.

— Неужели? Я так давно охотился за этой книгой.— Тимофей Евлампиевич с жадностью приник к обложке.— Вы не обратили внимания, какие персонажи продают книги на Сухаревке? Бьюсь об заклад, книгу сию вы приобрели у немолодой вдовы генерала. Страшно бедствуют эти некогда обеспеченные люди. Прежде достаточно было стать полковником, чтобы тебя зачислили в дворяне. Сейчас духовные ценности идут за гроши. Голод не тетка! А я, выходит, обогащаюсь на их горе.— Он полистал книгу так бережно, словно это было живое существо.— Итак, Цицерон… «В те дни, когда в садах Лицея я безмятежно процветал»…

— «Читал охотно Апулея, а Цицерона не читал…» — подхватила пушкинскую строку Лариса.

— Вот именно! А я, как видите, наоборот: Апулея побоку, а с Цицероном в обнимку. Зачем он мне? Как это зачем? Для Древнего Рима он почти то же, что Пушкин для России. Или Гете для Германии. Или Данте для Италии.

— Но у него же нет ни одного поэтического образа, нет вымышленных героев,— возразил Андрей.

— Да, его оружие — трактаты, речи, письма. И в них только один образ — образ Республики.

— И сплошь — сухая риторика,— не сдавался Андрей.

— А знаешь ли ты, что он был настольной книгой для наших декабристов? Я буду беседовать с ним как с современником. Кстати, в твоей газете тоже одна риторика, да такая, что в сравнении с ней Цицерон выглядит златоустом. У него — мысль, у вас — голые лозунги.

— Папа, армянский коньяк превращает тебя в ворчуна и критикана.

— Поворчишь… Ну как можно печатать, к примеру, такое? — Он ткнул длинным пальцем в одну из страниц юбилейного номера «Правды».

Андрей взглянул на публикацию. Это был «Штрих» Демьяна Бедного.

— Ты же, наверное, читал этот опус еще в верстке?

— Не только. Я читал его в рукописи и готовил к набору,— сухо ответил Андрей.

Тимофей Евлампиевич развел руками, обозначая этим жестом крайнее удивление и полную невозможность понять сына.

— Что тут скажешь? Ну разве так можно? «Есть поразительное соответствие с его существом его революционного имени. Сталь! Стальной боевой клинок! А не игрушечная пружина с пляшущим наверху политическим паяцем!» Или: «То, что Сталин говорил о Ленине, целиком относится и к самому Сталину». Выходит, не Ленин, а Сталин и «горный орел», и «простота», и «скромность». Она так здорово проявилась в газетах! Выходит, теперь у нас целых два горных орла? И как может орел вести партию по неизведанным путям, если он обычно парит в воздухе, а партия шагает по земле? Ничего себе, хороший панегирик подготовил ты к набору. Значит, к нашему Иосифу прекрасному относится и «отсутствие рисовки», и «сила логики», и «сила убеждения», и «умение писать о самых запутанных вещах так просто, сжато и смело, когда каждая фраза не говорит, а стреляет»? И наконец, то, как он «основательно овладевает аудиторией и берет ее в плен без остатка»? Короче, все то, что Сталин приписывал Ленину. Ну и Демьян! Не зря этот Придворов живет в кремлевской квартире, каждый день имеет возможность следить за полетом нашего «горного орла»!

Тимофей Евлампиевич уже не говорил, а стремительно выстреливал фразы, накаляясь все сильнее и сильнее.

— А я-то думал, что ты здесь, в провинции, в глуши лесов, превратился в безмолвного Пимена. А ты не летописец, а прямо-таки трибун! — саркастически произнес Андрей.— Но я тебя очень прошу, дорогой мой папа, родной ты мой человек: уйми свои политические страсти! Зачем ты очертя голову лезешь в большую политику? Хорошо еще, что не с трибуны вещаешь. Иначе тебя запишут в троцкисты и скажут, что ты идешь против генеральной линии партии и льешь воду на мельницу классового врага.

— Андрюша,— вмешалась в их разговор Лариса,— каждый человек имеет право на свои убеждения. Или ты хочешь, чтобы мы, как попугаи, повторяли бред этого беспозвоночного Демьяна?

— Я тоже хочу, чтобы каждый говорил то, что отвечает его взглядам,— сказал Андрей.— Но это станет возможным, когда в стране не останется классовых врагов. А пока что «тот, кто сегодня поет не с нами,— тот против нас». Закон классовой борьбы. И я не хочу, чтобы папа не дожил до своего юбилея. Я хочу, чтобы он жил, понимаешь, Лариса?

— Понимаю,— кротко сказала она.— Но разве это можно назвать жизнью?

Они замолчали, поняв, что не смогут переубедить друг друга. Тимофей Евлампиевич стал серьезным и, подняв рюмку, уже спокойно, даже обреченно сказал:

— Андрюша, кажется, я уже совершил такой проступок, что и впрямь не смогу отметить собственный юбилей. Тем более что до него еще целый год. Я не хотел говорить вам об этом, чтобы не омрачать Новый год, но лучше скажу. А то все, что может произойти со мной, будет для вас слишком внезапным…

— Что ты наделал? — В голосе Андрея зазвучала тревога.— Наверное, выболтал все это кому-нибудь из друзей?

— Ты что это дерзишь отцу? — нахмурился Тимофей Евлампиевич.— «Выболтал»…

— Извини…— тихо произнес Андрей.

— Друзей у меня всего двое — учитель и врач, местная интеллигенция, так сказать. Ну, не считая соседки. И все они — надежные люди. Но дело в том, что я совершил нечто более страшное…

Андрей с ужасом смотрел на отца, с нетерпением ожидая его признания.

— Месяц назад я отправил письмо Сталину,— почти торжественно произнес Тимофей Евлампиевич.— Я рассуждал в нем по поводу борьбы за власть. Пытался предостеречь от возрождения в России новой, еще более жестокой монархии под вывеской социализма. И особо просил не устраивать пышный юбилей.

— Ты безумец! — вскричал Андрей, вскакивая со стула.— И что он тебе ответил?

— Вот этим номером твоей газеты.

— Ты погубишь и себя и нас,— гневно набросился на него Андрей,— И это теперь, когда у нас с Ларисой столько планов и надежд!

— Отвечу за все только я,— твердо отчеканил отец.

Андрей поставил невыпитую рюмку на стол и, как приговоренный к смерти, опустился на стул и закрыл голову руками.

— Успокойся, Андрюша,— сказала Лариса.— Не паникуй раньше времени. Скорее всего, верные вассалы не передали ему это послание. Чтобы не портить вождю настроения. А если и передали — ты же сам утверждаешь, что Сталин мудрый человек. И если это действительно так, он оценит мужество Тимофея Евлампиевича.

— Ты права, Лариса,— сказал отец,— Я покажу вам копию письма. Почитайте. Там лишь одна правда.

Настроение Андрея было вконец испорчено.

Тимофей Евлампиевич открыл небольшой металлический шкафчик, в котором он, по всей видимости, хранил самые ценные документы, и достал оттуда несколько страниц машинописного текста.

— Буду рад узнать ваше мнение.

Ранние сумерки постепенно заволокли окно. Тимофей Евлампиевич зажег большую керосиновую лампу и задернул тяжелую штору.

— Лампочка Ильича до меня еще не дошла,— как бы извиняясь, сказал он.— Там, в Москве, вы, конечно, привыкли к цивилизации.

— Я не успела,— улыбнулась Лариса.— У нас в Котляревке почти такая же лампа.

— Почивать будете в спаленке,— сказал отец,— Там тесновато, зато очень тепло. И кровать широкая. А утречком перекусим и пойдем в лес елку выбирать.

— Как здорово! — обрадовалась Лариса и, видя, что Андрей все еще не может прийти в себя, схватила его за плечи: — Ну перестань же! Все обойдется, ты уже забыл, что я тоже колдунья.

— Слишком много у нас колдунов,— сердито сказал он, хотя и чувствовал, что добрые слова Ларисы успокаивают его. Андрей улыбнулся и, встряхнув головой, точно отгоняя от себя какое-то наваждение, подошел к отцу.— Прости меня, отец. Я не хотел тебя обидеть. Просто мне в Москве, и тем более в редакции, известно несколько больше, чем тебе.— И, понизив голос, доверительно сообщил: — Уже начались аресты…

— А вот этого я нисколько не боюсь,— задиристо тряхнул бородкой Тимофей Евлампиевич.— Сидел при царизме, посижу и при социализме.

— Ты слишком самоуверен, отец. Не такие головы летят.

— А меня не тронут. Я — провидец. Давай биться об заклад.

— Жизнь не игра, папа.

— Если тебя не будут считать за человека… Если тебе не разрешат мыслить… Разве это называется жизнью? Лариса нрава.

Андрей примирительным жестом остановил отца.

— Оставим политику,— предложил Андрей,— Лучше расскажи, как ты живешь, что у тебя нового? Жениться не собираешься?

— И то правда,— согласился отец.— Ни слова больше о наших вождях. Слишком много чести. Они того не стоят. А живу, как видишь, тихо-мирно. Труды свои сочиняю. А жениться уже поздновато. К тому же я однолюб.

— Так уж и совсем отвергаешь женщин?

— Ну, не совсем. Есть тут у меня соседка…

— Вот видишь! — оживился Андрей.— Приглашай на свадьбу!

— Нет, свадьбы не будет,— с заметной грустью произнес отец.— Молода она очень, а я уже почти старик. Давай не будем об этом.

Они засиделись допоздна, обмениваясь житейскими новостями, то смеясь, то горюя, то радуясь своим маленьким радостям. Но как они ни пытались обойти все, что мало-мальски связано с политикой, она настырно врывалась в любую тему их разговора. Тимофей Евлампиевич сетовал, что, после того как прихлопнули нэп, сразу же оскудел городской рынок и снова, как в период военного коммунизма, вокруг продовольственных магазинов стали змеиться, обхватывая их кольцом, злые, сумрачные и постылые очереди.

— Великие жертвы грядут,— пророчил Тимофей Евлампиевич.— Рабочих отучим работать, крестьян сгоним с земли, побегут они спасаться в города. А кто народ кормить будет? Интеллигенции — замок на уста.

— Опять ты, отец,— остановил его Андрей.

— А где же свобода слова? — въедливо осведомился отец.— За что боролись? Помалкиваешь? Тогда айда спать. Утром чуть свет подниму.

— Ой, не надо так рано, Тимофей Евлампиевич, миленький,— взмолилась Лариса.— Дайте хоть разочек выспаться. А то в Лялином телеги да машины прямо по голове грохочут.

— Испугалась, терская казачка! — рассмеялся Тимофей Евлампиевич.— Хорошо, на этот раз пощажу.

Он открыл дверь в спальню, пропуская туда Ларису, и, воспользовавшись тем, что Андрей отлучился в прихожую, шепнул:

— А знаете, зачем мне этот Цицерон? Он поможет мне воевать с диктаторами!

Она заговорщически подмигнула ему.

— Вы уж возьмите над ним шефство,— добавил он.— А то станет несгибаемым сталинистом. Погодите, здесь темно, не ушибитесь, я сейчас свечку зажгу.

Лариса, притомившись в дороге и разморившись от застолья, быстро уснула. К Андрею сон не шел. И он, загородив свечу так, чтобы свет от нее не падал ей на лицо, взял с тумбочки письмо отца и принялся читать. И вот что он прочел:

«Уважаемый Иосиф Виссарионович!»

«Не так, не так,— воспротивился такому обращению Андрей.— Он даже своему ближайшему окружению не разрешает себя так величать. Надо было: «Уважаемый товарищ Сталин!»

Но то, что он прочел дальше, потрясло его.

В начале письма Тимофей Евлампиевич лаконично поведал о себе, подчеркнув, что он приверженец демократии, хотя и отдает себе отчет в том, что в России со стойкой, многовековой традицией монархизма не так-то просто повернуть руль в противоположном, по существу, направлении, и подтверждение тому — Гражданская война. Минет еще, возможно, столетие, прежде чем новые поколения россиян на собственном опыте, пройдя через тернии, осознают преимущества демократического правления. И потому какое-то более или менее продолжительное время России понадобится твердая рука, но это уже не должно быть полным единовластием, а глава государства, избави Господь, не присвоил бы себе права диктатора. Нельзя забывать, что все диктатуры неизбежно заканчивались полным крахом, когда терпение народа было исчерпано. Социализм и диктатура несовместимы, рассуждал далее Тимофей Евлампиевич, ибо социализм прежде всего предполагает свободу личности.

И дальше шли строки, которые смертельно испугали Андрея, так как представляли собой нечто вроде красной тряпки которой размахивает перед мордой разъяренного быка отважный тореадор, хорошо сознающий, что такой поединок может закончиться для него трагически.

«Избави Вас Всевышний от устремлений к личной диктатуре,— взывал Тимофей Евлампиевич к Сталину.— Если это произойдет, то Вы, как теоретик и практик, ученик Ленина, не можете не предполагать, какой трагедией для народа станет такое развитие событий. Свобода обернется тиранией, братство — новым вариантом Гражданской войны, а равенство будет означать превращение свободных граждан в рабов с единым мозгом. Строительство социализма будет означать вовсе не строительство, а адское разрушение, подобное смерчу, а любовь к народу фактически сменится раскаленной ненавистью к нему и истреблением его лучших представителей».

Далее шли рассуждения в таком же духе, со ссылками на мировую историю, на сочинения известных философов, на глас народный, и делался вывод, что завершится подобный эксперимент казарменного социализма Страшным Судом и явлением Антихриста, что будет равносильно концу света.

Лоб Андрея покрылся испариной. Он обернулся к Ларисе. Хорошо, что она спит, ей нельзя читать это письмо, даже она, чьи симпатии отнюдь не на стороне Сталина, будет изумлена его содержанием. Нет, отец действительно спятил, он сам решил прыгнуть в пасть тигру, сам задался целью найти себе палача.

Андрей поежился от озноба, представив себе Сталина, читающего это безумное по дерзости письмо отца. Испепеляющий гнев будет руководить поступками вождя, он, несомненно, покарает этого сумасбродного летописца, вздумавшего учить его уму-разуму.

Но то, что успел прочитать Андрей, было еще не все. Далее Тимофей Евлампиевич с обескураживающей доверчивостью и наивностью разъяснял Сталину колоссальный вред торжественных юбилеев, предсказывал, что его окружение, которое автор письма не преминул назвать «бездарным» и высказать страшное удивление тем, что мудрый вождь окружает себя людьми с весьма незначительным количеством мозговых извилин,— это окружение непременно постарается по случаю его пятидесятилетия так ударить в литавры, что народ содрогнется. И что в таком случае бесконечные призывы к скромности, провозглашенные с самых высоких трибун, будут восприниматься как самая настоящая фикция. И что вся правящая элита по всей вертикали — от сельсовета до союзного правительства — тут же возьмет на вооружение неуемное славословие, доведя его до фарса и полного абсурда. Завершая сей опус, Тимофей Евлампиевич наивно заявлял, что будь он на месте Сталина, он поступил бы в точном соответствии со своими советами и ограничился бы лаконичным официальным поздравлением в прессе, на худой конец присовокупив к тексту небольшой портрет юбиляра.

Дочитав это послание, Андрей долго не мог успокоиться. Он уже представил себе, как дебелые парни из ОГПУ заталкивают отца в «воронок», как его ставят к стенке или, в лучшем случае, ссылают туда, где Макар телят не пас, как его, Андрея, прорабатывают на партийном собрании редакции за то, что притупил большевистскую бдительность и не разглядел в собственном отце классового врага, а затем в райкоме отбирают у него партбилет и с треском вышвыривают из «Правды» притаившегося троцкиста и двурушника, а Ларису мучают на допросах и вменяют ей в вину то, что она вовремя не сообщила о настроениях своего мужа. Он мучительно искал выход из создавшейся ситуации, но абсолютно безуспешно.

Андрей тихо позвал Ларису. Она медленно раскрыла глаза, непонимающе глядя на него.

— Ты уже не спишь?

— Я всю ночь не сплю,— едва ли не грубо отрезал Андрей,— С таким правдолюбцем нам обеспечена гильотина.

— Ты о письме? Дай почитать.

— Не советую. Впрочем, как хочешь

Лариса взяла с тумбочки письмо и быстро пробежала его.

— Твой отец мыслит разумно.— И, видя, что Андрея бьет нервная дрожь, спросила: — Андрюша, скажи, разве мы за то воевали на фронте, чтобы сейчас жить в таком ужасном страхе?

Он посмотрел на нее дикими глазами, как на юродивую.

— Пойми! — закричал он, забыв, что в доме они не одни.— Существует большая политика! И совать туда свой нос…

— Перестань! — оборвала его Лариса.— Иначе мы поссоримся. И не травмируй отца. Сделай хотя бы вид, что ты успокоился. Сейчас уже ничего нельзя изменить. Письмо-то уже в Кремле. Будем надеяться, что верные оруженосцы не захотят огорчать своего повелителя. Ты же знаешь: кто приносит дурную весть — лишается головы. Думаю, что они радуют своего вождя только хвалебными письмами,— Она строго посмотрела на него и добавила: — Пощади отца.

Андрей глубоко вздохнул. Спокойствие не приходило. Сейчас никто не сумел бы вернуть ему душевное равновесие.

Едва они оделись, как в дверь постучал Тимофей Евлампиевич.

— Подъем! — Это восклицание было схоже с петушиным криком.— Уже светает. А ты что это такой хмурый? — спросил он Андрея.— Не выспался? Или расстроился, прочитав письмо?

— Ни то ни другое,— слукавил Андрей, помня, что есть ложь во спасение.— Видимо, вчера слегка перебрал. Всю ночь голова трещала.

— Как может болеть голова от такого божественного напитка? — изумился отец,— У меня она такая свежая, что хочется говорить стихами. А как вы, милая синьора?

— Готова говорить стихами вместе с вами!

После завтрака Тимофей Евлампиевич велел им надеть полушубки и валенки, вооружился топором, и они отправились в лес выбирать елку. Собственно, Тимофей Евлампиевич приглядел ее еще с осени и теперь уверенно вел их к цели, по пояс проваливаясь в снегу.

Лес простирался по склону, обращенному к реке, и был совсем поблизости от дома. Могучие разлапистые старые ели, пригнувшиеся под тяжестью ослепительно белого снега, стройные березы, стволы которых, казалось, излучали свет, подлесок, почти с макушками ушедший под снег,— все это в розоватом сиянии морозного утра походило на сказочное Берендеево царство.

— Господи, хорошо-то как! — запрокидывая голову к высокому, синему, без единого облачка небу, воскликнула Лариса.

Даже Андрей здесь, в лесу, почти избавился от того гнетущего состояния, в котором он пребывал всю ночь. Он глубоко дышал морозным воздухом и не мог надышаться.

— А вот и моя знакомая! — Тимофей Евлампиевич топорищем показал на ель.— Ты, красавица, как раз нам и нужна.

Ель и впрямь была красавицей. Она поражала юной стройностью, в ней было столько гармонии, удивительной цельности, что нельзя было на нее не заглядеться. Тимофей Евлампиевич постучал топором по стволу; снежное облако обрушилось с нее, и упруго расправились ярко-зеленые ветви, такие молодые и свежие, словно она, эта елочка, родилась прямо на глазах. Андрей разгреб валенками снег вокруг елки. Тимофей Евлампиевич занес над ней топор.

— Не надо! — вдруг отчаянно вскрикнула Лариса.— Не губите!

Она просила так, будто Тимофей Евлампиевич занес топор не над елью, а над человеком. Он растерянно посмотрел на нее.

— Тимофей Евлампиевич, миленький, не губите ее! У меня идея! Давайте нарядим эту красавицу и здесь встретим Новый год!

Тимофей Евлампиевич хлопнул себя ладонью по лбу:

— Господи, а мне, старому идиоту, не пришло в голову! Спасибо тебе, дочка!

Сразу после обеда они отправились наряжать елку. Тимофей Евлампиевич разыскал в кладовке игрушки — плюшевого зайчишку с оторванным ухом, куклу без одной ноги, медвежонка с плутоватыми глазами. Лариса привязала к конфетам ниточки, Андрей обернул грецкие орехи в золотые и серебряные фантики. Все это развесили на елке, и она вдруг стала праздничной и веселой среди сумрачных, укрытых снегом подруг.

— Однако ночью тут будет темно,— заметил Андрей.

— Здесь, к твоему сведению, будет светло как днем,— воскликнул отец.— Небо чистое, ветра нет, луна заменит нам люстру. А на всякий случай повесим на сучок вот этой березы «летучую мышь».

Лариса, как девчонка, запрыгала от восторга.

За полчаса до полуночи с двумя бутылками шампанского они вернулись к елке. Было очень тихо, таинственно, лишь из деревни доносился собачий брех. От крепкого морозца в лесу что-то поскрипывало, повизгивало.

— Самые точные часы у меня! — объявил Тимофей Евлампиевич.— Это же настоящий «Мозер»! — Он достал из внутреннего кармана небольшие круглые часы, матово блеснувшие перламутровой крышкой.— Я их сверял по радио!

Стоя у елки, они притихли, словно в ожидании чуда.

— Слушайте, друзья мои, бьют кремлевские куранты! — тоном кудесника возвестил Тимофей Евлампиевич. Он проворно освободил пробку шампанского, она гулко выстрелила. Быстро наполнил протянутые к нему бокалы.— Раз, два, три… Слушайте, слушайте! Семь, восемь, девять…— Он пристально смотрел на циферблат.— Десять, одиннадцать… Двенадцать! С Новым годом! — закричал он на весь лес, как мальчишка.

— С новым счастьем! — добавила Лариса.

— И чтобы все напасти нас миновали,— со значением произнес Андрей.

Так они и встретили здесь, в лесу, на окраине Старой Рузы, новый, 1930 год…

Через два дня Андрей и Лариса собрались возвращаться в Москву.

— Как пролетаю время! — сокрушалась Лариса.— Так бы всю жизнь и прожила здесь.

— А ты почаще вытаскивай этого шалопая из каменных джунглей,— сказал Тимофей Евлампиевич.— Буду рад видеть вас в любое время дня и ночи. Растеребили вы мою душу,— печально добавил он.

Собравшись, они по заведенному у русских людей обычаю присели на дорожку. И тут в дверь громко и настойчиво постучали. Тимофей Евлампиевич пошел открывать.

— Наверное, мои дружки,— бросил он на ходу.

Однако вернулся он с двумя рослыми мужчинами в коротких и добротных белых полушубках, обутых в бурки. Они стремительным цепким взглядом окинули Ларису и Андрея, стеллажи с книгами, как бы запечатлевая их навсегда.

— Товарищ Грач? Тимофей Евлампиевич? — осведомился один из них, брюнет с черными усиками и смуглыми щеками, которые не взял даже мороз.

— Я — Тимофей Евлампиевич. С кем имею честь?

Тот, кто спрашивал, выпростал из кармана какой-то документ и протянул ему.

— Понятно,— сказал Тимофей Евлампиевич.— Остается лишь выяснить, зачем я понадобился ОГПУ.

— Отвечать на вопросы предстоит вам,— непререкаемым тоном отрезал чекист.— А сейчас попрошу одеться. Поедете с нами.

— Куда? — не выдержал Андрей.

— А вас это и вовсе не касается,— оборвал его тот. Он не спускал с Ларисы восхищенных глаз.

— Мы тоже поедем,— настойчиво заявила Лариса.— Мы не отпустим его одного.

— Пустой номер,— широко улыбнулся чекист, и усики его нервно дернулись.— Прошу не волноваться. Мы везем его не в тюрьму и тем более не на эшафот.

— А куда? Мы должны знать! — не отступала Лариса.

Чекист загадочно ухмыльнулся и, подойдя вплотную к Ларисе, негромко сказал:

— Только вам могу открыть эту тайну.— Он нагнулся к ней и что-то прошептал ей на ухо.— Но учтите — никому ни слова!

Андрей заметил, что второй чекист, наблюдая за этой сценой, нахмурился, как бы выражая свое недовольство.

Тимофей Евлампиевич оделся и шагнул к чекисту:

— Какие вещи прикажете брать с собой?

— Никаких вещей!

— Тогда я готов,— с достоинством произнес Тимофей Евлампиевич. На вид он был совершенно спокоен.— До свиданья, родные мои! — обратился он к Андрею и Ларисе, стоявшим с поникшими головами.— Не горюйте, я скоро вернусь.

Он сказал им также, чтобы они не задерживались из-за него и ехали домой, пообещав, что, как только он освободится, непременно заедет к ним в Лялин переулок или хотя бы позвонит.

— Оставайтесь в доме,— сказал им чекист,— Проводы неуместны.

И чекисты вслед за Тимофеем Евлампиевичем скрылись за дверью.

Андрей бросился к окну, но стекла были намертво покрыты плотной изморозью.

— Что он тебе шепнул? — судорожно глотая слова, спросил он Ларису.

— Сказал, что везет Тимофея Евлампиевича к Сталину. Наверное, решил поиздеваться.

Андрей в отчаянии всплеснул руками:

— Я говорил, что он нас погубит! Хорош Новый год!

— Но они же не предъявили ордера на арест. И не обыскивали,— сказала Лариса, пытаясь ухватиться за те признаки, которые не предвещали большой беды.

— Это они всегда успеют! — стоял на своем Андрей,— Бедный отец!

Глава четвертая

Из всех времен года Сталину больше всего не нравилась зима. И не только потому, что он был южанином, родился в Грузии, щедро согретой солнцем, но и потому, что снег, морозы и вьюги возрождали в нем мрачные воспоминания о Туруханском крае, где он отбывал свою ссылку и где он еще не обладал главным, к чему стремился с юношеских лет,— властью, а был самым что ни на есть рядовым ссыльным. И потому даже подмосковная зима вовсе не с такими морозами, какие лютовали в Туруханском крае, еще с восемнадцатого века превратившегося в место политической ссылки, была так нелюбима Сталиным.

В часы раздумий он не скрывал своего раздражения тем обстоятельством, что родители его не придумали ничего лучшего, чем приурочить его день рождения не к майскому расцвету природы или к августовскому золотому урожаю, а к декабрю — одному из самых безрадостных и угрюмых месяцев зимы с его коротенькими, в клюв воробья, днями и длиннющими ночами, казавшимися бесконечными.

Даже новогодний праздник с его почти мифической торжественностью, безудержным весельем, с иллюзорными надеждами на то, что впереди, стоит лишь перешагнуть через полночь тридцать первого декабря, всех ждут счастье, здоровье, радости, удачи, сбывающиеся мечты и надежды,— даже эта признанная на всей планете дата не меняла отношения Сталина к зиме. Да и сам праздник Нового года воспринимался им как знак человеческого безумия и бесплодных фантазий.

Единственное, что примиряло Сталина с традицией отмечать конец старого и начало Нового года, так это то, что некая незримая черта как бы давала возможность и даже обязывала подвести итоги прошедших двенадцати месяцев и, взвесив все плюсы и минусы, наметить новые цели и высоты, которых нужно достичь в ближайшем обозримом будущем.

Вот и сейчас Сталин в уме прикидывал: что сделано хорошо, а что плохо и что предстоит сделать для нового рывка вперед.

Самое удивительное состояло в том, что Сталина прежде всего занимали сейчас не проблемы экономики и не цифры из статистического отчета, которые он считал во многом дутыми, пригодными лишь для официальной пропаганды, но отнюдь не для серьезного анализа, а те итоги, которые относились к его борьбе с политическими противниками. Он прекрасно понимал, что, не убрав со своего пути всех этих троцких, каменевых, зиновьевых, бухариных и иже с ними, он не достигнет вершин власти, они вечно будут путаться под ногами, бросать на него тень, раскалывать партию, которая должна стать и во что бы то ни стало станет его личной партией, не признающей других лидеров, других вождей, кроме него, Сталина.

К числу своих политических успехов Сталин отнес сейчас разгром Троцкого, этого фразера, прожженного политикана, несостоявшегося диктатора. Мало того что его удалось еще два года назад исключить из партии, теперь, в начале 1929 года, он был выдворен за пределы СССР. Конечно, он, Сталин, поступил с Троцким излишне либерально. Надо было устроить показательный процесс и расправиться с ним как с врагом не только партии, но и всего народа.

«При таком подходе,— размышлял Сталин,— эта политическая проститутка не вела бы себя так разнузданно и воинственно. Не надо было слушать этих олухов из Политбюро. А то отправили как особо важную персону вместе с женой и сыном через Одессу в Константинополь, да еще и на пароходе с символическим названием «Ильич». А этот новоявленный Робеспьер визжит теперь на всю планету: «Республика погибла! Настало царство разбойников!» Утешает лишь то, что он напоминает больше актера, чем героя. Не случайно Каменев и Зиновьев открестились от Троцкого. Понятно, эти господа хотят купить себе прощение. Что же, на каком-то этапе эти отщепенцы могут пригодиться, пока что их нужно приберечь, как разменную монету, пусть себе всласть облаивают своего бывшего дружка! А тем временем мы подготовимся к тому, чтобы и этих претендентов на власть превратить в политические трупы».

Больше всего Сталина бесило то, что Троцкий даже в роли изгнанника претендует на свою политическую значимость, пыжится изо всех сил, чтобы его имя не было предано забвению. Чего стоит хотя бы его телеграмма президенту Турции Кемаль-паше: «У ворот Константинополя я имею честь известить вас, что на турецкую границу я прибыл отнюдь не по своему выбору и что перейти эту границу я могу, лишь подчиняясь насилию». Ну и позер! Нет, он, Сталин, не успокоится, пока этот интриган не перестанет ходить по земле, сочинять небылицы о Сталине, пока он не перестанет изрыгать политические пасквили, проклиная и обвиняя его во всех смертных грехах. Сталин был уверен в том, что, пока жив Троцкий, ему не будет покоя: слишком много знал этот возомнивший себя героем революции человек, слишком хорошо мог использовать свой бесовский талант в политических инсинуациях. Дошел же он до того, что объявил его, Сталина, «круглым нулем в политике», «исторической ненормальностью» и даже «роковой аномалией». Обнаглел настолько, что на партийном съезде (и даже не в кулуарах, а прямо с трибуны) бросил слова, которые он, Сталин, ему никогда не простит: «Сталин не может выполнять роль объединителя большевистской партии».

Какой объединитель выискался! Вот и объединяй себе кого хочешь в своем дальнем зарубежье, если мы тебе это еще позволим.

На столе Сталина лежал сборник статей Троцкого с интригующим названием «Что и как произошло?». Этот презренный Иудушка заявляет на потребу мировой буржуазии, что «теория о возможности построения социализма в одной стране есть реакционный вымысел, главный и наиболее преступный подкоп под революционный интернационализм».

Сталин уже не раз перечитывал эти строки, накаляясь от переполнявшего его возмущения.

— Наконец, мерзавец, перестал притворяться и фарисействовать,— не выдержав, сказал он вслух и сделал рукой размашистый жест, как бы перечеркивая эти слова Троцкого крест-накрест.

Мысли о Троцком и о том, что борьба с ним далеко еще не окончилась, привели его в то неуравновешенное, возбужденное состояние, при котором ему всегда хотелось немедленно взойти на трибуну и обличать своего оппонента хлесткими, как бич пастуха, ударами до тех пор, пока тот не свалится с ног и не запросит пощады…

Сталин не любил долгих прогулок и вскоре вернулся на дачу. Едва он успел снять верхнюю одежду и валенки и, всунув ноги в теплые мягкие тапочки, пройти в свой кабинет, как ему доложили, что человек, который его очень заинтересовал, доставлен.

— Я приму его через пятнадцать минут,— хмуро сказал Сталин.

Он уже успел забыть о своем вчерашнем распоряжении, собирался прилечь на диван, а потому воспринял сообщение начальника охраны без особого энтузиазма.

Минута в минуту в кабинет Сталина с озабоченным, встревоженным лицом вошел Тимофей Евлампиевич Грач. Как ни пытался он по дороге в машине предугадать маршрут своей внезапной поездки, он никак не мог и представить себе, что чекисты привезут его к самому Сталину. И теперь, оказавшись на его даче, он все еще не мог поверить в реальность происходящего. Чудилось, что пройдет еще минута-другая, и он очнется, убедившись, к своей великой радости, что пробудился в своем бревенчатом доме на окраине Старой Рузы.

Но едва он увидел Сталина, сразу же понял совершенно осмысленно, что это не сон.

Сталин притомился за время прогулки, замерз и потому сейчас не расхаживал, как обычно, когда принимал гостей, по кабинету, а сидел в глубоком и просторном кресле в стороне от стола, в самом дальнем от двери углу, и был настолько погружен в какие-то невеселые, даже мрачные думы, что, казалось, не обратил ни малейшего внимания на человека, переступившего порог.

Тимофей Евлампиевич остановился на пороге и с нескрываемым интересом вглядывался в Сталина. В первый момент ему показалось, что Сталин и похож и не похож на того человека, портреты которого все чаще стали появляться не только в присутственных местах, но и на улицах, в витринах магазинов, на зданиях в центральной части города и конечно же в газетах и журналах. Он выглядел значительно старше, чем был изображен на портретах и фотографиях, в черных плотных волосах серебрились сединки, которые фотографы тщательно ретушировали, лицо было изрыто оспинами, взгляд был потухший, в то время как на портретах в глазах его победно сияла жизнь, они как бы отражали молодость его души и бодрость духа. Тимофей Евлампиевич ожидал увидеть высокого, стройного, крепкого сложения человека, каким обычно представляется в воображении простых смертных вождь, а увидел, к своему разочарованию, невысокого, сухощавого, едва ли не тщедушного мужчину с невыразительными темными глазами.

— Садитесь,— едва слышно пригласил Сталин, не глядя на Тимофея Евлампиевича, и коротко взмахнул правой рукой в сторону кресла, стоявшего у противоположной стены. Тимофей Евлампиевич, не расслышав приглашения, продолжал стоять на пороге.

— Садитесь, садитесь,— уже чуть громче и настойчивее повторил Сталин, тоном своим выражая недовольство тем, что его приглашение все еще не воспринято.

Тимофей Евлампиевич поспешно подошел к креслу и опустился в него.

— Мы, кажется, забыли поздороваться? — осведомился Сталин, метнув на Тимофея Евлампиевича острый, испытующий взгляд,— А между прочим, при любых встречах этот атрибут человеческих взаимоотношений, кажется, еще не изжил себя.

Тимофей Евлампиевич поспешно выбрался из кресла.

— Извините, Иосиф Виссарионович, но мне показалось, что здесь никого нет. Солнце и снег сегодня так ослепительны, что глаза долго не могут привыкнуть… Добрый день!

— Неужели товарищ Сталин такая уж неприметная личность, что его можно и не заметить?

Тимофей Евлампиевич смутился, не зная, как выйти из столь неловкого положения. Сталин явно намекал, что к нему следует обращаться по фамилии, а не по имени и отчеству, но он не уловил этого намека.

— Не так давно мне стало известно,— не дождавшись ответа и так и не поздоровавшись, заговорил Сталин бесстрастным тихим голосом,— что живет себе да поживает некий товарищ Грач, возомнивший себя то ли московским Диогеном, то ли Сократом и не придумавший для себя ничего более интересного и полезного, чем заняться сбором досье на товарища Сталина.

«Как они узнали об этом? — со скоростью молнии пронеслось в голове у Тимофея Евлампиевича.— Тем более что в моем письме нет ни слова об этом. Неужели Рябинкин? Или Сохатый? Нет, нет, нельзя подозревать людей, не имея фактов…»

— Сперва я просто не поверил, посчитав это донесение вздорным наветом,— продолжал Сталин, внимательно разглядывая свою трубку, которая давно погасла.— Но после того как мне передали ваше письмо, я предположил, что такое досье вполне реально. Однако мне непонятна ваша позиция. Зачем вам такое досье? Все, что необходимо знать о товарище Сталине, хранится в архивах.

Он помолчал, откинувшись на спинку кресла.

— Может быть, товарищ Грач серьезно уверовал в то, что в недалеком будущем он сменит товарища Сталина на его посту и все дальнейшее развитие мировой истории пойдет по его, товарища Грача, предначертаниям? И для изучения опыта ему понадобилось вникнуть в жизнь и деятельность товарища Сталина?

То, что медленно, будто разжевывая слова, произносил сейчас Сталин, казалось, должно было заключать изрядный запас иронии и звучать как шутка, но Тимофей Евлампиевич чувствовал, что вопросы задаются очень серьезно. Удивительно было и то, что Сталин, задавая их, как бы не ожидал никаких ответов, будто в его словах ответ подразумевался сам собой.

— Но согласитесь,— продолжал между тем Сталин,— история еще не знала правителя с такой, мягко говоря, оригинальной и даже несколько комичной фамилией, как Грач. Насколько я разбираюсь в орнитологии, это не более чем птица. Хорошо еще, что не Гусь.

Слова, которые только что позволил произнести себе Сталин, Тимофей Евлампиевич воспринял как личную обиду, как стремление с первых минут разговора унизить и парализовать его волю. И он ринулся в атаку.

— Это не препятствие для властелина,— отважно сказал он — Не составляет труда, пораскинув мозгами, взять себе псевдоним, к примеру, Орлов. Это будет соответствовать российскому гербу. Вы же, Иосиф Виссарионович, насколько мне известно, просто Джугашвили. А с фамилией, оканчивающейся на «швили», едва ли не пол-Грузии. Что же вы, стыдитесь своей подлинной фамилии и, кажется, еще в тысяча девятьсот двенадцатом году взяли себе псевдоним Сталин?

Сталин слушал эти стреляющие слова, как бы превратившись в изваяние. В прошлом он не раз слышал голоса своих противников и недругов, да и по сей день еще слышит. Они не соглашались с его мнениями, его речами, но он еще никогда в своей жизни не испытал, чтобы его вот так, как сейчас делал это некий никому не известный доморощенный философ Грач, раздевали словами, не боясь, что его раздавят как букашку.

— Вы — обычный человек.— Тимофей Евлампиевич совсем потерял голову. Создавалось впечатление, что он «препарирует» Сталина, причем не где-то за углом или на кухне, на каком-нибудь тайном сборище, а прямо лицом к лицу с «объектом» своих дерзких откровенных высказываний.— И только безграничная власть делает вас другим — могучим, хитрым, коварным, деспотичным, уверенным в том, что никто не знает ваших тайн и пороков. Власть скрывает все это от людей, как броней, и в их глазах вы всегда выглядите одним и тем же — мудрым, справедливым, умным, непобедимым, прозорливым и кристально чистым…

Тимофей Евлампиевич вдруг осекся. «Кажется, я и в самом деле, как выразился Андрей, сам ищу себе палача. И уже намылил веревку»,— встревоженно подумал он, предполагая, что Сталин сейчас взорвется, прикажет охране вышвырнуть его из кабинета и расстрелять в подвале Лубянки. Но он ошибался.

— Продолжайте,— все тем же бесстрастным тоном милостиво разрешил Сталин, хотя в душе его, как в вулкане, бурлил гнев.— Это крайне интересно.

Тимофей Евлампиевич решил, что терять ему больше нечего.

— Иосиф Виссарионович, скажите честно, вам не страшно находиться на троне такой великой империи? — Его глаза лихорадочно заблестели, голос окреп, он сдерживал себя, чтобы не сорваться на крик.— Ну как вам, не знающему жизни русского народа и владеющему лишь простейшими лозунгами, как вам совладать с этой дикой, не обузданной еще никем страной, объятой истерией разрушения, погруженной во тьму и смуту, разноплеменной и непредсказуемой? Господь на эту чудовищно громадную территорию, которую решил наречь Россией, высыпал столько разноязычных особей, что и Сам пришел в ужас. Он предвидел, как нелегко им будет жить друг с другом и сколько диких схваток между ними произойдет. В сущности, никому не удавалось овладеть такой отчаянной страной, даже Ивану Грозному, даже Петру Первому, даже Екатерине Великой с ее изощренным женским умом.

— Что же им не удалось? — осведомился Сталин.

Тимофей Евлампиевич будто ждал этого вопроса и тут же пустился в объяснения:

— Не удалось достичь главного — чтобы народ российский жил нормальной человеческой жизнью. Вместо этого Россия кровоточила от бесконечных войн, задыхалась в смрадной атмосфере деспотизма, корчилась в муках восстаний и революций, вымирала от голода и эпидемий, затевала безумные же реформы. И чего она достигла, Россия? Народ остался таким же бесправным, нищим, низведенным до положения раба.

— Однако вы весьма любопытный историк,— оживился Сталин.— Вы что, не верите в идеалы социализма?

— Верю или не верю — разве в этом дело? Идеалы прекрасны, прямая аналогия с христианскими заповедями. Но в условиях беспощадной диктатуры они недостижимы! Помните, у Соловьева о Смутном времени: «Толпы отверженников, подонков общества потянулись на опустошение своего же дома под знаменами разноплеменных вожаков, самозванцев, лжецарей, атаманов из вырожденцев, преступников, честолюбцев…»

— У вас хорошая память,— заметил Сталин, и Тимофею Евлампиевичу почудилось, что он слегка усмехнулся в жесткие усы.

— Не жалуюсь,— сказал Тимофей Евлампиевич даже горделиво.— Могу еще из Костомарова: «Были посулы, привады, а уж возле них всегда капкан… Поднялись все азиатцы, все язычество, зыряне, мордва, чуваши, черемисы, башкиры, которые бунтовались и резались, сами не зная за что… Шли «прелестные письма» Стеньки — «иду на бояр, приказных и всякую власть, учиню равенство»! Неужто ни Ленин, ни вы, Иосиф Виссарионович, не задумывались над уроками истории?

— А не слишком ли сложную и непосильную для вас роль учителя истории вы на себя взвалили, товарищ Грач? — выходя из терпения, но внешне никак не проявляя этого, спросил Сталин.

— Иосиф Виссарионович, вы приказали привезти меня сюда, надеюсь, не для того, чтобы я молчал или фальшивил. Вы спросили, почему я собираю на вас досье. «Досье», согласитесь, звучит как-то по-полицейски, ну да Бог с ним, не в этом суть. Цель моих изысканий — диктаторы. Кто они, почему появляются на свет Божий, какие силы руководят ими, как они добиваются высшей власти, почему все диктаторы в конце концов плохо кончают и заслуживают лишь проклятия потомков.

Сталин, не скрывая уже своего удивления, смотрел на Тимофея Евлампиевича как на человека, тронувшегося умом. И все же какая-то непонятная, таинственная сила, подобная той, какая вселяется в человека, смотрящего на землю с большой высоты и вдруг ощутившего, что земля там, внизу, неудержимо влечет его к себе и притягивает так сильно, что у него появляется неудержимое желание ринуться в манящую к себе страшную пропасть,— эта сила влекла его сейчас к размышлениям Тимофея Евлампиевича.

— Слушая вас, невольно приходишь к выводу, что революция вам не по нутру,— констатировал Сталин,— Удивительно, как это вы не переметнулись к белым, а храбро воевали под Каховкой на стороне красных.

— Что правда, то правда,— подтвердил Тимофей Евлампиевич.— Романтика революции — страшная сила!

— Все мы бываем романтиками,— задумчиво произнес Сталин,— Но приходит пора, когда надо становиться реалистами.

— Помните, Иосиф Виссарионович, из Ветхого Завета: и вот приходит еще один вестник к Иову и говорит ему: «Сыновья твои и дочери твои ели и вино пили в доме первородного брата своего: и вот большой ветер пришел из пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли…»

— А мы, вопреки всему, выстроим такой дом, что никакой ветер из пустыни его не поколеблет,— Тимофей Евлампиевич отметил про себя, что Сталин произнес эти слова с твердой уверенностью,— Вы, товарищ Грач, конечно же за полную свободу, за безбрежную демократию, за разноголосицу? Тогда не возводите домов, тогда гуляйте себе в чистом поле, наслаждайтесь прекраснодушными беседами и дышите воздухом свободы,— Сталин приостановился, словно вспоминая что-то,— Вот как-то один мужичок сказал мне, что волю ему давать нельзя. Сейчас, когда воли нет, говорил он, видишь, какой я смирный, добрый да исполнительный, что скажут, то и исполню. А волю получу — первым разбойником стану. Первым грабителем, первым насильником заделаюсь. Разве вы не помните, товарищ Грач: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет… растащите нас, а то мы перегрызем друг другу горло… усмирите нас — мы слишком жестоки при всем нашем прекраснодушии и малодушии… введите нас в оглобли сохи и принудьте нас пролагать борозды, ибо иначе наша богатейшая в мире земля зарастет чертополохом… словом, придите и володейте нами…»

— А у вас, Иосиф Виссарионович, память получше моей,— польстил ему Тимофей Евлампиевич.— Только вы не до конца цитируете. А как там дальше-то? «В нас все зыбкость и все чересполосица… Мы и жадны и нерадивы, способны и на прекрасное, на высокое — и на самое подлое, низменное, обладаем и дьявольской недоверчивостью — и можем быть опутаны нелепейшей грубейшей ложью, заведены в какую угодно трясину с невероятной легкостью…» Вот мы с головой и ухнем в эту самую трясину.

— Стремление бросаться в панику — не самое лучшее качество человека,— спокойно отметил Сталин.— Мы, товарищ Грач, как раз и пришли володеть, чтобы не ухнуть. И чтобы порядок был, и чтобы друг другу горло не перегрызали, и чтобы в оглобли ввести, и чтобы по целине борозда прошла, и чтобы трясину обойти.

— Дай-то Бог,— вздохнул Тимофей Евлампиевич.— Но вот что касается и подлого и высокого… Неистребимо оно в роду человеческом и вечно в нем жить будет.

— А как вы относитесь к Троцкому? — без всякой связи с тем, о чем сейчас говорилось, вдруг спросил Сталин.

— Троцкий — авантюрист. Даже маньяк,— не задумываясь, ответил Тимофей Евлампиевич.— Если раздуть пожар мировой революции, как он призывает,— вся планета сгорит в огне. И социализм у него — не социализм, а сплошная казарма.

За такую характеристику Троцкого Сталин мог простить Тимофею Евлампиевичу многое из того, что тот наговорил в пылу эмоций.

— Вы правильно оценили Троцкого,— одобрительно произнес Сталин.— А насчет Ленина что скажете?

— Совсем не то, что пишут в газетах. Он явил миру как раз в разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее. Он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек. Это Навуходоносор нашего времени[1].

Сталин пристально посмотрел на него:

— Если следовать законам логики, то я, ученик Ленина, являюсь одновременно и продолжателем дела Навуходоносора. Но уж если проводить параллели с историей Вавилона, то, уверяю вас, в противовес Вавилонскому столпотворению мы, большевики, намерены установить в бывшей Российской империи железный порядок. Мы не разорим, а построим новое могучее государство, державу, на которую все народы мира будут смотреть как на маяк.

— А как же с демократией? — встрепенулся Тимофей Евлампиевич.— Где же свобода мнений? Многопартийность? Где свобода печати? Или так вечно и будет у нас выходить одна «Правда», а остальные газеты будут ее простыми подголосками?

— Вы, товарищ Грач, склонны столкнуть нас в болото буржуазной демократии. Но не кажется ли вам, что все эти постулаты в руках эксплуататоров — не более чем фикция, фиговый листок, которым они прикрывают свою наготу?

И пока Тимофей Евлампиевич напряженно раздумывал, какие доводы противопоставить только что высказанному Сталиным, тот примиряющим тоном сказал, раскуривая трубку:

— Я думаю, товарищ Грач, что мы с вами уж слишком продолжительное время напоминаем собой некий бесплодный дискуссионный клуб. Так мы можем зайти очень далеко и, главное, не убедим друг друга.

Он затянулся ароматным дымком, пустив из трубки густую струю в сторону Тимофея Евлампиевича, и долго молчал. Потом еще глубже устроился в кресле, как бы весь утонул в нем, сделавшись почти неприметным, и заговорил будто сам с собой:

— Кто в истории имел такие возможности, какие имеет сейчас товарищ Сталин? Никто в мире не имел таких возможностей. Может, Александр Македонский? Юлий Цезарь? Петр Великий? Наполеон? Мифы, покрытые пеплом истории. Мы начинаем новую эру. Мы осуществим такой социальный эксперимент, от которого человечество придет в изумление. Народ наш прославит себя в веках.

Голос его, вначале вобравший в себя железные интонации, постепенно становился глуше, стал вибрировать, и последнюю фразу Тимофей Евлампиевич расслышал уже с трудом.

Сталин вновь помолчал, словно искал утерянную нить разговора, и так же неожиданно продолжил тоном мученика, решившего излить свою душу:

— Ответственность за Россию… Для этого нужно иметь могучие плечи. Для этого нужно быть Прометеем. А кто я? Не более чем рядовой человек, волею рока попавший на вершину власти. Совсем как Борис Годунов: «Приемлю власть великую со страхом и смиреньем. Сколь тяжела обязанность моя!»

— «Шестой уж год я царствую спокойно. Но счастья нет в моей душе»,— вдруг подхватил Тимофей Евлампиевич.

— «Ни власть, ни жизнь меня не веселят!» — продолжил Сталин, будто бы не слыша своего собеседника.

— Мы, пожалуй, сыграли бы с вами в театре,— усмехнулся Тимофей Евлампиевич и был поражен тем, с какой укоризной и обидой посмотрел на него Сталин в ответ на эту почти ироническую фразу.— Извините за неудачную шутку,— пробормотал он.

— Вот завидуют мне, называют диктатором,— продолжал Сталин, как бы не принимая его извинений или же не придавая им ровно никакого значения.— А чему, спрашивается, завидовать? Тому, что я лишен всего, что составляет счастье человека? Лишен истинной любви, потому что не можешь избавиться от вечно гнетущей тебя мысли: тебя любят, потому что ты на вершине власти, а не просто как человека, без которого невозможно жить. Лишен счастья быть хорошим мужем и отцом, потому что все время и все силы пожирает этот ненавистный зверь — власть. Лишен возможности запросто пройти по улицам Москвы, на рассвете полюбоваться восходом солнца, махнуть куда-нибудь в лес или в горы. Даже постоять в очереди за хлебом… Я — невольник, раб, каторжник. И самое страшное состоит в том, что я сам, добровольно обрек себя на эту каторгу. Я обязан слушать стоны людей, их смех, плач, их проклятья, учить их, вести за собой даже тогда, когда я сам не ведаю, куда надо идти. Все хотят, чтобы я был как солнце, как путеводная звезда. Им выгодно это, чтобы самим не думать, не мучиться, не страдать, а пользоваться готовыми плодами моих нечеловеческих усилий.

Он замолчал. Тимофей Евлампиевич оторопело смотрел на него, ничего не понимая. То, что он сейчас слышал, говорил, казалось, не Сталин, а какой-то другой, уставший до полного изнеможения человек, и самым удивительным было то, что он был еще способен на столь обнаженные откровения, которые наверняка скрывал даже от самого себя. Тимофея Евлампиевича потрясла эта внезапная исповедь, в которую хотелось верить — и невозможно было поверить.

— Чему завидовать? Тому, что вокруг кричат: «Слава товарищу Сталину!» А кто мне докажет, что это идет из людских сердец, а не просто из глоток? Зачем мне нужна эта лесть? Если бы я не был убежден, что это поднимает авторитет и величие государства, мне стоило бы пошевелить одним-единственным пальцем, чтобы заткнуть эти орущие глотки.— И, будто чувствуя, что собеседник не очень-то верит в его искренность, он громко спросил: — Скажите, если я сейчас много раз прокричу над вашим ухом: «Да здравствует товарищ Грач!» — вам это очень понравится? Но что я могу поделать, я и в этом самый ничтожный раб и каторжник. Не надо мне завидовать, уважаемый товарищ Грач! Путь Христа к Голгофе был легче, чем мой.

— А я и не завидую, Иосиф Виссарионович,— как можно искреннее заверил его Тимофей Евлампиевич.— Но вся трагедия в том, что вы не можете быть таким, как я, как другие… Вас сжигает огонь тщеславия, и, не став безграничным властелином, вы погибнете как личность. Но пересильте себя, поймите, что тот грандиозный эксперимент, который вы хотите осуществить, будет стоить России очень дорого. И как вы сможете соединить свою роль Прометея с профессией самого заправского душителя свободы? Ведь просто так, одними словами и уговорами Россию на сто восемьдесят градусов не повернешь, даже с места не сдвинешь. Понадобятся и кнут, и топор, и виселица. Вы не боитесь грядущих проклятий?

— Почему же грядущих? — удивленно переспросил Сталин.— Меня проклинают и сейчас. Даже те, кто поет хвалу товарищу Сталину.

Тимофей Евлампиевич с великим изумлением смотрел на его потускневшее и постаревшее лицо. Непроницаемо бесстрастное ранее, сейчас, когда он выговорился, освободившись от переполнивших его душу терзаний, оно стало почти безжизненным.

— Так какие же бесы, какой Антихрист влекут вас на диктаторский трон? — воскликнул Тимофей Евлампиевич, и в этом восклицании было столько участия, сострадания и даже горечи, что Сталин вдруг ожил, глаза его сверкнули темным огнем, он показался собеседнику таким же, каким был изображен на многочисленных портретах.

Сталин резко и легко, как будто он был еще совсем юным, встал на ноги и, бесшумно ступая по ковру, почти вплотную подошел к Тимофею Евлампиевичу. Тот тоже встал.

— Это — моя судьба, мой рок,— жестко и непререкаемо изрек Сталин, как бы завершая бесплодный разговор и давая понять, что больше не желает выслушивать никаких иных мнений.— А от судьбы, товарищ Грач, никуда не уйдешь.— Он слегка пожевал губами, будто раздумывая, говорить ему еще или не говорить, и все же решился: — И не надо меня жалеть, товарищ Грач. Я и сам никогда и никого не жалею. Во имя нашего великого дела.

Он пыхнул трубкой едва ли не в лицо собеседнику.

— Судьба? Рок? — переспросил Тимофей Евлампиевич.— Но вы же, кажется, материалист, Иосиф Виссарионович?

Сталин усмехнулся:

— Мне кажется, уважаемый товарищ Грач, что я уже успел за это время уморить вас голодом. Приглашаю вас к столу.

Тимофей Евлампиевич принялся отказываться, напирая на то, что перед отъездом хорошо подкрепился у себя дома, но Сталин ворчливо прервал его:

— Неужели товарищ Грач может даже предположить, что Товарищ Сталин отпустит его несолоно хлебавши? Надо очень плохо думать о гостеприимстве товарища Сталина, если надеяться на это.

Он нажал какую-то скрытую под столом кнопку. Почти сразу же открылась дверь, и на пороге появилась молодая миловидная блондинка с пышными формами, в белоснежном накрахмаленном фартуке с затейливой вышивкой.

— Стол накрыт,— негромко сказала она и, дождавшись, когда Сталин слегка кивнул ей, исчезла.

Сталин показал Тимофею Евлампиевичу на открытую дверь и, когда тот перешагнул через порог, пошел рядом и чуть впереди него, короткими жестами указывая дорогу.

Столовая, в которую они вошли, оказалась просторной, с большими широкими окнами, которые хотя и были занавешены мягкими шторами, не могли задержать потоки яркого зимнего солнца, его лучи даже играли на столе, заставляя сверкать алмазным блеском все металлическое и стеклянное, что лежало на пленяюще чистой скатерти: серебряные ложки и вилки, посуду, хрустальные вазочки и салатницы. Солнце проникло даже в бутылки с вином, превращая их в сосуды, наполненные сказочно искрящейся жидкостью гранатового и золотистого цвета. На столе высились большие вазы с апельсинами, персиками, грушами и яблоками, будто только что снятыми с деревьев.

— Прошу вас, товарищ Грач,— пригласил Сталин, указывая на стул, и, когда тот сел, сам занял место как раз напротив него.— Действуйте, у нас не принято навязывать гостю напитки и закуски. Вот здесь мы готовы объявить полную демократию. Наливайте себе то, что вам по душе. Могу лишь посоветовать то, что предпочитаю сам. Например, сациви и лобио. Насчет вина… Что касается меня, то мне по вкусу красное. А вы?

— Я бы не отказался от рюмочки коньяку,— чистосердечно признался Тимофей Евлампиевич.

Сталин слегка хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ай, ай, ай! — чисто по-грузински воскликнул он.— Мне же говорили об этом. А я, как видите, запамятовал. Такая забывчивость непростительна!

— Ради Бога, не беспокойтесь, Иосиф Виссарионович! — смутился Тимофей Евлампиевич,— Я с удовольствием выпью и вина.

Сталин протестующе взмахнул рукой:

— Товарищ Грач должен знать, что это противоречит законам гостеприимства. А, вот уже и коньяк на столе. «Арарат» подойдет?

— Божественный напиток!

— Согласен, хотя он и не грузинский. Как видите, мы не страдаем национальными предрассудками. Думаю, что мы все-таки выпьем за наступивший Новый год! Он того достоин. Кстати, как вы его встретили?

«Ведь наверняка знает, а спрашивает»,— промелькнуло в голове у Тимофея Евлампиевича. Он не успел ответить, как Сталин заговорил снова.

— Нужно сказать, что у вас хороший сын,— держа в руке бокал с красным вином, сказал Сталин.— Настоящий большевик-ленинец. Думаю, что и его жена стойкая большевичка.

Они выпили. «Хорошая прелюдия перед подвалом Лубянки»,— подумал Тимофей Евлампиевич.

Сталин с аппетитом закусывал, долго молчал. Потом уставился на Тимофея Евлампиевича тяжелым неподвижным взглядом.

— Кстати, к вопросу о вашем досье,— медленно проговорил он, заставив Тимофея Евлампиевича вздрогнуть всем телом.— В нем содержится что-либо интересное? — Вопрос этот был задан совершенно равнодушным тоном, дающим возможность предположить, что Сталин вовсе и не жаждет получить на него исчерпывающий ответ, но по его глазам, ставшим хищноватыми и злыми, Тимофей Евлампиевич определил, что он ждет его ответа с адским нетерпением.

Тимофей Евлампиевич был уверен, что Сталина очень интересует, нет ли в этом досье каких-либо компрометирующих его материалов.

А такие материалы у Тимофея Евлампиевича были. Правда, он не был на сто процентов уверен в том, что факты, изложенные в них, полностью соответствуют истине, а не представляют собой досужий вымысел тех, кто когда-либо хотел свести со Сталиным счеты.

В одном из материалов сообщалось, что еще в 1905 году Степана Шаумяна, которого величали не иначе как «кавказским Лениным», неожиданно схватила полиция. И что адрес, по которому проживал Шаумян, был известен только Сталину. Отсюда следовал вывод, что Шаумяна выдал полиции Сталин, пожелавший избавиться от влиятельного в партии соперника. Как-никак, а «кавказским Лениным» Сталин хотел быть сам.

На грустные мысли наводила и вся история с подпольной типографией, размещавшейся в предместье Тифлиса, в Авлабаре. Целых три года она оставалась неуязвимой для полицейских сыщиков, и вдруг весной 1906 года полиция, как снег на голову, нагрянула сюда и разгромила ее, арестовав всех сотрудников. Подозрение опять-таки пало на Сталина: хотя он тоже был арестован, но просидел подозрительно недолго, был отпущен на свободу и уже десятого апреля прибыл в Стокгольм, успев к открытию IV съезда РСДРП.

Очень странным и загадочным выглядело и то, что из ссылки Сталин совершенно свободно, непонятно каким образом минуя цензуру, рассылал свои письма на волю — в Россию и за границу. Эти письма хранились у Тимофея Евлампиевича в особой папке. В одном из них Сталин писал:

«Мне остается шесть месяцев. По окончании срока я весь к услугам. Если нужда в работниках в самом деле острая, то я смогу сняться немедленно».

Письмо было отправлено тридцать первого декабря 1910 года из Сольвычегодска в Париж. Удивительным и необъяснимым было многое: сплошные удачи при побегах, смелое появление в Петербурге, вольготные поездки в Таммерфорс, Стокгольм, Лондон, Берлин, Вену… А чего стоила переписка Сталина с членом Государственной думы, провокатором Романом Малиновским. Если бы Тимофей Евлампиевич мог догадаться, что его повезут к самому Сталину и тот будет интересоваться материалами, касающимися его биографии, он обязательно захватил бы хотя бы одно из писем, отправленных Сталиным Малиновскому, и непременно прочитал бы его сейчас вслух.

А письмо было такое:

«…Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов мороза), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни керосина, все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью. А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но деньги… нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии. У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе — и к Петровскому, и к Бадаеву.

Моя просьба состоит в том, что если у соц.-дем. фракции до сих пор остается «фонд репрессированных», пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы в руб. 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что я и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то, м. б., вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно, никогда нет времени, но, черт меня дери, не к кому больше обратиться, а околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, и деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дольше — значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край, Енисейская губ., деревня Костино, Иосифу Джугашвили… Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар… Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери… Привет Стефании, ребятам. Привет Бадаеву, Петровскому, Самойлову, Шагову, Муранову. Неужели мне суждено прозябать здесь 4 года… Твой Иосиф».

Интересно, как бы сейчас воспринял Сталин эти свои строки? И неужто он, рьяно призывавший всех к бдительности, не смог раскусить Малиновского — этого наглого, развязного субъекта, да еще и с рабской униженностью именовать его своим другом!

Мгновенно приняв решение, Тимофей Евлампиевич решил не открывать Сталину всего того, что он о нем собрал, тем более что в его папке хранилось и совершенно секретное письмо начальника Енисейского охранного отделения Железнякова о том, что Джугашвили-Сталин еще в 1906-1908 годах активно сотрудничал с жандармским и охранным отделениями в Баку и Тифлисе, а затем и в Петербурге. Правда, этому документу Тимофей Евлампиевич совершенно не доверял, так как в нем был целый ряд расхождений с датами и должностями лиц, составлявших это донесение, и по всему было видно, что оно походило на фальшивку.

— Какова же цель вашего досье? — Сталин не ждал ответа Тимофея Евлампиевича.— Предположим, у вас есть материалы, негативно отображающие некоторые штрихи биографии товарища Сталина. Если они у вас есть, учтите, что это явные лжесвидетельства. И что же? Вы их хотите опубликовать? Где же? В нашей печати? Однако ни один материал как о Ленине, так и о Сталине, ранее не публиковавшийся, без моей визы не увидит света. Пошлете за рубеж? Сложно и чревато для вас большими неприятностями. Кроме того, если и проникнет за рубеж, немедля объявим злостной фальшивкой, что как раз и соответствует действительности. Тогда зачем вам этот сизифов труд? Страсть коллекционера?

— Пригодится для потомков,— кротко ответил Тимофей Евлампиевич.

— Трогательная забота о потомках. Но не зря ли стараетесь? То, что мы сделаем в Российской империи, навечно войдет в историю и будет связано с именами Ленина и Сталина.

— Точнее — с именем Сталина,— поправил его Тимофей Евлампиевич.— Но что останется в истории? Как шли брат на брата, сын против отца, рабы на господ? И все ради собственности и власти. Но ведь в итоге получится: ища чужого, о своем в оный день возрыдает. Согласитесь, Иосиф Виссарионович, что революция — это стихия. Как землетрясение, как смерч, наводнение, губительный удар молнии. Но кто и когда прославлял эти адские проявления природы? Это ее дьявольское вероломство? А мы не устаем славить нашу революцию. Только в дурном сне может присниться, каким образом из сатанинского мрака может родиться «заря коммунизма», «светлое будущее». Помните, звонарь у Ибсена спрашивает: «А в каком же году наступит оно, это будущее?» И будете все время водить народ за нос, оттягивая сроки, придумывая все новые и новые «фазы», в душе хорошо сознавая, что этого будущего никогда не будет. Утопии не сбываются! Но самое главное: будущее, которое получится на самом деле, будет ужасным. Как сказано в Библии: «И лицо поколения будет собачье… честь унизится, а низость возрастет».

И хотя Тимофей Евлампиевич хорошо чувствовал, как его обжигают гневные глаза Сталина, он упрямо продолжал:

— Вот сейчас, по существу, наложили запрет на Достоевского. За то, что он провидец, за то, что не желает служить укреплению тоталитаризма. Еще бы!

— Товарищ Грач имеет в виду известные слова этого реакционного писателя о том, что если позволить разрушить старое общество, то выйдет мрак, хаос, нечто слепое и бесчеловечное?

— Именно это, Иосиф Виссарионович. И пророчество Достоевского состоит в том, что все здание рухнет под проклятиями всего человечества прежде, чем будет завершено.

— А мы не будем прислушиваться к воплям такого рода лжепророков. Мы пойдем своим путем. История нас рассудит. Впрочем, все, о чем мы с вами тут говорим, мало подходит для нашего застолья.

Сталин встал со своего места.

— Если товарищ Грач сыт и у него нет больше желания продолжать наш диалог, то не смею больше задерживать,— почему-то улыбаясь, сказал Сталин. Можно было подумать, что вся эта затянувшаяся беседа полностью удовлетворила его и вернула ему хорошее настроение.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович,— слегка склонил голову Тимофей Евлампиевич.— Рад был увидеть живого товарища Сталина. И извините за прямоту. Я ведь от чистого сердца.

— Бывает, и преступления совершаются от чистого сердца,— все еще улыбаясь, сказал Сталин.— Но вам я верю.

— Прощайте, Иосиф Виссарионович…

— К чему такое грустное слово? — возразил Сталин,— Я хочу сказать вам «до свиданья». И надеюсь, это у нас с вами не последняя встреча. Не пропадайте надолго, товарищ Грач,

И они расстались. Но и тогда, когда машина неслась по знакомому шоссе, и тогда, когда, уже в сумерках, она промчалась через мост и въехала в Старую Рузу, и даже тогда, когда Тимофей Евлампиевич остался в доме один и зажег лампу, присев в кресло, он все еще никак не мог поверить в то, что остался на свободе.

И только сейчас он вспомнил, что забыл заехать к Андрею или позвонить ему, как обещал.

«Завтра же рано утром схожу на почту и позвоню,— решил он.— А то они там с ума сойдут».

Глава пятая

Народное поверье издревле связывает изменения в жизни людей с приходом Нового года. И хотя Андрей обычно не принимал во внимание всяческие приметы и даже насмехался над ними, на этот раз вынужден был поверить, что иногда они все же могут сбываться.

И в самом деле, в редакции «Правды» в наступившем году появился новый шеф — Лев Захарович Мехлис. Сотрудники редакции уже были наслышаны о нем как о человеке очень крутого, «сталинского» нрава, пользующемся особым доверием у Сталина и одно время состоявшем у него в должности помощника. Совмещая свои новые обязанности с постом заведующего отделом печати Центрального Комитета партии, Мехлис немедля принялся за перестройку «Правды», заявив, что главный рупор партийного штаба призван быть более боевым, напористым, действенным в пропаганде генерального курса партии и в борьбе со всяческими оппортунистами. И, как обычно это делается в подобных случаях, начал с перетряски кадров.

Приезжая в редакцию, он первым делом вызывал к себе нескольких сотрудников и, принимая их по одному, обрекал остальных на длительное и мучительное ожидание в своей приемной. Надолго выключая людей из рабочего ритма, он, казалось, ничуть не тревожился о том, что это может привести к нарушению графика выпуска газеты.

Вряд ли кто из сотрудников редакции ожидал вызова к Мехлису с такой тревогой и волнением, как Андрей. Ему чудилось, что Мехлис знает во всех деталях, вплоть до интимных, его биографию, знает, что Лариса была в плену у белых и каким-то чудом вырвалась из него, и уж конечно же осведомлен о вызове его отца на дачу к Сталину. Опасения его усилились еще и потому, что все сотрудники его отдела уже побывали у нового шефа и теперь доверительно обменивались своими впечатлениями, стараясь всячески подчеркнуть якобы понравившиеся им черты характера Мехлиса. Об Андрее же будто бы забыли. Это держало его в постоянном напряжении: ночи он проводил почти без сна, ненадолго забываясь в зыбкой полудреме, порой вскакивал с постели, пугая Ларису, и подолгу курил на кухне. Он похудел, осунулся, потухшие глаза в окружении черных обводов безжизненно смотрели на окружающих, вызывая у них немые вопросы. Прежде коллеги по работе завидовали его выдержке, даже невозмутимости в самых сложных ситуациях, умению не впадать в уныние и тем более паниковать. Теперь же он преобразился у них на глазах. Он все больше напоминал человека, который ни на минуту не забывает о грозящей ему опасности и потому постоянно насторожен, подозрителен и задерган своими переживаниями. Это состояние отражалось и в нервной, отрывистой речи, и в его походке, прежде уверенной, твердой, по-мужски красивой, а теперь какой-то подпрыгивающей и жалкой.

Каждую минуту он ожидал неприятностей, страшных и непоправимых. Ждал, когда входил в кабинет редактора своего отдела, предчувствуя, что тот сообщит ему о немедленном увольнении; ощущал тревогу, когда кто-либо из друзей излишне внимательно смотрел ему в лицо, как бы не решаясь сказать о том, что касалось его судьбы; ждал подвоха, услышав звонок телефона, от которого стал вздрагивать как от удара хлыста.

Лариса как могла успокаивала его, старалась помогать в работе — перепечатывала правленные им материалы, подбирала литературу в библиотеке. Однако ее деятельная, общительная натура требовала более активной жизни. Она начала подыскивать себе работу.

Когда Лариса показала Андрею объявление о том, что в Промышленную академию требуется секретарь-машинистка, его реакция была неожиданной для нее. Ему было гораздо спокойнее, если бы она все время была дома, при нем, без друзей и подруг, которые конечно же досаждали бы ей расспросами о ее прошлом, в то время как это самое прошлое следовало скрыть. Кроме того, он элементарно ревновал ее ко всем мужчинам, отнюдь небезосновательно опасаясь ее успеха у них. Он честно сказал об этом Ларисе. Та рассмеялась и, порывисто обняв его, крепко расцеловала.

— Никто и никогда не переманит меня к себе! — воскликнула Лариса.— Ты же моя первая любовь.— Немного подумала и добавила с грустью: — И последняя.

Андрей стиснул ее в объятиях:

— Это правда?

— Я не предательница,— тихо ответила она.

Андрей смотрел на нее восторженно и нежно, но подумал о том, что в отделе кадров академии ее будут долго и дотошно проверять. Всю эту адскую, скрытую от людей механику, разработанную с завидной тщательностью и порой доведенную до полного абсурда, он хорошо знал. Пошлют запросы всюду — и где родилась, и где воевала, и где работала, будут дотошно выяснять социальное происхождение не только отца и матери, но и дедушек, бабушек, братьев и сестер, тетушек и дядюшек, а если таковых нет в живых, то где похоронены, и не дай Бог, чтобы хоть в десятом колене обнаружился даже самый захудалый предок-дворянин! Не успокоятся, пока не выяснят национальность всех, кто попал в круг их дьявольского внимания; пока не удостоверятся, что она воевала именно в рядах Красной Армии, а не у батьки Махно, или у атамана Григорьева, или у Петлюры; пока не будут в точности знать, что ни в какой партии, кроме большевистской — ни в кадетской, ни в эсеровской, ни в анархистской, не состояла, а если вообще беспартийная, то какой партии сочувствует; пока не убедятся, что в оппозициях, фракциях, группах и группировках, идущих против генеральной линии партии, не участвовала; пока не определят, что никогда не проживала за границей и не имеет там ни близких, ни дальних родственников,— пока все это и многое другое не станет достоянием их всевидящих глаз и всеслышащих ушей, они не успокоятся и будут с упоением и рвением добывать все эти свидетельства ее полной беспорочности. Потом подошьют в ее личное дело множество справок, документов, ответов на запросы… Чтобы, наконец поставив последнюю точку, отправить личное дело на хранение и приняться за очередную жертву.

— Тебе придется заполнять анкету со множеством убийственных вопросов, писать свою биографию. Очень прошу тебя не указывать ничего о плене и о Котляревской. Прости, я толкаю тебя на сокрытие правды, но поверь, иначе перед тобой закроют все двери. Как и передо мной,— глухо сказал ей Андрей.

Лариса весело взглянула на него:

— Ты принимаешь меня за дурочку? Я им не доставлю такой радости, этим Пинкертонам. И не позволю глумиться над собой.

Больше они не касались этой темы. Лариса съездила в Промышленную академию на Ново-Басманную, сдала все документы. В отделе кадров ее приняли преувеличенно приветливо, сказав, что о своем решении они известят ее письменно или по телефону.

…И вот настал день, когда у Андрея произошла первая встреча с Мехлисом. Когда секретарша позвонила ему, Андрей совершенно растерялся. Даже на фронте он не испытывал такого постыдного чувства. Он помчался в туалет, чтобы взглянуть на себя в зеркало, и не узнал себя в хмуром, бледном, взъерошенном человеке; лихорадочно причесал непослушные, давно не стриженые волосы, с ужасом взглянул на помявшиеся брюки. Поправив галстук, он едва ли не бегом направился в кабинет Мехлиса.

Секретарша, уже немолодая, строго одетая дама, молча указала ему на стул в приемной. И едва напольные часы в деревянном корпусе пробили одиннадцать, она, гордо неся свою плоскую фигуру, скрылась за дверью кабинета. Вскоре она вышла оттуда и торжественно, будто одаряя Андрея высшей наградой, изрекла:

— Лев Захарович ждет вас!

Андрей поспешно и несмело вошел в большой кабинет и остановился у двери. Узкое, хищноватое лицо, черная шевелюра. Мехлис сидел за громоздким столом и потому казался совсем маленьким, каким-то игрушечным. Андрей негромко поздоровался, не решаясь подойти к столу.

— Здравствуйте, товарищ Грач! — высоким, звучным голосом произнес Мехлис, порывисто вставая из-за стола, будто вознамерившись заключить Андрея в свои объятья.— Что же вы стоите? — уже нетерпеливо и даже капризно спросил он,— Впервые вижу журналиста с манерами кисейной барышни!

Это унизительное сравнение и вовсе повергло Андрея в уныние. «Вот уже и характеристика твоя готова»,— подумал он в отчаянье и стремительно подошел к столу, не сразу ощутив крепкое пожатие маленькой, холодной и жесткой ладони Мехлиса.

— Прошу садиться,— Шеф указал Андрею на стул у приставного столика, сам прочно и основательно усаживаясь в свое кресло и не сводя с Андрея выпуклых, стеклянно блестевших глаз.

«Подражает Сталину»,— подумалось Андрею. Он вспомнил рассказ отца о своей беседе на даче генсека.

— Редактор отдела отзывается о вас как о способном, инициативном журналисте, а главное — преданном делу Ленина — Сталина,— начал беседу Мехлис. Он говорил стремительно, будто испытывая дефицит времени.— Но часто такого рода характеристики бывают весьма поверхностны, шаблонны и страдают явным формализмом. Если человек открыто не призывает к свержению советской власти, то некоторые товарищи, не обладающие чувством большевистской бдительности, уже готовы определить его в число самых беззаветных патриотов. Такие руководители совершенно не знают, что у этого человека на уме, а тем более в душе. А мы обязаны проникнуть в его душу, в мозг, в сердце, в печенку, черт его побери! — с внезапной яростью взвизгнул Мехлис, словно Андрей был только что разоблачен им как враг народа. Затем он надолго замолк, будто исчерпал в этом выкрике всю свою энергию.

— В моей преданности, Лев Захарович, можете не сомневаться,— горячо, боясь, что тот не поверит в его искренность, воскликнул Андрей,— За генеральную линию партии я готов отдать жизнь!

— Всей партии? — грозно переспросил Мехлис. Он наслаждался почти повергнутым ниц Андреем.— В партии пока есть и Зиновьев, и Каменев, и Бухарин, и Рыков…

— Я — за линию товарища Сталина! — заверил Андрей.

Мехлис иронически ухмыльнулся:

— Точно так же клянутся нам все эти троцкисты, эти перевертыши, скрытые враги народа!

— Но я доказал свою преданность на деле. Еще на Гражданской.

— Вы были на Гражданской… На каком фронте воевали?

— На Восточном.

— У Тухачевского?

— Да.

— Ну, я не уверен, что у вас есть особые основания для гордости. Тухачевский, хоть и мнит себя великим полководцем, с позором бежал от стен Варшавы. И упустил прекрасную возможность пронести факел революции по всей Европе.

Андрей промолчал.

— Так что, Андрей Тимофеевич,— наставительно произнес Мехлис,— советую вам в последующем не связывать свою биографию с людьми сомнительного авторитета. Лучше расскажите-ка, какой вклад в борьбу с троцкистами и всякой другой нечистью вы внесли на страницах газеты.

Андрей быстро перечислил свои статьи и корреспонденции, в которых критиковалась позиция правых.

— Как же, читал, читал,— подхватил Мехлис.— В целом неплохо, но знаете, в чем ваша слабость? Вы лишь щекочете им нервы, всем этим гаденышам. Хватит лишь щекотать, мы их только раззадорим, но не разгромим. Каждое слово должно быть как пистолетный выстрел, каждый абзац — как взрыв гранаты, каждая газетная полоса — как артиллерийский залп! Таково требование товарища Сталина. Именно товарищ Сталин послал меня сюда, чтобы превратить газету из поучающей и слегка журящей врагов классной дамы в боевое оружие партии! — Он остановился, давая Андрею возможность прочувствовать, что он, Мехлис, здесь не просто очередной начальник, а личный посланец Сталина.— Хватит, дорогой мой, мямлить, резонерствовать, миндальничать, слегка журить, посмеиваться, иронизировать! Любой номер газеты призван быть гильотиной для наших политических противников!

Мехлис произносил все это с упоением, резко, властно, непререкаемо. Чувствуя, что Андрей буквально впитывает каждое его слово, а весь его вид говорит о том, что он готов воспринять установки как приказ к немедленным действиям, Мехлис, довольный произведенным эффектом, про себя решил, что этого еще молодого журналиста следует приручить, сделать послушным, довести до фанатизма в исполнении его воли. Он понимал, что человек становится особенно податливым в том случае, если его держит в капкане какой-либо поступок или штрих в биографии, который он хранит в глубокой тайне и который не может его не мучить. Кадровики доложили Мехлису, что с биографией у Андрея Грача все в порядке, особисты утверждали, что его идейные позиции без изъяна, и подтверждали это как выступлениями Андрея на партийных собраниях, так и донесениями агентуры о тех разговорах, которые он вел со своими коллегами по работе. То, что отец Андрея удостоился беседы лично со Сталиным, никому, в том числе и Мехлису, не было известно по той простой причине, что Сталин категорически запретил разглашать даже сам факт визита к нему. Оставалось пока единственное: Тухачевский. Неплохой крючок на всякий случай…

— Ну что же, к вам у меня больше вопросов нет,— сказал Мехлис,— Наводят лишь на некоторые размышления далеко не оптимистического порядка ваши слишком уж близкие отношения с человеком, возомнившим себя едва ли не Наполеоном.

— Но у меня не было с ним никаких близких отношений,— попытался оправдаться Андрей,— После боев под Симбирском я его ни разу не встречал! — горячо заверил Андрей, мысленно кляня себя за трусость и за то, что так бесстыдно пытается откреститься от человека, которым восхищался и которому завидовал.

Как и большинство людей, открыто демонстрирующих свою смелость, Мехлис всегда ощущал внутреннюю нерешительность и стремился поглубже упрятать это неприятное чувство за внешними проявлениями. Он не стал больше распространяться о Тухачевском, зная, что судьба его всецело зависит от Сталина, а как тот поступит с командармом завтра — то ли сбросит в пропасть, то ли вознесет до небес,— никому не ведомо.

— Продолжайте работать,— завершая разговор, уже стоя, сказал Мехлис.— Борьба идет жестокая. Помните, малейшая оплошность, малейшая недооценка противника будет расцениваться как измена нашему делу. Вскоре я намерен поручить вам ответственное задание. Желаю успеха.

— Я оправдаю ваше доверие! — проникновенно сказал Андрей, снова ощутив холодную жесткую ладонь Мехлиса,— Отдам все силы… Знания…

— Словесные заверения мало чего стоят,— оборвал его Мехлис.— Свою преданность товарищу Сталину докажите делом.

Андрей уже подошел к двери, как Мехлис остановил его:

— Товарищ Грач, за деловыми вопросами мы совсем упустили ваши семейные дела. Как чувствует себя ваша жена?

— Нормально, все хорошо,— ответил Андрей, холодея от предчувствия последующих, страшных для него вопросов.

— И насколько прочны ваши семейные узы? Небось волочитесь за молоденькими актрисами? — Он вдруг плотоядно хихикнул.— Но учтите, семья — это государство в миниатюре. И партии вовсе не безразлично, что в ней происходит.

— Мы любим друг друга, и я не гоняюсь за юбками,— Предположение Мехлиса сильно задело Андрея,— У меня в семье все в порядке.

— Я слышал, вы сошлись еще на фронте, потом разлучились надолго, а встретились совсем недавно?

— Да, на фронте. В дивизии Гая.

— Знаю этого неисправимого анархиста под красным знаменем! А что в семье порядок, это похвально. Бывает, семья скреплена лишь физиологически. А надо, чтобы она была скреплена единством взглядов и принципов.

Слова Мехлиса доносились до Андрея как бы издалека, он напрягал слух, чтобы понять каждое слово и, главное, тот истинный смысл, который в них вкладывал его всемогущий начальник. «Все знает, все,— холодея от ужаса, повторял про себя Андрей.— И то, что Лариса была в плену, и то, как сложилась ее жизнь в Котляревской, и то, как она ненавидит Сталина… Но нет, если бы он это знал, то немедля выгнал бы с работы. А может, знает, но пока что делает вид, что не знает? Или еще не до всего докопался?»

С этими тяжкими думами он и покинул кабинет Мехлиса. Беседа с грозным шефом не принесла облегчения, не сняла напряжения.

Дома он подробно рассказал Ларисе о встрече с Мехлисом.

— Вот видишь,— ободряюще сказала она.— Все нормально. Он даже пообещал тебе важное задание. А это неспроста. Задания, да еще важные, дают лишь тому, кому доверяют.

— Мне бы твой оптимизм,— с завистью сказал Андрей.— Какой у тебя волевой характер! А у меня такое ощущение, что он все о нас знает.

— Конечно! — с иронией воскликнула она.— Он знает даже и то, что мы сами о себе не знаем. Идет, Андрюшечка, тотальная слежка — за поступками, за словами, даже за междометиями. Не дай Господь сказать «Ой!» вместо «Ах!». Без слежки диктаторы не могут спать спокойно.

Андрей прикрыл ей рот ладонью.

— Умоляю тебя, Лариса. Такие речи…

— Мы в тюрьме,— едва не простонала Лариса.— Нам только кажется, что мы на свободе. А мы в темнице. И скоро совсем будет нечем дышать.

Они помолчали, как молчат приговоренные к смерти, зная, что никакие слова не способны изменить их участь.

— Стань наконец мужчиной,— требовательно сказала Лариса, прервав молчание.— Все равно надо жить. Надо оставаться человеком. У нас нет другого выбора.

Она вдруг оживилась.

— А у меня радость. Представляешь, меня приняли на работу. Отныне я секретарь-машинистка у самого товарища Дергача,— хвастливо заявила Лариса.

— Это еще что за персонаж?

— Секретарь профкома Промышленной академии! — торжественно провозгласила Лариса.— Большевик с дореволюционным стажем. Сам из Нижнего Новгорода. И страшно гордится, что он земляк Максима Горького. Представь себе, он, кажется, с ходу в меня втюрился! И знаешь, как я об этом догадалась?

— Как? — вздрогнул Андрей, обомлев от сознания того, что его предчувствия начинают сбываться: мужчины не дадут ей покоя!

— Очень просто! Во-первых, он взял меня на работу, несмотря на то что я беспартийная. Сказал, что быстро подготовит меня к вступлению в партию. И долго расписывал мне, как мне будет чудесно с ним работать и каким вниманием я буду окружена. И даже читал мне наизусть «Песню о Буревестнике». Представляешь, от корки до корки. И еще, когда я уходила, вслед мне провозгласил: «Буря! Скоро грянет буря!» Представляешь, как я его вдохновила?

— Я тебя убью! — шутливо воскликнул Андрей,— Ты же знаешь, я ревнив, как Алеко.

— Как ты можешь ревновать к какому-то Дергачу!

— Ты специально сделала карикатуру, чтобы сбить меня с толку!

В первое время работа в Промышленной академии пришлась Ларисе по душе. Пишущая машинка издавна была ей знакома, и она относилась к ней как к живому существу и старому другу. Тем более что это был не тот громоздкий старенький «Ундервуд», с которым она не расставалась в дивизии Гая, а совершенно новая машинка с отличным шрифтом и послушными клавишами, по которым, в отличие от «Ундервуда», не приходилось изо всей силы ударять пальцами. Дергач, вглядываясь в Ларису подслеповатыми бесцветными глазами, долго и нудно расписывал ей, как ему удалось «выбить» эту машинку в хозяйственной части и что он сделал это лишь ради того, чтобы Ларисе было удобно и приятно работать и чтобы все исходящие из профкома документы выглядели бы солидно, впечатляюще, не хуже, чем они выглядят в вышестоящем учреждении. Одновременно Дергач сразу же предупредил Ларису о строжайшем сохранении тайны, о неразглашении содержания документов, даже не имеющих грифа «секретно».

— Даже родная мать не должна об этом знать,— подняв кверху обкуренный до желтизны указательный палец и вознеся круглые, с почти неприметными белесыми ресницами глаза к потолку, провозгласил Дергач,— Даже родная мать!

Он показал ей, как пользоваться новым сейфом, который он тоже вырвал у прижимистых хозяйственников.

— Если вы, милейшая Лариса Степановна, соблаговолите отлучиться даже на одну минутку, допустим, извините, в туалет,— тут он комично растянул тонкие бескровные губы в ухмылке,— бумажечки, все до единой, убирайте в сейфик, а ключик, естественно, с собой. Оппозиционеры, извините, спят и видят, как бы это наши документики, простите за грубое слово, уконтрапупить. А мы им от ворот поворотик! Хрена лысого им! Бдительность, Лариса Степановна, наше острейшее оружие! И ничего не берите печатать со стороны. Охотничков до этого у нас несть числа: профессура, слушатели, да мало еще кто! Они могут вам подсунуть такое, что в ОГПУ ахнут! Все перепечатки — только с моей персональной визой. А копии, черновички, бумажечку копировальную — в особую папочку и тоже в сейфик. Времена сейчас позабористее, чем в Гражданскую! Тучи реют, молнии полыхают! Прямо как у моего любимого Горького! Ухо надо держать ох как востро!

В течение рабочего дня Дергач не раз выходил из своего кабинета абсолютно неслышно, крадучись и все с той же неменяющейся, будто навсегда зафиксированной на лице улыбкой медовым голосом увещевал:

— Вы уж себя поберегите, не утомляйте, Лариса Степановна. Вы женщина молодая, можно сказать, писаная красавица. Репина на вас нету!

Наклонившись к ее голове так, что Лариса ощущала его горячее прерывистое дыхание, он говорил, будто открывая великую тайну:

— В следующем месяце у нас культпоходик в театр. В оперетту! Обожаю! Льщу себя надеждой посидеть рядом с вами, обогатиться, так сказать, духовно.

— Как сошлись наши вкусы! — специально подыгрывала ему Лариса.— От оперетты и я без ума!

— Вот и чудненько! — млел Дергач,— Одного опасаюсь: зрители на вас смотреть будут, а не на сцену, занавес раньше времени дадут!

— А что? — задорно смеялась ему в лицо Лариса, решив играть роль ветреной женщины,— Я такая!

— Ну, Дергач, и повезло же тебе! Ну, Дергач! — игриво повторял он, норовя полапать Ларису. Она отстраняла его рукой,— Льщу себя надеждой!

Постепенно Лариса осваивалась со своей новой работой и с академией. Ее удивляло, что в учебном заведении, именовавшемся столь громко, слушателями были люди, часть которых окончила лишь сельскую школу и основой знаний были у них таблица умножения да букварь. Некоторые пришли после завершения учебы на рабочих факультетах — рабфаках, и считалось, что они имеют полное среднее образование. Другое дело, что эти слушатели, находясь по своим теоретическим знаниям, можно сказать, на нижней ступеньке, до академии занимали должности директоров предприятий, секретарей райкомов и обкомов, профсоюзных «шишек». Большинство слушателей по возрасту были старше Ларисы, но тем не менее относились к ней уважительно, а не как к какой-то несмышленой девчонке, видимо по своему опыту хорошо зная, что секретарь начальника — это не только его правая рука, но также его глаза и уши.

Дергач обычно работал до полуночи, и хотя Ларису почти всегда отпускал домой после шести вечера, иной раз задерживал ее на часок под видом того, чтобы открыть ей глаза на события как в партии, так и парторганизации академии. К своей некрасивой, ворчливой и давно уже постылой жене с ее нижегородским отчаянным оканьем он особо не спешил. Куда приятнее было общение с молодой, красивой и умной Ларисой. Она не давала повода заигрывать с ней, и все же он с первого же месяца распорядился выписать ей солидную премию.

Приглашая Ларису к себе в кабинет с отпечатанными за день бумагами — справками, протоколами заседаний профкома, различными донесениями, он нарочито долго изучал их, изредка поглядывая на нее. Потом заводил разговор о том, как прошел день, кто обращался с просьбой отпечатать что-либо на машинке, не обидел ли ее кто-либо, о чем расспрашивали и что говорили. Лариса в уме просеивала все события дня, разговоры в приемной и делилась с Дергачом лишь тем, что не могло повредить кому-либо из посетителей. По ее рассказам выходило, что день прошел нормально, все говорят только правильно, по-большевистски, а о самом Дергаче — только хорошее.

Недоверчиво косясь на нее, Дергач медленно, но сноровисто, как паук, плетущий стежок за стежком свою паутину, наставлял Ларису:

— У вас, Лариса Степановна, как я погляжу, слишком доброе сердце. Послушать вас, так выходит, что вокруг только чудесные, милые люди. А жизнь, она штука крутая. Разве вы не видите, что все кипит, бурлит, того и гляди, взорвется. Вам, будущей партийке, это надо понимать.

Лариса ничего не понимала. Слова Дергача, как густой туман, обволакивали ее, но она так и не могла уяснить из его словесной вязи ничего конкретного. Правда, в газетах было много информации о бурных схватках между различными группировками. Дергач набрасывался на газеты, исчеркивая их своими пометками, вопросительными и восклицательными знаками вдоль и поперек. Лариса дивилась, до какой степени может увлечь человека водоворот политической жизни, превращая его в безумца. По тем пометкам, которые делал Дергач, невозможно было понять, на чьей он стороне, а сам он предпочитал не раскрывать своих симпатий.

— К вам еще не заходила Надежда Сергеевна? — как-то спросил он Ларису, заметно понизив голос.

— Надежда Сергеевна? — переспросила Лариса,— А кто это?

Дергач поманил ее пальцем почему-то не в кабинет, а в коридор. Там никого не было. Дергач пригнулся к ней и прошептал:

— Секрет… Как-нибудь расскажу… Очень хорошая женщина, она вам понравится. Постарайтесь подружиться с ней. Она — великая скромница, просто всем на удивление. Другая на ее месте ох как задрала бы нос! Если зайдет, скажите, что я очень хочу ее видеть.

— А она может зайти?

— А почему же и нет? Она же парторг факультета. Может, посоветоваться надо. Или помочь кому. Она всегда вступается за тех, кому помощь требуется, особенно материальная. А это уже компетенция моя! Может, попросит курсовую работу отпечатать. Или справочку какую. Не отказывайте.

— Хорошо,— сказала Лариса, а сама никак не могла взять в толк, почему это Дергача так интересует эта Надежда Сергеевна.

Разглядывая в перерывах между занятиями слушательниц (а их в академии было поменьше, чем мужчин), Лариса все пыталась угадать, кто из них и есть Надежда Сергеевна, но ничего из этого не выходило.

Как-то, уже незадолго до обеденного перерыва, в дверь приемной негромко постучали. Лариса удивилась: обычно посетители входили без стука.

— Войдите! — громко сказала Лариса.

Дверь открылась, и она увидела перед собой молодую женщину с овальным смуглым лицом, на вид типичную горянку, с черными, гладко причесанными и коротко подстриженными волосами с пробором посередине головы. Плотно сжатые губы были резко очерчены, темные карие глаза блестели, как спелые маслины. Она была бы красива, если бы не слишком тяжелый подбородок и чуть вздернутый нос, который, однако, был длиннее, чем это пристало женщине. Лицо ее было озарено тихой доброй улыбкой, затаенная грусть пряталась в глазах.

— Здравствуйте,— просто сказала она, обращаясь к Ларисе как к старой знакомой.— Наши мужчины прожужжали мне уши, рассказывая о вас. Есть, мол, в профкоме такая красавица! Вот я и решила проверить.— Улыбка просияла на ее лице, приоткрыв ровные белые зубы.

— Вы шутите,— смутилась Лариса.

— Нисколько, теперь я и сама убедилась, что мужчины не преувеличивают. Будем знакомы. Меня зовут Надежда Сергеевна. Да просто Надя. А вы — Лариса?

— Лариса.

— Время обеда,— сказала Надежда Сергеевна.— Вы питаетесь в столовой?

— Да, хотя и живу не так уж далеко. Но столовая мне нравится.

— Пообедаем за компанию?

Лариса спрятала в сейф бумаги, и они поспешили в столовую. В просторном зале со множеством столиков было уже многолюдно. Они уселись на свободные места вблизи от пальмы.

— Прямо как в Сочи,— улыбнулась Надежда Сергеевна.— Только моря не хватает.

— Не люблю эти пальмы в деревянных кадках,— призналась Лариса.— Жалко их. Словно люди в каземате.

— Представьте, я тоже так думаю,— согласилась Надежда Сергеевна,— Мне жалко собак, которых держат в городских квартирах, кошек. Вы обращали внимание, с какой грустью, сидя на подоконниках, смотрят они на улицу? Неволя никому не мила.— Она полистала меню.— Что возьмем на первое? Я обожаю фасолевый суп с бараниной.

— У нас сходные вкусы! — обрадовалась Лариса.— Фасоль люблю с детства. Я же с Терека.

— Правда? — Глаза Надежды Сергеевны радостно оживились.— Я так люблю Кавказ! Значит, нам сам Бог велел подружиться.— Она зачерпнула суп ложкой и, попробовав его, аппетитно причмокнула губами.— Вкусно! Вот только зелени маловато. И совсем было бы чудесно, если бы повар заправил суп свежими помидорами.

— Экономят, наверное,— предположила Лариса.

— Скорее, не знают тонкостей кавказской кухни,— заметила Надежда Сергеевна.— Академия наша в средствах не нуждается. Она же подчинена богатому дядюшке — самому Госплану. А там, вы, наверное, знаете,— Валериан Владимирович.

— Куйбышев?

— Да. Прекрасный организатор. Отвоевал для академии отличное общежитие. Здесь недалеко, на Покровке. У каждого слушателя — комната. А у чинов повыше даже две, они здесь с семьями живут. А вы где живете?

— В Лялином переулке.

Она не сказала, где живет сама, и перевела разговор на другую тему.

— Фасоль мне всегда напоминает стихотворение Коста Хетагурова. Это знаменитый осетинский поэт,— задумчиво сказала Надежда Сергеевна,— Не читали?

— Что-то не приходилось,— призналась Лариса.

— Маленькие голодные дети сидят вечером у очага в сакле и ждут, когда в котле сварится фасоль. А там вместо фасоли — камни. Дети об этом не знают. Мать обманула их, надеясь, что они уснут прежде, чем будет готова эта мифическая фасоль. И они действительно уснули. И мать тихо рыдает над ними. Когда читаю эти стихи, рыдаю вместе с матерью…

Они помолчали.

— Боюсь, как бы все это снова не повторилось,— осторожно сказала Лариса.— Что может быть страшнее голода?

— Вы давно с Кавказа?

— Недавно. Только не из Осетии. Из Кабарды.

— Наверное, и сейчас эти дети живут впроголодь.— Надежда Сергеевна нахмурилась, лицо ее как-то странно постарело.— Если совсем сгоним крестьян с земли и отучим ее любить, лучше жить не станет.

Лариса с удивлением посмотрела на нее, не зная, поддерживать ли ей эту непростую тему. Вспомнила предупреждения Андрея не откровенничать с малознакомыми людьми и решила промолчать.

— Поговорим лучше о наших женских делах. Вы замужем?

— Да.

— И счастливы?

Ларисе был неприятен этот прямой вопрос, но она не выказала этого:

— Очень.

— Завидую вам. Семья, муж, дети — это ведь главное, от чего зависит женское счастье.

Ларисе сразу же пришлась по душе эта простая миловидная женщина, но было в ней что-то скрытное, неразгаданное, и это мешало сближению.

Когда они возвращались из столовой, Надежда Сергеевна предложила:

— А хотите, Лариса Степановна, мы вечером, после занятий, вместе пойдем домой? Пройдемся по городу, поболтаем.

Лариса охотно согласилась.

Стояла та самая пора московской осени, когда листья кленов, ясеня, берез уже покрываются золотом и багрянцем, а солнце пригревает своей последней перед заморозками лаской. Лариса и Надежда Сергеевна шли неторопливо, как на прогулке. Уже был час пик, работа в многолюдных учреждениях и конторах была завершена, и служащие валом валили из подъездов, спешили к остановкам трамваев. На Садово-Черногрязской было настоящее столпотворение.

— А вот и мой Лялин,— Лариса показала на дом, в котором Жила.— А вы в общежитие на Покровку?

— Нет. Мне еще далеко,— поспешно ответила Надежда Сергеевна.— На трамвае, а потом еще и пешком.

Лариса вопросительно посмотрела на нее, надеясь, что она назовет и свой адрес, но она промолчала.

— А хотите посмотреть, как я живу? — неожиданно предложила Лариса: ей очень не хотелось так быстро расставаться с новой знакомой, тем более что Андрей сегодня дежурил в редакции и должен был вернуться домой очень поздно. Лариса подумала, что ей придется долго упрашивать, но Надежда Сергеевна сразу же согласилась.

Надежда Сергеевна с интересом осматривала комнату, и Ларисе подумалось, что она, наверное, впервые попала в коммуналку.

— Какое у вас уютное гнездышко,— похвалила она.

— До уюта еще далеко,— возразила Лариса.— Мы ведь только начинаем жить.

Она отлучилась на кухню, разожгла примус и поставила кипятить чайник. Вернувшись, выложила на блюдо пирожные, купленные в академическом буфете.

— Будем чаевать? — обрадовалась Надежда Сергеевна.— Как заправские московские купчихи! Только заварочку покрепче.

За чаем Ларисе захотелось рассказать, как ей удалось после долгой разлуки разыскать Андрея, как они полюбили друг друга еще на фронте. Надежда слушала не перебивая, с таким вниманием, с каким обычно слушают исповедь очень близкого человека, чья судьба небезразлична собеседнику.

— Это прямо-таки сюжет для поэмы! — восхищенно сказала Надежда Сергеевна, выслушав рассказ до конца,— Честное слово! Какая вы счастливая, как я рада за вас!

— А вы замужем? — наконец решилась спросить Лариса.

Улыбка на лице Надежды Сергеевны померкла. Она едва приметно кивнула головой.

— И как сложилась ваша жизнь? — Вопрос этот вырвался у Ларисы помимо ее воли,— Извините за не очень тактичный вопрос…

— Как бы вы отнеслись к тому, что ваш муж был бы ну, скажем, значительно старше вас? — спросила Надежда Сергеевна,— Представьте, ваш муж такой большой пароход, а вы — маленькая лодочка и он ведет вас за собой по бурному океану жизни?

— Мне кажется, в этом нет ничего страшного,— дипломатично ответила Лариса,— В прошлые времена это считалось нормальным. Такой муж имеет большой жизненный опыт и может быть хорошей опорой для женщины. Все дело, наверное, в чувствах. Если есть любовь…

Надежда Сергеевна задумчиво помешала ложечкой сахар в стакане и, будто решившись на что-то отчаянное, выпалила:

— Так вот, мой муж старше меня на двадцать два года!

— На двадцать два? — стараясь скрыть изумление, переспросила Лариса,— Это тоже не беда. Правда, когда вам будет, скажем, пятьдесят, эта разница даст о себе знать.

— На столько вперед я и загадывать боюсь,— поежилась Надежда Сергеевна. Лариса поспешила прикрыть форточку,— Нет, нет, мне не холодно…— Она помолчала.— Да я и на один день загадывать боюсь…

— А хотите вина? — предложила Лариса и тут же попеняла себе: подумает Бог знает что! Предлагает, мол, выпить, чтобы развязать язык.

Надежда Сергеевна протестующе замахала руками:

— Нет, нет! Что может быть прекраснее вашего чая! К тому же у меня к вину стойкое отвращение.

— Почему же? У меня, кстати, сухое, грузинское. Я иногда не прочь…

— На то есть причины…— не стала вдаваться в подробности Надежда Сергеевна.

— А вы любите своего мужа? Извините, что вторгаюсь в ваши семейные тайны. Мы, женщины, любопытные существа…

— Люблю? Очень хочу любить его! А у него главное — дело. И я, и дети, и родственники — все где-то на обочине. А на главной дороге — он.

— Кто он у вас? Я в том смысле, какая у него профессия?

— Ну, он партийный работник. Из тех, кого называют профессиональными революционерами.

Эти слова очень заинтриговали Ларису.

— А я думала, вы знаете,— сказала Надежда Сергеевна.— Удивительно, как это ваш начальник не рассказал вам. Кстати, я никогда не была интриганкой, но хочу дать вам добрый совет: остерегайтесь его. Он скользкий человек. И к тому же гнет линию правых, хотя и притворяется. Самый настоящий двурушник.

— Я привыкла делить людей только на две категории,— сказала Лариса.— Порядочный человек — непорядочный человек. А за совет большое спасибо.

Надежда Сергеевна посмотрела на нее так, как обычно смотрят на наивную девочку.

— Хотите быть вне политики? Я тоже так пыталась делать. Увы, при нашей общественной системе ничего не получается… У вас ласковый муж? — вдруг без всякой связи с предыдущим спросила она.— Он не бывает с вами груб?

— Что вы! Мне кажется, он боготворит меня. Море ласки… Как бы не сглазить!

— Не бойтесь, я не сглажу. Просто порадуюсь за вас. А может, и позавидую. По-доброму, конечно. И надо вам подумать о детях… Не откладывайте!

— Андрей очень хочет ребенка. И почему-то девочку.

— А у меня есть девочка,— по-матерински ласково проговорила Надежда Сергеевна, будто ее дочка была сейчас рядом с ней.— Светлана, Светлячок. Ей уже седьмой год. А сын постарше.

— Как это прекрасно! Двое, да еще брат и сестричка.

— Да, это прекрасно,— согласилась Надежда Сергеевна,— Отец их очень любит. Правда, по-своему. Да и времени на них у него не остается… Ой, я, кажется, засиделась у вас. Пора бежать, а то, чего доброго…

Надежда Сергеевна не договорила и стала поспешно собираться. Мельком взглянула на себя в зеркало. Она была высокого роста, и ей пришлось немного пригнуться, чтобы увидеть свое лицо.

— Как я благодарна вам за этот вечер,— голос ее дрогнул,— Надеюсь, мы будем дружить?

— Конечно! — Лариса не скрывала своей радости.— Мне так недостает подруги. Я вас провожу.

Они спустились по каменным ступенькам лестницы и вышли из подъезда. Солнце уже пряталось за крыши домов. Невдалеке звенели трамваи. Надвигались легкие сумерки.

— А вы так и не узнали, кто же мой муж.— Надежда Сергеевна почувствовала, что не сможет уйти от Ларисы, не открыв свою тайну этой искренней и, по всему видно, хорошей женщине,— Я вам скажу. К чему скрывать, раз мы хотим подружиться? Все делают вид, что не знают. А муж мой… Вы, наверное, не сразу поверите… Сталин.

— Сталин?! — обомлела Лариса. Она предполагала все, что угодно, только не это. И в это единственное слово сумела вместить и страх, и изумление, и едва ли не отчаяние. Разве сможет она теперь, простая смертная, дружить с женой самого Сталина?

— Да, Сталин. Я думала, что вы изобразите ликование,— грустно улыбнулась Надежда Сергеевна,— а вы так испугались. Спасибо, я окончательно убедилась, что вы порядочный человек. До встречи?

И то, что Надежда Сергеевна произнесла эту фразу — «до встречи?» — как вопрос, а не как уже предрешенное событие, Ларисе показалось очень странным. Она хотела было уточнить, где и когда они снова встретятся, но Надежда Сергеевна уже стремительно удалялась от нее в сторону Покровки. Она шла решительным, по-мужски твердым шагом и, ни разу не оглянувшись, скрылась за углом.

Глава шестая

Была уже глубокая февральская ночь, когда Сталин наконец закончил читать жизнеописание Юлия Цезаря и приготовился ко сну, хотя и чувствовал, что спокойно уснуть ему не удастся. Не потому, что кто-либо посмеет его разбудить: его послушные вассалы, даже если случится светопреставление, сообщат ему об этом лишь тогда, когда убедятся, что он окончательно проснулся.

Во всем была виновата книга о великом римлянине, которую он читал и прежде, но в разные периоды своей жизни воспринимал по-новому и поражался все новым, ранее не привлекшим его внимания открытиям. Каким же надо быть титаном, размышлял Сталин, чтобы заставить людей через тысячи лет воспринимать его как живого, чтить его, восхищаться им, славить его дела и победы и проклинать за то пагубное, что он принес своим соотечественникам, сделав себя пожизненным властителем их судеб. Ведь даже Наполеон после победы под Маренго, завоевавший менее чем за два года Каир, Париж и Милан, плакался Бурьенну, трясясь в карете, мчавшей его в Париж: «Если я завтра умру, через десять веков во всеобщей истории от меня останется не больше полстраницы». Жалкое кокетство! Слова, недостойные гения! Сталин был убежден, что после его ухода из жизни появятся на свет сотни, а может, и тысячи трудов историков, литераторов, публицистов, философов и дипломатов, которые будут или до небес превозносить его деяния, или же низвергать их в пропасть истории, сопровождая проклятьями за то, что он совершил, а себя за то, что волею судьбы их угораздило родиться и жить в одну с ним эпоху.

Вопреки предчувствию, что ночь для него будет мучительной и разгоряченный мозг не сможет отделаться от навязчивых мыслей о Цезаре, Сталин, едва голова коснулась подушки, тут же крепко уснул. Во сне он дышал глубоко и спокойно, как дышит человек, уснувший после праведных трудов. И если бы кто-то посмотрел на него со стороны, то уверился бы в том, что он проведет всю ночь в таком же тихом, безмятежном сне.

И вдруг, в предрассветный час, когда за окном еще было сумрачно и частые капли с таявших сосулек стали звучно падать на бетонную отмостку дачи, Сталин дико закричал, как кричат люди, увидевшие во сне нечто ужасное и понимающие, что им не спастись.

Ему приснилось, что он вовсе не Иосиф Сталин, а Юлий Цезарь. Он мирно почивал в своей спальне, как внезапно все окна и двери дома враз распахнулись и в них, как пламя пожара, как молния, ворвался алый, необычный и страшный свет луны.

Он в ужасе вскочил с кровати. В ночном одеянии подле него стояла, простирая к нему трепещущие руки, его жена Кальпурния. «Что ты? Что?!» — вскричал Цезарь. И Кальпурния, рыдая, рассказала ему, что ей приснилось, будто его закололи кинжалом. «Я вижу кровь на тебе! — как безумная, кричала Кальпурния.— Они убили тебя!»

…Сталин свесил ноги с кровати и резко встряхнул головой, как бы стряхивая с себя наваждение, явившееся ему во сне. Поняв, что никто из обслуги не услышал его отчаянного крика, он успокоился и снова опустился на подушку. И все же перед глазами, как дьявольское, навязчивое видение, стояло все то, что произошло с Цезарем в сенате пятнадцатого марта 44 года…

…Юлий Цезарь выслушал рассказ Кальпурнии и обнял ее. Он ласково гладил ладонью ее мягкие шелковистые волосы, пытаясь успокоить. Но она не могла унять страх, вселившийся в нее с бесовской силой. «Умоляю тебя, Цезарь, не выходи сегодня из дому, отмени заседание сената! Хочешь, я стану перед тобой на колени?» В ответ он беспечно рассмеялся: «Цезарь бессмертен!» — «Это плохая примета, такие сны сбываются! — упорно предостерегала она.— Останься, не уходи!» Цезарь заколебался, решив, что пошлет в сенат Марка Антония, чтобы отменить заседание. Но Брут, которому он безмерно доверял и которого людская молва злорадно нарекла его внебрачным сыном, сказал, что его снова будут упрекать в гордости и заносчивости и потому ему лучше самому распустить сенаторов. И Цезарь пренебрег дурными предсказаниями.

По дороге в сенат он едва не столкнулся с предсказателем Скуринной. Было время, когда Скуринна посоветовал Цезарю больше всего опасаться за свою жизнь в мартовские иды. И сейчас у Цезаря был хороший повод посмеяться над незадачливым предсказателем. «А ведь мартовские иды наступили!» — воскликнул Цезарь и с откровенной издевкой посмотрел в окаянные глаза Скуринны. «Да, наступили, но еще не прошли»,— с мрачным достоинством сказал Скуринна и гордо, независимо прошествовал мимо Цезаря…

…Сталин лежал с закрытыми глазами. Беспокойная дрема охватила его, и он, то погружаясь в сон, то внезапно просыпаясь, уже не мог различить, что он воспринимает как явь, а что как сон.

Он увидел себя вошедшим в курию в царском облачении, в красных сапогах, увидел сенаторов, вставших со своих мест в знак приветствия, ощутил всем телом знобящее прикосновение спинки позолоченного кресла и сел в него, величественный и гордый, как всегда. Еще бы не быть величественным и гордым! Теперь он в четвертый раз стал диктатором, сенат вынес решение о новых почестях, которые возводили его в ранг полубога. Дни побед Цезаря стали обязательными праздниками, каждые пять лет жрецы и весталки, поддерживающие в храме богини Весты священный огонь, совершали в его честь молебствия, он получил право иметь почетную стражу из сенаторов, которые обязаны были поклясться охранять его жизнь. Во всех святилищах проходили жертвоприношения Цезарю. Месяц квинтиллий, в который родился Цезарь, был переименован в июль, Цезарю посвящался ряд храмов… Многочисленные почести, предназначенные Цезарю, предполагалось начертать золотыми буквами на серебряных колоннах у подножия Юпитера Капитолийского…

Одетый в тогу и сидя в своем позолоченном кресле, Цезарь — Сталин перебирал в памяти все эти знаки высочайшего поклонения, и если Цезарь был удовлетворен, насытив ими свое безудержное честолюбие, то Сталин, занявший его место и еще не ставший вполне Цезарем, завидовал ему и страдал, что в своей империи он не имеет еще таких почестей.

Сталин снова погрузился в тревожный сон… Вдруг он ощутимо почувствовал на своем затылке острое прикосновение холодного разящего клинка. Это Тулий, рванув его тогу, подал знак заговорщикам, и Каска нанес разящий удар. Рванувшись из кресла, Цезарь схватил его клинок рукой: «Негодяй Каска, что ты делаешь?!» Заговорщики окружили Цезаря с занесенными над ним кинжалами. Подобно дикому зверю, он отбивался от них, и вдруг его обезумевший затравленный взгляд столкнулся со взглядом Брута, полным решимости и ненависти. И Цезарь воскликнул: «И ты, дитя мое!…»

…В тот же миг Сталин с ужасом увидел, что лицо Брута перевоплотилось в лицо Надежды Сергеевны. «Неужели она способна на такое?» — успел подумать Сталин, и тотчас же всех поглотил мрак. Сталин протяжно и жалобно простонал во сне и, медленно открыв глаза, увидел склонившуюся над ним жену.

— Иосиф, пора вставать. У тебя же сегодня Политбюро.

— Молодец, Надя! Хорошо, что разбудила, а то я мог бы проспать. А ты сегодня не в академии?

— Нет. Светланка что-то приболела. Температура. Грипп, наверное.

— Немедленно изолируй,— испуганно сказал Сталин: он всегда очень боялся заболеть,— А то она всех заразит. И вызови врача.

— Не волнуйся. Все уже сделано. Васю я отправила к бабушке.

— Ты — моя Кальпурния,— неожиданно ласково произнес Сталин, обнимая жену.— Но ты почему-то не уговариваешь меня отменить заседание Политбюро. Не боишься, что я не вернусь?

— Кто, кто? — удивилась Надежда Сергеевна.— Какая Кальпурния? Это кто — какая-нибудь балерина? Из Большого театра?

Надежда Сергеевна с испугом смотрела на него: «Уж не бредит ли он?»

— Дуреха ты,— весело сказал Сталин, встав с постели и одеваясь.— Чему вас там учат в вашей Промышленной академии? Думаю, что всему, только не всемирной истории. Вон на столе книга о Юлии Цезаре, прочитай на досуге.

— Ты же сам говорил, что нам прежде всего нужно знать свое конкретное дело. И спорил с Калининым, который утверждал, что руководитель не должен быть узким специалистом, обязан знать литературу, искусство, историю…

И в самом деле, Сталин как-то высмеял тот тип русского инженера, который всесторонне развит, может разглагольствовать на любые темы в любом обществе, судить о литературе и искусстве, но если поломается станок, пошлет исправлять его мастеров-рабочих. А что касается немецкого инженера, так тот снимет пиджак, засучит рукава, возьмет инструменты и сам исправит поломку. Хотя в обществе не будет столь красноречив, как русский инженер.

— Но ты же у меня не инженер,— парировал Сталин.— Ты же метишь в общественные деятели.

— Ни в какие деятели я не мечу. А если бы и метила — не смогу. Ты меня закабалил. Я уж и не помню, когда с тобой в театре была. Ты меня с собой не берешь. А в академии культпоходы — редкость.

Сталин улыбнулся и нарочито строго погрозил ей пальцем:

— Жена товарища Сталина не имеет права на то, чтобы хныкать и жаловаться.

Глаза Надежды Сергеевны ответили ему тихой грустью.

— Жена товарища Сталина больше всего мечтает о простой человеческой жизни,— дрогнувшим голосом сказала она.

— Не нравится мне твое настроение. Хнычущий большевик — плохой большевик. Пойдем завтракать. Мне надо ехать.

Однако за завтраком Сталин продолжал много говорить, что с ним случалось редко. Он как бы пытался отогнать от себя что-то неприятное. Он снова заговорил о театре.

— Вот ты говоришь: театр, театр,— не отставал он от жены.— А что театр? Все эти Мейерхольды-хренохольды? Не более чем еврейский балаган. Бездарность всегда маскируется под маской формы, вызывающей шок у зрителей. Это же просто беззастенчивый и наглый формализм!

— Иосиф, но даже за рубежом Мейерхольда считают великим новатором. Нельзя, чтобы искусство заклинивалось на одних и тех же штампах. Представь, что все театры мира состоят лишь из одних Станиславских, а картинные галереи — из одних Репиных. Искусство многолико,— с жаром пыталась доказывать свое Надежда Сергеевна.

— Демагогия самой высшей пробы,— тут же осадил ее Сталин.— Что дал искусству этот Мейерхольд? От его постановок на версту несет шарлатанством. Да еще посмел посвятить свой спектакль «кумиру революции» Троцкому, скотина! Ничего, дай срок, мы и в театре наведем большевистский порядок! Эти евреи совсем распоясались!

Надежда Сергеевна с немым укором смотрела на него. Прежде она не слышала, чтобы он так откровенно и зло выставлял себя антисемитом. «Это Мейерхольд так разозлил его своим посвящением»,— подумала она.

— Как ты можешь так пренебрежительно отзываться о целой нации? — укоризненно сказала Надежда Сергеевна,— Ты разве не знаешь, сколько дали евреи мировой цивилизации?

— И что они дали? — набросился на нее Сталин,— Музыкантишки, Яшки из «Гамбринуса»! Режиссеры, критики, ораторы, затейники… А где из них великие писатели? Великие философы? Великие государственные деятели? Раз-два, и обчелся! Любители легкой жизни за счет русского мужика. Ты хотя бы раз видела, чтобы еврей спустился работать в шахту или взялся за плуг или молот? Ты видела еврея-дворника с метлой? Зато все ухватились за перо и строчат пасквили на товарища Сталина! Лезут к микрофонам, оккупировали все редакции, издательства…

— Но ты же не станешь отрицать, что это талантливый народ? Ты же вот тоже не спускаешься в забой и не поднимаешь целину, но это не значит, что ты — любитель легкой жизни! Вот ты говоришь — нет великих. А Эйнштейн? А Левитан? А Шостакович? А Шолом-Алейхем?

— Шостакович? — уцепился за эту фамилию Сталин.— Жалкая какофония, а не музыка!

— Иосиф, тебе не совестно? Уж не собираешься ли ты учить композиторов? Это они должны учить тебя музыке, а не ты их!

— Евреи пролезли даже в Политбюро! — не унимался Сталин.— И ты поменьше якшайся с женами некоторых наших ответственных товарищей. Что ты общего нашла с ними?

— Выходит, я не могу ни с кем дружить? Я и так великая затворница. И для меня национальность не имеет ровно никакого значения. Главное — порядочный человек или непорядочный человек,— Она слово в слово повторила фразу Ларисы.

Она азартно взглянула на угрюмого, надутого мужа, и ей пришло в голову развеселить его, отвлечь от бесплодного спора.

— Недавно я перед сном раскрыла томик Пушкина. И знаешь, на какие наткнулась строчки? Они имеют отношение к теме нашего разговора. Вот послушай:

А завтра к вере Моисея

За поцелуй я, не робея,

Готов, еврейка, приступить…

Вопреки ожиданиям, шутка еще больше разгневала Сталина.

— Я своей веры не меняю,— отрезал он,— А что касается Пушкина, то это известный повеса.

— «Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя…» — сказал Блок. Вот если бы и политики так же умели! К тому же, мне кажется, ты совсем не понял смысла этих строк.

— Не надо учить уму-разуму товарища Сталина,— еще сильнее нахмурился он.— Вот как ты отвечаешь на мою любовь! Не следует слишком баловать женщин,— серьезно добавил Сталин.— Иначе с ними не сладишь. Вот ты говоришь, что для тебя национальность — не главное. Непозволительная аполитичность! Так вы далеко забредете в дебри идеализма, товарищ Аллилуева!

— Вот ты, Иосиф,— грузин. Однако стал во главе Российского государства. И никто этого не оспаривает.

— Нельзя забывать, что наше государство многонациональное.— Сталина сильно задело упоминание о его национальности.— Что касается твоего утверждения, будто никто не оспаривает, могу лишь сказать, что ты страдаешь политической слепотой.— Он помолчал.— И что это ты взялась портить мне настроение перед ответственным заседанием? Нет, тебя нельзя сравнивать с Кальпурнией! И не будет тебе никакого театра! Ходи туда со своей академией. И не к Мейерхольду! Нам нужен театр социалистического типа, а не театр, который, подобно троянскому коню, разваливает общество изнутри.

Сталин отшвырнул салфетку и, резко отодвинув стул, вышел из-за стола.

«Теперь три дня будет молчать. Надуется и слова со мной не проронит»,— невесело подумала Надежда Сергеевна.

…Заседание Политбюро началось точно в назначенный час. Сталин неторопливо вошел в зал заседаний, поздоровался со всеми за руку, всем пристально взглянул в глаза (не отведет ли кто, у кого совесть нечиста, своего взора?) и подал знак садиться. Искоса бросая испытующий немигающий взгляд на своих соратников, Сталин вдруг представил себе, что он — Юлий Цезарь, а собравшиеся здесь — сенаторы. А что, если они поступят с ним точно так же, как сенаторы поступили с Цезарем? Вот тот же вылезший из грязи в князи Ворошилов выхватит из кармана наган, а он стрелок меткий…

Сталин скрупулезно анализировал факты мировой истории и знал, что во всех государствах, стоило лишь тирану появиться на свет, тут же рождался и его убийца, свято верящий, что убийство тирана всегда бывает во имя свободы. Поэтому должно быть сделано все возможное и невозможное для того, чтобы вовремя вычислить, распознать и нейтрализовать любого потенциального убийцу, который осмелится поднять руку на «отца народа».

Время от времени поглядывая на членов Политбюро, Сталин не мог отделаться от мысли, что среди них нет ни одной яркой личности, все они безлики, бездарны, способны лишь выкрикивать лозунги, славить товарища Сталина, в душе испытывая к нему затаенную ненависть, громыхать кулаками, выдавая это громыханье за выдающийся организаторский талант. Великие мастера плести паутину интриг, лицемерить, паясничать. А интеллект? Неучи, хамы в обращении с подчиненными, нечистоплотные даже в отношениях друг с другом. И неужто не стыдно им, взойдя на трибуну, читать речи по бумажке, перевирая слова, путая ударения, издеваясь над русским языком… И тут же попытался опровергнуть самого себя: «Ты ведь тоже читаешь по бумажке… К тому же на этих постах тебе такие и нужны, такими проще и легче повелевать, надо только держать их в крепкой узде. Тебе нужны не философы, не теоретики, а исполнители. Послушные исполнители. А что речи читают по бумажке, так это не беда. Массы к этому привыкли, думают, что так и надо, иначе и не может быть. Важно, чтобы речи были правильные, чтобы не напутали, не извратили мысли товарища Сталина. Впрочем, не напутают и не извратят: речи им пишут умные люди — философы, публицисты, экономисты. Не следует забывать при этом и исторические факты. Октавиан Август, римский император, даже со своей женой Ливией порой говорил по заранее подготовленному конспекту. А ведь Октавиана Августа не отнесешь к числу бездарных людей. К тому же где товарищу Сталину найти гениев, чтобы зачислить в свое окружение? Нет, мы не намерены идти по такому пути подбора кадров. А что плетут интриги, так это же они между собой, на товарища Сталина не замахнешься. Бездари? Возьмем, к примеру, Ворошилова. Конечно, товарищ Ворошилов звезд с неба не хватает. Но разве отнимешь у него заслуги в Гражданской войне? Мы же сами постарались, чтобы о его заслугах знал весь народ, и народ считает его своим героем. Конечно, для современной войны этот конник не годится. Для войны моторов нужны новые полководцы. Скажем, такие, как Тухачевский. Умная голова, хотя и переоценивает свои возможности и, что самое опасное, метит в Бонапарты. Но под нашим контролем будет делать то, что ему прикажут. И под контролем товарища Ворошилова, тот не даст ему здорово разгуляться.

А чем плох товарищ Молотов? Отличный аппаратчик, как втиснет задницу в кресло — трактором не сдвинешь. Незаменим для выполнения воли товарища Сталина. И без прожектерских заскоков. Партийную линию и на Марсе проведет. А товарищ Каганович? Правда, еврей, но поискать таких евреев! Это же не человек, а танк. И предан до гроба. Прикажет завтра товарищ Сталин расстрелять его мать, жену, брата — будет аплодировать, что вождь вовремя распознал притаившихся врагов народа. Лишь бы самому уцелеть».

— Сегодня, товарищи члены Политбюро,— наконец заговорил Сталин,— у нас один вопрос — о товарище Бухарине.

При этих словах Бухарин — небольшой, подвижный, сухощавый человек с редкой бородкой и рыжими волосами, причесанными так, что сильно оголяли высокий лоб,— съежился и стал нервно сжимать и разжимать длинные тонкие пальцы рук.

«Заерзал, на воре шапка горит,— отметил про себя Сталин.— Сейчас ты у нас не так заерзаешь. Ишь чего захотел товарищ Бухарин! Товарищу Сталину — роль технического исполнителя, а себе — ортодоксального теоретика. Высоко решил взлететь! А мы этой птице крылышки-то и подрежем!»

— Мы долго терпели теоретическую путаницу и всяческие выкрутасы товарища Бухарина, но отныне нашему терпению пришел конец,— жестко сказал Сталин.— Мы ждали, что товарищ Бухарин, сыгравший определенную роль в разгроме троцкистско-зиновьевской оппозиции, засучит рукава и будет надежным помощником партии в ее борьбе за индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства. Что же мы увидели на деле? Наш классовый враг — кулак торжествует: не кто-то другой, а именно товарищ Бухарин оказался его самым рьяным защитником. Нэпманы, торгаши, лавочники торжествуют: не кто-то другой, а именно товарищ Бухарин оказался их рьяным защитником. Так как же нам в таком случае поступить с товарищем Бухариным? Несмотря на то что товарищ Бухарин считался моим личным другом, а мы, как вы знаете, даже соседи по квартире в Кремле, ответ напрашивается только один: мы обязаны осудить враждебные социализму вылазки Бухарина и развенчать его путаные антимарксистские, антиленинские измышления. Пора сказать прямо и определенно, без экивоков: личные друзья, мы расходимся с ним в политике.

Сталин приостановился и в упор посмотрел на Бухарина, как бы желая удостовериться, доходят до него его слова или нет.

— Какова бухаринская модель колхоза? Во главе колхоза — кулак, ядро колхоза — тоже кулаки, а значит, зажиточные люди, нажившие свое богатство на нещадной эксплуатации батрака. И вот в такой колхоз наш Бухарин предлагает вступать бедноте. В каком положении окажется бедняк? В положении раба, которым помыкает еще более разжиревший кулак.

— А по-твоему, лучше истребить хороших, крепких хозяев и строить колхозы из бедноты? Беднота — не единое целое. Есть работящие люди, но есть и бездельники, лодыри, болтуны, а есть и настоящая пьянь и рвань, не хотят и не любят работать. Разграбят они все, что осталось от кулака, пропьют, а работать или вовсе не будут, или будут спустя рукава. А те, кто возглавит колхоз, будут как трутни питаться его соками. Сами будут кормиться задарма, да еще и оделят всяческими яствами тех, кто стоит выше — от сельсовета до Москвы. И родственников своих, и дружков не забудут. Эта модель лучше?

— А для чего наш неусыпный партийный контроль?

— Сколько же миллионов контролеров понадобится, чтобы усмотреть, кто что с работы понес?

— Вся крестьянская масса будет контролером.

— Говорить так — значит не знать психологии крестьянина, не знать деревни. Люди попадут в зависимость… Главное — не загонять в колхозы силой. Пусть они познают преимущества колхозного хозяйства на собственном опыте.

— И сколько веков они это будут познавать? Кулакам землю отдавать нельзя! Земля должна быть общенародным достоянием!

— Общенародное — значит ничье. Владельцем земли будет государство. А как же с нашими клятвами: «Земля — крестьянам!» И коль земля будет не моя, а наша — она придет в величайшее запустение, и люди побегут в города.

— В городах тоже люди нужны. Вокруг гигантов промышленности вырастут новые города. Кем их заселять? Может, инопланетянами?

— Крестьяне возненавидят землю. И нечем будет кормить рабочих. И интеллигенцию. Вот тогда и мы с тобой, Коба, будем голодать.

— Бухарин пугает нас, а нам не страшно,— подал голос Молотов.— Если бы он обладал даром предвидения, как им владеет товарищ Сталин, то смог бы представить себе, как благодаря линии товарища Сталина в деревне вырастут мощные коллективные хозяйства, аграрные гиганты, оснащенные самой передовой техникой. Крестьянин, в отличие от Бухарина, проголосует за социализм.

— Еще бы не проголосует,— язвительно сказал Бухарин,— когда в колхоз его загоняют едва ли не с помощью дубинок. И подписывает он свое заявление в колхоз, чувствуя у своего виска револьверное дуло.

— Товарищ Бухарин неисправим,— помрачнел Сталин,— Так и кажется, что за спиной у него сидит кулак и нашептывает ему, что и как надо говорить.

— Коба! — вскакивая со своего места, возмущенно воскликнул Бухарин.— Зачем ты передергиваешь? Надо разобраться. Вопрос о коллективизации вовсе не так прост, как ты его себе представляешь…

— Куда уж нам до теоретического гения товарища Бухарина! — прервал его Сталин.— Если мы примем твои установки, коллективизация затянется на сто лет! Без революционного перелома в деревне мы останемся без хлеба. В том числе и тебе, Николай,— Сталин перешел на «ты», как в свое время они и общались с Бухариным,— нечего будет жрать, а не то что заниматься прожектерством. Вся ваша компания, Николай,— не марксисты, а знахари. Никто из вас не понял Ленина!

— Что же, один ты понял? — взметнулся Бухарин.

— Я повторяю, вы не поняли Ленина! Никто из вас не понял Ленина!

— Что же, один ты понял? — упрямо повторил свой вопрос Бухарин.

— Утверждаю: вы не поняли Ленина! — нагнетая нетерпимость, в третий раз повторил одну и ту же фразу Сталин.— Разве ты забыл, сколько раз тебя бил Ленин за левачество, оппортунизм и путаницу?

— У нас с Лениным была нормальная дискуссия. И он не приклеивал ярлыки, как это делаешь ты!

Присутствующие неодобрительно загудели, готовясь броситься на защиту Сталина. Им прямо в руки шла великая удача: возможность еще и еще раз доказать свою преданность своему вождю.

— Товарищ Бухарин не может не знать, что я долгое время брал на себя тяжелую ответственность защищать его от всяческих нападок как слева, так и справа. Надеюсь, Николай, ты не забыл, что говорил товарищ Сталин оппозиционерам. Товарищ Сталин прямо говорил, что крови Бухарина он им не даст! Было такое?

— Да, Коба, было,— проникновенно ответил Бухарин, растрогавшись,— И я тебе очень благодарен за защиту, я этого вовек не забуду…

— Зачем так говоришь, зачем унижаешься? Ты гордый человек. А товарищ Сталин не требует ни от кого благодарностей. Товарищ Сталин требует только одно: верного служения делу нашей партии! Вот ты написал в своей статье, что у нас нет Ленина, а значит, нет и единого авторитета. И что у нас может быть только коллективный авторитет. Ты меня извини, но мне сразу же вспоминается один комедийный гоголевский персонаж женского пола, Агафья Тихоновна. Так эта Агафья Тихоновна мечтала о таком идеальном женихе, чтобы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича, то такой жених бы ей подошел. Не напоминает ли товарищу Бухарину метод Агафьи Тихоновны, что тут есть прямая параллель с коллективным авторитетом и что, следовательно, его мечты вполне соответствуют мечтам незадачливой невесты?

Присутствующие дружно расхохотались, а Ворошилов едва не подавился от смеха. Бухарин даже не улыбнулся и смотрел на Сталина с нескрываемой иронией.

— Зачем же так паясничать? — глухо спросил он, понимая, что ответа не будет, а будет ненависть, умноженная после этого вопроса во сто крат.

— Товарищ Бухарин писал далее,— продолжал Сталин, будто не слышал вопроса Бухарина, а если и слышал, то не придает ему ровно никакого значения,— что у нас нет человека, который бы сказал: я безгрешен и могу абсолютно, на все сто процентов истолковать ленинское учение. Смотрите, какой прорицатель выискался! Может быть, у товарища Бухарина есть сомнения в больших потенциальных возможностях той когорты большевиков, которую вырастил и выпестовал Ленин?

— В его писанине просматривается явный намек! — не выдержал Каганович, стараясь подсказать эту мысль Сталину.

— Не будем касаться всякого рода намеков,— не принял подсказки Сталин.— Нам важнее позиция товарища Бухарина. Наша это позиция или не наша?

— Не наша! — едва ли не в один голос выдохнули члены Политбюро.

— Вот видишь, Николай,— укоризненно сказал Сталин, точно журя нашалившего ребенка.— У всех единое мнение. Я же никого не принуждал.

Сталин согнал с губ едва приметную усмешку и молча заходил по кабинету. Трудно было понять, собирается ли он говорить еще и потому молчит, обдумывая новые обвинения в адрес Бухарина, или же считает обсуждение завершенным.

— Но Бог с ней, с этой злополучной статьей,— неожиданно оживился он.— Чего не наворотишь в статье ради дешевой популярности. А вот пусть нам товарищ Бухарин объяснит, какой замысел против нашей партии вынашивал он, когда тайком бегал на свидания к Каменеву прямо на его квартиру. Кажется, он начисто позабыл, что сам помогал товарищу Сталину разгромить господ Каменева и Зиновьева. А теперь замаливает свои грехи?

— Это был обычный деловой визит,— глухо сказал Бухарин, бледнея.

— Кто оправдывается, тот всегда виноват,— сказал Сталин, обращаясь не к Бухарину, а к остальным членам Политбюро.— Пусть тогда товарищ Бухарин ответит, во время каких деловых визитов произносятся такие, например, фразы: «Революция погублена». Или: «Сталин — интриган самого худшего пошиба»? Или: «Сталин — Чингисхан»? Или: «Такой диктатор будет ходить своей железной пятой по лицам людей». Железная пята!

— Позор! — взвизгнул Ворошилов.— Немедленно вывести его из состава Политбюро! Я не хочу сидеть рядом с этим обнаглевшим двурушником!

— Спокойнее, товарищ Ворошилов.— Сталин подкрепил свои слова жестом в его сторону,— Вы чуть что — и сразу за шашку. Так и до кровавой рубки недалеко.

— Это клевета,— не очень уверенно сказал Бухарин.— Меня хотят поссорить с тобой, Коба.

— Клевета? — У Сталина гневно раздулись ноздри,— А что ты на это скажешь?!

И он извлек из папки, лежавшей перед ним на столе, какой-то листок и пустил его по рукам присутствующих на заседании.— Здесь, уважаемый «любимец партии», все, что ты говорил своему дружку Каменеву. А товарищ Сталин лишь процитировал этот бред.

— Это фальшивка! — воскликнул Бухарин.

— Известно, что наступление — лучший вид обороны,— Сталин посмотрел на Бухарина уничтожающим взглядом.— Думаю, что вопрос ясен. Что можно сказать о товарище Бухарине? Теоретик он не вполне марксистский, теоретик, которому еще надо доучиваться до того, чтобы стать марксистским теоретиком. Это теоретик без диалектики, теоретик-схоластик. К тому же товарищ Бухарин еще совсем недавно состоял в учениках у Троцкого, еще вчера искал блока с троцкистами и бегал к ним с заднего крыльца.

— Как ты смеешь, Коба? — с отчаянием в голосе почти закричал доведенный едва ли не до исступления Бухарин.— Как ты смеешь передергивать факты? Я никогда не был подмастерьем у Троцкого! Я никогда не сколачивал оппозиций, группировок и группок! Для меня политика — это прежде всего высокая нравственность, честность. Порядочность…

— Мы уже успели убедиться в этом, товарищ Бухарин! Ты не имеешь права именовать себя честным политиком! Лучшее тому доказательство — твои книжонки и статейки, они прекрасно аттестуют тебя как липового марксиста!

— Коба! Еще совсем недавно ты утверждал совсем другое!

— И что же я утверждал? — насторожился Сталин. Он сразу почуял, на что намекает Бухарин, но был убежден, что тот не отважится обнародовать их разговор.— Может, я ставил тебя выше Ленина?

— Ты говорил…— отделяя одно слово от другого и делая продолжительные паузы, сказал Бухарин,— ты говорил вот что: «Мы с тобой, Николай,— Гималаи, остальные — ничтожества!»

Сталин побагровел и стукнул кулаком по столу.

— Лжешь! Лжешь! Лжешь! — заорал он так, что все вздрогнули.— Хочешь настроить меня против членов Политбюро?! Не выйдет!

— Мой Бог — правда,— упрямо сказал Бухарин, запоздало сознавая, что не следовало вспоминать при всех слова Сталина о Гималаях.

— Тебе это приснилось в дурном сне или почудилось при очередной попойке с Каменевым! — гневно шумел Сталин.— Знаем мы таких правдолюбцев! Товарищ Сталин не такой идиот, чтобы сравнивать тебя с Гималаями.

— Значит, Гималаи — это только ты! — воскликнул Бухарин тоном человека, отгадавшего загадку,— Меня ты уже низвел до политического пигмея.

— Не надо прибедняться, товарищ Бухарин,— внешне спокойно произнес Сталин.— Не обязательно быть великим теоретиком. Но обязательно быть порядочным человеком. Вы, товарищ Бухарин…

Он немного передохнул.

«Он перешел на «вы»,— холодея от дурного предчувствия, подумал Бухарин.— Теперь тебя ждет участь Троцкого, если не хуже».

— Впрочем, о чем с вами говорить, товарищ Бухарин? Вместо того чтобы раскаяться и признать свои ошибки, вы атаковали Политбюро. Все предельно ясно. Думаю, члены Политбюро согласятся, что сегодня у нас есть две диаметрально противоположные линии: во-первых, это линия партии и, во-вторых, это линия Бухарина. Они несовместимы. И если товарищ Бухарин будет продолжать свою антипартийную линию, у нас хватит сил, чтобы обломать ему рога. Думаю, что товарища Бухарина следует отстранить от занимаемых постов. Какой он, к дьяволу, скажем, редактор «Правды»? Может ли быть «Правда» верным оружием партии, если это оружие в руках таких товарищей, как Бухарин? Думаю, что не может.

— Надо вывести его из Политбюро,— уверенно сказал Молотов как о чем-то решенном.

— А вот этого делать пока не следует,— возразил Сталин, сделав ударение на слове «пока».— Чем черт не шутит, может, товарищ Бухарин и прислушается к нашим советам. В противном случае пусть пеняет на себя.

— Как бы партия не обвинила нас в либерализме,— озабоченно сказал Молотов, поправив пальцем пенсне.— Слишком велики грехи у товарища Бухарина.

— Ничего,— уже миролюбиво произнес Сталин,— Мы не сторонники сразу пускать кровь. А что касается партии, то мы разъясним ей наше решение, думаю, что партия нас поймет.

Выждав, пока все разойдутся, Сталин дал знак Бухарину, чтобы он задержался. Бухарин с поникшей головой присел на стул. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, пальцы дрожали. Не хотелось ни говорить, ни слушать.

Сталин сел напротив, спиной к окну и долго вглядывался в Бухарина, словно был уверен, что сможет изучить и распознать не только то, что написано на его лице, но все, что сейчас происходит в его душе.

— Вот видишь, Николай, чем заканчиваются нехорошие игры с партией.— Со стороны можно было подумать, что это отец ведет душеспасительную беседу со своим заблудшим сыном.— Партия этого не прощает. Партия — это не клуб болтунов и демагогов, это единая стальная монолитная организация, отторгающая от себя любых раскольников.

Бухарин, еще не остывший от проработки на заседании, плохо воспринимал слова Сталина, они скользили по поверхности его сознания. И потому он смотрел на говорившего Сталина рассеянным, отсутствующим взглядом.

— Ты слушаешь меня или витаешь в облаках? — осведомился Сталин,— То, что я говорю, тебе очень полезно усвоить.

Бухарин никогда не мог терпеть духовного насилия над собой, от кого бы оно ни исходило. В ответ на такое насилие он тут же ощетинивался и стремился сбросить с себя невидимые путы.

— Слушаю,— негромко отозвался он,— Но ты изрекаешь истины, которые известны любому школьнику. Заседание кончилось. Ты можешь хоть сейчас говорить нормальным человеческим языком?

Это взбесило Сталина, но он сдержал себя и лишь недовольно поморщился, усы его дернулись.

— Большое самомнение,— он укоризненно покачал головой.— Непомерные амбиции. Ты возомнил себя великим теоретиком. И думаешь, что партия без тебя пропадет. Партия и без нас с тобой будет жить и развиваться. Между прочим, я мог бы сейчас и не говорить с тобой. Все уже сказано на заседании. Но любое заседание страдает одним очень существенным недостатком: оно протоколируется. А между тем не все, далеко не все должно фиксироваться на бумаге… Бывают обстоятельства, при которых уместнее вести доверительный разговор с глазу на глаз.

— Ты жаждешь моей исповеди? — Бухарин тут же догадался, к чему клонит Сталин.— Но зачем тебе моя исповедь? Ты уже и так занес меня в списки людей, подлежащих повешению.

Сталин снова покачал головой, как это бывает, когда хотят уличить человека в неблагодарности.

— Ты плохой дипломат, Николай. И очень много говоришь, гораздо больше, чем следует политику. А господа Каменевы тебя продают.

— Иногда я думаю, имею ли я право молчать? — задумчиво, будто самому себе задал вопрос Бухарин.— Не есть ли это недостаток мужества?

— Молодые красивые женщины совсем заморочили тебе голову,— прозрачно намекая на любовные увлечения Бухарина, сказал Сталин.— Кому нужно мужество человека, который ложится на рельсы, зная, что через секунду будет раздавлен несущимся на всех парах поездом?

— Я и раньше догадывался о твоей тактике, Коба,— глухо сказал Бухарин.— В ней нет ничего нового. Все единовластные правители во все времена прибегали к ней. Помнишь, на Двенадцатом съезде ты обнимался с Каменевым и Зиновьевым, чтобы вместе свалить Троцкого? Позже ты столкнул лбами меня и Зиновьева. Потом, когда ты решил, что пришла пора свалить Каменева и Зиновьева, тебе понадобились я и Рыков. Рыкову ты сказал: «Давай будем как два Аякса. Руководить будем вдвоем». Теперь ты хочешь свалить и меня.

Сталин совсем закусил удила, уязвленный неприятным для него напоминанием Бухарина:

— Дело не в личностях. Я борюсь не с теми, кто против товарища Сталина. Я борюсь с теми, кто против Ленина, против партии, против ленинизма. Ты не можешь не помнить, что два года назад я просил пленум освободить меня от поста Генерального секретаря. На том основании, что оппозиция разбита и теперь на этом посту, как и завещал Ленин, уже не нужно иметь такого крутого человека, как Сталин. Разве я не говорил, что партия от этого только выиграет? Разве ты можешь упрекнуть меня в неискренности?

— Говорил. А насчет искренности…

— И что же? Вы же сами упросили, можно сказать, уломали меня остаться. Как же я мог идти против вашей воли? Или это как раз вы и были неискренни? Ты упрекаешь меня в стремлении к диктатуре. Но разве это моя личная диктатура? Это диктатура партии, диктатура пролетариата, и это есть историческая необходимость. Как можно обойтись без такой диктатуры в мелкобуржуазной стране? Ты же сам не раз говорил: «Чтобы поддержать диктатуру пролетариата, надо поддержать диктатуру партии». Не кажется ли тебе, Николай, что широта твоей славянской натуры очень странно сочетается с узостью предвидения? Только слепой может не увидеть твоего заблуждения насчет врастания кулака в социализм. Чем иным это можно назвать, как не экономическим капитулянтством? Совершенно не зная деревни, ты гнешь линию на торможение коллективизации.

— Я устал от этих разговоров, Коба…

— Вот поэтому ты и не годишься в вожди,— в голосе Сталина прозвучали радостные нотки.— Вожди не имеют права на усталость. Вожди лишены многих прав: права быть абстрактными гуманистами, права плакаться в жилетку, права проявлять милосердие, когда перед ними враг. Ты думал, что жизнь вождя — это веселый карнавал?

— Думаю, что это не карнавал, а маскарад,— резко, давая понять, что не хочет идти на мировую, сказал Бухарин.— Ты лучше скажи, когда мне освободить кремлевскую квартиру.

— Зачем же съезжать с квартиры? — Сталина никак не могла радовать такая перспектива: лучше, когда соперники у тебя на виду.— Тебя никто не гонит. Кстати, чем объяснить, что ты перестал приезжать ко мне на дачу? Или господин Каменев лучше принимает, чем товарищ Сталин?

И в самом деле, еще не так давно не было такого выходного, чтобы на сталинской даче в Зубалове, что вблизи Усова, не появлялся Бухарин. Его приезда всегда ждали с нетерпением. Этот жизнелюб уже одним своим присутствием, обаятельной доброй улыбкой, умением развлечь, разогнать тоску, повести интересный разговор, вовлечь всех в водоворот искрометной дискуссии, веселыми шутками и забавными анекдотами, новостями столичной жизни, непоседливостью, страстью к походам, придумыванием веселых игр с детьми — всем этим он, едва показывался на пороге, сокрушал, опрокидывал застоявшуюся, излишне строгую, а порой и гнетущую атмосферу сталинской дачи. Бухарин любил жарить шашлыки в лесу, никому не доверяя священнодействия, связанного с их приготовлением. Все собирались у костра, и начинался самый настоящий праздник. Бухарин, выпив вина, превращался в неистощимого на выдумки подростка, затевал игру в прятки, дел песни, сколачивал хор, читал шуточные стихи, придумывал невероятные истории, якобы происходившие с ним, и всем этим вызывал тайное неудовольствие Сталина. «Не политик, а паяц. Ему бы затейником в клубе выступать, а не с трибун партийных съездов,— думал Сталин, с плохо скрываемым презрением глядя на искрящегося счастьем и весельем Бухарина.— И еще пытается стать вровень со мной. Надо придержать, а то далеко пойдет мальчик!…»

— Коба, у Каменева я был всего два раза…

— Три! — грозно поправил его Сталин.

— Может, и три… А у тебя я, кажется, чуть не поселился. Если память не изменяет, с девятнадцатого года, когда ты получил эту дачу.

— В политике непригодны правила арифметики,— хмуро отозвался Сталин.— Одно посещение заклятого врага может стоить десяти лет дружбы с единомышленниками. Впрочем, дорога тебе на дачу не заказана, приезжай, когда захочешь. Мои женщины будут рады. Особенно моя хозяюшка.— Этим ласковым словом Сталин называл маленькую Светланку.— Она часто спрашивает: «А когда приедет дядя Бухарчик?»

Глаза Бухарина увлажнились, и сейчас он больше всего опасался, что по щекам потекут слезы.

— Доживу до весны — приеду, коль приглашаешь,— пообещал Бухарин, наперед зная, что после сегодняшнего заседания Политбюро не приедет, не сможет заставить себя приехать.— Я по Светлячку очень соскучился. Подросла небось?

На озабоченном лице Сталина мелькнула и тут же погасла улыбка, и Бухарин догадался, что он, говоря с ним очень миролюбиво и даже дружески, как это было в старые добрые времена, не хочет распалять его озлобление и тем самым не желает превращать его окончательно в непримиримого противника. И что думает сейчас совсем о другом.

— Конечно, подросла,— рассеянно проговорил Сталин.— Почему бы ей не подрасти? Не заметим, как и невестой станет. Придешь на свадьбу?

— До свадьбы еще далеко,— с грустью ответил Бухарин.— Боюсь, не доживу.

— Не стыдно тебе, Николай? — пожурил его Сталин.— Моложе меня. А так рассуждаешь. Не могу понять, почему такой неисправимый оптимист, как ты, вдруг ударился в другую крайность — в пессимизм? Все наши идеологические споры позади. Надеюсь, ты возьмешься за ум и станешь нам помогать бороться за генеральную линию партии. Но если ты впадешь в уныние, какой из тебя боец?

«Генеральная линия — это твоя личная линия, а вовсе не партии»,— подумал Бухарин, но вслух не решился высказать эту мысль.

— Ты прав,— согласился он.— Я уже не тот, каким был. Обрубили крылья. Укатали сивку крутые горки. А без крыльев не взлететь.

— Крутые горки, конечно, были. Были, есть и будут,— словно радуясь этому, возвестил Сталин.— А вот насчет крыльев… Может, крыльев-то и не было?

Слова эти больно ужалили Бухарина. Это говорят ему, посвятившему революции свою жизнь, главной мечтой которого всегда было одно — установить на земле человеческую справедливость.

— И как после этого я могу считать тебя своим другом? — Голос его задрожал.

— Ладно, ладно, не надо придираться к словам,— попытался смягчить удар Сталин.— Ты любое слово воспринимаешь как приговор. Первый признак больной психики. Тебе надо отдохнуть, подлечиться. Поезжай в Кисловодск.

— Я подумаю,— сказал Бухарин, воспринимая предложение Сталина как желание отделаться от него и заслать в почетную ссылку.— Что остается человеку, отрешенному от дел?

Глава седьмая

Все лето Сочи было во власти жаркого солнца. Ослепительное, до ярости раскаленное, оно, казалось, возжелало нагреть море до точки кипения. Утомленные его жадной лаской, деревья и кустарники недвижно застыли в безветренном мареве.

И вдруг эта нестерпимая жаркая погода сменилась в одночасье холодами. Свирепый ветер обрушился на город с лесистых гор, потоки ливня, перемежаемые градом, ринулись на улицы, превратив их в горные речки. Ветер ревел как разъяренный тигр. На даче в Пузановке, где отдыхал Сталин, ночью с корнями вырвало два старых дуба.

Сталин придвинул кресло поближе к жарко пылающему камину, но никак не мог заставить себя заняться каким-то серьезным делом и сосредоточиться. Он прислушивался к грохоту моря, и временами противный озноб страха охватывал его. Ему чудилось, что еще одно мгновение — и бушующее море понесет свои могучие валы на сушу, на город, низвергая все на своем пути и увлекая под мощную толщу воды людей, дома, деревья, горы… Сочи станет второй Атлантидой…

Сталин опасливо поглядывал на плотно закрытые ставнями окна, поеживался и с нетерпением ждал, когда же хоть немного образумится и стихнет ураганный ветер.

Чтобы хоть на время отвлечься от мрачных мыслей, он достал из ящика стола пачку писем. То были письма его жены, Надежды, или, как он чаще всего любил называть ее в своих письмах,— Татьки. Из первого конверта он извлек письмо, доставленное ему совсем недавно фельдъегерской почтой.

«Здравствуй, Иосиф,— писала жена,— направляю тебе «семейную корреспонденцию». Светланино письмо с «переводом», так как ты вряд ли разберешь все те важные обстоятельства, о которых она пишет».

Сталин начал с письма Светланки. Он долго читал и перечитывал коротенькое послание дочери, и почти нежная улыбка слабо затеплилась на его жестком суровом лице.

«Здравствуй, папочка,— детской ручонкой были старательно выведены эти пляшущие на листке бумаги строчки,— приезжай скорей домой фчера ритка такой пракас зделала, уж очень она азарная целую тебя твоя Сятанка».

— Ну и Сятанка! — сказал он вслух, так и не согнав с лица светлой, доброй улыбки.— Великая писательница! И никакого перевода не требуется, это Надежда выдумывает. А какая важная информация, прямо-таки донос на Ритку!

Он снова принялся читать письмо Надежды Сергеевны:

«Получили альбом со съемками на аэродроме, тоже посылаю. Из новостей почти ничего нет. Были на «Баядерке» с Семеновой, она была не в ударе, но тем не менее прекрасно. Вечерами много приходится заниматься. В отношении московских дел: усиленно работают над Лубянской площадью — убрали фонтан в центре и по прямой линии прокладывают трамвай, освобождая тем самым круговое кольцо. Около Московской гостиницы ремонт улицы еще не закончен и очень кругом наворочено. Думаю, что к твоему возвращению сделают. Охотный ряд закрыт забором и усиленно разрушается. Двор гаража дня три-четыре тому назад начали ремонтировать. Думаю, что Авель информировал тебя более подробно, так что я ничего нового добавить не смогу».

«И что за дурная привычка сообщать о самом несущественном? — недовольно подумал Сталин.— Ни слова о настроениях в обществе, ничтожно мало о детях, а о своем отношении ко мне и вовсе ни слова».

Он взял другое письмо, полученное недели две назад.

«Москва выглядит лучше, но местами похожа на женщину, запудривающую свои недостатки, особенно во время дождя, когда краска стекает полосами. Очень красивый вид с Тверской на Красную площадь. Храм Христа Спасителя разбирают медленно, но уже «величие» голов уничтожено…»

«Опять о Москве,— еще сильнее нахмурился Сталин.— Что, все мое государство умещается в этом городе? А вот насчет храма… Не боишься ли ты, атеистка, что Всевышний может не простить тебе такие вольности? Сожалеешь, что разбирают медленно? — Его вдруг охватил озноб.— А кто решил взорвать? Тому какая кара? Хотя, впрочем, решение принял ЦИК СССР. Так, значит, небесная кара перво-наперво обрушится на этого лаптежника Калинина,— злорадно подумал Сталин.— Будет знать, как шутить со Всевышним. Даже умудрился в постановлении слово «Храм» изобразить с маленькой буквы!»

Удовлетворенный, будто ему действительно удалось отвести Божью кару от самого себя, он продолжил чтение:

«В Кремле чисто, но двор, где гараж, безобразен, в нем ничего не сделали и даже ремонтную грязь не тронули. Это, мне кажется, нехорошо. Словом, тебе наскучили мои хозяйственные соображения».

«Вот именно! — облегченно вздохнул Сталин.— Сама сообразила. А то дался ей этот несчастный гараж! Тут во всей стране еще ремонтную грязь не тронули, а она — гараж! И как это можно в разгар политической борьбы умудриться ни слова не написать о политике!» И ведь всегда была такой, такой и осталась! Даже когда работала в секретариате у Ленина, ни разу не поделилась так нужной ему, Сталину, информацией. А ведь он так надеялся, что с ее помощью будет в курсе многих секретов Ильича. Бахвалилась только, что Ленин ее, видите ли, очень ценит и доверяет во всем. Даже прощает ей частые опоздания на работу, зная, что у нее маленький ребенок. И даже грамматические ошибки, которые порой проскальзывают в тексте, отпечатанном ею, прощает. Что поделаешь, она же не окончила гимназию — революция помешала. А как он надеялся на нее, на то, что она будет ему верной опорой. Само имя ее к этому обязывало: Надежда. И у Ленина тоже была Надежда. Вожди нуждаются в надежде!

Раньше тон ее писем был другим:

«Дорогой Иосиф! Ты мне в последних письмах ничего не пишешь о своем здоровье и о том, когда думаешь вернуться. Без тебя очень и очень скучно, как поправишься, приезжай и обязательно напиши мне, как себя чувствуешь. Мои дела пока идут успешно, занимаюсь очень аккуратно. Пока не устаю, но я ложусь в одиннадцать часов. Зимой, наверное, будет труднее. Должна тебе сказать, что публика очень хорошая и живем дружно. У меня теперь есть хорошая подруга. Зовут ее Лариса со смешной фамилией Грач. Муж ее работает в «Правде», может, ты читал его публикации. Лариса работает у нас в Профкоме. Тебе, наверное, хочется знать, как я успеваю. В отношении успеваемости делают определение следующим образом: кулак, середняк, бедняк. Смеху и споров ежедневно масса. Словом, меня уже зачислили в правые. Словом, приезжай. Вместе будет хорошо. Ребята здоровы. В Москве дни ясные, по холодные. Пиши, как себя чувствуешь. Целую тебя крепко, крепко. Приезжай. Твоя Надя».

Сталину почудилось, что он слышит грудной голос жены, ощущает ее ласку. Разве не о любви говорит это вроде бы и банальное обращение — «Дорогой Иосиф», и то, что ее волнует его самочувствие, и то, что с нетерпением ждет его возвращения в Москву, и уверенность, что вместе им будет хорошо. Выходит, любит? И все же, перебирая другие письма, Сталин не мог отогнать от себя овладевшие им сомнения. В этих, более поздних, письмах в традиционном обращении уже исчезло слово «дорогой», столь много говорившее ему прежде, И в подписи уже пропало слово «твоя», и нет даже намека на то, что она скучает без него и ждет, когда он приедет. Какая-то холодная, зияющая пустота образовалась между ними.

А любит ли он ее, любит ли, как прежде? Раньше он испытывал чувство гордости от того, что Надежда — совсем еще девчушка с гибким станом, черными волосами и томными глазами, очень похожая на грузинку, согласилась стать его женой, не приняв во внимание очень большую разницу в возрасте, не послушав матери, которая, как могла, сопротивлялась их браку и называла свою дочь дурой за то, что та согласилась выйти замуж за «страшного грузина». Сталину потом передавали верные ему люди, что теща не раз предсказывала дочери всяческие несчастья. Тоже мне, цыганка, пророчица! Он гордился тем, что Надежда не послушала ничьих советов, даже материнских, и наперекор всему и всем связала свою судьбу с ним.

Сталин понимал, что его жена не получает от него в полной мере всего того, что может дать мужчина любимой женщине: ласку, нежность, заботу и внимание. Власть и женщины, власть и семья, власть и любовь — несовместимы; в этом он был твердо убежден. И хотя и власть и женщина — слова одного, женского, рода, они глубоко враждебны друг другу. Как бы мог он любить ее, если бы не мешала власть! Она, эта ненасытная власть, безжалостно отнимала у него и время, предназначенное для любви, и чувства, рождавшиеся при воспоминании о любимой женщине. Она, власть, ослепляет и оглушает настолько, что перестаешь видеть лицо любимого человека, слышать его голос, сжигает даже любовную страсть, понуждая жить одной всепоглощающей холодной и всесильной страстью — страстью повелевать всеми другими людьми, всем человечеством.

Что она еще там писала?

«Я живу хорошо. Занимаюсь. Против ожидания на первом курсе ввели политэкономию, меня это из всех предметов больше всего пугает, но ничего, как-нибудь нужно выкарабкаться… Иосиф, пришли мне, если можешь, рублей пятьдесят, мне выдадут деньги только в октябре в Промакадемии, а сейчас я сижу без копейки. Если пришлешь, будет хорошо. Надя».

Сталин саркастически усмехнулся: жена вождя одной шестой части мира униженно просит у него каких-то жалких полсотни рублей! Какая ирония судьбы, какой трагикомический парадокс! Впрочем, так и должно быть, ради этого мы и совершили революцию. Почему жена вождя должна утопать в роскоши и жить лучше, чем простые смертные?

«Здравствуй, Иосиф! Как твое здоровье? Приехавшие товарищи рассказывают, что ты очень плохо выглядишь. По этому случаю на меня напали Молотовы с упреками, как это я могла оставить тебя одного и тому подобное, по сути, совершенно справедливые вещи. Я объяснила свой отъезд занятиями, по существу же, это, конечно, не так. Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно мое присутствие, а наоборот. Прошлое лето это очень чувствовалось, а это нет… Оставаться же с таким настроением, конечно, не было смысла. И я считаю, что упреков я не заслужила. Очень рада, что тебе хорошо на южном солнце. Персики, которые ты прислал, оказались замечательными. Неужели это с того нашего дерева? Они очень красивы и вкусны… Да, Каганович квартирой остался очень доволен и взял ее. Вообще был тронут твоим вниманием. Сейчас вернулась с конференции ударников, где говорил Каганович. Очень неплохо, а также Ярославский. После слушала «Кармен», оркестр под управлением Голованова, замечательно».

Сталин неожиданно для самого себя едва слышно напел арию Кармен. Им овладело лирическое настроение.

«Вот все думают, что Сталин живет одной властью, что Сталин — фанатик и сухарь. А товарищу Сталину, как и Марксу, ничто человеческое не чуждо. Разве Сталин не может быть романтиком, разве Сталин не может плакать над страницами книги или хохотать, слушая хвастливые пассажи Хлестакова? Нет, он не кремлевский затворник, он наделен всеми чувствами, которыми наделил человека Бог…»

Сталин встал и подошел к окну. Казалось, что ураган набрасывается на дачу с еще большим остервенением. Сейчас свирепый порыв снесет крышу, ворвется в разбитые окна, обрушит стены и вождь, которому беспрекословно подчиняется вся держава, окажется погребенным под обломками своей же дачи. Какое-то мгновение ему даже захотелось, чтобы вся планета погрузилась во мрак и траур, чтобы в голос завыла эта вечно не удовлетворенная жизнью Надежда, неспособная оценить своего счастья, не умеющая или не желающая славить своего кумира…

И тут он вдруг очнулся: «А Светланка? Вот кто обожает его! Не то что Васька — непутевый сын. Этот через неделю забудет о гибели отца. А Светланка души в нем не чает, в своем отце. И потому он должен, он обязан жить!»

Ветер немного притих, ливень угомонился, стало легче на душе. Сталин снова стал перебирать письма.

«…А в Москве уже холодно. Бедные москвичи зябнут, так как до 15 октября Москвотоп дал приказ не топить. Больных видимо-невидимо. Занимаемся в пальто, так как иначе все время нужно дрожать.

О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно, она тебя видела у Калинина на обеде, что замечательно был веселый и тормошил всех, смущенных твоей персоной. Очень рада.

Ну, не сердись за глупое письмо, но не знаю, стоит ли тебе писать в Сочи о скучных вещах, которых, к сожалению, достаточно в московской жизни».

«В воскресенье была в Зубалове, там все было в порядке. Просека сделана, цесарки живы. Светлана, увидев только меня, сразу заявила: «А почему мой папа не приехал?»

Вчера звонил Микоян, интересовался твоим здоровьем и моими делами. Говорил, что будет у тебя. Кстати, должна тебе сказать, что в Москве всюду хвосты за молоком и мясом главным образом. Зрелище неприятное, а главное, все же можно было бы путем правильной организации это все улучшить.

Сегодня вернулся из Нальчика Ворошилов, звонил и рассказывал, что остальное время он провел в Баксане и очень доволен, в день его отъезда туда приехал Серго с Рудзутаком».

«Ребята переболели гриппом и ангиной. На днях мне прислали снимки, сделанные в Сочи, посылаю тебе, смешные только. Особенно смешной вышел Молотов. Только привези их обратно обязательно. Со следующей почтой, если еще не вернешься к тому времени, пошлю книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине» (Дмитриевский — это невозвращенец). Я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе. Любопытно? Поэтому я попросила Двинского достать ее.

На днях звонил Серго, жаловался, подхватил плеврит и провалялся несколько дней.

Отдыхай хорошенько. Целую тебя.

Надя».

Сталин аккуратно сложил конверты с письмами в ящик стола и закрыл его на ключ. Как все-таки неприятно одиночество! Если бы не эти письма, можно совсем одичать. А они хоть немного согрели душу.

«Ну вот, умеет же писать обстоятельные письма,— мысленно похвалил он жену.— Правда, пишет уж очень сумбурно, что с нее возьмешь, она и в жизни такая часто бывает — взбалмошная, непредсказуемая… Все-таки не повезло тебе с женой, не такая жена должна быть у вождя. Надежда — человек настроения, то хохочет, то рыдает, середины нет. Или все женщины такие? Уж очень они хитры и коварны, умеют прятать свое истинное лицо и этим крайне опасны. На людях — одни, наедине с собой — другие, в постели с мужем — третьи, а с любовником — четвертые… Из них получились бы неплохие политики или дипломаты».

Сталин припомнил строки из письма жены о какой-то молодой интересной женщине. Явный намек на его неверность, намек не прямой, завуалированный. Если бы просто написала о том, что ей рассказали об обеде на даче Калинина и что рада хорошему настроению мужа. Так нет, решила больно уколоть: рассказала ей не просто женщина, а «молодая, интересная»… Сталин представил себе, с каким бурным негодованием восприняла этот рассказ жена, и поежился. Порой он сам удивлялся тому, что, будучи человеком крутого и даже жестокого нрава, он инстинктивно боялся женского гнева, женских упреков и женских слез. Что же она хочет, чтобы он на обеде после выпитого грузинского вина сидел как истукан, будто не в веселой, искрящейся смехом компании, не среди молодых и красивых женщин, в которых старик Калинин знал толк, а на заседании в Кремлевском дворце, в президиуме?

Сталин вновь и вновь прокручивал в голове возмутившую его фразу, распаляя себя и с неприязнью думая о жене. И как она осмелилась написать ему такую пакость, граничащую с дерзостью? Радовалась бы, узнав, что мужу хорошо и весело. Так нет, этим женщинам никогда не возможно угодить! Хмурый, злой, неласковый — плохо. Веселый, счастливый, сыплющий шутками и остротами — еще хуже! Ревность их буквально испепеляет! Нет, не такие женщины нужны вождям!

И Сталин внезапно почувствовал, как волна ненависти окатила его с головы до ног с такой силой, что он сам испугался этого властного чувства. Самое страшное состояло в том, что ненависть эта была обращена не на женщин вообще, а именно на его жену. «И ненавижу и люблю!» — вдруг вспомнились ему строки из Катулла. Его «Книга лирики» совсем недавно была издана в Москве и теперь стояла на книжной полке в его кремлевской квартире. Строку эту он подчеркнул красной жирной чертой и всякий раз, обращаясь к ней, пытался разгадать непостижимую тайну, почему этот римский поэт, живший еще до нашей эры, на первое место поставил ненависть, а на второе любовь? Случайность, необходимость выдержать стихотворный ритм или точное изображение того, что происходит в реальной жизни? Неизменное соотношение полярных чувств у мужчины и женщины, соединенных друг с другом волею рока? Как и во всем, как и в политике, Сталин и тут прибегал к диалектике, точнее, к спасительной для него диалектике, всегда выручавшей его,— и тогда, когда нужно было громить оппозицию, объяснять массам сложные, противоречивые и запутанные проблемы и когда требовалось во что бы то ни стало доказать недоказуемое.

«Единство противоположностей,— рассуждал он.— Сила любви измеряется лишь силой ненависти, и оба эти чувства могут, в зависимости от обстоятельств, перетекать одно в другое. Недаром говорится, что от любви до ненависти — один шаг. И, следовательно, от ненависти до любви тоже».

…Ураган за окнами стихал; громыханье тяжелых морских волн, с ненавистью обрушивавшихся на сдерживающий их берег, успокаивало Сталина. Он заснул с чувством умиротворенности.

Следующий день Сталин начал с просмотра телеграмм. Среди них была и шифрограмма от Кирова, в которой тот напоминал ему о своем приезде в Сочи (они договаривались об этом еще в Москве) и просил разрешения отправиться из Москвы на самолете.

Уже одно слово «самолет» приводило Сталина в ярость. Стремясь делать все от него зависящее для развития авиации — от строительства авиационных заводов, использования немецкого опыта самолетостроения до частых встреч с авиаконструкторами и летчиками-испытателями и обсуждения с ними проблем проектирования новых самолетов,— он в то же время боялся самолетов и предпочитал, чтобы на них летали все — от летчиков-испытателей до обыкновенных пассажиров, но только не он сам и близкие ему люди. И потому тут же продиктовал помощнику ответ Кирову:

«Не имею права и никому не советую давать разрешение на полеты. Покорнейше прошу приехать железной дорогой.

Сталин.

11 сентября 1931 года».

— Отправьте немедленно,— распорядился Сталин.— Какой летчик нашелся!

Сталин был уверен, что Киров, очень тонко чувствующий психологию людей и умеющий читать подлинные мысли за внешним камуфляжем, поймет его ироническое, на грани легкого издевательства, «покорнейше прошу» и, конечно, при встрече, раскатисто хохоча, напомнит это, не выказав своей обиды.

Сталин вышел погулять перед обедом.

Ветер еще не совсем утих, он гнал по небу встревоженные, жалкие в своей беспомощности облака, море по-прежнему бушевало, но было ясно, что гроза миновала. У берегов вода была темной, потерявшей свою извечную синеву, грязная пена клубилась над гребнями волн. Пахло морскими водорослями, мокрым песком, йодом и рыбой. Пальмы стояли растрепанные, взъерошенные, на земле в беспорядке валялись сломанные ветки, сучья, старые птичьи гнезда. Чайки метались над волнами, опасаясь приблизиться к воде.

Шифротелеграмма Кирова не выходила у Сталина из головы. «Хорошо, что приедет. Поговорим по душам. Таких людей нельзя долго держать на удалении. Слишком широко шагает Мироныч! Гонится за дешевой популярностью, ходит без охраны на заводы, изображает рубаху-парня. А массы — это стадо баранов — визжат от восторга: «Какой великий и какой простой!» Как легко можно этим массам втереть очки: судят не по делам, не по великим делам, которые вершатся по воле его, Сталина, а по звонким речам ораторов, по деятелям, у которых хорошо подвешенный язык. Видите ли, Киров хороший оратор… Ну и что из того? Когда им, Сталиным, выработана четкая и ясная генеральная линия, пересказывать ее с трибуны — большого ума не надо».

Даже от самого себя ему хотелось скрыть, что он завидует Кирову — его динамизму, его умению говорить с людьми по-человечески просто, его широкой солнечной улыбке, вечному оптимизму.

«Еще немного — и готов еще один «любимец партии». Ну что ж, посмотрим…»

К приезду Кирова снова установилась теплая и мягкая солнечная погода, какой она и бывает у моря в это время года, привычно именуемое «бархатным сезоном».

Едва выйдя из машины, Киров взорвал тишину сталинской дачи. Лицо его сияло жизнерадостной улыбкой, светлый плащ распахнут. Он весело, по-свойски здоровался со всеми, кто попадался ему на пути,— с охранниками, садовниками, поварихами, помощниками Хозяина, находя для всех какие-то добрые слова и зажигая улыбки на дотоле настороженных, сдержанных лицах.

Сталин неторопливо направился ему навстречу. Они обнялись как родные братья, крепко, по-молодецки (правда, Сталин лишь одной правой рукой, а Киров — обеими руками) стиснули друг друга. Потом несколько минут молча и пристально смотрели один на другого прямо в глаза. Оба были невысоки, и потому никому из них не приходилось поднимать голову, чтобы встретиться со взглядом другого.

«Не отводит глаз, это хорошо,— подумал Сталин, всегда подозревавший тех людей, которые при встрече не выдерживали его взгляда, в затаенных коварных замыслах.— А может, притворяется?»

И все же, несмотря на то что Сталину не удалось полностью отделаться от подозрений, он, глядя в скуластое, озорное, жизнелюбивое лицо Кирова, уже готового рассмеяться, казалось бы, без всяких видимых причин, и сам не смог удержаться от сдержанной улыбки.

— Счастливый человек,— добродушно, с напускной завистью сказал Сталин.— Начинен радостью, как динамитом. Можно подумать, что мы уже победили на всех фронтах.

— А мы обязательно победим, дорогой Коба! — хохотнул Киров.— И как можно не радоваться, когда из промозглого Питера попадаешь в самый настоящий рай?

— Три дня назад ты попал бы не в рай, а в ад,— заметил Сталин,— Такого урагана мне испытать не доводилось.

— Ураганы нас только закаляют,— Киров пытался настроить Сталина на шутливую волну.

— «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны»,— наставительно процитировал Сталин строку из «Витязя в тигровой шкуре».

— Шота Руставели прав,— посерьезнел Киров.

— Однако соловья баснями не кормят. Я еще не обедал.

— С удовольствием составлю тебе компанию, если не против. Я чертовски голоден.

— «Если не против»,— передразнил его Сталин,— Мы же не на заседании Политбюро. Ты мой гость. А гостю — почет и уважение. Устраивайся и приходи через полчасика прямо в столовую.

— Спасибо, я мигом.

Кирова провели в отведенную для него половину дачи. Просторные, полные южного солнца комнаты, упругие струи душа, свежий костюм… Хорошо!

Когда он — свежий, бодрый и все такой же сияющий — вошел в столовую, Сталин уже сидел за столом.

— Мы тебе не дадим умереть с голоду,— пообещал Сталин, обводя руками уставленный живописными блюдами стол.— На первое у нас борщ, суп и уха; выбирай, что тебе по вкусу.

— Вообще-то я поклонник борща, но у тебя отведаю ушицы… Из какой рыбы?

— Форель? — полувопросительно обратился Сталин к официантке.

— Форель, только что выловленная, товарищ Сталин.

— Но учти, это совершенно особая уха, грузинская.— Сталин, как хлебосольный хозяин, иногда, если у него было хорошее настроение, любил порассуждать на кулинарные темы.— Если сказать точнее, это рыбное харчо. Тут и чеснок, и толченые грецкие орехи, и помидоры. И даже сунели.

— Сунели? — оживленно переспросил Киров.

— Сунели,— подтвердил Сталин.— Ты столько лет провел на Кавказе и забыл, что такое сунели? — И, не ожидая ответа Кирова, пояснил с видом большого знатока: — Сунели — это сухая смесь семян киндзы, красного перца, петрушки, укропа и других пряностей. Но чтобы в полной мере ощутить всю прелесть этого харчо, товарищ Киров должен выпить добрый бокал настоящего грузинского вина.

— А можно водочки? — хитровато прищурился Киров.

— У нас никто никого не насилует,— подражая ему, отозвался Сталин,— У нас полная, можно сказать, безбрежная демократия. Пройдет еще несколько лет, и мы запишем это в своей Конституции.

Они выпили, закусили и принялись за обед, как изрядно проголодавшиеся люди. Киров нахваливал рыбное харчо, уверяя, что оно понравилось ему еще больше, чем привычная рыбацкая уха. Сталин недоверчиво поглядывал на него, выбирая момент, когда будет в самый раз перейти от всяческой пустяковины к серьезному разговору. Чем больше примет Мироныч водочки, тем свободнее потечет беседа. Хотя Киров и без застолья говорит не таясь, все же так будет надежнее.

— Хвалишь харчо, а сам любитель сварганить уху на костерке,— все еще не решаясь затрагивать более важные темы, усмехнулся Сталин.— Наслышан о твоих охотничьих и рыбацких увлечениях. Ходят прямо-таки легенды.

— Чего не наболтают, Коба,— рассмеялся Киров, и щеки его еще сильнее зарделись, будто он и впрямь сидел возле рыбацкого костерка.— Вот ведь какой народец: рот нараспашку, язык на плечо. Хотя чего скрывать: нигде так не отмякнешь душой, как на охоте или на рыбалке. Смотришь на поплавок и все на свете забываешь — и работу, и семью, и даже самого себя.

— Счастливый человек,— повторил полюбившуюся ему фразу Сталин.— Находит время и речи произносить, и Питер перестраивать, и даже на поплавок смотреть. Может, и про мировую революцию не забываешь? — как на экзамене, подбросил вопрос Сталин.— И про социализм?

Киров со смаком доел уху и шутливо погрозил Сталину пальцем:

— Э, нет, Коба, меня так просто на слове не поймаешь. Да ты же обо мне все знаешь.

— Все или не все — это еще вопрос,— раздумчиво произнес Сталин.— А то, что мне о тебе известно, не всегда могу одобрить. Извини за большевистскую прямоту.

Киров метнул в его сторону настороженный взгляд.

— Не пугайся,— усмехнулся в усы Сталин.— Речь идет, можно сказать, о пустяках. То, что охотишься иногда,— что тут за криминал? Только напарников странно выбираешь. Ну, с Медведем другое дело, с чекистами и не захочешь, так надо дружить. А вот, например, с Тухачевским? Какой он охотник? Ему за бабами охотиться, не за дичью. Теперь разгуливаешь по городу без охраны. Хочешь показать, что такие, как товарищ Сталин, боятся, ни шагу без охраны, а ты — черт тебе не брат? Неужели не понимаешь, что классовый враг не дремлет?

— Знаю. Но не могу же я идти к рабочим на завод в сопровождении толпы жандармов?

— Зачем так говоришь? Зачем оскорбляешь наши славные чекистские органы? Ты им спасибо скажи, что еще живой…

Сталин приумолк, искоса наблюдая за тем, как Киров реагирует на его слова, и вдруг спросил в упор:

— Уши у тебя в порядке?

— Уши? — удивленно вскинул на него глубоко сидящие темные глаза Киров.— О чем ты, Коба?

— Такой проницательный товарищ, а не догадываешься, о чем речь. Скажи, пожалуйста, если человек чуть ли не каждый день слушает, как гремят аплодисменты, переходящие в овацию, могут быть у него в порядке уши? И не правильнее было бы предположить, что такому человеку недолго и оглохнуть?

Киров нахмурился:

— Понимаю, Коба. Но когда аплодируют? Вот на пленуме обкома два года назад чествовали мы товарища Сталина. Я назвал тебя вождем коммунистической партии и Коминтерна, стальным руководителем, главным часовым нашей партии. И разразились аплодисменты, как ты сказал, переходящие в овацию. Как я мог их запретить?

— А ты, дорогой товарищ Киров, оказывается, не прост…

— Нет, Коба, я прост и честен. Но, каюсь, не простак. И разве мне одному аплодируют? Партии аплодируют. Вождю аплодируют. И ты взял бы да и запретил. И бурные. И продолжительные, и просто аплодисменты.

— Одному мне это не под силу,— попытался парировать Сталин.— Ты разве не видишь, как я с трибуны делаю отчаянные жесты, чтобы утихомирить этих энтузиастов. А что в ответ?

— А в ответ — «гром аплодисментов». Уж если ты не можешь унять, так я тем более.

«Ловко вывернулся Мироныч,— сердито подумал Сталин.— Его за рубль двадцать не возьмешь».

— Не скромничай. Ну да ладно, все это пустяки по сравнению с тем, что происходит в стране, да и в твоем Ленинграде,— примирительно сказал Сталин.— Скажи честно, долго ты еще будешь нянчиться с остатками оппозиции?

— Коба, ты знаешь, что оппозиция в целом разгромлена. А те, что остались, погоды не делают.

Сталин отпил из бокала глоток вина.

— Вот это и есть головокружение от успехов,— нравоучительно сказал он.— Все эти последователи Зиновьева и Каменева,— он на секунду сделал паузу,— да и Бухарина просто затаились. Они превратились в двурушников! Они прикрываются тем, что, не жалея глоток, орут здравицы в честь товарища Сталина, а сами только и ждут момента, чтобы всадить нам нож в спину.

— Уверяю тебя, Коба, мы все сделаем для их полного разгрома,— почти торжественно произнес Киров, и лицо Сталина немного посветлело.

— Лучше расскажи, что нового в Питере, как настроены наши партийцы. Прежде Питер приносил нам немало огорчений.

Киров принялся рассказывать о питерских делах. Он говорил увлеченно, возбужденный вопросами Сталина и выпитой водочкой, и не сводил с него глаз, пытаясь понять, верит ли он ему или же каждое слово подвергает сомнению. Но узнать это было немыслимо — лицо Сталина, словно застывшая маска, было непроницаемо.

— Оппозиция зачислила Ленинград в число городов, которые не имеют будущего,— говорил Киров,— Она хотела бы превратить его в некий памятник прошлому. Мы же сделаем из него арсенал социалистической индустрии.

— Лозунг неплохой, что можно сказать против неплохого лозунга? — не принимая вдохновенного тона Кирова, попытался охладить его Сталин,— Но на Руси недаром говорят, что языком и лаптя не сплетешь.

— Нет, Коба, мы плетем лапти не языком. Четыреста тракторов на «Красном путиловце» — это лапоть? А турбина в пятьдесят тысяч киловатт — лапоть? А буровые станки, рентгеновские приборы, мотоциклы, ртутные выпрямители, заказы для Днепростроя — все это лапти?

— Ну вот, обиделся на мою добрую шутку,— улыбнулся Сталин.

— Я не обидчивый,— попытался разуверить его Киров,— А только все эти лапти мы плетем, не имея собственного сырья и топлива. Ты же знаешь, раньше даже антрацит везли из Англии, аж через порт Кардифф. И Питер был городом-иждивенцем. А станет центром машиностроения. И сыграет в индустриализации ту же роль, что он сыграл в революции.

— Все это хорошо, только не надо зазнаваться. Зазнавшаяся партия неминуемо погибнет.

— Мы и не думаем зазнаваться! — разгорячился Киров.— У нас для рывка вперед есть все. Стотысячная армия большевиков, из них почти две трети — рабочие от станка. Шестьдесят тысяч рабочих-комсомольцев, массовые профсоюзы. Помощь всей страны. Ну и…— Киров лукаво посмотрел на Сталина,— поддержка самого генсека!

Сталин энергично покрутил головой.

— Хитрец! Хочешь политику на лести построить?

— Ни в коем случае! — воскликнул Киров — На дружбе, на единстве, на общности наших целей!

«А сами небось уже за моей спиной делят пост генсека, используя для прикрытия дружеские пирушки,— промелькнула в голове у Сталина мысль, неизбывно сидевшая у него в мозгу.— Не пройдут и два года, оставшиеся до съезда, как все станет ясно». А вслух сказал совершенно другое:

— Ты знаешь, Мироныч, я уже представил, что сижу не за обеденным столом с хорошим и верным другом у себя на Даче, а в президиуме съезда.— Особой интонацией он подчеркнул слово «верным».— Кстати, уже не за горами очередной Семнадцатый съезд. Вот там и расскажешь всей партии и всей стране о своих блестящих победах. А съезд мы так и наречем — съездом победителей.

— Далековато еще до съезда. За это время мы такое завернем!

— Далековато! — хмыкнул Сталин.— К съезду нужно готовиться уже сейчас. Кое-кто уже готовится, усиленно готовится,— с явным намеком произнес он.— Но не будем обращать внимания на этих приготовишек! Помнишь, Плеханов говорил о Ленине, что тот первоклассный политик, что означает, что он находится лишь в первом классе, то есть овладел лишь азбукой. Это же можно отнести и к некоторым нашим нынешним политикам. Они всерьез уверовали, что с азбучным багажом смогут вершить делами государства.

— О ком это ты? — удивился Киров.

— Мало ли о ком…— уклонился от прямого ответа Сталин.— Ну да Бог с ними! Главное — продемонстрировать на съезде наше непоколебимое единство. Как у тебя с этим в Ленинграде?

— Есть еще немало колеблющихся,— озабоченно сказал Киров.— А колеблющиеся — самые опасные. Они непредсказуемы. Они, как известно, способны бросаться из одних объятий в другие. Таким мы прямо говорим: «Ты, милый человек, запоролся, запутался. Если ты сам не поднимешься, я тебе помогу. Если нельзя за руку поднять, за волосы подниму. Я сделаю все, чтобы тебя исправить, но если ты, милый человек, не исправишься, то пеняй на себя, тебе придется посторониться».

— Не очень убедительно,— выслушав эту сентенцию, сказал Сталин.— Напоминает заигрывание. А «посторониться» — слишком мягко сказано. Надо прямо говорить: «Мы тебя сметем с дороги железной метлой». Прав старик Горький: «Если враг не сдается, его уничтожают».

— И поэт прав,— подхватил Киров.— «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас».

— Кстати, о Горьком,— резко сказал Сталин.— Тебе не кажется, что старик в своем лазурном Сорренто слегка тронулся и чудит все больше и больше? Не думаю, что это просто старческий маразм. Наши противники умело используют известного писателя.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Киров.

— Вспомни это его заступничество за Каменева,— не скрывая злости, прямым текстом ответил Сталин.— Горький, можно сказать, извел меня своими бесконечными просьбами принять Каменева для откровенного разговора. А что это изменит в наших отношениях? Какие могут быть откровенные разговоры с врагами партии? Каменев не верит, что мы можем построить социализм в одной стране. А ты разве забыл его речь на Четырнадцатом съезде партии?

— Такое не забывается,— начиная понимать, к чему клонит Сталин, сказал Киров.— То был явный выпад против тебя, Коба.

— А ты еще числишь Каменева в друзьях,— трудно было понять, спрашивает или утверждает это Сталин.

— Удар ниже пояса,— обиделся Киров,— Пока он шел с нами, у нас были нормальные отношения. Меня всегда тянуло к деловым людям. Но теперь…

— Хорошо, я снимаю свои подозрения,— уже мягче произнес Сталин,— Вернусь в Москву, повстречаюсь с ним, если будет желание. Хотя наперед знаю, как будет юлить эта хитрая лиса.

Сталин изучающе взглянул на Кирова, стараясь понять, одобряет ли тот его слова, и добавил решительно:

— Мы даже пустим этого деятеля на трибуну съезда. Пусть говорит не со мной наедине, а со всей партией!

— Это будет разумно,— поддержал его Киров.

— А вообще-то все у нас в партии и в стране будет хорошо, если мы с тобой будем как одна скала. Тогда никакие бури нам не страшны,— почти ласково сказал Сталин, глядя на Кирова глазами чистыми, как у ребенка. Этот взгляд так пленил Кирова, что он ответил Сталину трогательной улыбкой.

Сталин надолго замолк, занявшись десертом. Он старательно и с явным удовольствием снимал кожуру с апельсина, разделяя его на дольки так, что он стал напоминать распустившийся цветок.

— А Тухачевского я у тебя забрал недаром,— ни с того ни с сего вдруг сердито изрек Сталин, словно бы Киров только что возражал ему по поводу дальнейшей судьбы командарма.

Сталина, с тех пор как Тухачевского послали в Ленинград командовать военным округом, занимала одна и та же навязчивая мысль. Он все больше и больше опасался, что Киров — этот новоявленный любимец партии, сменивший прежнего любимца — Бухарина — споется с потенциальным советским Бонапартом, и тогда это может обернуться реальной угрозой ему, Сталину.

— Если бы ты так не настаивал, ни за что не отдал бы Тухачевского в Москву,— откровенно признался Киров.— Светлая голова. Не в пример этим замшелым конникам. Как преобразил округ! А он у нас как-никак пограничный. Финны все больше льнут к Германии. Тухачевский еще не воплотил в жизнь свои замыслы. Два месяца, как уехал в Москву, а уже чувствуется.

Сталин насмешливо посмотрел на Кирова:

— Ничего, светлые головы у нас еще найдутся. Не оскудела Русь талантами. И незаменимых у нас нет. То, что не успел сделать Тухачевский, сделают другие. Зачем такому великому полководцу, такой «светлой голове» губить свои дарования в провинции? Мы же его взяли в заместители к Ворошилову, да еще и сделали начальником вооружений РККА. Кто откажется от столь заманчивого повышения?

Киров решил, что сопротивляться бесполезно, тем более что дело сделано.

— Воля твоя, Коба.

— Сделаем его со временем маршалом, пусть потешит свое непомерное честолюбие.

Сталин вспомнил, что инициатором перевода Тухачевского из Москвы в Ленинград был Ворошилов и что Киров тогда благодарил за хороший кадровый подарок. Конечно, сейчас Ворошилов, который как огня боится держать рядом с собой не только интеллектуалов, но даже тех, кто хоть чуточку умнее его, не возрадуется возвращению Тухачевского, но не потакать же всем его капризам. На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Зато «любимец партии» останется без «любимца армии». Крайне важно вовремя разделять и разлучать тех, кто тяготеет друг к другу по принципу душевного родства. Поохотились вместе всласть, и хватит.

— А все-таки интересно,— снова вернулся к этой теме Сталин,— чем еще пленил тебя твой командарм?

— Только своими делами,— Киров понял, к чему клонит его собеседник,— Карельский укрепрайон — его заслуга. Прошлой осенью под Ленинградом организовал комбинированную выброску и высадку воздушного десанта. Такого еще в нашей армии не было. За рубежом за голову схватились. Жаль, ты не видел. Какое потрясающее зрелище. Но я привезу тебе кинопленку.

— Я смотрю, ты готов записать своего любимчика в родоначальники воздушно-десантных войск?

— Заслуживает,— уверенно сказал Киров,— У него дьявольское чутье на новое, он великолепно чувствует, что нужно в современной войне. Зимой он целые дивизии поставил на лыжи, а пушки и гаубицы — на полозья. И горой стоит за быстрейшее развитие механизированных войск.

— Ты приятно удивил меня.— Говоря эти слова, означавшие, что он присоединяется к похвалам Кирова в адрес Тухачевского, Сталин внутренне все более ожесточался против слишком уж талантливого командарма. «Дай такому прочно стать на ноги и обрести хотя бы относительную независимость, не ровен час, увидишь его воздушный десант над Кремлем». Сталин даже съежился от этого дурного предчувствия.— А я-то, грешным делом, думал, что он лишь мастер закатывать ослепительные балы, мастерить свои скрипки да пиликать на них. И что этого Паганини потянуло на военную стезю?

— Но он же прирожденный полководец! — убежденно воскликнул Киров.

Сталин нахмурился, морщины резко обозначились на узком, круто скошенном лбу, от потемневшего лица потянуло холодом.

— А не слишком ли мы увлеклись разговором о товарище Тухачевском? — хрипловато спросил он.— Не много ли чести? Ты уже забыл, как этот новоиспеченный Александр Македонский с позором бежал от стен Варшавы? Он же нам мировую революцию сорвал!

— И впрямь, Коба, у нас есть более важные вопросы.— Киров не захотел ввязываться в дискуссию и попробовал перевести разговор на другую тему.

— Впереди целая неделя,— согласился с ним Сталин,— Успеем поговорить. Главное — отдыхай, набирайся сил. Иначе любой оппозиционер тебя запросто свалит с ног.

— Пусть попробует! — задорно воскликнул Киров.

И они пошли отдыхать, договорившись перед ужином сходить к морю искупаться. Сталин смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом дачи.

«Слишком самоуверен,— отметил про себя Сталин,— А жизнь часто преподносит сюрпризы и не таким самоуверенным. Особенно если они становятся поперек дороги…»

Глава восьмая

Пожалуй, больше всего на свете Надежда Сергеевна не любила праздники. И вовсе не потому, что приготовление к ним приносило слишком много хлопот: все приготовления, связанные с застольями, лежали на плечах многочисленной обслуги, а ей оставалась лишь приятная обязанность приобретения подарков — таких, чтобы понравились мужу, детям, многочисленным родственникам и друзьям. Больше же всего ее тяготила та искусственная, нарочитая атмосфера, в которой проходили как приготовления к праздникам, так и, в особенности, сам их церемониал. Ей всегда казалось, что и восторги гостей, и преувеличенное восхваление хозяев, и даже непрестанный, порой беспричинный и бездумный смех — все это и многое другое, что непременно сопровождало праздники и прежде всего застолье, которое чересчур развязывало языки, превращало дотоле нормальных мужчин и женщин в людей, легко и даже бесстыдно переходящих границы приличия, мгновенно меняющих свое настроение — от бурного безудержного веселья до открытой озлобленности или истеричных признаний в бессмысленности пребывания на этой опостылевшей земле,— все это противоречило и нормальному смыслу жизни, и ее высокому предназначению.

Надежда Сергеевна придерживалась того мнения, что каждый день человеческой жизни должен представлять собой истинный праздник, и если этого в реальной жизни не удается достичь, то виноваты сами люди и обстоятельства, в которые втиснула их судьба.

Неприятию праздников постоянно способствовала и еще одна, пожалуй, наиболее важная для Надежды Сергеевны причина: она на опыте совместной жизни с мужем убедилась, что во время застолий и без того тяжелый, непредсказуемый, деспотичный характер Сталина проявлялся во много крат сильнее, достигал своего апогея, а ее реакция на бурные, взрывные всплески его настроения была столь эмоциональной, почти истеричной, что еще долгое время после праздников она не могла прийти в себя, подавить в душе кипящее чувство обиды, жалости к самой себе и ненависти к своему обидчику. Каждый раз после того, как Сталин наносил ей душевные раны, она клялась ни за что и никогда не прощать ему этого, но проходили дни, недели, муж преображался, стараясь ласками и уговорами загладить свою вину перед ней, и она вновь и вновь прощала ему то, что клялась не прощать. И все же душевные раны не заживали…

На этот раз приближающиеся ноябрьские праздники особенно тревожили Надежду Сергеевну. Это было пятнадцатилетие Великой Октябрьской Социалистической революции, как именовали теперь октябрьские события 1917 года. А это означало, что дата сия будет отмечена с особым размахом и блеском и торжественные фанфары прозвучат особенно оглушительно. Еще бы: кто только ни тявкал, особенно из-за рубежа — от высокопоставленных государственных деятелей до скитальцев-эмигрантов, от новоявленных философов и советологов до простого клерка, от бизнесменов до обитателей городской подворотни, от гадалок и звездочетов до газетных писак,— что большевики продержатся не больше месяца, года, трех лет, от силы десять лет, а нате вам, они держатся уже полтора десятилетия, и что-то не видно, что они собираются кому-то подарить свою власть! И Надежда Сергеевна заранее предчувствовала, что Сталин по этому поводу закатит пир на весь мир, вволю потешится над незадачливыми пророками и докажет им, что большевики пришли всерьез и надолго, да что там надолго — на века!

Она уже заранее представила себе торжественный прием в Кремле, начинающийся всегда весьма благопристойно, с предельной вежливостью, предупредительностью и учтивостью друг к другу, с соревнования в умных, прочувствованных, изображающих предельную искренность речах, с обмена любезностями и комплиментами, с ослепительных улыбок, предназначенных для выражения восторга, с желания непременно показать себя наилучшим образом, чтобы оставить о себе наиприятнейшее впечатление, и заканчивающийся всеобщей разноголосицей, невнятной бессмысленной полемикой, пьяными спорами и распрями по поводу самых пустячных вещей, стремлением перекричать друг друга, ошалелым до безобразия смехом, а то и истеричными всхлипываниями какой-то обиженной дамочки из высшего круга.

Надежда Сергеевна больше всего боялась, что в этой большой и шумной компании она вновь и вновь будет ощущать себя одинокой, покинутой, обделенной судьбой, и если муж ее даже в будни принадлежал вовсе не ей, а всей стране, то в праздники он и вовсе отдалялся, отчуждался от нее, занятый только тем, чтобы проявить себя во всем величии перед всем народом.

Вот уже много лет она живет со Сталиным, и не было в этой жизни такого дня, когда бы ее не мучил вопрос, ставший маниакальным и роковым: «Любит ли меня Иосиф? Любит или не любит? Любит или не любит?!» Она скрупулезно исследовала и разбирала каждый его шаг, каждое слово, каждый взгляд и каждый жест, стараясь разгадать их истинное значение и смысл, все больше и больше страшась от понимания того, что разгадать это не дано никому. Часто, оставаясь наедине, она то выглядывала в окно квартиры или дачи, с жалким нетерпением изгнанницы ожидая, когда он наконец вернется с работы, то бродила по комнатам, не находя себе места и невпопад отвечая на вопросы и приставания детей, то судорожно доставала из шкафика письма мужа, посланные ей в разное время, дотошно изучала их, сравнивала и все искала и искала ответ на один и тот же измучивший ее душу вопрос: «Любит или не любит?»

Незадолго до праздников ей вновь захотелось перебрать его письма. Сумрачный осенний вечер уже наглухо отрезал ее от внешнего мира, и она, устроившись на кушетке, поджав под себя холодные ноги, при свете ночника читала письма одно за другим.

«Татька!

28 августа послал тебе письмо по адресу: «Кремль, Н.С. Аллилуевой». Получила? Как приехала, как твои дела с Промакадемией, что нового,— напиши. Я успел уже принять две ванны. Думаю принять ванн десять. Погода хорошая. Я теперь только начинаю чувствовать громадную разницу между Нальчиком и Сочи в пользу Сочи. Думаю серьезно поправиться.

Напиши что-нибудь о ребятах.

Целую.

Твой Иосиф».

«Татька»! Как она была счастлива, когда он ее так называл! Казалось, не было в мире лучше и приятнее этого прозвища! И как это он додумался до такого? Уже за это можно его любить и даже обожать. Татька! Боже мой, как это хорошо, как чудесно! Разве может человек, не испытывающий чувства любви, додуматься до такого!

Но может, он обронил это ласкающее слух прозвище случайно, не вкладывая в него никаких особых чувств? Может, в них просто заложена ироническая усмешка, которыми мужчины любят досаждать женщинам, чтобы их позлить или подзадорить? Кто знает, кто ответит ей на этот вопрос? Во всяком случае, сам он никогда не ответит.

А вот опять:

«Здравствуй, Татька! Получил Твое письмо. А мои два письма получила? Оказывается, в Нальчике я был близок к воспалению легких. Хотя я чувствую себя много лучше, чем в Нальчике, у меня, «хрип» в обоих легких и все еще не покидает кашель. Дела, черт побери…

Как только выкроишь себе 6-7 дней свободных, катись прямо в Сочи. Как дела с экзаменом?

Целую мою Татьку.

И. Сталин».

Это уж совсем прелесть, а не письмо. Правда, скорее не письмо, а записочка, но она дорогого стоит! Опять это изумительное прозвище, прямо-таки озорная кличка, письмо назвал «Твоим» с большой буквы; как много скрыто за этим вроде бы незначительным штришком, которому не всякий и придаст значение! А это озорное, мальчишеское, едва ли не хулиганское «катись прямо в Сочи»! Как он ждет ее, как скучает по ней! Другой исписал бы десяток страниц; заверяя в своей любви, а Иосиф умеет одним словом, одной фразой «катись прямо в Сочи» высказать, как он любит ее, хочет ее, не может жить без нее. Разве мало там красивых обольстительных женщин, в этом нагло привлекательном и зазывном Сочи?! Человек такого масштаба и такого положения, как ее муж, мог бы позволить себе порезвиться с любой красавицей, и та будет на седьмом небе от счастья, а он, Иосиф, ждет ее, Татьку, и только ее!

Слезы радости скользнули по щеке Надежды Сергеевны, и тут же она заставила эту радость померкнуть: все это было, было, но, наверное, прошло, и прошло навсегда, как все проходит и исчезает в этом жестоком мире! А что это он подписался в этот раз так официально: «И. Сталин». Будто не письмо любимой жене, а указ правительственный подписал. Или решил дать понять ей, несмышленышу, с кем она имеет дело: не с каким-то простячком Иосифом, каких много, а с вождем великого государства, при имени которого трепещет весь мир!

Надежда Сергеевна вспомнила, как буквально спустя неделю после этого письма она, подгоняя и торопя каждый день, понукая время, заклиная мужа, чтобы за эти долгие для нее дни его чувства не остыли к ней, «покатилась» прямо в Сочи, как он и приказал ей, вспомнила, как он носил ее на руках, хохотал от радости и едва не замучил своими любовными ласками…

А вот это письмо уже таит в себе что-то неприятное:

«Татька!

Как твои дела, как приехала?

Оказывается, мое первое письмо (утерянное) получила в Кремле твоя мать. До чего надо быть глупой, чтобы получать и вскрывать чужие письма.

Я выздоравливаю помаленьку.

Целую.

Твой Иосиф».

В этих строчках она явственно ощутила холодок и закипавший у мужа гнев. Боже, как он не любит ее маму! И за ее цыганское происхождение, и за то, что никогда не лицемерит, а говорит то, что у нее на языке. Конечно, деликатности у нее маловато, но таков характер, что с этим делать? Иосиф совершенно не терпит, когда влезают в его личные, а тем более интимные дела, в такие минуты он накаляется от злости и становится разящим, как дамасский клинок. А мама этого и знать не хочет, ей до всего этого есть дело, всем она навязывает свои советы и «указивки». И начхала она на его гнев…

Вот и сейчас он обидел маму совершенно незаслуженно. Оказалось, что все-таки письмо не поступало, почтари воспользовались случаем, что сдавали одно заказное письмо на имя мамы, Ольги Евгеньевны Аллилуевой, и спутали это с письмом на ее, Надежды, имя. Мамы в это время даже в Москве не было, она находилась в Тифлисе, так что это не более чем бюрократическая отписка почтамта, а письма все же нет, значит, затеряли. Очень и очень жаль, что письмо ей, Надежде, было отправлено и пропало и что Иосиф даже не рассказал, о чем он писал.

Вот как все было на самом деле. А напиши ему об этом — криво усмехнется, не поверит и все так же будет клясть свою тещу.

А вот его письма ей из Москвы, когда она отдыхала в Сочи. Прошло больше года, как он придумал ей забавное имя «Татька», а он все продолжает ее так называть.

«Татька!

Напиши что-нибудь. Обязательно напиши и пошли по линии НКИД на имя Товстухи (в ЦК). Как доехала, что видела, была ли у врачей, каково мнение врачей о твоем здоровье и т. д.— напиши.

Съезд откроем 26-го.

Дела идут у нас неплохо. Очень скучно здесь, Таточка. Сижу дома один, как сыч. За город еще не ездил — дела. Свою работу кончил. Думаю поехать за город к ребяткам завтра-послезавтра.

Ну, до свидания. Не задерживайся долго, приезжай поскорее.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф».

Ура, трижды ура! Он снова скучает, прямо-таки беснуется без нее! При ней был орлом, без нее превратился в сыча! Надежда Сергеевна долго любовалась, как он начертал это прекрасное слово «це-лу-ю», надо же придумать, это же каждая черточка-дефиска между слогами — это же целое море любви и ласки, зашифрованное так искусно и так изобретательно! И уже не просто «Татька», а «Таточка». Так пойдет дальше — появятся, будем надеяться, и «Татуська», и «Татусенька»! Вот тогда ты и очутишься на самой вершине счастья и славы, женского счастья и женской славы, вот тогда ты и победишь «самого-самого» великого вождя!

Это же видно, видно, как он мучается без нее, как страдает!

«Татька!

Получил все три письма. Не мог сразу ответить, т. к. был очень занят. Теперь я наконец свободен. Съезд кончится 10 — 12-го. Буду ждать тебя, как бы ты ни опоздала с приездом. Если интересы здоровья требуют, оставайся подольше.

Бываю иногда за городом. Ребята здоровы. Мне не очень нравится учительница. Она все бегает по окрестностям дачи и заставляет бегать Ваську с утра до вечера. Я не сомневаюсь, что никакой учебы у нее с Васькой не выйдет. Недаром Васька не успевает с ней в немецком языке. Очень странная женщина. Я за это время немного устал и похудел порядком. Думаю за эти дни отдохнуть и войти в норму. Ну, до свидания.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф».

Хорошее письмо, уже за то, что снова написал «це-лу-ю», готова задушить его в объятиях. Вот только настораживает это: «Если интересы здоровья требуют, оставайся подольше». Смотри, какой очень уж заботливый супруг. А может, того требуют не интересы ее, Надежды, здоровья, а интересы новой балерины? Как это узнаешь, как проверишь? Сколько в человеческой жизни тайн и загадок, которые может знать и отгадать только Бог…

«Татька!

Получил посылку от тебя. Посылаю тебе персики с нашего дерева. Я здоров и чувствую себя как нельзя лучше. Возможно, что Уханов видел меня в тот самый день, когда Шапиро поточил у меня восемь (8!) зубов сразу и у меня настроение было тогда, возможно, неважное. Но этот эпизод не имеет отношения к моему здоровью, которое я считаю поправившимся коренным образом.

Попрекнуть тебя в чем-либо насчет заботы обо мне могут лишь люди, не знающие дела. Такими людьми и оказались в данном случае Молотовы. Скажи от меня Молотовым, что они ошиблись насчет тебя и допустили в отношении тебя несправедливость. Что касается твоего предположения насчет нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попреки так же несправедливы, как несправедливы попреки Молотовых в отношении тебя. Так, Татька.

Я приеду, конечно, не в конце октября, а много раньше, в середине октября, как я говорил тебе в Сочи. В видах конспирации я пустил слух через Поскребышева о том, что смогу приехать лишь в конце октября. Авель, видимо, стал жертвой такого слуха. Не хотелось бы только, чтобы ты стала звонить об этом. О сроке моего приезда знают Татька, Молотов и, кажется. Серго.

Ну, всего хорошего.

Целую кепко ного.

Твой Иосиф.

P. S. Как здоровье ребят?»

Надо же, так старался разуверить в подозрениях, что «Твой Иосиф» подчеркнул жирной чертой. Мол, нет оснований для беспокойства.

«Татька!

Получил твое письмо. Ты что-то в последнее время начинаешь меня хвалить. Что это значит? Хорошо или плохо?

Новостей у меня, к сожалению, никаких. Живу неплохо, ожидаю лучшего. У нас тут испортилась погода, будь она проклята. Придется бежать в Москву.

Ты намекаешь на какие-то мои поездки. Сообщаю, что никуда (абсолютно никуда!) не ездил и ездить не собираюсь.

Целую очень ного, кепко ного.

Твой Иосиф».

Чуткий человек, проницательный, в моих едва уловимых намеках сразу разглядел ревность. Дай Бог, если говорит правду!

«Здравствуй, Татька!

Как доехала, обошлось без приключений? Как ребятишки, Сатанка? Приехала Зина (без жены Кирова). Остановилась в Зензиновке — считает, что там лучше, чем в Пузановке. Что же, очень приятно. У нас тут все по-старому: игра в городки, игра в кегли, еще раз игра в городки и т. д. Молотов успел уже дважды побывать у нас, а жена его, кажется, куда-то отлучилась.

Пока все.

Целую.

Иосиф».

Уже просто «целую» — без «це-лу-ю» и «ного», «кепко».

Что-то многое изменилось за один только год!

«Здравствуй, Татька!

Письмо получил. Хорошо, что научилась писать обстоятельные письма. Из твоего письма видно, что внешний облик Москвы начинает меняться к лучшему. Наконец-то!

«Рабочий техникум» по электротехнике получил. Пришли мне, Татька, «Рабочий техникум» по черной металлургии. Обязательно пришли (посмотри мою библиотеку — там найдешь).

В Сочи — ничего нового. Молотовы уехали. Говорят, что Калинин собирается в Сочи. Погода здесь пока хорошая, даже замечательная.

Как ты поживаешь? Пусть Сатанка напишет что-нибудь. И Васька тоже.

Продолжай «информировать».

Целую.

Твой Иосиф».

Наконец-то хоть за что-то похвалил… Скупо, сдержанно, но все же!

«Здравствуй, Татька!

Карточки («игра в городки») получил. Очень смешны и интересны. Посылаю их обратно (у меня могут пропасть).

Прошлый раз не писал тебе,— теперь хочу наверстать упущенное. Книги по металлургии получил. Получил также письма Васи и Сатанки. Поцелуй их за меня — хорошие они ребята.

Я скоро буду дома. Можешь поэтому прекратить переписку…

Ну, пока все.

До свидания. Целую кепко.

Иосиф».

Уже не «твой Иосиф», а просто «Иосиф». И — «можешь прекратить переписку». Это что, финал любви, занавес?

Такие вот письма. За три последних года. Казалось бы, чего лучшего еще и желать! Конечно, это совсем не то, что писали своим возлюбленным Достоевский или Бальзак, но те же не правили великой империей, у них было время в перерывах между написанием своих романов. Но ведь и ты же — не Эвелина Ганская!

Но письма — это одно, разлука обостряет чувства, а когда постоянно рядом — Иосиф становится неузнаваемым. Каждая мелочь бесит его так, что боишься его затронуть, по целым дням может молчать, будто потерял дар речи и будто рядом с ним никого нет, существует на свете только он один со своими тайными думами, со своей единственной правотой, со своей отчужденностью от всего, что может принести человеку радость. И какое дьявольское умение обидеть, унизить, повергнуть в прах даже не столько словом, сколько испепеляюще-мрачным, ненавидящим взглядом. Такое впечатление, что именно она, его жена, его дети, вся его семья мешают ему править страной, мешают мыслить, действовать, связывают его по рукам и ногам. И Надежда Сергеевна все более утверждалась в мысли, что таким деспотичным натурам, как ее муж, нельзя жениться, нельзя иметь семью, ибо, как бы они ни старались, их брак будет всегда несчастливым и трагичным.

Вот и совсем недавно Сталин раскричался на нее, обвиняя в том, что она не революционерка, а мещанка и что ее надо вышвырнуть из партии, как это уже было в 1921 году во время очередной чистки. Тогда ее «вычистили» «за недостаточную общественную деятельность», хотя она и работала в личном секретариате Ленина!

— Тогда за тебя вступился добренький дядюшка Владимир Ильич, но я и пальцем не шевельну! — рявкнул он, доведя ее до истерики.— Как он вознес эту семейку Аллилуевых в своем письме в комиссию по чистке! Подумаешь, прятали его и Зиновьева от ищеек Керенского! Какая бы была трагедия для партии, если бы их выследили!

— Теперь я окончательно убедилась,— сдерживая рыдания, сказала Надежда Сергеевна,— что ты — человек, потерявший всякую совесть. А скорее всего, ее у тебя никогда и не было, просто ты искусно притворялся. С трибуны ты говоришь о Ленине совершенно другое. И ты забыл, что «семейка Аллилуевых» прятала и тебя. Вот если бы тебя выследили, то трагедии для партии не произошло бы. И ты разве не знаешь, что в тот год, когда меня «вычистили», родился твой сын Вася? Могла я быть «достаточно» общественно активной?

В ответ она получила упорное молчание, которым он хотел показать, что ее слова, ее слезы, ее оправдания и ее страшные упреки для него вовсе ничего не значат. Простое сотрясение воздуха…

И как сейчас он смеет ее упрекать? Она целыми днями пропадает в академии, в свободное время освобождает нянечку и сама занимается с детьми, сама ведет хозяйство, принимает на даче многочисленных гостей, улаживает отношения с родственниками… Она чувствует, что ее любят и ценят за умение дорожить верной дружбой, за прямые и честные отношения с людьми, за независимость характера, за неспособность причинять зло. А как она всегда старается заботиться о нем, своем муже! Чего же он от нее хочет?

Да, значит, все эти его письма — не более чем пустые бумажки, писульки, сочиненные на досуге, чтобы она не приставала к нему и чтобы прикрыть свое равнодушие к ней. Кто докажет ей обратное? Не сложилась жизнь, а что может быть страшнее для человека? Ему нужна совсем другая жена, такая же, как и он сам,— честолюбивая, деспотичная, жестокая, с маниакальной жаждой повелевать и править, лишенная таких человеческих «мелочей», как любовь, доброта, милосердие, умение сострадать…

Надежда Сергеевна вдруг вспомнила о Ларисе. Давненько же они не общались! Еще в начале лета Лариса вместе с мужем вернулись из отпуска, из поездки на Северный Кавказ, у мужа сразу же начались неприятности на работе из-за того, что подготовил всего один очерк о коллективизации на Кубани, да и тот оказался, по мнению редактора, вовсе не «гвоздевым», так как не содержал в себе восторгов и барабанного боя по поводу победы сталинской генеральной линии партии в деревне и был в основном посвящен «перегибам». В связи с этим и у Ларисы было никудышное настроение, она лишь вкратце рассказала Надежде Сергеевне о поездке и о горестных своих впечатлениях. «Наверное, обиделась, что я не приглашаю ее к себе»,— шевельнулось в сознании Надежды Сергеевны. А когда она сказала, что передаст все то, что рассказала Лариса о голоде на Кубани, та бурно запротестовала:

— Нет, нет, не надо, ради Бога, не надо! Ваш муж все прекрасно знает! Ему даже Шолохов писал, да, верно, и не только он.

— Не волнуйтесь, раз вы не хотите, я ни слова не пророню,— заверила ее Надежда Сергеевна.— И знаете что, я очень хотела бы пригласить вас с мужем к нам на ноябрьские праздники. Мы будем отмечать восьмого ноября. Придете?

Лариса не ожидала такого приглашения и потому ответила не сразу.

— Я понимаю,— уловив ее сомнения, сказала Надежда Сергеевна.— Понимаю, почему вы колеблетесь. Не надо, прошу вас, не надо ничего опасаться. Поверьте, великие кажутся нам великими, потому что мы сами стоим на коленях. Это сказал мудрый человек. Честное слово, именно вас мне будет очень недоставать на этом вечере!

— Я очень благодарна вам за приглашение и очень тронута,— поняв, что отказ ее будет для Надежды Сергеевны очень огорчителен, сказала Лариса.— Мы будем рады провести этот вечер вместе с вами. Но мне надо посоветоваться с мужем. Он у меня довольно стеснительный, к тому же привычно следует древнему правилу: «Каждый сверчок должен знать свой шесток». В связи с этим посещением у него могут быть неприятности в редакции. Но главное, кажется, даже не в этом.

— А в чем? — встревожилась Надежда Сергеевна.

— Скажу откровенно: главное, как к этому отнесется ваш муж. К тому же мы будем чувствовать себя у вас крайне стесненно. Мы еще никогда не отмечали праздники в такой обстановке. Правда, еще в молодости мне приходилось бывать на приемах, которые устраивал Тухачевский. Но это было во время войны, на Восточном фронте.

— Так вы, оказывается, и воевали? — изумилась Надежда Сергеевна.— Кстати, на вечере будет и Тухачевский с супругой Ниной Евгеньевной. А по секрету: муж мой очень его недолюбливает. Никак не могу понять почему.

«Понимает почему, но не хочет сказать. Тогда я ей скажу»,— решила Лариса.

— Почему? Да просто завидует. Таланту, уму, популярности. Мужской красоте, наконец.

— Признаться, и я так думала,— сказала Надежда Сергеевна.— Но все же не только это…

И она оборвала эту фразу на полуслове, но тут же заставила себя быть с Ларисой предельно откровенной:

— Знаете, Лариса Степановна, это, наверное, не женские дела… Но не думаете ли вы, что за всем этим стоит еще и самое главное — власть? В руках Тухачевского — военная сила, другие командармы льнут к нему. Как поведет себя армия завтра — это не простой вопрос. Поневоле приходится остерегаться. Ну да Бог с ними, пусть они сами разбираются. Я очень прошу вас — приходите!

— Хорошо,— пораженная ее настойчивостью, сказала Лариса.— Я постараюсь уговорить своего мужа. А вы уж тогда постарайтесь уговорить своего.

— Пропуска вам будут в проходной у Спасских ворот,— Надежда Сергеевна говорила это так уверенно, будто уже обо всем договорилась со Сталиным,— А мы с вами еще встретимся на демонстрации.

Сталин поначалу воспринял просьбу Надежды Сергеевны о приглашении на прием четы Грачей крайне враждебно. Он разразился гневной тирадой, из которой следовало, что Кремль — это не проходной двор, что в торжествах будет участвовать только узкий круг лиц и нечего тащить на столь ответственный прием каждого встречного и поперечного. Но Надежда Сергеевна упрямо стояла на своем, заявив в конце концов, что в случае отказа в этот вечер ее ноги не будет в Кремле. И Сталин потихоньку начал сдаваться.

— Хорошо,— сердито сказал он,— если тебе эти Грачи дороже твоего собственного мужа, зови! Но только на общий прием, во дворце. А на вечеринку после приема, которую, как всегда, хочет затеять Ворошилов, звать не надо. Там будут только свои люди,— резко подчеркнул он слово «свои».

Андрея сообщение Ларисы о приглашении на прием в Кремль повергло в ужас. Первой его мыслью было: а как отнесется к этому Мехлис, когда узнает, что он был в Кремле без его ведома (а что тот непременно узнает, Андрей нисколько не сомневался). Непосредственные начальники страсть как не любят, если вдруг их подчиненный оказывается хоть каким-то боком приближен к высокому лицу. В этом они сразу же могут узреть смертельную угрозу своему дотоле незыблемому служебному положению: мало ли что вздумает нашептать этот новоявленный фаворит в ухо своему властителю! Так и жди, причем постоянно и ежечасно, какого-нибудь подвоха, от одного предчувствия которого начинают трястись поджилки.

Андрей поделился своими опасениями с Ларисой. Та, как всегда, высмеяла его страхи:

— Начихать нам на твоего Мехлиса. Разве ты в силах отвергнуть приглашение жены самого вождя? И будь уверен, твой шеф начнет перед тобой на коленях елозить и ставить тебя всем в пример.

Поняв, что отступление невозможно и, более того, недопустимо, Андрей принялся основательно готовиться к страшившему его приему. Прежде всего они отправились в универмаг, чтобы купить ему новый солидный костюм, а Ларисе какие-нибудь украшения. Потом он долго говорил с Мишей Кольцовым, советуясь, как нужно будет им вести себя на приеме, чтобы не попасть впросак.

В заботах, хлопотах и волнениях они и не заметили, как пролетели последние дни перед праздником и как наступило Седьмое ноября. Андрей на демонстрацию пойти не смог, так как дежурил в редакции по номеру, был выпускающим. А Лариса отправилась на Красную площадь в колонне Промышленной академии вместе с Надеждой Сергеевной.

Утро седьмого ноября 1932 года выдалось холодное, уже ощутимо повеяло ранней зимой, в воздухе порхали редкие снежинки, тихо опускаясь на голубые ели, на флаги и транспаранты, на брусчатку площади. Как всегда, уже выстроились напротив Мавзолея войска, а колонны демонстрантов вплотную приблизились к Историческому музею. До начала парада и демонстрации было еще почти два часа, люди в колоннах, хотя и постарались одеться потеплее, мерзли и пытались согреться шутками и смехом.

— И вот всегда так,— негромко сказала Лариса Надежде Сергеевне,— приведут людей ни свет ни заря, и вместо радости — нервотрепка, бесцельная потеря времени, а потом еще и простуда.

Они стояли с Ларисой в первом ряду и большей частью говорили о сущих пустяках — о модах, о кулинарных рецептах, даже о том, каким женщинам к лицу береты, а каким — красные косынки. Надежда Сергеевна не задавала Ларисе серьезных вопросов — вокруг них было слишком много людей и их разговор мог быть истолкован по-разному, даже превратно. Уж кто-кто, а Надежда Сергеевна знала, что на демонстрации, в колоннах, полно штатных и нештатных сотрудников тех самых органов, которые ее муж очень любил называть компетентными. Да и все, что хотелось узнать Надежде Сергеевне, Лариса уже успела рассказать ей, когда вернулась с Кубани, из станицы Михайловской, где теперь жила ее мама. Лариса даже пожалела, что слишком откровенно поделилась с ней своими впечатлениями. Рассказ ее о голоде на Кубани поверг Надежду Сергеевну в уныние. Она долго молчала, лицо ее потемнело, возбуждение достигло предела, гнев так и рвался наружу.

«А здесь они бьют в литавры,— наконец со злостью, так несвойственной ей, сказала тогда Надежда Сергеевна.— Колхозный строй победил полностью и окончательно! Кулачество разгромлено как класс! Стопроцентная коллективизация! — Она помолчала и снова заговорила еще возбужденнее: — Проценты или человек! Им важнее и дороже проценты! Это же театр абсурда!»

…Когда часы на Спасской башне пробили десять, сюда, к Историческому музею, донеслись громкие, повторяемые звучным эхом команды. Начинался парад.

Ларисе почудилось, что все это — и колонны войск, стоявшие недвижимо, будто они были изваяны волшебником-скульптором; и тысячи знамен, портретов и транспарантов, колыхавшихся в сумрачном стылом воздухе; и люди, пришедшие сюда лишь ради того, чтобы пройти мимо трибуны Мавзолея и единым залпом, звенящими от натуги глотками прокричать славу стоящему там, наверху, вождю,— все это, казалось ей, происходит не в жизни, а на огромной сцене и не на планете Земля, а на какой-то совсем другой, не ведомой никому планете.

Она смотрела на демонстрантов, несущих бесчисленное количество портретов, и снова, как тогда, на площади Курского вокзала, когда ее встречал Андрей, Лариса почувствовала острую неприязнь к этому человеку, изображение которого, повторенное миллионы раз, будто жило и затмило собой всех остальных людей. Неприязнь в ее душе росла и росла по мере того, как она обнаруживала, что портретов Сталина было во много крат больше, чем портретов Ленина, не говоря уже о нынешних членах Политбюро. Лариса представила себе, что это не Сталин, а она стоит сейчас на трибуне, и не Сталина, а ее портреты несут по Красной площади, и ей стало не по себе. Неужели ему, считающему себя мудрейшим из мудрейших, не ясно, что все это похоже на комедию, поставленную безумным режиссером, и что вовсе не количество портретов знаменует собой народную любовь?

Оглушительные марши военных оркестров, полные холодной патетики голоса дикторов, провозглашавших многочисленные здравицы, ответное могучее «ура!», способное, как ей чудилось, своей детонацией взорвать и Кремль, и собор Василия Блаженного, и, пожалуй, всю Москву,— была во всем этом какая-то непостижимая смесь величайшего торжества и величайшего издевательства над здравым смыслом.

И тут же Лариса мысленно укорила себя за то, что заблуждается, что все, происходящее сейчас здесь,— это и есть народное торжество, народное единение вокруг своего вождя, способное высекать нечеловеческую энергию из самых обыкновенных смертных. Да и разве можно было в этом хоть чуточку сомневаться, взглянув на эти ликующие, смеющиеся, счастливые лица демонстрантов, поднявших над головами знамена, цветы и даже детей, устремивших горящие радостным фанатизмом взоры к трибуне Мавзолея, к своему божеству которое изредка отвечало на приветствия взмахом правой руки, полным величавого достоинства.

С этими смешанными, запутанными в своей противоречивости чувствами Лариса вместе с колонной и шла по площади и тоже, поддаваясь мощному влиянию тысяч людей, взмахивала руками, смеялась и плакала, выкрикивала то, что выкрикивали шедшие рядом с ней, а они повторяли слово в слово то, что выкрикивали в микрофоны неутомимые и, видимо, довольные своей миссией дикторы.

— Какой же он неисправимый упрямец! — Лариса вдруг расслышала голос идущей рядом с ней Надежды Сергеевны,— Обещал же одеться потеплее и обманул. Простудится, непременно простудится! Там же, наверху, такой леденящий ветер!

Лариса посмотрела на трибуну, ища глазами Сталина. Отсюда, издали, он был еле виден. Лариса взглянула на Надежду Сергеевну — она шагала широко и раскованно, увлеченная, высокая, смеющаяся, в распахнутом пальто. Лицо светилось вдохновением, она отчаянно махала вытянутой вверх рукой, словно старалась, чтобы он, ее Иосиф, смог разглядеть жену даже в этом, слившемся в единую плотную массу, громадном скоплении людей.

«Боже, как она его любит! Любит, несмотря ни на что! — вспыхнуло в голове у Ларисы.— И как гордится им!»

И Лариса порадовалась тому, что, думая так, она совершенно не осуждала Надежду Сергеевну, потому что такая любовь заслуживает только того, чтобы ею восхищались, что такая любовь достойна лишь преклонения перед нею.

Она не помнила, как толпа вынесла ее к Васильевскому спуску, и лишь услышала слова Надежды Сергеевны, напоминавшей ей о завтрашнем приеме, и увидела, как та, отделившись от своей колонны, быстрыми шагами, сопровождаемая охранником, появившимся будто из-под земли, пошла к воротам Спасской башни…

Когда на другой день, уже близко к вечеру, в осенних сумерках, Лариса и Андрей пришли к Спасской башне, часовой с напряженным, непроницаемым лицом заглянул в списки и бесстрастным голосом сказал, что их фамилий нет. Андрей страшно обрадовался, и они уже было собрались уходить, как вдруг увидели спешившую к ним Надежду Сергеевну.

— Простите меня, пожалуйста,— запыхавшись, сказала она.— Представьте, комендант позабыл включить вас в список. Вот пропуска, пойдемте.

— Документы,— тем не менее потребовал часовой.

Проверив документы, часовой пропустил их, и они пошли к входу в Кремлевский дворец. Андрей и Лариса почувствовали себя вдруг, как в сказке, попавшими совсем в другой мир, совсем не тот, который существовал сейчас по противоположную сторону Кремлевской стены,— мир особый, загадочный, пугающий своей запретностью, вызывающий трепет и восторг.

— У нас тут очень строго,— как бы оправдываясь, говорила Надежда Сергеевна.— Но вы чувствуйте себя как дома.

— Мы доставили вам столько беспокойства,— взволнованно сказал Андрей.

Надежда Сергеевна стремительно взглянула на него и так же поспешно отвела взгляд, словно в лице Андрея было что-то такое, что обожгло ее.

Она провела их в большой, сияющий блеском и светом огней зал, где уже было множество нарядных мужчин и женщин, казалось, всех возрастов и национальностей. Они фланировали по широкому проходу, застеленному яркой ковровой дорожкой, оживленно беседуя, улыбаясь, здороваясь на ходу с встречавшимися им знакомыми. Гремела музыка, бодрые, зовущие на труд и подвиг песни сменяли военные, прославляющие непобедимость и силу армии марши. Если бы не Надежда Сергеевна, ни на минуту не отходившая от них, Андрей и Лариса затерялись бы в этом шумном многоликом и многоцветном праздничном водовороте.

Но вот смолкли оркестры, и приглашенные на банкет устремились в соседний зал — к накрытым столам. Среди приглашенных было много военных в ладно пригнанных гимнастерках, с шевронами на рукавах и с орденами на груди.

Такой роскоши, какая царила в банкетном зале, Андрей и Лариса никогда не видели. Ларисе запомнились горки красной и черной икры, громадные, будто живые, осетры, возлежавшие на больших красивых блюдах, ананасы и апельсины в хрустальных вазах, бутылки с немыслимо красивыми этикетками, целое море шампанского, белые как снег, сильно накрахмаленные скатерти…

Рассаживались долго и шумно, хотя было очевидно, что каждый заранее знал отведенное ему место. И вдруг все вскочили со своих мест, все смолкло и наступила такая звенящая тишина, будто из зала в одно мгновение исчезло все живое. Лариса не сразу заметила, как вошел Сталин в сопровождении своей свиты, и лишь когда грянули восторженные аплодисменты, она увидела вождя. Он улыбался в усы и торжественно взмахивал правой рукой, как-то неестественно полусогнув левую. Лариса почувствовала, что еще миг — и она оглохнет от шквала аплодисментов: все присутствующие неистово, самозабвенно бьют в ладони, исступленно вопят, с неистовым фанатизмом устремив полубезумные взоры лишь на одного своего кумира, отсекая от него всех остальных.

«Господи,— подумала Лариса,— как это люди могут любить такие представления, куда милее бы сейчас очутиться за домашним столом, в кругу своих родных и близких и насколько сердечнее и притягательнее этого цирка тихое и милое сердцу простое семейное торжество!»

Андрей, в отличие от нее, был потрясен и восхищен величием и блеском этого приема, как бы символизирующего радость и торжество всего народа, богатство и мощь страны, в которой ему выпало счастье родиться и жить, участвовать в великих событиях, каких еще не знала история. Оттого что ему выпала великая честь увидеть живого вождя — вот так близко, едва ли не рядом с собой, и неистребимая уверенность в том, что и этот день, и этот час, и эти минуты теперь будут жить в душе до конца его дней и что он непременно передаст это ощущение счастья и великого почета и детям, и внукам своим, а те понесут его чудодейственные воспоминания дальше и дальше, из рода в род,— эти чувства с такой силой обуревали его сейчас, что он забыл и о Ларисе, и о Надежде Сергеевне, и обо всех, кто заполнял этот огромный, сияющий неземной красотой зал, и даже о самом себе. Он видел, чувствовал и воспринимал только одного-единственного человека и в этом зале, и на всей планете — Иосифа Виссарионовича Сталина, и властная, прежде незнакомая сила повелевала ему поклоняться своему кумиру, славить его и быть безмерно счастливым.

И если Андрей трепетно ловил каждый жест своего кумира, жадно вслушивался в каждое слово тостов, то Лариса воспринимала происходящее как фарс, а тосты быстро утомили ее своим однообразием, старательно и тщательно отфильтрованными фразами, в которых проступала лютая боязнь оговориться, сказать что-то такое, что вызовет неприятие вождя.

В перерыве они втроем прогуливались по залу, Андрей восхищенно говорил Надежде Сергеевне о своих впечатлениях. Она никак не реагировала на его слова, только как-то странно и загадочно улыбалась. И, улучив момент, когда Андрей отошел в сторону, чтобы поздороваться с заметившим его Мишей Кольцовым, быстро шепнула Ларисе прерывисто и горячо:

— Милая Лариса, милая… Как все надоело! Как опостылело! Меня давно уже ничего не радует! Даже этот праздник! Ничего…

Лариса испуганно посмотрела на нее, хотя и подумала, что, очутись на месте Надежды Сергеевны, она чувствовала бы себя точно так же. В этом, наверное, тоже сказывалось родство душ, так быстро сблизившее их.

— Ну а дети, у вас же дети, это такая радость! — желая вернуть ей спокойное расположение духа, проникновенно воскликнула Лариса и тут же услышала от Надежды Сергеевны поразивший ее ответ:

— Все, и дети…

Лариса порывисто обняла ее за плечи, понимая, что никакие слова, будь они самыми искренними, не смогут вывести Надежду Сергеевну из этой нахлынувшей на нее тьмы.

«Как же такое возможно? — ужаснулась она.— Значит, и любовь и ненависть — они могут жить вместе, рядом, проникая друг в друга? Неужели так бывает? Не дай Бог, чтобы такое произошло со мной!»

Какой-то военный подошел к ней и вручил ей небольшой листок бумаги, сложенный пополам.

— Это кому? — удивилась Лариса, уже собираясь передать записку Надежде Сергеевне.

— Вы Лариса Степановна?

— Да, я.— Беспокойство начало овладевать ею, она непонимающе и испуганно смотрела на молодого, улыбающегося, с тремя шпалами в петлицах военного.

— Это лично вам,— сказал он и сразу же отошел.

Лариса развернула бумажку. Там четким, стремительным почерком было написано:

«Лариса Степановна! Не верю в это чудо! Вы еще не забыли Симбирск? Буду рад встретиться с Вами и Вашим мужем. Позвоните, пожалуйста, по этому телефону сразу же после праздников. Преданный Вам Михаил Тухачевский».

Если бы вдруг разразилась гроза, если бы дворец сейчас сотрясло внезапное землетрясение, если бы сказали, что пришел конец света, все это не подействовало бы на Ларису так, как подействовала сейчас эта короткая и, казалось бы, ничего не значащая для нее записка. Нет, нет, очень много значащая! Ведь он напомнил ей о том, что не забыл Симбирск, их молодость, ее, Ларису, мчавшуюся в страхе по шпалам со своим «Ундервудом», салон-вагон, в котором она предрекала ему стать маршалом. Пока, однако, это не сбылось, плохая ты гадалка, Лариса…

Она испуганно повернулась к Надежде Сергеевне. Видела она или не видела, успела ли прочитать? Нет, она же очень деликатная, до болезненности деликатная; если и заметила переданную Ларисе записку, то сделала вид, что ничего не видела. Вот и хорошо, лучше пусть об этом никто не узнает, даже Андрей. Кстати, тот военный выбрал момент, когда Андрей все еще продолжал о чем-то оживленно говорить с Мишей Кольцовым…

Лариса внимательно, приглядываясь чуть ли не к каждому военному, оглядела зал. Тухачевского за столом не было. Интересно, отчего это он не подошел к ней сам, а избрал такой таинственный способ напомнить о себе?

Банкет завершался. Сталин пошел к выходу, вместе с ним дружно направились туда же его соратники, и Лариса уже собиралась попрощаться с Надеждой Сергеевной, как та ей шепнула:

— Не уходите. Сейчас мы пойдем на вечеринку в узком кругу.

— Ни в коем случае! — взмолилась Лариса.— Не навлекайте на себя неприятности из-за нас. Этого вам не простят. Нам и здесь было с вами так чудесно…

— Мы бесконечно благодарны вам, дорогая Надежда Сергеевна,— проникновенно и уже как-то по-свойски сказал захмелевший Андрей.— Это великое событие мы пронесем через всю свою жизнь.— Его потянуло на высокую патетику, он едва не заговорил стихами.

— Прошу вас, не оставляйте меня! — Надежда Сергеевна произнесла это таким тоном, каким выпрашивают милостыню.— Иначе я сойду с ума!

Она уговаривала и уговаривала их, пока Лариса не сказала:

— Надежда Сергеевна, милая, только ради вас. Но я никогда не прощу себе, если вы пострадаете…

Надежда Сергеевна вдруг рассмеялась, хотя смех ее был неестественно-надтреснутый и жалкий.

— Что за беда? — воскликнула она.— Все почему-то думают, что самое страшное — это смерть. А может, истина в том, что самое страшное — жизнь?

И она повела их за собой в квартиру Ворошилова. Там, в просторной, со вкусом обставленной комнате, все уже были в сборе. Лариса увидела Молотова, Ворошилова, Кагановича. Все они были, как она предположила, со своими женами. Ее поразило, что за столом не было ни одной красивой молодой женщины.

Надежда Сергеевна сразу заметила нацеленные прямо на них почерневшие от злобы и тихой ярости глаза Сталина. Как она посмела привести сюда этих Грачей — ведь он ее строго— настрого предупреждал? Кто, черт бы ее побрал, хозяин в Кремле — он или она?! Что за глупая игра в этакую простушку, не пренебрегающую дружбой с людьми совсем из другого круга, мельтешащими где-то там, почти в самом низу? И как это они сами рискнули принять ее приглашение, зная, что это грозит бедой и им самим, и его жене?

Так думал Сталин, распаляясь от неудержимого гнева, но пытаясь сдержать себя, не встать из-за стола и не указать этим незваным наглым пришельцам на дверь. Остальные гости, особенно дамы, тоже сразу же обратили внимание на незнакомую им пару и сейчас оживленно шушукались между собой, кривя накрашенные губы в усмешках и осуждающе покачивая головами в немыслимых прическах, искусно сработанных придворными парикмахерами перед самым праздником.

Надежда Сергеевна, не придавая этому неприятию новых гостей ровно никакого значения, усадила Андрея и Ларису рядом с собой и дерзко взглянула на мужа. Тот сделал вид, что не заметил ее дерзости, и решил, что сейчас, в этой внезапно возникшей ситуации, лучше всего дать понять всем своим приближенным, что все, что здесь происходит,— и эта вечеринка, и все приглашенные на нее,— все это происходит с его ведома, его согласия и благословения. Иначе, чего доброго, могут подумать, что он уже начинает терять бразды правления…

— Ну что же,— сказал Сталин, вставая с бокалом вина и понуждая себя улыбнуться,— все, кого мы приглашали, чтобы в узком кругу особо отметить наше торжество, кажется, прибыли. Мы рады всем нашим гостям и хотим поприветствовать их, как приветствуют желанных гостей гостеприимные хозяева. Мы уже руководим страной целых пятнадцать лет. И будем править до конца нашей жизни, чтобы передать наше победоносное знамя новым поколениям. И потому я предлагаю тост за долгую жизнь всех нас. И конечно же за тебя, дорогой Клим.— Он протянул бокал в сторону Ворошилова.— Если бы не ты и не твоя Катюша, где бы мы сейчас отвели душу?

Ворошилов расплылся в широкой горделивой улыбке и звонко чокнулся со Сталиным. Все долго чокались друг с другом, дружно выпили; а так как до этого многие, в том числе и Сталин, уже «выбрали» свою норму за банкетным столом во дворце, то хмель уже сделал свое дело, и разговор за столом пошел сумбурный, хаотичный, громкий и, в сущности, пустой.

«И зачем она затащила нас сюда, прямо как на посмешище?» — подумала Лариса, все еще не придя в себя оттого, что сидела почти напротив Сталина, в кругу совершенно чуждых ей людей, которые даже не пытались с ней заговорить, будто ее и не было за этим столом. И она и Андрей сидели скованные, напряженные и молчаливые, чувствуя, как их то и дело «обстреливают» колючими взглядами участники вечеринки.— Как бы это поскорее и незаметнее ускользнуть отсюда?»

И тут Лариса заметила на себе чей-то упрямый, будто устремленный в самую ее душу, неподвижный и тяжелый взгляд. Она подняла глаза от тарелки и с ужасом увидела нацеленные на нее тигриные глаза Сталина. Он улыбнулся, довольный произведенным эффектом. Странно, но Лариса не могла отвести от него своих глаз, оцепенев от его страшного взгляда, будто загипнотизировавшего ее.

Сталин, продолжая улыбаться, взял с тарелки ломтик черного хлеба, скатал его в шарик и, коротко взмахнув правой рукой, озорно кинул его в Ларису. Она вздрогнула как от пронзившей ее пули: шарик попал ей в глубокий вырез ее нарядного бархатного платья, и она ощутила, как он скатился вниз и застрял между округлых грудей.

Лариса принудила себя улыбнуться и взглянула на Надежду Сергеевну. Та сидела недвижимо, с потемневшим лицом, горящими страшной обидой глазами и с немым укором смотрела на Сталина.

Это его взбесило. «Ишь ты, возревновала! — подумал он, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить и наброситься на непокорную жену с кулаками,— А зачем привела сюда эту красотку? Еще сто раз пожалеешь, что привела! Не можешь вести себя в компании, как все нормальные люди. Все пьют, хмелеют, хохочут, сатанеют, а она, как белая ворона, видите ли, ненавидит и пьяных и спиртное! Как можно среди захмелевших на все смотреть трезвыми глазами? Идиотка».

— Эй ты, пей! — срываясь на крик, бросил ей в лицо Сталин.— Ты совсем забыла, что ты на празднике!

Надежда Сергеевна порывисто вскочила со стула. Впервые Лариса увидела, что такое истинно женская ярость.

— Я тебе не «эй»! — перекрывая все голоса, вскрикнула она, словно укушенная змеей, и в этом крике было все: и горькая обида за напрасно прожитые годы, и стремление ответить ему такой же раскаленной ненавистью, какая послышалась ей сейчас в его хамском окрике: «Эй ты, пей!»

Она с недоумением посмотрела на Ларису, которая, осторожно взяв ее за рукав, пыталась остановить.

— Я вас ненавижу! — вырывая руку, продолжала громко, истерично кричать Надежда Сергеевна.— Всех! Вы сидите сейчас за роскошным столом, а там, там…— Она вскинула дрожащую руку к темному окну.— Там люди пухнут с голоду! Едят собак и кошек! Может, и вам подать на стол собак и кошек? А что, экзотические деликатесы! Трупы возят на бричках и сваливают в общие могилы! Голод уже скосил миллионы!

Надежда Сергеевна, оборвав себя на полуслове, зарыдала и, ни на кого не глядя, бросилась прочь из комнаты. Какая-то женщина сразу же выбежала вслед за ней. Андрей схватил Ларису за руку, и они устремились к двери.

Надежду Сергеевну они нагнали уже в коридоре. Рядом с ней шла, поддерживая ее под локоть, незнакомая им женщина, чем-то похожая на Надежду Сергеевну, только ниже ростом и несколько полнее ее. Увидев их, Надежда Сергеевна, будто извиняясь, что причинила им неприятность и испортила праздничную вечеринку, улыбнулась и сказала, показывая на эту женщину:

— Это Полина Семеновна Жемчужина, тоже моя подруга. Очень верная.— Надежда Сергеевна говорила все это спокойно, будто всего несколько минут назад вовсе ничего необычного не произошло.— Она — жена Молотова. Знакомьтесь.

Они познакомились как-то наскоро и неловко, как это и бывает в подобных обстоятельствах, когда люди заняты совсем другими неприятными мыслями и не пытаются даже запомнить лица друг друга.

— Когда-то мы жили в одной квартире, вот и дружим уже много лет. А знаете,— своим обычным спокойным тоном продолжала Надежда Сергеевна,— ведь «Полина» на многих языках, даже на еврейском, означает «жемчужина». Представляете, как это прелестно? А главное, что имя это словно бы специально придумано для нее. Она чудесный человек! И как они хорошо живут с Вячеславом Михайловичем!

«Ну не чудачка, сама любит, а завидует всем, у кого в доме любовь и дружба»,— подумала Лариса, страшась за Надежду Сергеевну: ведь после такой ее выходки ей может грозить страшная кара!

— Не завидуй, а то сглазишь! — стараясь быть веселой, чтобы успокоить Надежду Сергеевну, сказала Полина Семеновна.— И разве ты еще не поняла, Надюша, что в жизни нет идеальных браков?

— Должны быть! Обязательно должны быть! — упрямо сказала Надежда Сергеевна.— Иначе зачем они нужны, эти браки!

— Ты романтик,— сказала Полина Семеновна,— Впрочем, я всегда завидую романтикам. Хотя им труднее жить на свете. Однако, душечка, уже поздно, пора спать. А тебе — привести в порядок свои нервы. Не волнуйся, он прибежит, будет на коленях ползать! Мы проводим вас до выхода и вернемся,— обратилась она к Андрею и Ларисе.

У Спасской башни они ненадолго остановились. Небо было черное, ледяное, на нем не светилось ни единой звездочки. Свирепый ветер неистово хлестал по голым деревьям.

Надежда Сергеевна протянула руку Андрею, а Ларису крепко обняла и горячо расцеловала.

— Спасибо тебе, Лариса.— Впервые она назвала ее по имени и на «ты»,— И не терзай себя, ты ни в чем не виновата. Мне было так хорошо с тобой. С вами,— поправилась она.— Если бы не вы, я, наверное, не была бы такой смелой. Честное слово, Ларочка, я тебя никогда не забуду. Даже на том свете!

— Ну зачем же на том? — Слова ее обожгли душу Ларисе.— Мы еще много раз встретим праздники на этом!

Надежда Сергеевна улыбнулась жалко и растерянно…

У самого входа в квартиру Полина Семеновна распрощалась с подругой:

— Надюша, милая, не переживай.— Она поцеловала ее в щеку.— Все перемелется, вот увидишь. Он же любит тебя, только своей любовью. Она же такая разная, эта проклятущая любовь!

Надежда Сергеевна ничего не ответила. Она поднялась в свою комнату, которую так любила, тяжело опустилась на стул. Было такое состояние, будто она мучительно долго тянула за собой непосильный для нее груз — и вот вконец выдохлась… Больше тянуть не было сил. Не было сил даже встать сейчас с этого стула.

Александровский сад, что простирался за окном, был сейчас мертвым, беспросветно темным, и ей подумалось, что в это ее окно никогда уже не проникнет даже слабый и робкий солнечный луч. Все померкло, все стало чужим, безрадостным, ненужным и до отвращения противным.

Она на цыпочках прошла в детскую. Дети давно спали, мирно посапывая носами. Что ждет их в этой жизни? Может, счастье, а может, и их подстережет беда, как подстерегла ее, тес несчастную мать. Если бы они сейчас проснулись и протянули к ней свои трепещущие ручонки, все было бы, наверное, совсем по-другому…

Но дети спали крепко, муж, видимо, продолжал кутить, начисто позабыв о том, что на свете еще существует его когда-то любимая им Татька. Существует ли?

Надежда Сергеевна снова вернулась в свою комнату и, открыв ключиком ящик стола, судорожно вынула из него маленький пистолет. Это был «вальтер», подаренный ей братом Павлушей, он привез его из Берлина.

Она, боясь передумать, быстро легла на коврик возле своей кровати и приставила пистолет к виску. «Так что же все-таки лучше — жизнь или смерть?» — мелькнуло в ее сознании, но она не успела ответить: негромкий выстрел, который никто не услышал, сам решил за нее этот так долго мучивший ее вопрос…

…Сталин стоял у раскрытого гроба и не мог заставить себя поверить, что его Надежда, его сумасшедшая Татька ушла от него навсегда. Она чудилась ему живой, просто спящей. Сейчас молния расколет небо на огненные куски, прогремит гром, исчезнет это страшное видение и она, его Татька, бросится ему на шею. И он обнимет ее, чтобы уже никогда и ни за что не выпускать из своих стальных объятий, а вместо привычных слов любви и ласки скажет ей:

— Ты хотела предать меня? Ты — предательница.

И она захохочет от радости, потому что эти слова воспримет как слова любви и прощения.

Нет, этого не произойдет. Теперь он остался один во всем этом безумном мире. Он будет один везде — и в своей кремлевской квартире, и на даче, и в кремлевском кабинете, и в президиумах съездов, и на трибуне Мавзолея. Дети не в счет, они вырастут, у них будет своя жизнь, и они, пожалуй, тоже предадут его, как предала его та, в которую он так верил…

Эта смерть перевернула в нем все. Теперь он будет другим. Если его и прежде называли жестоким и беспощадным, называли палачом и тираном, коварным властителем и диктатором, то отныне он и будет таким. Нет, они еще не знают, что такое истинная, а не выдуманная жестокость, что такое истинное, а не выдуманное коварство и что такое истинный, а не высосанный из пальца диктатор! Теперь они это узнают и почувствуют сполна! Теперь ему никто не помешает строить социализм, какой не построили и не смогут построить нигде в мире! Вот теперь-то он будет поистине беспощаден, потому что иначе невозможно повергнуть в прах старый мир и возвести новый!

Кажется, не существует на свете таких людей, которых ожесточает смерть родных им людей. Напротив, они становятся мягче, добрее, милосерднее к людям. Он, Сталин, не такой, как все. Смерть жены лишь ожесточила его, окончательно убедив в том, что весь мир держится на предательстве и измене.

Сталин закрыл глаза, и все, кто был на похоронах, подумали, что он скрывает слезы печали от окружающих его людей. А он просто не хотел видеть ни этого гроба, ни эту женщину, которая лежала в нем, ни этих людей, за внешней скорбью скрывающих свое злорадство, ни этих похорон.

Его обуревали грозные думы.

Сколько раз его предавали! Плели заговоры, сколачивали враждебные фракции, готовили на него покушения, замышляли уничтожить, вырвать из его рук власть. Вставали поперек пути, пытаясь помешать ему идти так, как он хотел, и туда, куда он стремился. Сколько раз пытались заткнуть ему рот! Изощрялись, чтобы извратить его мудрые указания! И сейчас все, что плохо в стране, пытаются свалить на него одного, высмеять его смелые предначертания, напакостить и навредить, чтобы скомпрометировать его великие планы.

Сколько раз его предавали! Предавали враги, предавали друзья. Теперь вот предала и его собственная жена. В такой момент, когда враги еще не сломлены, планы не осуществлены, когда против него восстал целый мир, когда ему особенно нужны и опора, и забота, и женская ласка, и те особые слова, которые способны вдохновить на борьбу. В такой момент!

Мир стоит на предательстве — эта навязчивая мысль не давала ему покоя. Но если это так, то люди в конце концов взорвут самих себя вместе с планетой, на которой им суждено было жить…

Пусть никто не думает и не надеется на то, что смерть жены подорвет его силы, сделает беспомощным и жалким, обезоружит его духовно и парализует способность повелевать и вести за собой великий народ. Пусть и не надеются!

Он доведет начатое дело до конца. Отныне не будет в его сердце ни жалости, ни милости к падшим и заблудшим, а тем более к врагам. Он сметет их с пути, как ненужный мусор, как препятствие на пути к высшей цели, превратит их в пыль, которую развеет жестокий и праведный ветер истории!

Он приведет страну к коммунизму, как бы ни издевались над ним враги и скрытые недруги. Пусть изрыгают проклятья, сочиняют на своих кухнях и в подворотнях омерзительные анекдоты, пусть, забравшись в подвалы, строчат о нем гнусные статейки,— он не дрогнет. Путь тернист, дорога длинна, и справа и слева от нее бездонные пропасти. Горе тем, кто станет поперек пути, горе тем, кто изменит или даже будет заподозрен в измене, горе и тем, кто станет сомневаться и пытаться поколебать народ, спаянный единой волей. Он приведет народ к заветной цели, и тогда имя его навечно останется на скрижалях истории, как имя Великого Победителя, и мир будет славить его — непревзойденного вождя всех времен и народов. Известно всем, что победителей не судят!

Сталин открыл глаза. Возле него уже не было ни постамента с гробом, в котором лежала и спала теперь уже вечным сном его Татька, его любимая предательница, не было тех, кто пришел проводить ее в последний путь. Лишь стаи воронья носились над ним с неистовым карканьем, разметанные сильным ветром, превратившимся в метель.

И он вдруг с ужасом и радостью почувствовал, что и сам превращается из живого человека с бьющимся сердцем и мыслящим мозгом в незыблемый, высеченный из гранита, величественный, сработанный на века монумент…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

— Народ не захочет.

Семи[нарист]: — Устранить народ.

Ф. Достоевский. Из черновых записей к «Бесам»

Глава первая

Уже на следующий день после памятной вечеринки на квартире Ворошилова в «Правде» появилось сообщение о смерти Надежды Сергеевны Аллилуевой. Оно было до удивления кратким:

«В ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии тов. Надежда Сергеевна Аллилуева. ЦК ВКП(б)».

А ниже — некролог, подписанный Екатериной Ворошиловой, Полиной Жемчужиной, Зинаидой Орджоникидзе, Дорой Хазан, Марией Каганович, Татьяной Постышевой, Анной Микоян. Вслед за ними поставили подписи Ворошилов, Молотов, Орджоникидзе и другие лица из самого близкого окружения Сталина — всего одиннадцать человек.

Некролог ничем не отличался от того стереотипа, который во времена правления Сталина стал традиционным. Казалось, каждый некролог пишет один и тот же человек, применяя в качестве «строительного материала» одни и те же слова, одни и те же эпитеты, одни и те же фразы, лишь варьируя их в зависимости от того, какой шесток занимал в партийной или государственной иерархии усопший. И хотя Надежда Сергеевна при жизни не занимала никакой должности, а была лишь женой человека, который находился на самом верху партийной и государственной власти, в некрологе тем не менее говорилось о том, что она на революционном посту «самоотверженно служила делу партии». Вряд ли какой мудрец смог бы расшифровать, что представляет собой этот «революционный пост».

— Боже, какой безликий некролог! — Лариса читала его сквозь слезы, она все еще не могла поверить в самую страшную из всех возможных истин: уже нет и не будет на этом свете Надежды Сергеевны, от нее на этой земле остались только могила на кладбище да этот стандартный бездушный некролог.— Надо же так изуверски написать, чтобы ничего, ровным счетом ничего не сказать о человеке! «Преданная партии и революции большевичка», «преданный член партии», «преданнейшая большевичка»… Неужели только в этом, в некой безликой преданности, и состоит призвание человека, смысл и цель его жизни? И в чем суть этой абстрактной преданности, неужели лишь в том, что так называемый преданный партии человек клянется со всех трибун в верности, делает только то, что прикажет партия устами своего Цезаря? Так он, этот «преданный», часто и думает иначе, и поступает совсем не так, как велит партия. Только в его думы, в его мозг никто, даже Цезарь, проникнуть не может, а что касается поступков, то и самые омерзительные из них можно скрыть, если наловчиться.— Лариса вытерла слезы.— Единственная живая черточка в некрологе — «человек прекрасной души». Как это верно! Но сперва непременно — «преданная большевичка», а потом уже — «жена, близкий друг и верная помощница товарища Сталина». А что за косноязычие! «Она в последние годы упорно работала над собой, идя в рядах наиболее активных товарищей в Промакадемии». «Идя в рядах»… «Работала над собой»! Господи, да они же глумятся над русским языком! Люди они или манекены? Таким суконным текстом почтили память такого доброго, наивного, тонкого человека!

Андрей, слушая ее возмущенный комментарий, уже пожалел, что принес ей газету.

— Лариса, уймись, прошу тебя. Некролог как некролог. Это же не биографический роман. И тем более не поэма. И, в конце концов, неужели сейчас это самое главное?

— Ты прав. Главное — не стало человека. Светлого и чистого, мятущегося, умеющего сострадать. Таких людей система отвергает и отторгает от себя, они ей не нужны. Нужны лишь твердокаменные. А знаешь, какие слухи витают в академии?

— Я противник всяких слухов и сплетен. Я верю официальным сообщениям.

— Поверь, Андрюша, дыма без огня не бывает. Говорят, что она погибла от рук наемных убийц, потому что не поддерживала политику мужа. Другие утверждают, что покончила с собой. А есть версия, о которой даже подумать страшно.

— Какая еще версия?

— Боюсь, если скажу, ты со мной поступишь таким же образом.

— Заинтриговала, а теперь не хочешь сказать? Нет уж, говори!

— И скажу,— решилась Лариса.— Подозревают, что ее застрелил сам Сталин.

— Замолчи! Это уж слишком! Как ты смеешь повторять клевету наших классовых врагов! Не вздумай сказать еще кому-нибудь…

Лариса вскочила со стула, схватила шубку, принялась поспешно одеваться.

— Нет, подожди,— все так же зло попытался остановить ее Андрей.— Надо уметь слушать правду! И не забывай, что произошло на той вечеринке! Думаешь, Сталин простит тебе? Он наверняка связывает ее смерть с тобой!

Лариса остановилась в дверях и изумленно посмотрела на Андрея, словно увидела перед собой какого-то нового, неведомого ей человека.

— Раньше я иногда думала, что ты просто трус,— удивительно спокойно, почти обреченно произнесла она,— И даже старалась тебя оправдать, что ты не виноват в своей трусости. Виноват тот мир, в котором мы обречены жить. А ты, кажется, трус от рождения. Ты же не человек, а живой лозунг. А я любила человека…

И Лариса захлопнула за собой дверь.

Та убийственная оценка, которую она только что выпалила Андрею, окатила его ледяной обидой. Неужели это та самая женщина, которая до этой минуты, хотя и часто спорила с ним, отстаивая свое мнение, все же несла в себе столько нежности и ласки к нему, что он забывал об этих спорах и конфликтах, не теряя надежды, что в конце концов ему удастся так повлиять на нее, что она станет мыслить так же, как мыслит и он? Сама атмосфера в стране, массовый оптимизм, уверенность людей в счастливом завтра не могут не сказаться на ней точно так же, как уже сказались едва ли не на всем народе. И вдруг этот ее страшный выпад против него, перечеркивающий все, что сопутствует любви, да и саму любовь. Возможно, это лишь мимолетная вспышка, взрыв эмоций, которому не стоит придавать слишком уж большое значение?

И все же обида была такой сильной, что он словно окаменел и впервые не стал ее останавливать и упрашивать вернуться, как делал это прежде. Куда она умчалась? Что у нее на уме? Решила совсем уйти от него? Неужели она на это способна? А вдруг поступит так, как поступила эта взбалмошная Аллилуева? Он подумал о том, что, кажется, и сам поверил слуху о ее самоубийстве. Какую, однако, гипнотическую силу имеют эти проклятые слухи!

Он еще раз перечитал некролог. Первые же слова — «не стало дорогого, близкого нам товарища» — сразу же остановили его внимание, повергнув в странное недоумение. В самом деле, что обозначает это туманное «не стало»? Можно толковать как угодно. Не сказано, что скончалась от болезни, ведь это мог быть и сердечный приступ, и кровоизлияние в мозг, да мало ли? И почему же нет медицинского заключения, как это всегда бывает в подобных случаях? А в конце некролога вместо обычного «навсегда останется в наших сердцах» выражение значительно менее сильное: «память о Надежде Сергеевне… будет нам всегда дорога». Действительно, не некролог, а сплошной ребус. Впрочем, это ему, наверное, внушает его воспаленный мозг, влияют версии, слухи, домыслы. Не к лицу тебе, правдист, заниматься собственным анализом, когда есть анализ партии. Главное сейчас — уладить свои семейные дела… Как было бы чудесно, если бы Лариса была просто его женой и не ввязывалась бы в политику! Ведь уверяла же она его при первой встрече, что политика ей чужда. Выходит, такое просто невозможно, человек живет не на необитаемом острове, а в обществе, где политические страсти раскалены до предела, и не просто раскалены, а подменили собой простую и нормальную человеческую жизнь.

Тем временем Лариса медленно шла по тому маршруту, по которому не раз ходила вместе с Надеждой Сергеевной. Внезапная смерть подруги потрясла ее не столько потому, что за непродолжительный срок их знакомства она успела полюбить эту женщину и привязаться к ней душой, но особенно потому, что считала сейчас себя едва ли не главной виновницей ее гибели. На это же ей открыто намекнул и Андрей. В самом деле, не окажись она на той злосчастной вечеринке, может быть, и не произошло бы столь неожиданной трагедии.

Если верить шепоту о самоубийстве, то что же стало его причиной? Не этот же дурацкий хлебный шарик, который запустил в нее, Ларису, Сталин? Не это же хамовитое «Эй!», которое хотя и способно ранить душу, но не настолько же, чтобы сразу хвататься за пистолет! Не могла же Надежда Сергеевна, женщина умная, тонкая, из-за этого шарика так приревновать мужа? Мало ли каких мальчишеских, нередко и глупых шуток бывает в компаниях, изрядно подогретых вином? Тогда что же? Ревность к другим женщинам? И этот проклятый шарик просто переполнил чашу терпения? Она конечно же любила его,— чего стоил ее взгляд, устремленный на стоящего на трибуне Мавзолея Сталина, когда они шли на демонстрации! Как она беспокоилась, что он простудится! Но в таком случае, зачем же себя убивать, любовь всегда вызывает в человеке жажду жизни. А Сталин… Разве мог он убить ее только из-за того, что она кричала тогда, на вечеринке? Правда, в ее словах было прямое неприятие политики, которую проводил Сталин, ну и что из того?

Но каков Андрей! Как удивительно приспособился он к всеобщей лжи! Ведь она полюбила его совсем не такого, он был искренним, чистым романтиком, мечтателем, от него шло столько правды, добра и ласки! И какие же ядовитые миазмы должны так коварно проникнуть в душу человека, чтобы незаметно, тайком вытравить из нее самое светлое, искоренить стремление к правде и посеять там страшную веру в ложь и обман? Лариса была убеждена в том, что если в человеке нет чувства сострадания, то это уже не человек. Андрей так изменился за эти годы их совместной жизни! И все потому, что уверовал в Сталина и, ослепленный фанатизмом его лозунгов, идет, не колеблясь, вслед за ним, бросаясь на его защиту. И сколько же их таких, как ее Андрей, по всей стране! Это огромная, тяжелая и мощная сила, способная низвергнуть, опрокинуть и раздавить все живое ради торжества своих мертвых, окостенелых догм, ради того, чтобы за счет страданий и даже гибели нынешних поколений привести оставшихся в живых в новый, теперь уже не небесный, а земной рай.

Как повлиять на него, как образумить, как открыть глаза? Лариса не находила ответа на этот, казалось, не такой уж сложный вопрос. Должна научить жизнь, но даже страшные факты жизни убеждают его в том, что все это неизбежно на тернистом пути к счастью. Значит, надо идти на взаимные компромиссы, оставив в стороне идеологические споры? Выходит, можно сохранять любовь, уповая лишь на физиологическое тяготение друг к другу?

Чем больше размышляла над всем этим Лариса, тем сильнее винила себя в том, что так больно и беспощадно обидела Андрея, ударила его в самое сердце… Чувство жалости к нему захлестнуло ее, и она уже готова была вернуться домой, попросить у Андрея прощения, убедить его в том, что все, что она высказала ему,— всплеск эмоций, вызванных нелепой смертью Надежды Сергеевны. Но что-то более сильное и неотвязное пока что удерживало ее от это шага. Хотелось забыться, уйти в себя, побыть одной на всем белом свете, не |слыша ни лицемерных слов утешения, ни тошнотворных подбадриваний. Если бы не промозглый холод, не леденящий ветер, предвещавший уже зимние вьюги, она, скорее всего, домчалась бы в Старую Рузу, к милому и доброму, все понимающему Тимофею Евлампиевичу, который по-отцовски пожалел бы ее, научил, как дальше строить свои отношения с мужем, чтобы вернулось все то, что было у них в прошлом. Ларисе не давала покоя одна и та же навязчивая мысль: неужели политика может быть сильнее любви, неужели она способна погубить любовь, оставив от ее костра лишь пепел? Наверное, Тимофей Евлампиевич просто сказал бы ей, чтобы она выбила дурь из своей головы, и посоветовал бы поскорее нарожать детей, чтобы этой самой дурью не мучиться всю жизнь.

Как им нужен ребенок — такое крохотное и такое желанное существо, которое они полюбят больше, чем любят самих себя…

Лариса неожиданно для самой себя круто повернула и стремительно, насколько это позволяла обледенелая мостовая, пошла к Лялину переулку. Ветер дул ей прямо в лицо, но она не ощущала холода, вся поглощенная своей счастливой думой, уверовавшая в то, что появление на свет ребеночка принесет в их дом радость и умиротворение, спасет от обжигающего вихря политических страстей, от глупых, но сильно ранящих размолвок.

Быстрое возвращение Ларисы было для Андрея полной неожиданностью. Все еще не подавивший в себе чувство знобящей обиды, он растерянно смотрел на нее, ожидая новых обвинений и упреков.

Лариса сбросила шубку, сапожки, подбежала к Андрею и обхватила его за шею озябшими руками. Он обалдело смотрел в ее большие, горящие радостным безумством глаза.

— Какие мы с тобой идиоты! — воскликнула она, прижимаясь к нему все сильнее и сильнее.— Прости меня, родной! Нам так мало осталось жить на этом свете! Они же пролетят, пролетят наши годы, и после нас не останется никого, совсем никого! — Она зарыдала, но в этих рыданиях не было отчаяния, в них звучала радость, предчувствие счастья.— Милый, родной, прости меня за все, я грешная, вздорная баба, я не даю тебе спокойно жить…

— Любимая моя,— растроганно и нежно прошептал Андрей, не веря еще, что к нему вернулась прежняя Лариса.— Ты ни в чем не виновата. Я виноват, только я… Это я должен просить у тебя прощения.

— Андрюша,— подавив рыдания, тихо, но все с той же радостью произнесла Лариса, глядя ему прямо в глаза: то, что она собиралась ему сказать, должно отразиться в его глазах в них должен появиться либо испуг, либо радость — Андрюша, нам нужен ребеночек. Понимаешь, ребеночек. Я не могу больше жить без него…

И Лариса вся просияла от счастья: она увидела, что в его глазах вспыхнул такой искренний свет любви, какой не смог бы изобразить ни один талантливый актер.

Он взял ее на руки и тихо, бережно перенес на диван…

Летели дни, неумолимо приближая их к Новому году. Однажды вечером раздался резкий телефонный звонок. Теперь у Андрея был собственный квартирный телефон (заслуга Мехлиса) и незачем было мчаться в коридор, к общему аппарату.

Андрей взял трубку. Лариса выжидательно смотрела на него и с тревогой увидела, как вдруг преобразился Андрей: он стал таким, словно на него обрушилась какая-то недобрая весть.

— Здравствуйте, Михаил Николаевич,— онемевшими губами негромко сказал в трубку Андрей, и в голосе его не послышалось радостных ноток.— И мы вас тоже поздравляем с прошедшими праздниками. Здоровья и благополучия вам и всей вашей семье!

«Михаил Николаевич»! Лариса вся сжалась и насторожилась. Это же Тухачевский! Она совсем уже позабыла о записке, которую он ей передал на праздничном банкете; она даже не сказала о ней Андрею, чтобы не вызвать у него лишние и к тому же беспочвенные подозрения. И конечно же так и не позвонила ему, решив сделать это позднее. А он оказался таким нетерпеливым, что позвонил сам!

— У нас все нормально, Михаил Николаевич,— видимо отвечая на вопрос, продолжал говорить Андрей,— Здоровы, на работе все в порядке. Нет, нет, мы вас не забыли, мы часто вспоминаем и станцию Охотничью, и Симбирск, и Самару… Ну что вы, о какой гордости и тем более о зазнайстве вы говорите? Нам просто неудобно было вас беспокоить. Спасибо за приглашение, мы посоветуемся. Ларису Степановну? Сейчас я ей дам трубку.

Андрей зажал ладонью микрофон трубки и, протянув ее Ларисе, шепнул:

— Тухачевский…

Лариса взяла трубку и приникла к ней.

— Алло…

— Здравствуйте, милая Лариса Степановна,— послышался в трубке мелодичный баритон Тухачевского. Он поздравил ее с праздником и тут же шутливо отчитал: — Вот уж не думал, что вы совсем позабудете о воинской дисциплине. Вы не выполнили приказ замнаркома обороны. Не боитесь грозных санкций?

— Вы же знаете, я не из пугливых,— ответила Лариса, обдумывая, как она сможет объяснить эту фразу Андрею.— Вот если бы вы были маршалом…

Тухачевский расхохотался.

— Пророчицы из вас не получилось,— все так же шутливо продолжал он.— Предрекали мне маршала, а я все еще только командарм. Однако это не лишает меня возможности, причем приятной возможности,— с нажимом проговорил он,— пригласить вас с мужем посетить наше семейное гнездо на старый Новый год. Извините великодушно, что не тридцать первого декабря, тут мы вынуждены подчиниться высшей воле и отмечать этот праздник в Кремле. А тринадцатого января — в нашем семейном кругу. Учтите, я не представляю себе этот праздник без вас.

— Все будет зависеть от моего мужа,— растерянно сказала Лариса,— Вдруг ему придется дежурить в редакции.

— Эти мелочи я улажу,— пообещал Тухачевский,— Но неужели вам не хочется вспомнить нашу молодость в окружении боевых друзей?

— Если честно, то очень хочется,— призналась Лариса, вопрошающе глядя на Андрея.

Тот молчал. И чтобы не дать ему возможности отклонить приглашение после того, как она окончит разговор с Тухачевским, Лариса, слегка отстранив трубку, громко спросила:

— Андрюша, нас приглашают на Новый год. Ты согласен?

— Честно говоря, Новый год — домашний праздник. Я предполагал снова встретить его в Старой Рузе, у отца.

— Так нас приглашают на старый Новый год,— пояснила Лариса.— И разве можно отказать Михаилу Николаевичу. Он так любезен…

Андрей понял, что отступать некуда

— Хорошо,— без особого энтузиазма сказал он,-уж коль тебе так хочется…

— Военный совет решил: мы с благодарностью принимаем ваше приглашение,— весело сказала Лариса в трубку.— Куда прикажете приехать, товарищ командарм?

— Я пришлю за вами машину. Ваш адрес я знаю. А мы живем на Берсеневской набережной. Будьте готовы к восемнадцати ноль-ноль. А сейчас, прошу прощения, меня вызывает нарком, я вынужден закончить разговор, хотя хотел бы говорить с вами бесконечно долго. И не могу не признаться, что, пока я не увижу вас, каждый день мне будет казаться каторгой. Да встречи!

Лариса отошла от телефона и уселась Андрею на колени.

— Дурачок, ты все еще ревнуешь меня к этому красавчику,— игриво сказала она и принялась страстно целовать его, как это бывает после долгой разлуки.— Разве ты уже позабыл мои слова?

— Какие слова? — встрепенулся Андрей.

— Помнишь, я тебе говорила, что я не предательница?

— Еще бы не помнить,— как-то неуверенно произнес он,— Но женщины — такой ветреный народ. «Сердце красавицы склонно к измене»,— напел он.

— А мужчины лучше? «Менял я женщин, как перчатки»?

— Сдаюсь, сдаюсь, убедила,— улыбнулся Андрей.

Между тем на душе у него было неспокойно. Не только потому, что он таки ревновал свою Ларису к Тухачевскому, но и потому, что от дружеских контактов с командармом его предостерегал Мехлис. Кроме того, Андрей был наслышан о том, что Сталин не благоволит к Тухачевскому, держит его на расстоянии и не дает ему выйти на первые роли в армии. И как все это аукнется на нем, Андрее? Ведь этот новогодний визит не останется незамеченным, как, видимо, и только что прозвучавший телефонный звонок.

Лариса понимающе посмотрела на него.

— Андрюшенька, у тебя вид великомученика. Тебя же повезут не на казнь, а на веселый праздник. Так хочется развлечься, подурачиться, почувствовать себя девчонкой! У нас же так мало радостей в жизни. И ради Бога, не бойся, Тухачевский — восходящая звезда.

— Трагедия всех восходящих звезд в том, что они имеют несчастье сгорать,— философски заметил Андрей, однако не стал посвящать ее в то, что ему было известно о взаимоотношениях Сталина и Тухачевского. Кроме того, он больше всего боялся, что Лариса снова обвинит его в трусости и малодушии.— Если тебе будет весело, значит, будет весело и мне! — отвлекаясь от мрачных предчувствий, сказал он.

И все же в его бодром голосе Лариса уловила едва приметную наигранность.

«Что же это за жизнь? — подумала она с грустью.— Приглашает сам замнаркома обороны, а мы боимся так, будто нас приглашает адмирал Колчак или барон Врангель. В этой жизни нет такой минуты, которая вмещала бы в себе одну только чистую радость, в нее обязательно вторгается горечь, тревога или самая настоящая беда. Нам не дают дышать полной грудью, и прежде чем сделать шаг, мы в страхе оглядываемся и мучительно думаем: а как он, этот шаг, будет оценен, будет ли он признан величайшей преданностью или непростительной изменой? Все мы — канатоходцы. Одно неверное движение — и мы летим в пропасть…»

В Старую Рузу им ехать не пришлось: на Новый год к ним явился Тимофей Евлампиевич.

— Если Магомет не идет к горе, гора сама идет к Магомету! — бодро возвестил он еще в коридоре, чем сразу же очаровал Берту Борисовну,— И что за оседлая пошла молодежь? В ваши годы я был подобен метеору! Мне этот маленький шарик, который нарекли Землей, был чрезвычайно тесен!

— Так у нас таки с вами родственные натуры! — восхищенно оценила тираду Тимофея Евлампиевича Берта Борисовна. Она выглядела превосходно, была в нарядном платье, словно собиралась немедля отправиться на бал.— В молодости я тоже не могла ни одной минутки усидеть на месте! Но то, что вы примчались сюда из своего захолустья, делает вам честь, а наш праздник еще более прекрасным. Надеюсь, вы заглянете ко мне, я припасла чудесное шампанское!

— А мы встретим Новый год вместе! — объявил Тимофей Евлампиевич.— Я привез куропаток, мы их зажарим в духовке. А какие соленые рыжики будут на столе! Вы узнаете, что это такое, мое захолустье!

Вечером Тимофей Евлампиевич, узнав, что Андрей и Лариса приглашены к Тухачевскому, горячо одобрил их решение.

— Разумеется, в этом посещении таится и опасность,— сказал он и пристально посмотрел на Андрея.— Сталин никогда не простит Тухачевскому старой обиды. Это же Тухачевский тогда, в двадцатом, обвинил Сталина, что тот не выполнил директивы Ленина и не поспешил на помощь армиям Тухачевского, когда они подступили уже к самой Варшаве.

— Но ведь именно Сталин переместил Тухачевского с округа на замнаркома,— возразил Андрей, стремясь, чтобы отец подтвердил это и хотя бы немного развеял его страхи.— О какой же мстительности ты ведешь речь? Хотел бы я, чтобы мне вот так же жестоко мстили!

Тимофей Евлампиевич посмотрел на Андрея как на наивного мальчишку.

— Оказывается, ты совсем не знаешь Сталина,— сказал он.— Подняв человека на вершину горы, он любит смотреть, когда тот срывается с нее и летит вниз, чтобы уже никогда не подняться. Но вы можете смело идти к командарму,— тут же добавил он.— Если что, я за вас вступлюсь. Как-никак, а я у вождя в фаворе.

— Тоже мне, фаворит,— усмехнулся Андрей.— Убежден, что он о тебе и вовсе позабыл.

— Теперь я уж окончательно убедился, что ты не знаешь своего вождя. Пора тебе понять, что Сталин ничего не забывает. И коль он меня до сих пор не запрятал за решетку, стало быть, я ему еще понадоблюсь.

…В шесть часов вечера тринадцатого января раздался звонок от Тухачевского. Его адъютант сказал, что ровно в восемнадцать тридцать машина замнаркома будет ждать их у подъезда дома в Лялином переулке. На всякий случай он поинтересовался номером квартиры.

Тимофей Евлампиевич, гостивший у сына, проводил Андрея и Ларису к машине. Вместе с ними увязалась и Берта Борисовна. Она восторженно смотрела на большой черный лимузин.

— Берта Борисовна, марка этой машины — «плимут»,— лишь слегка утоляя ее любопытство, пояснил Тимофей Евлампиевич.— Прекрасная машина, уверяю вас, это получше, чем, скажем, «бьюик» или «паккард». Впрочем, думаю, что она переплюнет и «линкольна». Перечисленные мною марки автомобилей вы можете частенько встретить на Садовом кольце, но что касается «плимута»…— И Тимофей Евлампиевич загадочно устремил глаза ввысь, чем еще больше заинтриговал Берту Борисовну, обожавшую всевозможные таинства и сенсации.

— И все же самое главное не в том, какая марка машины предпочтительнее, тем более что в этом я ничегошеньки не смыслю,— откликнулась она, преодолев свою завороженную оцепенелость,— а в том, куда сейчас умчит этих слишком уж шустрых ребятишек этот ваш хваленый «плимут».

— Думаю, что они проведут праздник не хуже, чем мы, разве что на их столе не окажется соленых рыжиков,— загадочно сказал Тимофей Евлампиевич, не уточняя адреса, по которому направлялись Андрей и Лариса.

— Надеюсь, и мы тряхнем стариной! — оптимистично заявила Берта Борисовна.— Но что касается этих молодых людей, то бьюсь об заклад, они далеко пойдут! В их годы меня не возили на таких таратайках!

Шофер «плимута», одетый в кожаную куртку, всю дорогу молчал и ни разу не взглянул на своих пассажиров. Свет фар лимузина длинными щупальцами хлестал по нависшей над городом тьме. Лишь на Тверской тускло светились фонари, бросая косые пляшущие лучи на подъезды домов и вывески магазинов. Прохожих было мало. Редкие «эмки» шарахались от правительственного «плимута».

Когда машина въехала на Большой Каменный мост, Андрей сразу же догадался, что они едут к Дому правительства.

И впрямь, машина проехала под арку и на минуту остановилась у полосатой будки, примостившейся возле ворот. Из будки вышел огромного роста охранник в таком же огромном тулупе и, проверив у шофера пропуск, махнул варежкой, разрешая проехать. «Плимут» медленно обогнул тыльную часть дома и остановился возле дальнего углового подъезда.

— Подождите минутку,— сказал шофер и скрылся за тяжелой дверью.

Вскоре он вышел из подъезда вместе с другим человеком, тоже в кожаной куртке, видимо охранником, который открыл дверцу машины. Увидев Ларису и Андрея, сидевших на заднем сиденье, он вежливо поздоровался с ними.

— Пожалуйста, ваши документы,— так же вежливо попросил он.

Затем он снова ушел, вероятно чтобы проверить документы при свете, и вскоре вернулся.

— Я вас провожу,— сказал он еще любезнее.— Товарищ командарм ждет.

Андрей и Лариса вышли из машины и направились вслед за охранником. У дверей, к которым он их подвел, Лариса обратила внимание на номер квартиры: двести девятнадцать. Номер сразу же запомнился ей, будто бы это имело для нее какое-то особое значение.

Охранник нажал кнопку звонка и тут же исчез.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Тухачевский. Глаза командарма празднично сияли, и Ларисе показалось, что он был таким же молодым, как и тогда, на фронте. Только прибавил в весе, раздался в плечах да, кажется, слегка отрастил животик. Был он одет в ладно сидящий на нем штатский костюм, в котором он выглядел не таким молодцеватым, как в военной форме. «Военная форма ему больше идет,— мелькнуло в голове Ларисы.— Вот уж прирожденный вояка». Миндалевидные глаза его горели все тем же юношеским отчаянным пламенем, одаряя всех, на кого он смотрел, светлым добром.

— Ага, попались! — с искренней радостью воскликнул Тухачевский, распахнув руки и готовясь обнять их.— Думали, что не разыщу? Да я всю планету обшарил бы, а разыскал! — хвастливо добавил он. Чувствовалось, что он был уже слегка навеселе.— Нинон! — позвал он.— Иди сюда поскорее! Пришли наши желанные гости!

Он пропустил гостей в большой холл, и тут же из дверей гостиной вышла худенькая черноволосая, очень миловидная женщина, прямо-таки аристократка с портретов прошлого века.

— Знакомьтесь,— сказал Тухачевский.— Это моя жена Нина Евгеньевна. А это, Ниночка, та самая геройская пара, о которой я тебе так много рассказывал. Представь себе, Лариса Степановна, можно сказать, воскресла из небытия. Мы все считали ее погибшей.

— Какое счастье, что вы приняли наше приглашение,— с теплотой, с какой обычно обращаются к хорошо знакомым и желанным людям, сказала Нина Евгеньевна.— Миша столько о вас рассказывал, что мне кажется, я вас давно знаю.

Тухачевский помог Ларисе снять шубку и, когда она в своем нарядном платье, розовощекая с мороза, предстала перед ним, не мог скрыть своего восхищенного взгляда.

Нина Евгеньевна перехватила этот взгляд, но ничем не выдала волнения, которое обычно испытывают женщины, когда в их душе зарождается даже малейший проблеск ревности. И Лариса подумала, что Тухачевский очень любит свою жену и это дает Нине Евгеньевне уверенность в нем.

«Как они подходят друг другу! — с доброй завистью подумала Лариса.— Что-то общее есть в их ярко выраженном аристократизме, обаянии и умении располагать к себе».

Она бегло оглядела квартиру. Стены в холле были расписаны под шелк, на потолках — лепнина, изображавшая цветы и фрукты. Все, что было в холле: напольные вазы, диван, зеркала — все было расставлено со вкусом, две картины, кажется французских мастеров, висели на стенах.

Хозяева провели их в гостиную, где за большим круглым столом, празднично сверкавшим хрусталем и радовавшим глаз соблазнительными яствами, уже сидело несколько человек. Вглядевшись в них, Лариса ахнула:

— Да здесь же наш начдив! Товарищ Гай!

Она не успела сделать и шагу. Гай, как коршун, налетел на нее, схватил в охапку.

— Вот так встреча! Не верю! — гортанно вскричал Гай.— Михаил Николаевич всех обхитрил! Он скрыл от нас, что вы приглашены к нему!

— Новый год не может обойтись без сюрпризов! — довольный тем, что ему удалось достичь такого эффекта, воскликнул Тухачевский.— Считайте, что мы снова в салон-вагоне на станции Охотничья!

— Нет, я не смогу отмечать Новый год в окружении таких красавиц, как Нина Евгеньевна и Лариса Степановна! Отпустите меня немедленно, товарищ командарм! — бушевал Гай.— Они же способны свести с ума!

— Мужайтесь, Гая Дмитриевич,— рассмеялся Тухачевский.— Такой храбрец и вдруг испугался двух невооруженных дам.

— Женская красота страшнее танков и пулеметов,— не унимался Гай.— Лариса Степановна, вы — как птица Феникс, возникшая из пепла! Я все еще не верю, что это вы!

— «И, цепи сбросивши невольничьего страха, как Феникс молодой, воспрянет Греция из праха!»— неожиданно процитировал Рылеева невысокий щупловатый человек с окладистой темной бородой, сидевший в дальнем углу.

— Ян Борисович у нас большой мастер читать стихи,— сказал Тухачевский.— У него не мозг, а вместилище знаний. Но Лариса Степановна, позвольте вам заметить, ничуть не похожа на мистическую птицу. Та лишь раз в пятьсот лет доплетала из Аравии в Египет, а Лариса Степановна сумела прилететь к нам через пятнадцать лет. Но с одним я согласен: феникс — символ возрождения. И всегда эта птица возникала из пепла молодой и прекрасной.

Андрей внутренне ощетинился: похвалы, которые обрушивались на его Ларису со всех сторон, начинали зажигать в нем ревность. Лариса с тревогой посмотрела на него: как бы он не натворил здесь чего-нибудь несуразного, как тогда, в салон-вагоне командарма.

— И никакая я вам не Феникс! — задорно тряхнула головой Лариса.— Вот уж неисправимые фантазеры! Насколько я знаю, птицу эту изображали в виде орла, да еще с перьями огненного цвета. Ну неужто я похожа на этого хищника?

Все рассмеялись, и это успокоило Андрея.

— Кажется, у нас все в сборе,— заметила Нина Евгеньевна.— Ждали мы еще одного гостя, композитора Шостаковича. Но он позвонил из Ленинграда, обстоятельства не позволяют ему приехать. Очень извинялся. Так что, Миша, сегодня придется обойтись без споров о музыке.

— Очень, очень жаль,— с грустью сказал Тухачевский.— Он обещал исполнить нам свою новую вещь.

— Не будем томиться до полуночи,— предложила Нина Евгеньевна.— И может, хватит о красоте,— стараясь придать своим словам оттенок шутки, добавила она.— Разве вы забыли мудрые слова: чем больше человек отдается красоте, тем дальше отдаляется от добра?

— Как прекрасно, когда нами руководят мудрые женщины! — Казалось, Гай создан именно для того, чтобы льстить прекрасному полу.

— Не вздумайте только, Гай Дмитриевич, снова претендовать на роль тамады,— шутливо улыбнулся Тухачевский, изображая, однако, из себя грозного начальника.— Прославляя женщин, вы, как правило, забываете произнести в их честь достойный тост.

— Однако вы очень злопамятны, товарищ командарм,— в тон ему сказал Гай — Один раз в жизни допустил ошибку, а вы до сих пор не забыли! Думаю, Ян Борисович возьмет меня под свою защиту!

— Как попадаете в переплет, так скорей зовете на помощь Политуправление.— Вид у Яна Борисовича Гамарника был мрачный, хотя глаза излучали тепло.— А одержав победу, тут же забываете о нем. Для вас Политуправление, видимо, то же самое, что броня для танка.

— Абсолютно верно! — согласился Гай.— Для этого мы и придумали политработников. Не зря у вас такой мрачноватый вид, Ян Борисович. Можно подумать, что вам не хочется, чтобы наступал Новый год.

— А он уже наступил,— не разогнав морщин на все таком же хмуром лице, покорно сказал Гамарник.— Только я не жду от него ничего хорошего.

— Не надо скверных пророчеств,— пожурил его Тухачевский.— А то мы испортим себе праздник.

— Да, не жду ничего хорошего,— упрямо повторил Гамарник,— Работать становится просто невмоготу.

— Это вам-то? — удивился Тухачевский.— Вы же на короткой ноге с Ворошиловым, он говорит, что без вас просто обойтись не может. Так что заступится за вас в случае чего.

Нина Евгеньевна с укором посмотрела на мужа, и тот осекся.

— А можно мне первой произнести тост? — Лариса решилась на этот смелый шаг, понимая, что может прослыть слишком уж беспардонной, зато исключит возможность вызвать в свой адрес новые комплименты, да еще в присутствии Нины Евгеньевны.

— Женщины — вне конкуренции,— широко улыбнулся Тухачевский, и мужчины поддержали его.

— Правда, в моем тосте не будет ничего нового и тем более сенсационного,— сказала Лариса, поднимая бокал с шампанским.— Товарищ командарм опрометчиво назвал меня как-то плохой предсказательницей. Так вот, в пику ему, я вновь объявляю, что не пройдет и двух лет, как он станет маршалом. Маршальский жезл для него уже готов, остается только вручить. Поднимем бокалы за то, чтобы это свершилось!

Тухачевский развел руками и даже покраснел.

— Нет слов, просто нет слов! — воскликнул он слегка растерянно.— Вы преследуете меня своими пророчествами, Лариса Степановна! Уж не цыганка ли вы?

— Цыганка! — со смехом подтвердила Лариса.— И, надеюсь, не забыли — казачка!

— Припоминаю! — обрадовался Гай.— По-моему, с Терека! «В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле…» Да вы не Лариса, а царица Тамара!

Второй тост был за хозяйку дома.

— Вот вы, Ян Борисович, сказали, что стало работать невмоготу. — Тухачевский неожиданно вернулся к мысли Гамарника.— То же самое могу сказать и о себе. И даже сожалею порой, что стал военным, а не скрипачом.

Лицо его, еще совсем недавно излучавшее бесшабашную веселость, стало задумчивым и серьезным, даже суровым. Нина Евгеньевна знала, что в такие минуты он погружается в воспоминания.

— Вот сейчас вы все скажете, что я фантазирую, а ведь мне горячо советовал не избирать военную стезю один великий мудрец. Даже не поверите кто.

— Мы сгораем от желания узнать, кто это,— поспешно сказала Лариса.

— Этот великий мудрец — Толстой! — сказал Тухачевский с гордостью.

— Неужто вы встречались с ним? — недоверчиво спросил Андрей.

— Да. В Ясной Поляне. В детстве мы приезжали туда с отцом.

— Миша, а ты расскажи,— мягко попросила Нина Евгеньевна.

— Хорошо,— сразу же согласился Тухачевский.— Только наберитесь терпения. Коротко об этом не расскажешь.

— Будем слушать с великим вниманием,— пообещал Гамарник.

Гай слегка приуныл: он знал, что рассказ будет слишком серьезным, а во время застолья он предпочитал веселые и даже скабрезные анекдоты.

— Первое, что меня поразило в Ясной Поляне,— начал свой рассказ Тухачевский,— это радуга, представляете, ошеломляющая радуга над усадьбой Толстого! И знаете, я воспринял ее как предвестие чего-то необыкновенного. И так засмотрелся на нее, что не сразу заметил, как к нам мелкими шажками подошел Лев Николаевич в парусиновой блузе, подпоясанной тонким ремешком. Я его сразу признал по знаменитой бороде. Был я тогда еще подростком, одет в гимназическую форму, на голове форменная фуражка с кокардой, надетая этак с лихим форсом. И во все глаза смотрел на Толстого, как на живого Бога, только что спустившегося с небес. Не знаю, чем уж и объяснить, но Толстой, поздоровавшись с отцом, обратился сразу ко мне: «И как же вы, молодой человек, намерены жить?» Спросил как-то строго, даже немного сурово. Ну я и выпалил: «Буду полководцем!»

— И как же он воспринял столь самоуверенное заявление? — не без иронии тут же поинтересовался Гамарник.

— Он насупил лохматые брови, стал совсем похож на лешего, вцепился в меня своими колючими въедливыми глазами и сказал, что это скверно. И что нельзя желать быть тем, кто принужден вести людей на погибель и заставлять их губить других людей. Полководец, сказал он, живет только тогда, когда торжествует война. А если царит мир, он никому не нужен. И слава его производна от войны. А между тем война — это и беда, и величайшая глупость.

— Но вы могли бы ему возразить, что полководцы необходимы, чтобы вести массы на защиту своей родины! — горячо воскликнул Гай.

— Вы забываете, что я еще был слишком мал, чтобы спорить с такой знаменитостью,— улыбнулся Тухачевский.— Впрочем, я все же спросил его: «А как же защищаться, если на нас нападут враги?»

— И что же он ответил? — Андрей внутренне уже вступил в дискуссию с Толстым: он был явным противником его идеи о непротивлении злу насилием.— Конечно, что защищаться надо не злом, а добром?

— Примерно так он и ответил,— подтвердил Тухачевский.— И добавил, что глупо называть полководцев великими. На свете нет ничего великого, есть только правильное и неправильное, и только. Но самое удивительное не в этом. Когда он задал мне следующий вопрос, я со страхом понял, что он обладает способностью читать чужие мысли.

— Какой же это вопрос? — Лариса не могла сдержать любопытство.

— Он этак хитровато прищурился и говорит: «А ваш кумир, наверное, Бонапарт?» Я пролепетал, что да, Наполеон Бонапарт. Я и в самом деле в гимназии, а затем в Александровском военном училище был влюблен в Наполеона, хотел ему во всем подражать.

— Представляю себе, как он высмеял вас! — заранее предвкушая удовольствие, сказал Гамарник.

— Он и не высмеивал меня,— запальчиво возразил Тухачевский,— он развенчал Наполеона! В том смысле, что нельзя сотворить себе кумира из ничтожества, злодея и позера. «Один из поклонников Наполеона, вот таких, как вы,— заметил Толстой,— желая возвысить своего кумира, сказал, что, сотворив Бонапарта, Бог предался отдыху. Этим он хотел сказать, что сотворить великое можно только великим трудом. На что граф Нарбон ответил ему: «Господу Богу надо было предаться отдыху намного раньше». Вы знаете, каждое слово Толстого было для меня как удар клинком в самое сердце!

— Я думаю, раздевая Наполеона, он раздевал и вас,— язвительно прокомментировал Гамарник.— Тем более что вы и поныне не расстались со своим кумиром.

Тухачевский вспыхнул, но предпочел не разубеждать Гамарника.

— Я так был обижен за унижение Наполеона, что решился на дерзость,— продолжал Тухачевский.— И ляпнул, что, мол, ваш Андрей Болконский считал Наполеона военным гением! На что он резонно заметил, что, во-первых, он так считал только до Аустерлица, а во-вторых, Андрей Болконский — вовсе не Лев Толстой. И тут, видимо чтобы предотвратить мои новые мальчишеские выпады, вмешался мой отец и сказал, что он тоже решительно против того, чтобы его сын был военным. По лицу Толстого я понял, что он очень обрадовался этим словам, даже морщины у него на щеках разгладились, а лицо все порозовело. И заговорил о том, что он мечтает, чтобы во всеуслышание были названы те должности, которые исполнять человеку не должно, и что людей, занимающих такие должности, легион: монархи, министры, судьи, военные, священники…

— Как это правильно! — с чувством выпалила Лариса.

— «Вот вы сказали — защищать,— снова накинулся на меня Лев Николаевич.— А что защищать? Этот дом сумасшедших, в котором мы принуждены жить?» — «Но это земля моих предков, моя родина!» Я возразил ему с такой горячностью, что отец дернул меня за руку. «Сперва надо переделать эту землю,— сказал Толстой.— Мы устроили себе жизнь, противную и нравственной и физической природе человека, живем, паразитируя на униженных и оскорбленных. Надо, чтобы было стыдно кормить собак молоком и белым хлебом, когда есть люди, у которых нет молока и хлеба».

Тухачевский помолчал, припоминая, о чем еще говорил с ними Толстой, и вдруг снова оживился:

— А еще он меня поразил тем, что сказал о Пушкине.

— Помню, помню, ты мне рассказывал, я тоже ужасно возмущалась,— вмешалась Нина Евгеньевна.— Что, мол, Пушкин написал много всяческого вздора и ему воздвигли статую и что стоит он теперь на площади, точно дворецкий с докладом, что кушать подано.

— Да еще добавил,— подхватил Тухачевский,— что, мол, подите разъясните мужику значение этой статуи и почему Пушкин ее заслужил.

— Но это же ниспровержение всех авторитетов и даже святынь, наших национальных святынь! — возмутился Андрей.

— Если он так сказал, то я тоже очень обижена за Пушкина,— поддержала его Лариса.— Честное слово, на вашем месте я бы ввязалась с Толстым в словесную дуэль, хоть он и великий мудрец!

— Напрасно горячитесь, Толстой признался, что любит Пушкина, но что даже Пушкин не может быть святыней. Он сказал, что культ личности пагубен так же, как пагубен культ зла и насилия. Он низводит остальных смертных до положения ничтожеств.

Лариса встретила эти слова с восторгом.

— Так это же он о нас, о нашем времени! — воскликнула она.— Да он как в воду смотрел!

— Мы присели под развесистым дубом, и тут Толстой долго говорил о том, как нужно жить. Что главное — это любить людей, не давать гордыне одолеть вас, избегать почестей. Это трудно, но как только вы поставите своей целью любовь к людям, вы откажетесь от почестей и славы и не станете нарушать благо других людей. Особенно мне запомнились его слова: «Если бы цель жизни состояла в служении людей друг другу, людям совсем не нужно было бы умирать». Отец стал благодарить его за столь высокую честь быть принятыми и за прекрасную беседу, но Толстой даже рассердился на него. Он встал, оперся на тяжелую трость и чуть ли не крикнул: «Только не берите в пример мою жизнь! Богатства, почестей, славы — всего этого у меня нет. От меня отвернулись самые близкие люди. Либералы и еретики считают меня сумасшедшим или слабоумным — вроде Гоголя. Революционеры и радикалы клеймят как мистика. Слуги царя узрели во мне зловредного революционера. Православные проклинают меня как дьявола. Мне мучительно тяжело. Не потому, что обидно, а потому, что нарушается главная цель и счастье моей жизни — общение с людьми. Когда всякий считает своим долгом нападать на меня со злобой и упреками…»

Тухачевский умолк, полагая, что все уже устали от его столь продолжительного рассказа, мало подходящего к праздничному застолью, и очень удивился, что внимание слушателей вовсе не ослабло, и порадовался их просветленным лицам.

— Но почему же в жизни все происходит совсем иначе? — с печалью в голосе спросила Лариса.— Все восхищаются мудростью Толстого, а поступают наоборот!

— Кто ответит на этот вопрос? — задумчиво откликнулась Нина Евгеньевна.— На простые вопросы нет простых ответов.

Андрей взглянул на Ларису и понял, что ее уже охватывает азарт спора и сейчас она непременно ввяжется в бурную полемику.

— Но почему же,— взволнованно и возбужденно заговорила она, как бы подтверждая предположение Андрея,— почему, если войны истребляют людей, то есть отнимают у человека право на жизнь, и если люди ненавидят войны, то чем же объяснить, что они же и славят полководцев, увенчивая их эпитетами, достойными самых гениальных представителей человечества?

Она смутилась, поймав себя на мысли, что выразила свое мнение слишком выспренно.

— Тоже очень простой вопрос,— кисловато усмехнулся Гамарник: он не очень симпатизировал женщинам, которые казались ему умнее мужчин.— Да вся история человечества — это история войн.

Но Лариса не намерена была так легко сдавать свои позиции:

— Но это же еще и история, скажем, земледелия. Но почему хлебопашец, без которого погибнет любой полководец, ни разу не удостаивался таких эпитетов, как «великий» или «гениальный»?

Гамарник помрачнел еще сильнее. Ему очень уж хотелось осадить эту не в меру прыткую и колючую красивую бабенку, но он сдержал себя.

— А ведь Лариса Степановна права. Разве мы когда-нибудь слышали такие словосочетания, как «великий кузнец», «гениальный плотник», «легендарный пахарь»? — Тухачевский горячо поддержал мысль Ларисы,— Как это нам, военным ни неприятно, надо честно признать, что результаты нашей деятельности суть разрушения, человеческие жертвы и страдания миллионов людей. Выходит, созидание немыслимо без разрушения? Разрушают дома, государства, человеческие судьбы, природные связи, чтобы созидать нечто новое. Но всегда ли вновь созидаемое лучше разрушенного?

— Вам лишь бы Ларису Степановну защитить,— проворчал Гамарник,— Но не станете же вы отрицать, что без великих полководцев, как и без великих армий, не может быть великих государств? И что полководцы как раз затем и нужны, чтобы отстоять и защитить то великое, что сотворено кузнецом, плотником, землепашцем?

— Мне не хочется обижать вашего друга,— задиристо сказал Тухачевский, перескакивая на другую тему, как это и происходит, когда участники застолья уже изрядно выпили,— но пока он руководит нашей армией, она не сможет называться великой. Неужели Сталин этого не понимает? Если на нас нападут, а нападут на нас обязательно, мы будем терпеть большие военные поражения.

— Красная Армия не знает, что такое поражение! — гортанно выкрикнул Гай.

— Это будет уже совсем другая война, дорогой мой Гая Дмитриевич,— веско сказал Тухачевский.— Совсем не такая, как Гражданская.— Он лукаво взглянул на Ларису.— Совсем не такая, как на станции Охотничья. Попомните мои слова. И побеждать в ней будут только полководцы новой формации. И совсем не такая армия, которую мы имеем сейчас, с ее допотопными винтовочками и дряхлыми пулеметиками, и которую Ворошилов расхваливает на все лады.

— А что ему остается делать? — усмехнулся Гамарник,— Надо же ему втирать очки Сталину.

— Вот именно,— подхватил Тухачевский,— Он и на танки полезет со своим любимым наганом.

— Самое интересное состоит в том, что сегодня именно полководцы будут у нас на вес золота,— без воодушевления заметил Гамарник.— Вы что, не слышите, как грохочут немецкие сапоги по булыжнику Европы?

— Да, нам не избежать войны,— согласился Тухачевский,— Нам осталось лет пять мирной жизни, может, чуть больше.

— Зачем же тогда рожать детей? — горестно возмутилась Лариса.— Зачем строить какие-то планы на будущее? Идти к светлым вершинам, наперед зная, что, не дойдя до них, низвергнемся в пропасть?

Тухачевский улыбнулся ей:

— И все-таки рожайте на здоровье! Как же можно жить на этом свете без детей?

— Чтобы их потом искалечила война? — поддержала Ларису Нина Евгеньевна.

— У нас будет ребенок.— Андрей заявил это с такой гордостью, будто Лариса уже родила ему сына или дочь.— А что касается войны, то товарищ Сталин своей мудрой политикой ее не допустит. Никакие Гитлеры его за нос не проведут!

— Золотые слова! — воскликнул очнувшийся от своих дум Гамарник. Андрей не уловил, сказал ли он это с насмешкой или же с одобрением.

— Вся беда в том,— сказал Тухачевский,— что мы очень медленно перевооружаемся и медленно перестраиваем армию. Прямо-таки черепашьими темпами. На учениях мы все еще лихо скачем на лошадках и рубим лозу на потеху европейцам.

— Но вы-де, кажется, как раз и отвечаете за перевооружение армии? — Больше всего на свете Гамарник любил противоречить собеседникам и вызывать огонь на себя.

— Если бы это зависело только от меня,— парировал Тухачевский.— Вы же, Ян Борисович, не хуже меня знаете, от кого это зависит. Все мои докладные записки о необходимости ускоренного формирования механизированных корпусов остаются без внимания и даже отвергаются. А народу внушается шапкозакидательская мысль, что Красная Армия всех сильней.

— Что касается Политуправления, то мы вас неизменно поддерживаем,— сказал Гамарник.

— Увы, все решает Хозяин с подачи Ворошилова. И стоит мне сунуться к Сталину через голову наркома, как мне тут же устраивают настоящую головомойку.

— Полководцам не к лицу пасовать! — наставительно возвестил Гамарник.

Тухачевский вздохнул:

— Пожалуй, только один раз наверху молниеносно среагировали на мое предложение,— Припомнив это, Тухачевский оживился.— После посещения в Германии авиационных и танковых заводов я написал докладную Ворошилову, в которой предлагал закупить там наиболее перспективные типы танков и самолетов. Ворошилов тут же передал докладную Сталину с нейтральной резолюцией, вроде того, что «докладываю на ваше решение». Но Сталин начертал: «Согласен. Представьте смету расходов». И представьте, решение вопроса заняло меньше недели, Ворошилов так торопил меня со сметой, что я еле управился. Думаю, если бы нарком написал на докладной, что поддерживает мое предложение, Хозяин швырнул бы сей документ в корзину для мусора.

Нина Евгеньевна, прислушавшись к их разговору, обеспокоенно посмотрела вокруг, словно боялась, что их кто-то подслушивает.

— Великие полководцы,— решительно вмешалась она,— вы, кажется, забыли, что здесь не заседание военного совета. И, кажется, совсем потеряли голову. По мне, так лучше слушать фривольные анекдоты Гая Дмитриевича.

Гай расцвел от похвалы.

— Рад стараться! — тут же отозвался он.— Как-то ехал Сталин на юг. В одном селе решил выйти из машины, размяться, пообщаться с народом. На дороге стоит седобородый дед. Он сразу же узнал наших руководителей. «Так то ж сам Сталин! — заорал он.— Гляди-кось, и сам Молотов! И… твою мать, сам Буденный!» Так Сталин и сейчас как увидит своего легендарного конника, так и говорит: «Здравствуй, твою мать, Буденный!»

— Это называется, вы прислушались к моему предостережению,— ахнула Нина Евгеньевна.

— Вас понял, Ниночка Евгеньевна! — поспешил исправиться Гай,— Звонит Розочка Сарочке. «Сарочка, все говорят, что вы обладаете даром увлекать мужчин?» — «Даром? — изумленно переспрашивает Сарочка.— Даром — никогда!»

Анекдот был скабрезный, но женщины расхохотались.

— Ах, проказник, ну и проказник! — Нина Евгеньевна смеялась дольше всех.— Продолжайте в том же духе! Впрочем, не пора ли нам потанцевать?

Она встала из-за стола и направилась к патефону. Мелодия модного фокстрота всех подняла на ноги. Остался сидеть в своем кресле лишь Гамарник.

Тухачевский подошел к Ларисе.

— Разрешите пригласить на танец вашу супругу,— почтительно обратился он к Андрею.

— Пожалуйста,— миролюбиво согласился Андрей, хотя внутренне противился тому, чтобы Лариса танцевала с командармом.

Лариса с первых же тактов фокстрота ощутила, что Тухачевский — превосходный танцор. Он вел ее легко, красиво и изящно и столь стремительно, что ветерок повеял по холлу. Он смотрел на нее в упор, и Лариса подивилась тому, что выдерживает этот его пристальный взгляд, который говорил ей гораздо больше, чем могли бы сказать его слова. Тухачевский словно бы загипнотизировал ее, и на нее внезапно нашло затмение; все другие люди, которых она знала и без которых она не представляла себе жизни, вдруг исчезли, и с ней сейчас остался только этот красавец командарм, которому она пророчила великое будущее и который, как оказалось, обладал не только даром полководца, но и даром обольщения женщин, повелевая им сдаться на милость победителя…

И Ларисе вдруг захотелось говорить стихами. Она, таинственно глядя на Тухачевского, негромко, почти шепотом, проговорила пушкинские строки из его «Полководца»:

…Но в сей толпе суровой

Один меня влечет всех больше. С думой новой

Всегда остановлюсь пред ним — и не свожу

С него своих очей…

— Это обо мне? — вкрадчиво спросил Тухачевский.

Вместо ответа Лариса многообещающе сверкнула глазами.

Тухачевский, не отпуская ее от себя, огляделся. Андрей о чем-то горячо спорил с Гамарником, размахивая от возбуждения руками. Гай рассказывал очередной анекдот:

— Поехали Сталин с Радеком в Сибирь. Радек без конца балагурит, сыплет анекдотами, острит. У Сталина даже голова разболелась, пытается его остановить, да разве Радека остановишь? Утром Радек просыпается, на столе записка: «Остри один. И. Сталин». Глядь в окно, а его вагон посреди тайги отцепленный стоит! — И Гай первым расхохотался.

Нина Евгеньевна сидела в холле и говорила по телефону с дочерью Светланой. Та, видимо, чтобы не мешать взрослым, уехала с бабушкой Маврой Петровной на дачу и отмечала праздник со своими сверстниками.

«Сейчас она будет долго говорить со Светкой, а потом еще дольше с моей мамой»,— отметил про себя Тухачевский, увлекая Ларису в ритме танца к дверям своего кабинета. Не успела она опомниться, как очутилась на диване. Здесь, в кабинете, было темно, и все, что их окружало — книжные шкафы, скрипки на стене, большой письменный стол, лишь угадывалось, благодаря полоске света, проникавшей сюда из гостиной.

Тухачевский сел рядом с ней на диван и, понимая, что поступает очень опрометчиво и даже рискованно, уединившись с Ларисой в кабинете, все же не мог сдержать свой бешеный порыв и жарко поцеловал ее.

— Восхитительная! — на миг оторвавшись от губ, задыхаясь, прошептал Тухачевский.— Люблю! Люблю! — повторял и повторял он как одержимый.

— Мы сошли с ума,— даже не пытаясь отстранить его, бессвязно говорила Лариса.— Сейчас сюда войдут… Не надо… Не надо…

Но Тухачевский снова зажал ей рот своими поцелуями.

«Кажется, я подлец, самый настоящий подлец,— звенело в его голове.— У себя дома, при жене… При гостях… Подлец, подлец…»

И все же не мог сладить с собой.

Неожиданно в кабинете, как луч прожектора, вспыхнул свет. На пороге возник Андрей. Он туповато смотрел на них, вмиг отпрянувших друг от друга, не понимая, что происходит. Устав от анекдотов Гая и от мрачных прогнозов Гамарника, он принялся бесцельно бродить по комнатам и случайно зашел в кабинет.

— Ларочка, я тебя ищу, а ты, оказывается, спряталась… Я тоже… хочу играть… в…— Он никак не мог вспомнить название игры,— Хочу играть в… прятки!

— Нет, мы не играем в прятки,— обнимая его за плечи, сказал Тухачевский.— Дело в том, что Ларисе Степановне стало плохо. Виновато во всем шампанское… Она плакала, и я дал ей валерьянки.

И он вынул из кармана какой-то пузырек. Андрей с трудом разжал слипавшиеся веки, взял пузырек и понюхал.

— Точно, валерьянка…— забормотал он смущенно и тут же, крепко обняв Ларису, притянул ее к себе.— А как ты… как ты… сейчас себя… чув… чув… чувствуешь? — с трудом выговорил он неподдающееся слово.

— Не волнуйся, уже лучше,— пролепетала Лариса, мысленно обзывая себя великой грешницей и радуясь, что все, кажется, обошлось.

«А может, он притворяется? — мелькнула у нее мысль,— Неужели догадался? В следующий раз не будет усиленно подливать мне шампанское…»

В гостиной властвовало танго. Нина Евгеньевна все еще говорила по телефону с Марфой Петровной. Гамарник дремал в кресле, опустив бородатое лицо на подлокотник.

— Михаил Николаевич,— попросила Лариса,— сыграйте нам на скрипке!

— С удовольствием, но в другой раз,— почему-то смущенно сказал он.— Сейчас, поверьте, не могу.

— Почему? Ну почему? — настаивала Лариса.

— Если хотите правду — пальцы дрожат. И вы знаете, в чем причина.

Лариса погрозила ему.

Вечер закончился вполне пристойно. Гости долго прощались с хозяевами.

— Моя машина в вашем распоряжении,— сказал Андрею Тухачевский.

— Люблю ездить в машинах будущих маршалов! — задиристо произнес Андрей вместо того, чтобы поблагодарить командарма.

— Думаю, что еще не раз поездите,— заверил его Тухачевский, озорно взглянув на Ларису,— До новых встреч. Считайте наш дом своим.

— Да, да, конечно,— поспешно добавила и Нина Евгеньевна.— Всегда будем рады…

…Среди ночи Андрей неожиданно проснулся. Включил ночник, взглянул на часы. Стрелки показывали около трех часов ночи. Лариса шумно дышала во сне. «Все ясно, основательно перебрал,— подумал Андрей.— Когда переберешь, всегда просыпаешься в три, как ненормальный». И перед ним вдруг с потрясающей отчетливостью, будто это происходило прямо сейчас, на его глазах, возникла картина, увиденная им там, в кабинете командарма. «Какая валерьянка, что за чушь! — Его точно ударило током, и он почти совсем протрезвел, хотя страшно болела голова.— Да они же там целовались! А может, не только целовались?»

И он, схватив Ларису за голые плечи, стал с бешенством трясти ее.

— Что случилось? Что ты? — Она никак не могла проснуться.

— Случилось нечто непоправимое,— медленно, но внятно, ледяным тоном произнес Андрей, словно судья, читающий приговор.— Ты целовалась с ним, с этим красавчиком. И, наверное, успела отдаться ему, этому будущему маршалу! Я убью и тебя, и твоего новоявленного Бонапарта!

— Ты спятил,— непререкаемо сказала Лариса, тоном своим пытаясь отвести от себя его подозрения.— Не надо так напиваться…— Она мысленно обозвала себя стервой.— Тебе просто померещилось!

— Нет, не померещилось! — рявкнул Андрей.

— Ну и что же, если бы даже и целовались? — Лариса почувствовала, что придирки Андрея придают ей нахальства,— В компании и не такое бывает. И ты бы целовался, кто тебе не давал?

— Бесстыжая тварь…— обреченно промямлил Андрей, холодея от своих обжигающих ненавистью слов.

— Спасибо,— с вызовом отозвалась Лариса.— Не переживай, утром этой твари здесь больше не будет.

Лариса села на кровати, совершенно обнаженная: она любила спать голой, презирая всякие ночнушки. Андрей с ошалелой жадностью смотрел на нее.

«Да, она тварь, но какая изумительная тварь! — кипело в его душе.— И как ты посмел обидеть ее, негодяй! Да она создана для того, чтобы отдаваться мужчинам! И если ты ее будешь так обижать, ты потеряешь ее навсегда!»

И он, горя любовью и ненавистью, смешавшимися воедино, накинулся на нее, опрокинул на подушку и принялся истязать сумасшедшими ласками.

— Все равно ты — моя, только моя! — почти кричал он.— Никому тебя не отдам! Пусть он будет хоть тысячу раз маршал! А ты — тысячу раз проституткой!

Лариса пыталась отбиться от него, ее все еще душила обида, но постепенно она сдалась, испытывая наслаждение от его ласк.

— А я и сама никуда от тебя не уйду,— со всей искренностью, на которую была способна, сказала Лариса,— Дурачок ты мой ревнивый…

Андрей почувствовал, что у него вырастают крылья… Все исчезло, все превратилось в прах — и глупая, как он теперь думал, ревность, и глупые разговоры, и глупые обиды. На земле были только он и она — Андрей и его Лариса.

А Лариса очень некстати подумала о том, что Тухачевский теперь не остановится на одних поцелуях, что этот полководец любит одерживать победы, и ей стало очень жалко Андрея…

Глава вторая

Возвратившись из очередного отпуска в Москву, Сталин первым делом поднял на ноги всех членов Политбюро, заметно расслабившихся в отсутствие Хозяина: пришло время решительно взяться за подготовку к XVII съезду партии. Особым чутьем изощренного политика Сталин чувствовал, что крутые меры, которые он применяет к партийным кадрам, и особенно к оппозиции, вызывают ответную реакцию скрытого противодействия и что в партии, как и в обществе, вызревают, обретая все большую силу и влияние, недовольство не только политикой, но и теми методами, которые он применяет в политической борьбе. Он понимал, что замыслы о единовластии, которые он постоянно вынашивал, прикрываясь разговорами о демократии и даже коллективном руководстве, его как открытые, так и скрытые противники уже основательно «раскусили» и теперь ждут удобного случая, чтобы избавиться от его железной воли, пока он еще не набрал полную силу. Очередной съезд партии как раз и мог казаться для них самым удобным поводом. Славословя с трибуны своего вождя, его недруги могли осуществить задуманное, использовав для этого самый надежный и, главное, самый безопасный для них момент тайного голосования при выборах руководящих органов партии.

Сподвижники Сталина, получив его указания, принялись за дело: писались и рассылались грозные директивы партийным организациям республик, краев и областей; самолетами и поездами мчались в командировки аппаратчики со Старой площади, чтобы как следует «накачать» нужными идеями местных работников; раскалялись докрасна кремлевские телефоны.

Сам же Хозяин, довольный тем, что сумел зарядить неукротимой энергией своих вассалов, подчинить их усилия единой цели, решил на некоторое время уединиться на даче, чтобы в спокойной обстановке сосредоточиться, обдумать тезисы отчетного доклада и линию своего поведения на съезде.

Сталин опять вспомнил о Тимофее Евлампиевиче Граче и ощутил острую потребность снова встретиться с ним для откровенной беседы, схожей, однако, с поединком. Как ни странно и даже ни противоестественно, Тимофей Евлампиевич понравился ему. Размышляя о первой встрече с ним, о том впечатлении, которое он на него произвел, как и о содержании их беседы, Сталин и сам не мог поверить в то, что, будучи совершенно непримиримым к любому несогласию со своими идеями и взглядами и тем более к любому противоречащему его собственным воззрениям мнению, он с какой-то даже от самого себя утаиваемой радостью терпеливо выслушивал суждения строптивого «старорузского Цицерона». Сталин пытался понять и объяснить самому себе причину такой спокойной, а порой даже равнодушной реакции на словесные выпады своего собеседника.

Иногда Сталин объяснял это тем, что, уставая от потока восхвалений, которые все равно не способны были утолить его ненасытную жажду славы, и зная, что эти восхваления чаще всего лицемерны и преследуют четко выраженный корыстный интерес, он испытывал потребность услышать совершенно иное, противоположное мнение и уяснить, насколько оно распространено в обществе.

Сталин хорошо понимал: этот своеобразный Пимен и схимник лично ему абсолютно не опасен, ибо провозглашает свои бредовые и не столь уж безвредные идеи не с трибун митингов или съездов, не со страниц печати, не у микрофонов Всесоюзного радио, как это делали Троцкий, Зиновьев, Каменев или Бухарин, а в доверительных тайных беседах с глазу на глаз, то есть выпускает пар в никуда. Сталин был уверен, что из таких людей, как Тимофей Евлампиевич, никогда и ни при каких, даже самых благоприятных, обстоятельствах не вырастет ни политический трибун, ни деятель, способный увлечь за собой массы. Принимая во внимание все эти и другие доводы, Сталин уверил себя в том, что Тимофей Евлампиевич ему просто необходим и как судья, и как своеобразный оселок, и как собеседник, не умеющий и не желающий кривить душой, и даже как пророк. Он же выполнял для него и роль священника, перед которым можно было излить душу, признаться даже в своем грехопадении, будучи уверенным, что тайна исповеди будет строго соблюдена.

Что касается Тимофея Евлампиевича, то он уже посчитал, что слова Сталина, сказанные им при прощании на даче о том, что они еще увидятся, и пожелание, суть которого состояла в том, чтобы товарищ Грач не пропадал надолго, были не более чем дежурными фразами, которые обычно и полагается говорить в таких обстоятельствах. Но, видимо, он еще недостаточно изучил характер вождя, иначе бы он знал, что Сталин слов на ветер не бросает, и что в каждом его слове содержится или то, что уже решено и потому не нуждается в сокрытии, или же тщательно упрятанный подтекст, смысл которого настолько многосложен, что каждый может понимать его по-своему. И потому новое приглашение Сталина приехать к нему на дачу явилось для Тимофея Евлампиевича почти такой же неожиданностью, как это было и в первый раз.

В тот день, когда за ним приехала машина и появились уже знакомые ему сопровождающие, Тимофей Евлампиевич был в прекрасном расположении духа и оживленно беседовал с навестившими его Рябинкиным и Сохатым. Школьный учитель истории Рябинкин, как обычно, устремлял свою беспокойную, мятущуюся душу в далекое прошлое, стараясь доказать, что абсолютная свобода личности от государства есть самая сущая бессмыслица. Сохатый же требовал таких условий в обществе, при которых душа была бы раскрепощена, раскована и никто не был бы заинтересован подслушивать чужие мысли и опрометью мчаться, чтобы рассказать о них кому следует, стремясь сделать на этом если не головокружительную карьеру, то хотя бы получить (пусть и незначительный) приработок к своей основной зарплате.

— Грозные цари взнуздали, измучили Русь, но это им можно простить, ибо они поставили прочный заслон на пути ее развала, не дали расползтись по безбрежным просторам,— говорил Рябинкин, задумчиво глядя куда-то поверх голов своих собеседников, будто там, в неведомой мгле, ему и виделись эти самые русские самодержцы, пленяющие его своей мудростью.— Взгляните на Московский Кремль! Это же орел, низвергнувшийся с небес прямо в сердце многострадальной России! Если бы не Кремль, у нас с вами была бы не великая держава, а океан удельных княжеств, готовых перегрызть друг другу глотки.

— Это вы так ратуете за грозных царей потому, что еще не испытали счастья побывать на Соловках,— возражал ему кряжистый, будто сработанный из мореного дуба, Сохатый.— А мой родной брат уже пребывает в сих проклятых Богом местах и по ночам воет на луну. Они довели его до сумасшествия, ваши любимые самодержцы. А что он им сделал? Стрелял в Сталина? Подложил динамит под Спасскую башню? Просто он был настолько простодушным глупцом, что имел неосторожность при свидетелях сказать, что Сталин — деспот. И утверждал, что при всяком социальном взрыве полетят миллионы голов.

— А вы не боитесь произносить столь крамольные речи при свидетелях? — в пику Сохатому осведомился Рябинкин. В его вопросе содержалась немалая толика яда.

Сохатый уставился на него тяжелым, угрюмым взглядом, но отчего-то побагровел.

— Надеюсь, что среди нас нет и не может быть стукачей,— назидательно произнес он.

— Друзья, я призываю вас лояльно относиться друг к другу,— попытался «разнять» их Тимофей Евлампиевич.— В сущности, мы мыслим одинаково.

— Увы! — мрачно воскликнул еще более насупившийся Сохатый.— Разве вы не чувствуете разницу в нашем мировосприятии?

— Так это же и прекрасно, коли есть разница! — со всею возможною убедительностью проводил свою линию Тимофей Евлампиевич.— Единомыслие — страшное зло. Оно превратит общество в болото, а людей — в роботов.

— Извини, Тимофей Евлампиевич, но тебе пора записываться в священники,— почему-то обиделся Сохатый.— Я, как врач, утверждаю, что натура человека закладывается еще в утробе матери. Есть человек — тип хищного зверя. И есть человек — тип домашнего животного. И если придерживаться этого заключения, то Сталин, на которого ты, Варфоломей Рябинкин, возлагаешь столько надежд, несомненно, относится к первому типу.

— Я не боготворю Сталина,— сказал Рябинкин, поражаясь смелости Сохатого.— Но он мне импонирует как государственный муж, способный удержать Россию от развала. И в этом отношении он прямой продолжатель того, что свершили Иван Калита, Петр Первый, Иван Грозный…

— Сравнил хрен с пальцем,— буркнул Сохатый, видимо не находя доводов опровергнуть то, что утверждал Рябинкин.

— У вас, Прохор Кузьмич, удивительная способность перелопачивать чужие мысли и выдавать их за свои,— как можно мягче, даже с улыбкой, сказал, повернувшись к Сохатому, Тимофей Евлампиевич.— Вы, кажется, изрядно начитались Ницше.

— Плевал я на вашего Ницше! — взорвался Сохатый.— Это у вас круглые сутки свободны, так вы и можете позволить себе читать всяческую галиматью хоть до одурения. А я — ветеринар, еще не проснусь, а у меня под окнами уже корова мычит. Или собака скулит. Лечиться пожаловали. Я не книжный червь, я практик. Истинный же практик должен с презрением смотреть на книжных червей, полагающих, что всемирная история есть дело духа.

— Прохор Кузьмич, у вас же все равно ничего не выйдет! — азартно воскликнул Тимофей Евлампиевич.— Меня никто не способен вывести из себя. Напрасная затея! Давайте лучше опрокинем еще по рюмашке!

— Такой книжник мне по душе,— одобрительно загудел Сохатый.— Давно бы мог додуматься.

Так случилось, что как раз в это время за Тимофеем Евлампиевичем прибыли посланцы Сталина. Сохатый поперхнулся и поспешно убрал недопитую рюмку. У него был такой вид, будто это именно его приехали забирать, чтобы тут же препроводить вслед за братом в знаменитые Соловки. Рябинкин изумленно, но без испуга смотрел не мигая на вошедших.

— Придется слегка потревожить вашу веселую компанию,— почти с искренним сожалением сказал один из посланцев.— Товарищ Грач, мы за вами. Прискорбно, конечно, что вы не совсем трезвы. Это могут не одобрить.

— Не огорчайтесь,— поспешно заверил их Тимофей Евлампиевич.— Это всего лишь третья рюмка. Я трезв как стеклышко. Вот если бы вы приехали на часок позже… Хотите коньячку?

— Благодарю, но мы очень спешим,— отклонил приглашение посланец.

Тимофей Евлампиевич попрощался с друзьями.

— Думаю, что я сегодня вернусь,— заверил он их.— А если нет, не забудьте запереть дом и отдайте ключ соседке. Продолжайте вашу интересную беседу. Только не пускайте в ход кулаки.

…Перед встречей с Тимофеем Евлампиевичем Сталин неспешно прогуливался по березовой аллее. Он только что прочитал новые статьи Троцкого, опубликованные в зарубежной прессе. Главным героем этих статей был, естественно, именно он, Сталин. С каждым разом нападки Троцкого на него становились все более озлобленными и агрессивными, и потому Сталин сейчас был в самом неблагоприятном расположении духа.

Вне всякой связи с предыдущими мыслями Сталин припомнил библейское изречение, суть которого состояла в том, что время неподвижно, это движемся мы, наивно полагая, что летит время. И поймал себя на мысли, которую всегда тщательно прятал от всех: то, что он, будучи юношей, попал в духовную семинарию, не выветрится из него никогда. Это Ильич был воинствующим атеистом, вот Бог и прибрал его так рано. Ему бы еще жить да жить! Уйти в мир иной в пятьдесят четыре года — не рановато ли? Нет, нельзя противопоставлять себя Богу, это грозит смертельной опасностью!

Между тем машина, в которой везли Тимофея Евлампиевича Грача, уже приближалась к сталинской даче. День был солнечный, по-осеннему нежаркий. Природа уже вовсю «поработала» над лесами, рощами и полями, перекрасив их в свой любимый золотисто-багряный цвет. Воздух был чист и прозрачен, Тимофей Евлампиевич жадно вдыхал его через открытое окошко машины, будто дышал так вольготно и раскованно в последний раз. Что из того, что Сталин отпустил его с миром после первого визита? Диктаторы непредсказуемы, трудно, просто невозможно предугадать, что им взбредет в голову в следующую минуту. Самый безопасный диктатор — это мертвый диктатор, в промежутке же между рождением и смертью, который как раз и получил название «жизнь», от них можно ожидать что угодно — от милости до изничтожения.

Уже то, что в этот раз Сталин встретил Тимофея Евлампиевича крайне неприветливо, более того, чуть ли не враждебно, словно бы тот нагрянул к нему на дачу без всякого приглашения, повинуясь лишь собственному сумасбродству, навело его гостя на весьма невеселые предчувствия. Это уже был совсем другой Сталин, в котором исчезли неведомо куда мягкие тона как в самом его облике, так и в голосе. Сейчас он был как крепко стиснутая пружина, готовая внезапно распрямиться со всей возможной остервенелостью. «Кажется, играм приходит конец»,— с тоской подумал Тимофей Евлампиевич.

С тем же мрачным, отчужденным видом Сталин пожал руку Тимофею Евлампиевичу и спросил прямо в упор, не скрывая злости, как спрашивают человека на следствии, когда он упорно не желает давать нужные следствию показания:

— Скажите, при каком режиме был казнен Сократ?

— В период наибольшей свободы Афин,— не понимая, почему Сталина так заинтересовал этот вопрос, ответил Тимофей Евлампиевич,— Его заставили принять яд цикуты. Болотная травка семейства зонтичных, не более того,— почти весело добавил Тимофей Евлампиевич.

— Сейчас не обязательно распространяться о том, что известно каждому школьнику,— оборвал его Сталин,— А какой режим прославлял Платон, величайший философ Греции? — еще более грозно спросил он.

— Этот ученик Сократа прославлял правителя-мудреца, был сторонником тоталитарного государства,— как на экзамене ответил Тимофей Евлампиевич, уже без всяких легкомысленных присовокуплений.

— Вас, как я погляжу, на мякине не проведешь,— с некоторой долей огорчения заметил Сталин.— Так вот, в связи с этим я хочу задать вам еще один вопрос: что же вы, величайший философ Старой Рузы, так воинственно настроены против диктатуры? Или за время, прошедшее после первой нашей встречи, ваши взгляды кардинально изменились? — И, не ожидая ответа, заключил: — Впрочем, судя по всему, это маловероятно.

— Вы правы, Иосиф Виссарионович,— в предчувствии горячей дискуссии почти радостно подтвердил Тимофей Евлампиевич.— Более того, прошедшие годы еще сильнее убедили меня в том, что диктатура — это страшная угроза человечеству. Ну с какой стати миллионы людей обязаны подчиняться воле лишь одного человека? Кто его на это уполномочил? И почему именно этого человека? Он что, представитель Бога на земле? Ничего более дьявольского еще не придумано. Достаточно одного примера. Скажем, если государство, как это и происходит ныне, следит за каждым печатным и даже устным словом, значит, мысль человека закована в кандалы. А если закована мысль, закована и сама жизнь. Она превращается в железную клетку.

— Спасибо за откровенность,— едва ли не вежливо произнес Сталин,— Но есть ли в мире такой рычаг, кроме диктатуры, с помощью которого можно добиться единства народа?

— Иосиф Виссарионович, если вы хотите принудить народ к единству,— интонацией он налег на слово «принудить»,— то действительно, другого рычага, кроме диктатуры, не существует. Но ведь нормальное развитие общества предполагает, что народ должен сам осознать необходимость единства как надежного способа выживания и процветания.

— Поистине, убегая от разума, человек ищет опору в мифе,— позволил себе усмехнуться Сталин. Впрочем, усмешка была кривой и даже ехидной.— Иными словами, уверовав в высоту, он падает в пропасть. Неужели вам до сих пор непонятно, что воля к власти у диктаторов — созидающая?

— Выходит, у всех, кто против диктатуры,— разрушающая?

— Вы очень догадливы. Человек, миссией которого является созидание, обязан быть твердым и непоколебимым. Сердце такого человека не должно знать сострадания. Он не имеет права стыдиться своей жестокости, если она применяется во имя высокой цели. И пока сила и право на стороне диктатора — ему нечего бояться возмездия. Ваша влюбленность в демократию, товарищ Грач, либо странное заблуждение, либо просто следствие некоторой умственной неполноценности. Демократия не способна на созидание. Она выращивает и плодит в несметном количестве отъявленных болтунов и праздных мечтателей, особенно демагогов, лишенных воли к действию. Игра в демократию — опасная игра с огнем!

— Иосиф Виссарионович, то, что вы решили построить, напоминает азиатские деспотические режимы в сочетании с почти феодальными структурами, с пороками капитализма, сделавшего своим божеством тотальную индустриализацию и урбанизацию. И разве вы не видите поразительной схожести вашего социализма с рабовладельческим строем, который обладал безграничными возможностями миллионов лишенных человеческих прав рабов на огромные стройки? А не напоминает ли вам ваш социализм империализм Древнего Рима с его любовью к военным авантюрам?

— Сплошная эклектика,— поморщился Сталин.— Смешали Божий дар с яичницей. Выходит, то, что мы осуществляем в одной шестой части мира (а вы конечно же знаете, что наше государство превосходит не только империю Александра Македонского, но и Древний Рим, и даже Британскую империю),— выходит, это и азиатский деспотизм, и феодализм, и капитализм, и рабовладельческое общество, и даже империализм? Не смешите меня, товарищ Грач. То, что мы осуществляем,— это построение совершенно нового строя, какого еще не знала история человечества.

— А как же быть со свободой, равенством и братством? — изумленно спросил Тимофей Евлампиевич.— Кажется, революция совершалась во имя того, чтобы эти святые понятия восторжествовали на практике, а не остались просто надписями на транспарантах?

— Это великие слова,— убежденно сказал Сталин.— Но они имеют цену лишь в период самой революции — как знамена, как символы, воспламеняющие энергию народа.

— Иосиф Виссарионович, за то время, что мы с вами не виделись, вас уже успели превратить в бога. Ваших портретов и бюстов становится все больше и больше. Теперь вам ничего не стоит испепелить своих противников. Но еще Цицерон утверждал, что высшая добродетель, делающая человека «богоравным», состоит в победах не над врагами, а над самим собой. Властитель, настаивал он, обязан побеждать свой гнев, направленный на противника.

Сталина больно ужалили эти слова Тимофея Евлампиевича. Прекрасно понимая мудрость этого изречения, он еще в юности убедился в том, что не только не способен обуздывать клокочущую в его душе ярость, но испытывает острое чувство наслаждения от того, что эта ярость не затухает в нем никогда — даже если он пытается скрыть ее то ли приветливым словом, то ли таящей в себе непостижимую загадку улыбкой, то ли проявлением милосердия. И он не считал это ни ущербным, ни порочным, более того, в душе гордился этой чертой характера и был непоколебимо убежден, что без этого качества он не смог бы прокладывать себе путь к единоличной, самодержавной власти.

В самом деле, только лишь раскаленным пламенем ненависти ему удалось сбросить с едва ли не верхней ступеньки лестницы, ведущей на вершину власти, одержимого манией величия и уверовавшего в свою историческую предназначенность Троцкого. Ну и что же, что Цицерон? Вредный пустомеля, наловчившийся давать такие же вредные советы, которые он сам, доведись ему быть диктатором, не только не стал бы выполнять, но высмеял бы их от души, а потом и вовсе забыл бы об их существовании.

— Оставим в покое вашего Цицерона,— отмахнулся Сталин.

— Теперь мне совершенно ясно,— с явным огорчением сказал Тимофей Евлампиевич,— что мои и прежние и нынешние доводы не возымели на вас решительно никакого действия. Наверное, я не мастер убеждать. Я вижу, вы еще более утвердились в необходимости стальной, нет, вернее будет сказать, сталинской диктатуры. Вы становитесь верховным жрецом. А это значит, что мы вступаем в период еще более жестокого насилия, чем это было до сих пор. И в результате попадем в исторический тупик. Думаю, что я не ошибаюсь. Но при осуществлении насилия победа всегда достается отнюдь не лучшим представителям рода человеческого, а худшим — людям без чести, без совести, людям самовлюбленным, жестоким, властолюбивым. Они никогда не поставят интересы народа выше своих эгоистичных интересов.

Они приблизились к скамье, стоящей под огромным развесистым дубом, листву которого уже тогда не пощадила осень.

— Присядем,— предложил Сталин.— Отчего бы нам не поговорить о простых житейских вещах? Как вы жили в эти годы? Прибавилось ли у вас материалов о товарище Сталине?

— Спасибо за внимание, Иосиф Виссарионович,— улыбнулся Тимофей Евлампиевич.— Вы о моей жизни все знаете. У вас такой всевидящий и всеслышащий Генрих Ягода. Ну и фамилийка, нарочно не придумаешь! Я бы его непременно переименовал. В крайнем случае придумал бы ему псевдоним. А то о нем уже частушки в народе сочиняют.

— Частушки? — оживился Сталин.— Частушки я люблю, это же истинное народное творчество. Мне их Буденный иногда горланит. И какие же у вас частушки?

— А вот такие:

Ах ты, Ягодка-Ягода,

Посадил мильон народа.

А как станешь поспевать,

Пересадишь еще пять.

Едва Тимофей Евлампиевич закончил частушку, как Сталин громко, раскатисто, от души расхохотался. Тимофею Евлампиевичу даже показалось, что от его хохота вздрогнула скамья, на которой они сидели.

— Великолепная частушка,— сквозь хохот проговорил Сталин.— Правильно сказал поэт Маяковский, что народ — это языкотворец. Обязательно познакомлю с этой частушкой товарища Ягоду. И спрошу — как это работают его доблестные опричники, если до сих пор не зафиксировали этот образец фольклора? Или этот хитрец просто утаил частушку от меня? — Он помолчал, а потом с нескрываемым любопытством спросил: — А нет ли чего в этом неистощимом фольклоре, скажем, о товарище Сталине?

— Вы плохо думаете о своем народе, Иосиф Виссарионович,— тут же отозвался Тимофей Евлампиевич,— О вас уже немало насочиняли.

В желтоватых глазах Сталина сверкнули тигриные искорки.

— Охотно послушаю.

И Тимофей Евлампиевич почти пропел частушку, с которой его совсем недавно познакомил Сохатый:

Добрый вечер, дядя Сталин,

Очень груб ты, нелоялен.

Ленинское завещанье

Держишь в боковом кармане.

Сталин кисловато улыбнулся.

— Не думаю, что это лучший образец фольклора,— отметил он.— И на версту несет занюханной интеллигентщиной. Разве простой мужик употребит такое слово, как «нелоялен»? Небось какой-нибудь Мандельштам накорябал. Уж вы мне давайте истинно народное. Что там еще имеется в вашем досье?

— Еще? — переспросил Тимофей Евлампиевич,— Да их много, Иосиф Виссарионович. Устанете слушать.

— Ничего,— сказал Сталин,— Валяйте, я человек выносливый.

И Тимофей Евлампиевич постарался выполнить его желание:

Когда Ленин умирал,

Сталину наказывал:

Много хлеба не давай,

Мяса не показывай.

— Думаю, что достаточно,— остановил ретивого Тимофея Евлампиевича Сталин,— Не то мне придется вас определить в русский народный ансамбль. Однако уверен, что такие злые частушки народ не воспримет. Он даст им совершенно определенное название — злостный вражеский поклеп на советскую власть, на социализм. Не надо петь с чужого голоса, товарищ Грач.

— Но вы же сами просили,— попытался оправдаться Тимофей Евлампиевич.

— Уже сам факт, что вы собираете вредоносные измышления наших классовых врагов, придавших им форму так называемых частушек, говорит о вашей нездоровой тенденциозности. Разве не поют в народе бодрые, жизнерадостные частушки, прославляющие новую жизнь?

— Конечно, поют,— согласился Тимофей Евлампиевич,— но такие вы и без меня можете услышать. Хотя бы по радио. А тех, что я вам пропел, даже Ягода вам не пропоет.

— Ягода у меня свое получит, он у меня под эти частушки плясать будет,— ухватился за эту тему Сталин,— Ничего не знает о том, что творится вокруг. Только и шныряет, подлец, на дачу Горького, чтобы его сноху соблазнять. И как ее не стошнит от такого омерзительного любовника?

Тимофей Евлампиевич счел неудобным вступать в обсуждение столь деликатной темы.

— А вы, товарищ Грач, так и не рассказали мне, как жили эти годы. Как поживает ваша семья. Правда, Мехлис говорил мне о вашем сыне. Он делает успехи в партийной журналистике. А что может быть приятнее отцу, как не успехи сына? Вот мне с сыновьями определенно не повезло. Один, старший, женился на какой-то авантюристке, а младший — явный шалопай, ничего путного из него не выйдет. Что касается вашей снохи, то она слишком сложная натура. Красавица, каких поискать, но мировоззрение крайне шаткое.

Сталин изучающе взглянул на Тимофея Евлампиевича: не задели ли за живое его слова. Но Тимофей Евлампиевич был непроницаем.

— Вернемся к вопросу о диктатуре.— Сталин вновь заговорил сурово и решительно.— Вы ополчаетесь на нее совершенно напрасно.

— Потому что это будет диктатура одной партии,— тотчас же отозвался Тимофей Евлампиевич,— А такая диктатура неизбежно кончится диктатурой одного человека. И кажется, это уже произошло. Осталась лишь одна надежда — на съезд.

Сталин усмехнулся, и глаза его недобро сверкнули.

— Неужели товарищ Грач уверен, что повторение чужих слов (а это, как известно, всегда именовалось цитатничеством) возвышает его как мыслящего человека? Вы почти слово в слово процитировали незабвенного Георгия Валентиновича.

— Не отрекаюсь,— подтвердил Тимофей Евлампиевич, подумав про себя, что Сталин едва ли не дословно сыпал цитатами из Ницше, причем всего каких-то полчаса назад.— В данном случае Плеханов прав на все сто процентов. Он как в воду глядел.

— Странная манера, товарищ Грач, измерять истину в процентах. Это же вам не уголь или зерно. А чем вам не подходит диктатура одного человека? Вам же должно быть хорошо известно, что русский мужик — царист от рождения. Что он скорее предпочтет одного умного диктатора сотням безмозглых болтунов, играющих в демократию, как девчонки куклами. И неужели товарищ Грач не понимает, что нет ничего страшнее, чем Россия, в которой царят безвластие и развал? Хорошо еще, что вы не ссылаетесь на Иудушку Троцкого. Он обвинял самого Ленина, заявляя, что тот создает партию, которую со временем заменит Центральный Комитет, а этот Центральный Комитет заменит какой-нибудь диктатор. Трудно понять, кто из них попугай: Троцкий или Плеханов? Тут они очень трогательно сплелись друг с другом.

Тимофей Евлампиевич не ожидал от Сталина открытого прославления диктатуры и с удивлением смотрел на него.

— Пусть товарищ Грач переубедит товарища Сталина, возможно, при таком повороте дискуссии товарищ Сталин согласится с позицией, которую товарищ Грач отстаивает столь героически. Насколько я понимаю, вы — рьяный приверженец многопартийности и не отдаете себе отчета в том, что партии и партийки способны разорвать общество в клочья, как стая бешеных собак.

Тимофей Евлампиевич не мог не отдать должное Сталину: в его рассуждениях была своя логика, которой непросто было противостоять. И все же он все с той же безоглядной смелостью принялся защищать демократию.

— Иосиф Виссарионович,— мягко, но настойчиво заговорил он,— демократическое общество далеко от совершенства. Но человечество пока не придумало ничего лучшего. А диктатуру оно, это человечество, уже не раз испытало на своей шкуре. Вам не снятся по ночам нынешние и завтрашние кровавые жертвы?

— Без жертв светлого будущего не построить. Конечно, революция — не лучший способ разрушения старого мира и возведения на его обломках нового. Но другого способа не существует в природе. Кто согласится добровольно отдать власть?

— Революция — это всенародное безумие,— настойчиво произнес Тимофей Евлампиевич.— Никаким светлым будущим не оправдать горе и муки народа. Диктатор вынужден будет всех посадить на цепь, превратив граждан в рабов. Интеллигенция будет смотреть диктатору в рот и сочинять в честь его хвалебные гимны. Общество превратится в стадо, послушное плетке. И каждый новый диктатор будет лепить из народа нечто уродливое, лишенное разума и чести. Такой режим быстро остановится в своем развитии и рухнет под грудой собственных обломков, как это уже не раз происходило в истории.

— Вам, товарищ Грач, явно не терпится попасть под иго иноземных захватчиков? Учтите, они будут гораздо круче товарища Сталина.

— Демократию народ будет защищать более осознанно и более отважно, чем тоталитаризм,— уверенно сказал Тимофей Евлампиевич.— Это истина, не требующая особых доказательств.

— Сомневаюсь,— злясь на самого себя за то, что все еще продолжает убеждать этого несговорчивого собеседника, сказал Сталин.— Поживем, увидим. Но учтите, если разразится война (а она, несомненно, может быть, даже очень скоро разразится, ибо социализм не уживется на одной планете с капитализмом) — наш народ пойдет в бой с именем Сталина на устах.

— Возможно, но ими будет руководить один только страх. Общество будет стараться угадывать только ваши желания.

— Не мои желания, а желания нашей партии,— поправил Сталин.— А это, согласитесь, разные вещи. Партия может сделать и то, что будет идти вразрез с личными желаниями товарища Сталина.

— В чем я очень и очень сомневаюсь,— горячо возразил Тимофей Евлампиевич.— Диктатура партии — это и есть диктатура Сталина.

— Зачем же так прямолинейно толковать сложные вопросы теории? Не надо ставить знак равенства там, где он сие вовсе не означает. Что касается диктатуры партии, то это объективная необходимость. Даже такой выдающийся путаник в вопросах теории, как товарищ Бухарин, и тот заявил: «Чтобы поддержать диктатуру пролетариата, надо поддержать диктатуру партии». А как вы прикажете обойтись без такой диктатуры в мелкобуржуазной стране? Широта славянской натуры товарища Бухарина странно сочетается с узостью стратегического предвидения. Мы построим социализм вопреки теоретическим построениям товарища Бухарина!

Когда Тимофей Евлампиевич размышлял о задуманном Сталиным эксперименте построить социализм в одной стране, он не только мысленно, но и вслух любил повторять толстовскую фразу: «Почему вы думаете, что люди, которые составят новое правительство, люди, которые будут заведовать фабриками, землею… не найдут средств точно так же, как и теперь, захватить львиную долю, оставив людям темным, смирным только самое необходимое… Извратить же человеческое устройство всегда найдутся тысячи способов у людей, руководствующихся только заботой о своем личном благосостоянии».

Тимофей Евлампиевич был убежден, что народ никогда не примет душой насилия и будет исполнять то, что ему навязывают силой, только повинуясь чувству страха. Теперь, когда усилиями большевиков в народе, по крайней мере в его значительной массе, разрушена или подорвана вера в Бога, он вынужден будет создавать земного кумира, земного идола, чтобы восполнить образовавшуюся нравственную пустоту. И такого кумира сейчас ему не нужно выдумывать, его уже объявили народу, и не проходит минуты, чтобы в уши миллионов людей не врывалось его имя — Сталин! И Сталину не потребуется совершать никаких переворотов, переворот, нужный ему, уже произошел…

Сейчас все это молниеносно прокрутилось в голове Тимофея Евлампиевича, он порывался все это изложить Сталину; но тот уже пригласил его перекусить.

— Мы опять так и не смогли переубедить друг друга,— как бы с сожалением сказал Сталин.— Но ничего, я не теряю надежды. Жизнь сама откроет вам глаза. Вот проведем очередной съезд, многое у нас изменится.

— И все же, Иосиф Виссарионович,— еще более расхрабрился Тимофей Евлампиевич,— если бы вы разрешили мне поехать в Рим, знаете, что бы я сделал прежде всего?

— Это любопытно,— заинтересовался Сталин.

— Первое, что бы я сделал,— это возложил венок к статуе Брута.

Сталин вперил в него немигающий взгляд.

— Так вот вы какой философ…— протяжно сказал он, словно сделал открытие,— Лавры тираноубийцы не дают вам покоя. Может, хотите повторить его подвиг? Так я вот он — перед вами.

Тимофей Евлампиевич не думал, что Сталин так серьезно воспримет его слова, и понял, что зашел слишком далеко.

— Иосиф Виссарионович, вы же еще не Цезарь. А главное, я никогда не смогу быть ни властителем, ни его убийцей. И вообще, я против всяких убийств. Есть Божий суд.

Они надолго замолкли. Тимофей Евлампиевич заметил, что Сталин пьет сейчас значительно больше, чем во время их первой встречи.

— А вы даже и не спросили, как я жил в эти годы,— с нескрываемой обидой сказал Сталин.— Скажете, об этом можно судить по газетам? И очень ошибетесь. Газеты рисуют вам не живого Сталина, а вождя.

Глаза его неожиданно повлажнели, и Тимофею Евлампиевичу даже почудилось, что по его щеке сползла слеза.

— А между тем не далее как в прошлом году я потерял любимую жену,— растроганно проговорил Сталин,— Она безвременно ушла из жизни. Теперь я совсем один. Дети не в счет.

— Я понимаю,— тихо произнес Тимофей Евлампиевич.— И разделяю вашу скорбь. Это тяжелая утрата. Я тоже потерял жену, правда, уже давно. Думал, что жизнь кончена. И даже хотел покончить с собой.

— Я хотел застрелиться,— будто очнувшись, глухо проговорил Сталин.— Но не смог. Не потому, что струсил. Уже готов был нажать на спуск револьвера, но меня остановила внезапная мысль: что будет с Россией? А если у руля власти станет человек, который загубит дело социализма?

Тимофей Евлампиевич приметил, что речь Сталина, когда он заговорил о личном, была совсем другой, он не строил ее в форме вопросов и ответов, как это бывало, когда говорил о политике, и даже фразы были у него при этом проще, мягче и человечнее.

— А теперь еще злые языки распускают злонамеренные слухи, будто я сам убил ее,— без возмущения, но с истовой горечью в голосе сказал Сталин.

— О великих людях всегда сочиняют мифы — Тимофей Евлампиевич словно бы стремился успокоить Сталина — Не вы первый, не вы последний.

— Спасибо и на этом,— сказал Сталин, вставая, и заметно покачнулся,— Все завидуют мне. И вы завидуете! — почти крикнул он,— Особенно когда я стою на трибуне Мавзолея и меня славят, славят и славят. И в то же время, я знаю, ругают и клянут, как когда-то Петра Великого.

— Кстати, между Петром и вами, Иосиф Виссарионович, есть огромное сходство. Петр Великий так же, как и вы, лихорадочно строил верфи и фабрики, создавал сильную армию и завоевывал все новые и новые территории, стремясь вырваться из болота отсталости и стать вровень с развитыми странами Запада.

— А мы станем не вровень,— поправил его Сталин.— Мы их догоним и перегоним! Во что бы то ни стало! И представьте себе, я бы назвал Петра Великого первым российским большевиком. Вы удивлены? Не надо удивляться бесспорным фактам, товарищ Грач,— Он помолчал и внимательно посмотрел на Тимофея Евлампиевича.— Да, чуть не забыл. Я хочу попросить вас, чтобы на следующую встречу вы приехали с абсолютно трезвой головой. А то из вас так и рвутся эмоции. Политика должна быть трезвой.

Глава третья

Лариса очень не любила, когда Андрей уезжал в командировки. Даже его кратковременные — обычно не более двух недель — отъезды приводили ее в смятение, вызывали неосознанную тревогу и острую боль одиночества. И хотя в этот раз срочная командировка Андрея в Хабаровск по заданию редакции не была для Ларисы особой неожиданностью, она провожала его на вокзале с такой же тоской и грустью, с какой люди прощаются друг с другом навсегда.

Проводив Андрея, она, как это бывало и прежде, уединилась, избегала встреч со знакомыми, словно сама стремилась превратить эту временную разлуку в пытку для себя. Ларисе казалось, что Андрей непременно почувствует ее тоску и одиночество, даже отделенный сейчас от нее фантастически огромным расстоянием.

На работе было легче, там она отвлекалась от грустных мыслей, но дома не находила себе места.

Через несколько дней после отъезда Андрея зазвонил телефон. «Может, это Андрей?» Лариса поспешно сняла трубку. И сразу же узнала голос Тухачевского. «Господи,— Лариса затряслась всем телом, словно ей угрожала страшная опасность,— это же он звонит, видимо зная, что Андрея нет дома».

Почуяв недоброе, Лариса напряглась, готовясь противостоять настойчивым домогательствам командарма, вероятно уверовавшего в то, что она, как это бывает с любой, даже самой неприступной, крепостью, в конце концов сдастся на милость победителя. Угаснувший уже было стыд, который долго не оставлял ее в покое после памятной новогодней ночи, усиливавшийся чувством вины перед Андреем за свой легкомысленный поступок, вновь ожил в ней, побуждая к сопротивлению.

— Лариса Степановна, приглашаю вас в театр, на премьеру,— почему-то весело, будто наперед зная, что она не откажется, сказал Тухачевский.

Кажется, он знал, чем можно поколебать неуступчивую Ларису. Каждое посещение театра воспринималось ею как счастливый подарок судьбы. Она была истинной театралкой, не из тех, доходящих до экзальтации поклонниц театра, жизнь которых превращается в фанатичную погоню за полюбившимися им актерами и которые оценивают спектакли не меркой собственных чувств и мыслей, а теми эмоциями, которые кипят в разгоряченных головах околотеатральной публики. Она любила театр «в себе». Обычно она заранее не спрашивала у Андрея, на какой спектакль и в какой театр они идут. Это вызывало у него удивление, и он часто повторял, что впервые видит женщину, начисто лишенную столь свойственного женскому характеру любопытства. Лариса загадочно улыбалась, говоря, что нужно хотя бы одной женщине быть оригинальной и не подражать себе подобным.

— Хочется неожиданной радости,— как бы оправдываясь, добавляла она.— Маленькой тайны, в которой сокрыто счастье.

Сейчас, слушая Тухачевского, она не знала, как ей поступить. Если бы с ней был Андрей и они поехали бы в театр все вместе! Ей тут же захотелось спросить, будет ли в театре Нина Евгеньевна, но она сдержалась. Кажется, это подразумевалось само собой.

— Честное слово, не пожалеете,— продолжал настаивать Тухачевский.

— А в какой театр? — не столько из любопытства, сколько из намерения потянуть время, прежде чем решиться на какой-то ответ, спросила Лариса.

— А вот это маленькая военная тайна,— загадочно произнес Тухачевский, пытаясь заинтриговать Ларису.— Итак,— не давая ей опомниться, решительно добавил он,— я посылаю за вами машину. Уговорите, пожалуйста, и вашего ревнивого мужа.

— Муж сейчас очень далеко,— сердито сказала Лариса, злясь на Тухачевского за то, что тот конечно же знает об отсутствии Андрея, но притворяется таким вот беззастенчивым образом.

— В самом деле? — Голос Тухачевского прозвучал почти искренне.— В таком случае мы отправимся в театр вдвоем.

И Лариса вдруг решилась. «Что же тут такого предосудительного? — пытаясь оправдать свое согласие, спросила она себя,— Это же поездка в театр, а не на загородную дачу».

Когда Лариса вышла из подъезда, машина уже ожидала ее.

— Товарищ командарм ждет вас в Доме правительства,— произнес всего лишь одну фразу шофер.

Было еще светло, небо сияло в предзакатных лучах солнца, и Лариса засмотрелась на золотые купола Кремля, на его, будто возникшие из сказки, дворцы, на тихую, прижавшуюся едва ли не к самым кремлевским стенам Москву-реку.

Как она и предполагала, с Тухачевским не было жены. И встретил он Ларису не у своего подъезда, а на улице, возле дома.

— А где же Нина Евгеньевна? — тут же поинтересовалась Лариса.

— Нина Евгеньевна наслаждается отдыхом в Кисловодске,— беспечным тоном отозвался он.— И не далее как через неделю я тоже отправлюсь туда же. Так что мы с вами долго не увидимся. Вот мне и пришла в голову блестящая мысль пригласить вас в театр.

Когда машина свернула в сторону Арбата, Лариса радостно воскликнула:

— В театр Вахтангова!

— Счастлив, что угадал ваше желание,— просиял Тухачевский.

— Это мой любимый театр! Оттуда никогда не уходишь разочарованным.

— А взгляните-ка, Лариса Степановна, мимо какого дома мы едем,— Тухачевский показал рукой на огромный дом, занимавший едва ли не целый квартал,— Отсюда двадцать лет назад с сияющим лицом вышел вновь испеченный подпоручик Тухачевский.

— Жаль, что я не была свидетелем этого триумфа! — откликнулась Лариса.

— Подумать только! Двадцать лет! Или уже больше? «И каждый миг уносит частицу бытия…»

Он умолк, но тут же добавил суховато, будто читая справку:

— Бывший дом графа Апраксина. Наша «Александровка». А мы жили тогда в Филипповском переулке. По субботам юнкера Тухачевского отпускали домой. Начальник училища генерал-лейтенант Геништа слыл добряком. Этакий на вид разночинец. Мы даже прозвали его «социал-демократ», хотя он был либералом до мозга костей. Кстати, бороду носил не под монарха, как многие наши командиры, а как разночинец.

Когда машина мягко, почти неощутимо затормозила у освещенного подъезда театра, Тухачевский первым вышел из нее и протянул руку Ларисе, но она, слегка отстранив его, выбралась из машины сама. У входа опередила его и сама купила афишку.

— Афиногенов? «Далекое»? — вскинув брови, недовольно проговорила она.— Мы с мужем не так давно смотрели его «Страх». И были не в восторге.

— Афиногенов — конечно, не Бернард Шоу,— с едва заметной иронией произнес Тухачевский.— Зато его пьесы о современниках.

В ложе стоял полумрак, было по-домашнему уютно и почему-то пахло жасмином. Лариса удобно устроилась в кресле и, зажмурив глаза, загадала открыть их в тот момент, когда раздвинется занавес. Так трепетно ждут только чуда.

И она угадала этот желанный миг. Не столько потому, что внизу, в партере, стали смолкать, тонуть в тишине голоса зрителей, а скорее потому, что этот миг всецело совпадал с тем предчувствием, которым сейчас жила ее душа.

Она открыла глаза. Декорации на сцене изображали железнодорожный разъезд и одинокий вагон на рельсах. Вокруг неприступно, как бы взяв этот крохотный, Богом забытый разъезд в плен, недвижимо застыла тайга.

— Милая Лариса Степановна,— негромко, словно раскрывая ей тайну, произнес Тухачевский,— я покажу вам спектакль, в котором главный герой — комкор.

— А я мечтала о «Принцессе Турандот»,— в пику ему сказала Лариса.

— Теперь терпите, пути к отступлению отрезаны,— повелительно сказал он.

Спектакль начался. Главный герой пьесы командир корпуса Малько неизлечимо болен, ему остается жить считанные месяцы. Врачи скрывают от него болезнь. Комкор едет с Дальнего Востока в Москву в отдельном вагоне. В пути случается поломка, и вагон застревает на крохотном разъезде Далекое. Семь тысяч километров от Москвы. Глухомань.

Но здесь, в глубине России, тоже жизнь. Начальник станции Корюшка и его семья. Телеграфист Томилин. Стрелочник Макаров. У них свои дела и свои заботы. План перевозок. Мысли о будущем. «На всякий случай» они изучают японский язык — им хорошо известны повадки самураев. Кто-то конструирует радиоприемник, чтобы слушать Москву. И выходит, что нет незаметных разъездов, нет маленьких людей и маленьких дел.

Сутки стоит поезд, и все это время умирающий комкор Малько жадно общается с людьми, живущими на разъезде. Истово хочет понять их мысли, чаяния, цели. Он вразумляет, пытаясь вывести на истинный путь, Лаврентия Болшева. Демобилизованный красноармеец, а ныне путевой обходчик, Лаврентий читает книги «про классовую борьбу», о подвигах героев и даже о Цицероне, жаждет чего-то необычного, томится буднями и помышляет о бегстве в Москву.

Лариса сразу узнала, что философия драмы — в яростной схватке комкора Малько с бывшим дьяконом Власом Тонких, который томится страхом смерти. Можно быть обреченным на смерть и продолжать жить во всю силу и можно быть обреченным на жизнь и потерять право называться человеком.

Лариса была потрясена этой едва ли не банальной мыслью и потому молчала до конца спектакля. Что-то происходило на сцене такое, что обжигало сердце, хотя часто на первый план выходила холодная патетика. Казалось, что автор, обнажив живое человеческое чувство, тотчас же спохватывался, и со сцены начинали звучать газетные лозунги.

— Простите меня, милая Лариса Степановна,— наклонившись к ней, когда стихли аплодисменты, произнес Тухачевский,— но я был бы счастлив, если бы вы согласились сейчас поехать со мной на дачу. Это недалеко. Вы бывали в Серебряном бору?

Лариса вздрогнула. Что-то властное притягивало ее к Тухачевскому, и, в сущности, она понимала, что именно: и его обаяние, и его мужская сила, которую интуитивно чувствует женщина, и та ненавязчивая интеллигентность, которая проступает и в его взгляде, и в движениях, и в словах. Лариса боролась сама с собой: ей и хотелось броситься в этот омут, и в то же время она боялась сделать этот отчаянный, непредсказуемый по своим последствиям шаг, способный опрокинуть всю ее устоявшуюся жизнь, отнять все хорошее, что у нее было с Андреем, а может, и вовсе разрушить их счастье. Она вспомнила, что уже не раз говорила Андрею одни и те же слова, звучавшие как клятва: «Я не предательница». И сейчас эта фраза остановила ее.

— Я никогда не была в Серебряном бору,— как-то отрешенно сказала она.— И никогда там не буду.

Он долго всматривался в ее лицо.

— Я очень сожалею — Он сказал это таким тоном, что ей стало жалко его, как бывает жалко несправедливо обиженного ребенка.— Счастливые звезды не светят мне в жизни.

Лариса слабо улыбнулась, и ее улыбка была жалкой и виноватой. Она уже было хотела изменить свое решение, но ее опередил Тухачевский.

— Впрочем,— все так же горько сказал он,— может, это и к лучшему.

— Да, да,— торопливо поддержала его Лариса,— это же к лучшему, к лучшему. Не надо брать на себя грех…

Он поцеловал ее в щеку, едва прикоснувшись губами, и в этот миг Лариса поняла, что если бы она не опасалась возмездия, то пошла бы за ним всюду, куда бы он ее ни повел…

На обратном пути Лариса молчала почти всю дорогу.

— Жалеете, что связались со мной,— задумчиво сказал Тухачевский.— Простите, если я был слишком навязчив. И если все обратить в шутку, это мое второе поражение после Варшавы.

Шутка не получилась: голос у него был грустный, почти обреченный.

— И вы меня простите.— Ларисе стало по-человечески жалко его.— Просто я не могу поступить иначе.

— Я понимаю вас. И потому еще больше буду дорожить хотя бы дружбой с вами. А вообще-то последние годы меня преследуют неудачи. И ненависть сильных мира сего.— Он говорил тихо, видимо, чтобы не слышал шофер.— Не подумайте, что жалуюсь. Просто вы должны это знать,— Он помолчал,— Спасибо вам за этот вечер.

В Лялином переулке было совершенно пустынно. Желтая неприкаянная луна тоскливо смотрела с небес.

Тухачевский взял Ларису под локоть и бережно повел к подъезду. И тут Лариса остановилась в оцепенении: у самых дверей стоял ее Андрей.

Очень долго никто из них троих не мог произнести ни слова.

— Ты уже вернулся? — безжизненными губами произнесла Лариса.

— Жаль, я не могу вызвать вас на дуэль, товарищ командарм,— игнорируя ее вопрос, с яростью в голосе сказал Андрей.

— Андрей Тимофеевич,— слегка склонил голову Тухачевский,— если можете, поверьте: наши отношения с Ларисой Степановной самые чистые и дружеские. И в том, что я осмелился пригласить ее в театр, вина только моя.

— Не надо объяснять,— все столь же враждебно сказал Андрей,— Буду рад, если это наша последняя встреча.

— Простите меня, если я задел вашу честь,— искренне сказал Тухачевский и сел в машину.

Глава четвертая

Если то состояние, в котором долгое время любящие друг друга люди, несмотря на возможные ссоры, обиды и даже размолвки, считают, что они все же не могут обойтись друг без друга и способны прощать все обиды, называется семейным счастьем, то теперь, после того как внезапно вернувшийся из командировки Андрей увидел Ларису вместе с Тухачевским, это семейное счастье рухнуло.

Андрей посчитал ниже своего достоинства с пристрастием допрашивать Ларису и не стал набрасываться на нее с упреками, которые обычно сопровождают приступы ревности. Обиженный до глубины души, он весь ушел в себя, в свои страдания. Он не разговаривал с ней, как не разговаривают с человеком, достойным лишь презрения, и был уверен, что это подействует на нее сильнее, чем шумное, но обычно бесплодное выяснение отношений, когда каждая из сторон считает себя единственно правой. И в отместку Ларисе он на следующий день не вернулся домой, оставшись ночевать в редакции.

Для Ларисы это молчание было тяжелым ударом. Не нарушив верности Андрею, она тем не менее была убеждена, что любая ее попытка доказать мужу эту истину обречена на неудачу. Доказать то, что в таких случаях обычно недоказуемо, было конечно же делом совершенно бесполезным, особенно потому, что Андрей принял бы ее оправдания за желание укрыть от него правду. Она страдала, пытаясь найти выход из тупика, и не могла, как ни старалась, найти его. Подозрения Андрея несказанно оскорбляли ее. Может быть, ее переживания были бы не столь мучительны, если бы она не знала о том, что совсем недавно забеременела. Лариса собиралась сказать об этом Андрею перед его командировкой, но посчитала это преждевременным: вдруг она ошиблась? Говорить ему об этом теперь было бы совсем ни к чему: Андрей еще больше утвердился бы в своих подозрениях.

В первую ночь, проведенную в редакции, Андрей не спал. Никогда не куривший прежде, он запасся папиросами и выкурил в эту ночь едва ли не целую пачку «Казбека». Он пришел к выводу, что должен объясниться с Ларисой, и долго обдумывал содержание предстоящего разговора, но решил, что устного разговора с ней у него не получится, потому что он обязательно сорвется и наговорит ей такое, чего женщины, да еще такие гордые, как Лариса, никогда и никому не прощают.

И он задумал написать ей письмо. Оно рождалось в муках и сомнениях, сперва вмещало в себя много злости и упреков, и Андрей нещадно рвал исписанные листы, швыряя их в урну. Наконец получился тот вариант, который, как он полагал, наиболее точно и искренне выражает его чувства, учитывает характер и психологию Ларисы и не должен обидеть ее.

Андрей перепечатал текст письма на машинке.

«Ларка-Ларка!

Я снова хочу назвать тебя так, как называл в самые прекрасные дни нашей жизни. То, что я пишу сейчас,— не упреки, которые неприятны тому, кто их выслушивает, и унизительны для того, кто их высказывает. Просто это думы о жизни, которые одолевают меня сейчас и которыми, видимо, мне хочется защититься от страшной обиды.

Я пытаюсь сейчас понять, почему два любящих существа, мечтавших о совместной жизни как о высшем счастье, как о самой желанной цели,— как эти два существа не могут порой найти общий язык и превращают с таким трудом и такими жертвами завоеванную любовь в источник горя и разочарований.

Не знаю, возможно, я ошибаюсь, но дело тут, наверное, не только в нас самих.

Судьбы людей, как и сами люди, не терпят насилия и жестоко мстят тому, кто пошел наперекор им. И ты и я решились на это и теперь обречены на то, чтобы роптать на ту самую судьбу, которую совсем недавно благодарили за то, что она свела нас вместе.

Сколько существует мир, столько люди придумывают красивые сказки о счастье, воспевают его и мечтают о нем. Конечно, если бы не было этой мечты, то не стоило бы и жить. Но люди забывают о том, что в счастье, как и в любом другом явлении жизни, заключено и страдание. То самое, что мы сейчас и испытываем с тобой.

Нет на свете ничего более призрачного и недолговечного, чем первая любовь. Яркая, незабываемая и прекрасная, она, в сущности, мгновенна, потому что рождена пылающим сердцем, еще не знающим, что такое жизнь. Как и все, что горит ярким пламенем, она оставляет после себя лишь золу разочарований и несбывшихся надежд. Как только страсть и тщеславие утоляются — кончается то, что мы называем любовью. Это горькая истина, но от этого она не перестает быть истиной.

Разрушать всегда легче, чем созидать. Звезды не вечны. Они падают и сгорают. Вот и наша звезда закатилась и упала. Мрачно и темно вокруг и не хочется жить. Лишь твои глаза светятся и сейчас передо мной, такие же смеющиеся и лучистые, как тогда, в дни нашей молодости.

Вот, кажется, и все. Не удалась жизнь. И ты знаешь почему.

Главный виновник этой трагедии — я сам. Уж хотя бы потому, что ждал тебя даже тогда, когда считал погибшей. И стал на твоем пути.

Я причинил тебе много горя и страданий. И потому не хочу ни прощения, ни жалости. Хочу лишь, чтобы ты была счастлива.

Андрей.

Перечитал все это. Кажется, глупо, излишне красиво и смешно. И все же ты прочти».

Вновь и вновь перечитав письмо, он похвалил себя за то, что ни словом не упомянул в нем о своей ревности, хотя его так и подмывало прямо сказать ей об этом.

Рано утром, еще до начала работы, он отправился домой, предварительно позвонив по телефону. Никто не ответил, и он решил, что Лариса уже уехала в Промакадемию. Предположения его оказались верны — Ларису он не застал, и это его обрадовало. Положив письмо на столе на самом видном месте, он отправился в редакцию, надеясь, что вечером Лариса прочитает его послание и позвонит ему.

Однако прошел вечер, наступила ночь, но она не позвонила. Встревоженный Андрей набрал домашний номер и почти сразу же услышал голос Ларисы:

— Алло! Я слушаю…

Андрей стремительно положил трубку на рычаг, словно боялся, что даже по его дыханию она поймет, что это звонил именно он.

Два дня Андрей не звонил и не приезжал домой, продолжая «дежурить» в редакции, сказав своему шефу, выразившему по этому поводу некоторое удивление, что его попросили подменить на дежурстве друзья. Естественно, он заранее предупредил их, сославшись на то, что ему необходимо работать над срочным материалом, а дома условий сейчас для этого нет, в квартире ремонт. Одну ночь он провел на Курском вокзале, с острой болью и до мелочей восстанавливая в памяти то метельное декабрьское утро, в которое он здесь встречал Ларису. Неужели все в этом мире так призрачно, склонно к непредсказуемым переменам и не бывает устойчивого, ничем не омраченного счастья?

Наконец он не выдержал и вернулся домой. Был уже поздний вечер, но квартира оказалась запертой. Андрей открыл дверь своим ключом, щелкнул выключателем. Ларисы дома не было. Он заглянул в шкаф. Там не было ее вещей.

Андрей тяжело опустился на стул. Вот и доигрался. Она ушла… Изобразил из себя великомученика! Может, она и не виновата перед тобой? Как, а эти поцелуи с Тухачевским в его кабинете? А театр? Откуда тебе знать, где они были вместе? А кто тебе подтвердит, что в театре, а не где-нибудь на даче? Ревность снова начала душить его. Ушла, ну и пусть! Значит, виновата? И хорошо, что ушла! Все к лучшему в этом лучшем из миров!

Он перерыл все в столе, но не нашел ни записки, ни своего письма. Значит, взяла на память. А может, выбросила, как ненужный клочок бумажки.

Спать он не мог, ворочался на диване, вскакивал, подходил к окну, надеясь увидеть там, в переулке, знакомую фигуру, до полуночи пытался слушать радио, но никак не мог взять в толк, о чем ему вещает репродуктор. Оказывается, бывают и такие минуты, в которые жизнь теряет свою ценность, становится совершенно ненужной и бесцельной.

Андрей открыл потайной ящик в столе, где хранились документы, письма и револьвер. Он взял его в ладонь, ощутив холодок рукоятки, как бы предвещавший гибель. Но нет, он не сможет застрелиться, не посмеет оставить ее одну…

Утром едва он открыл дверь в коридор, как на него коршуном налетела Берта Борисовна. Казалось, она караулила его у двери.

— Ваша Ларочка вернулась? — грозно осведомилась она.

— А вы знаете, где она?

— Это я вас должна спросить, где она! Но разве вы можете ответить мне на такой простой вопрос, если вас сутками не бывает дома!

— Работа, Берта Борисовна,— попробовал оправдаться Андрей.

— Ах, перестаньте сказать! — возмутилась она.— А раньше что, не было работы? Но я всегда видела вас вдвоем и так радовалась вашему счастью. Поверьте, если счастье не приходит в твой дом, то твое счастье уже в том, что ты радуешься счастью соседей! Как можно не ценить такую женщину, как ваша Ларочка, вы можете мне сказать что-нибудь вразумительное? О вашей любви надо писать роман, слагать поэмы и оды! Конечно, очень жаль, что сейчас нет таких писателей, как Тургенев, а все эти современные щелкоперы, разве они что-нибудь понимают в любви? И все же скажите мне на милость, как вы надеетесь разыскать свою любимую жену в этом водовороте? Это же не город, это целое государство!

Андрей, поникнув головой, оторопело смотрел воспаленными глазами на Берту Борисовну, будто она говорила не на русском, а на каком-то чужеземном языке.

— А может, и не надо искать? — Андрей проговорил эту Фризу столь растерянно, что Берта Борисовна испугалась.

— И вам не совестно задавать такие глупые вопросы? До сих пор я считала вас умным человеком. Выкиньте это из своей головы незамедлительно! А если я вам сообщу сейчас нечто такое, отчего вы сразу позабудете свои дурацкие подозрения? Идите сюда, ревнивец, в мою комнату. Я же не буду сообщать вам великие тайны так, чтобы их услышала вся Москва!

— Какие тайны? О чем вы говорите? — едва слышно пролепетал Андрей, медленно идя вслед за Бертой Борисовной и холодея от внезапно охватившей его тревоги.

Она плотно прикрыла за ним дверь и усадила его в кресло.

— Вы же понимаете, наша коммуналка скоро проснется, да они уже, даю голову на отсечение, приникли к замочным скважинам. Ну да черт с ними, все равно от них ничего не скроешь. Важно скрыть хотя бы самое главное. Так вот,— торжественно возвестила Берта Борисовна таким тоном, каким проповедник возвещает о скором приходе конца света,— считайте меня клятвопреступницей! Ваша Ларочка взяла с меня клятвенное обещание не говорить вам об этом, она умоляла меня со слезами на глазах, вы бы видели эту картину! Избави Господи, если вы скажете ей, что узнали эту тайну от меня! Но я не могу, не имею права не открыть вам ее, я же вижу, что только это и выведет вас из состояния полной прострации!

Берта Борисовна выдержала продолжительную паузу, видимо чтобы ее сообщение произвело наибольший эффект, возвысилось до уровня сенсации, и выпалила в лицо Андрею:

— Так вот, чтоб вы знали: скоро вы будете отцом! Да, да, самым настоящим папочкой, хотите вы этого или нет! Я уже вижу перед своими глазами этого чудненького ребеночка! И я вас уверяю, не может от таких красивых родителей появиться какой-нибудь уродец!

— Она беременна? — недоверчиво спросил Андрей, все еще не веря в то, что ему говорила Берта Борисовна.

— А как вы себе думаете? — изумилась она этому наивному, по ее мнению, вопросу.— Поразительно, как все мужчины во всем мире одинаковы! Если я вам говорю, что вы будете папочкой, так вы еще и не понимаете, откуда берутся дети? Так я должна вам сказать, что вы были просто обязаны сделать этого ребеночка давным-давно.

Андрей смотрел на Берту Борисовну во все глаза, как смотрят в цирке на мага и чародея.

— Так вы что себе думаете? — продолжала наступать на него Берта Борисовна.— Выходит, и после моего сообщения вы будете продолжать сидеть в этом старомодном кресле и не пошевелите пальцем, чтобы побыстрее найти свою прекрасную Дульцинею? Нет, вы обязаны немедля приступить к поиску, а если потребуется, то объявить всесоюзный розыск и найти ее, если она даже на самом краю света!

— Но где же ее искать? Берта Борисовна, она, наверное, оставила вам адрес?

— Вы думаете, я ее не просила? В таком случае вы плохо обо мне думаете! Она сказала, что и сама еще не знает, где будет жить. Как я уговаривала ее не уходить! Вот, молодой человек, к чему приводят неразумные шалости! Как вы могли не дорожить такой женщиной! Она примчалась к вам чуть не с другого конца планеты, и вы должны были носить ее на руках! Вы что, до сих пор не знаете, что женщина — это чудо природы? Что без женщины на земле исчезнет жизнь? Кто выкормил вас своей грудью, может, не женщина? Откуда, скажите на милость, в мире все мифы, все легенды, все акафисты,— откуда, я вас хочу спросить? Да что там мифы, все искусство, все геройство, все-все — откуда? Так если вы не даете или не хотите знать, я вам таки скажу: от женщины. Да, да, от ее величества женщины!

И Андрей принялся за поиски. Они оказались не столь продолжительными, как он предполагал. Наведя справки по месту работы Ларисы, Андрей выяснил, что она заболела, а живет сейчас в общежитии Промакадемии на Покровке.

Андрей помчался на Покровский бульвар. В трамвае, в который он втиснулся с огромным трудом, было жарко и душно, самые отчаянные пассажиры висели на подножках. Уже продолжительное время шли разговоры о том, что в городе ускоренными темпами строится метро, но еще не была готова ни одна станция первой очереди.

На Покровском бульваре сладко пахли цветущие липы, шла бойкая торговля мороженым и газированной водой с передвижных тележек. Вокруг стеклянных высоких баллончиков с сиропом вились неугомонные, охочие до сладкого осы. Андрей залпом выпил три стакана газировки с сиропом ядовито-зеленого цвета с необычным названием «свежее сено» и направился в общежитие, обтирая взмокревшее лицо большим носовым платком. Чем ближе он подходил к дому, в котором оно размещалось, тем сильнее охватывало его знобящее волнение.

Ларису он застал в крохотной полутемной комнатке, лежащей на узкой односпальной металлической кровати. Несмотря на то что на улице было жарко, Лариса лежала, укрывшись казенным байковым одеялом, осунувшаяся, похудевшая и все же по-прежнему пленительно красивая. Глядя на нее, Андрей испытал острое чувство жалости и стыда за то, что произошло и из-за чего его любимая жена попала сейчас в унизительное положение беженки.

Лариса читала какую-то книгу и, поняв, что кто-то вошел в комнату, обернулась к двери. Увидев Андрея, она снова принялась читать.

— Здравствуй, беглянка,— Голос Андрея дрожал, и шутка не удалась.

Лариса слегка кивнула в ответ, всем своим видом показывая, насколько безразлично ей его появление, и давая понять, что не намерена разговаривать с ним.

— Ты заболела? — участливо спросил он.— Как себя чувствуешь?

Лариса не удостоила его ответом. Ресницы ее слегка дрогнули.

— Я приехал за тобой,— решительно сказал Андрей.— Дома ты быстро поправишься, вызовем врача…

— Мой дом теперь здесь,— тихо, отрешенно произнесла Лариса, и Андрей понял, что не сможет ее уговорить.

— Прости меня, если можешь.— Слова Андрея прозвучали горько и жалобно.— Забудем о том, что произошло.

Лариса молчала, и Андрей не находил слов, чтобы побудить ее к разговору.

— Ну хочешь, я стану перед тобой на колени? — взмолился он.

— Становись,— со странной усмешкой сказала она.— Только осторожно, не испачкай брюки.

Андрей опустился на колени возле ее кровати и обнял Ларису дрожащими руками.

— Не надо,— отчужденно проговорила она.— Меня знобит.

— Лихорадка? — встревоженно спросил он.

— Не знаю. Да не все ли равно?

— Тебе нельзя читать, в твоем положении это вредно.

— Читать никогда не вредно,— возразила Лариса.

— А что ты читаешь? — поинтересовался он, не зная, как дальше продолжать разговор.

— Это Блок.

Она на минуту оторвалась от книги и посмотрела куда-то мимо Андрея затуманенным взглядом, и он понял, что мысли ее были где-то далеко-далеко.

— Помню, мне рассказывал один человек,— вдруг заговорила она, как говорят, когда вспомнят что-то важное и приятное.— В трамвае встретились Блок и Зинаида Гиппиус. В восемнадцатом году. Блок спросил: «Вы подадите мне руку, Зинаида Николаевна?» Она ответила: «Как знакомому подам, но как Блоку — нет».

— Это из-за его «Двенадцати»? — предположил Андрей, поражаясь, что они так просто и странно ушли от главной темы своего разговора.— Неудивительно, эта Гиппиус — отъявленная контрреволюционерка!

— Да, из-за его «Двенадцати».

Андрей помолчал, и вдруг его осенило. Он спросил Ларису, заранее предчувствуя, каким будет ответ:

— Этот человек рассказывал тебе о Блоке? В Котляревской?

— Да, в Котляревской,— с едва заметным вызовом ответила Лариса.— А почему ты об этом спросил?

— Просто так,— скрывая от нее вскипавшую ревность, Андрей поднялся и старательно отряхивал брюки.— Он что, тоже любил Блока?

Лариса промолчала.

— Понятно,— все так же тихо сказал Андрей.— Ты тоже подашь мне руку как знакомому и не подашь как мужу?

— Не я виновата в этом.— Голос ее прозвучал искренне и горько.

Андрей взорвался. Как, она еще считает себя чистенькой!

— Как ты смеешь! — В голосе его сквозила ярость.— После всего, что случилось! Может, это я бегал на свидание с чужими женами? Ты хочешь, чтобы я все брал на веру? Да я и так все брал на веру, пока сама жизнь не ткнула меня носом в эту свинцовую мерзость! — Он едва не задыхался от возмущения.— И откуда мне знать,— он проговорил это медленно, спотыкаясь на каждом слове и со страхом думая о том, что переступает грань, за которой не будет ему прощения, и что разрушает наметившееся было примирение,— откуда мне знать, что это мой ребенок, а не его, этого красавчика командарма?

Лариса даже не взглянула на Андрея, лишь вздрогнула всем телом, и Андрей увидел, как оголенные руки ее покрылись мурашками озноба, а щеки залил яркий болезненный румянец.

— Уходи,— после долгого молчания спокойно сказала Лариса.— Уходи. И забудь, что я существую на свете. Ничего у нас с тобой не было. Ничего. А если и было, то сгорело…

Ему снова захотелось броситься перед ней на колени и не уходить, пока она не встанет с постели и не пойдет вместе с ним, но, увидев ее глаза, в которых прежде так истово и празднично светилась любовь, а сейчас бушевало холодное презрение, он понял, что все действительно кончено.

— Я застрелюсь,— мрачно произнес он.

Лариса молчала, отвернувшись к окну, словно там, за окном, где на бульваре шумела чужая жизнь, и было все то, что оказалось ей дороже и значительнее, чем примирение с мужем.

И Андрей, поняв это, стремительно выбежал из комнаты. Но тут же приоткрыл дверь, крикнул, будто продолжая незаконченный спор с Ларисой:

— А твой Блок — певец безумия и гибели!

И снова скрылся за дверью так поспешно, будто за ним устремилась погоня.

— Боже мой, он ревнует меня даже к Блоку,— прошептала Лариса, и ей вдруг стало смешно.— Совсем ребенок!

Выбежав из общежития на бульвар, Андрей бросился к телефону-автомату и, переждав очередь словоохотливых горожан, позвонил в редакцию, сказав своему шефу, что приболел и не сможет приехать на работу.

— Понятно,— пробурчал шеф, зная по себе, какие хвори придумывают иной раз сотрудники, чтобы смыться из редакции.— Простыл, говоришь? Кто ж это в такую жару простужается? Зарядочкой надо заниматься по утрам с последующим обтиранием холодным полотенчиком. Ну, коль уж простыл, рекомендую хлопнуть пару рюмочек перцовки. В «Елисеевском» есть отменная! Испытано на себе. Да не исчезай надолго, у нас тут работы невпроворот!

Андрей повесил трубку и как неприкаянный побрел по бульвару, заранее решив, что не поедет домой, где в него снова вопьется Берта Борисовна. И так как на следующий день выпадал выходной, то он отправился на Белорусский вокзал, чтобы уехать к отцу.

До Старой Рузы он добрался уже к вечеру. В палисаднике у дома отца буйствовала сирень, но Андрей, объятый невеселыми горькими думами, лишь мельком взглянул на цветы.

Тимофей Евлампиевич сидел в кресле за письменным столом и что-то печатал на машинке. Настольная лампа со стеклянным абажуром бросала на рукописи и книги мягкий зеленоватый свет, и это придавало всей комнате оттенок чего-то сказочного.

Увидев сына, Тимофей Евлампиевич порывисто вскочил на ноги и схватил его в охапку.

— Наконец-то надумали приехать! — ворчливо воскликнул он.— А я уж думал, что совсем позабыли старого схимника! А где же Лариса?

— Она не приехала,— виновато отозвался Андрей.

— Как? Почему? Что случилось? — забросал его вопросами отец.

— Приболела.

— И ты оставил ее одну? — накинулся на сына Тимофей Евлампиевич.

Андрей молчал.

— Все ясно,— хмуро сказал Тимофей Евлампиевич, сердито глядя на Андрея.— Конфликт? Размолвка? Дурацкая ссора? Но в любом случае оставлять больную жену в одиночестве — ты знаешь, как это называется?

— Увы, знаю.

— Сейчас уже поздно, переночуешь у меня, а завтра прямо на рассвете — аллюр три креста — и в столицу! К жене! — приказным тоном говорил отец.— Как я бывал счастлив, видя вас вместе! И не думал, что ты способен на такое…— Он едва не сказал «на такое предательство».

— Не трави душу, отец,— попросил Андрей. Так гибнущие просят о спасении.

— Хорошо, не буду,— пообещал Тимофей Евлампиевич.— Но помни, если ты, не дай Бог, покинешь Ларису — ты мне не сын.

Андрей рванулся к отцу и, как в детстве, обнял его дрожащими руками, прижавшись к нему, будто только он и мог его спасти.

— Если она не вернется, я застрелюсь,— всхлипывая, прошептал он.

— Успокойся, сын. Все поправимо. Все поправимо, кроме смерти. Сейчас все зависит от тебя.

Он не стал расспрашивать сына о причинах его размолвки с Ларисой, зная, что Андрей сам расскажет ему об этом. И не ошибся: Андрей честно рассказал ему о том, что произошло. Не сказал только о беременности Ларисы, боясь новых упреков отца.

— Все зависит только от тебя,— еще решительнее повторил Тимофей Евлампиевич.— И выкинь из головы всю дурь. Я тоже в молодости ревновал, но нельзя же доводить ревность до абсурда. Убежден, что твоя Лариса не способна на подлость. А тебе без нее не жить. Думаю, что и ей без тебя тоже.

Его слова немного успокоили Андрея.

— Сейчас мы с тобой поужинаем, потом я еще немного постучу на машинке, а ты пораньше ложись спать, тебе надо поспеть на первый автобус.

После ужина Тимофей Евлампиевич сел за машинку.

— Можно, я посижу немного с тобой? — спросил Андрей.— Все равно я сейчас не усну.

Тимофей Евлампиевич принялся за работу. И сразу же в комнате появилась рыжая пушистая кошка. Она ловко вскочила на стол и тут же разлеглась прямо на рукописи.

— Ну, проказница,— ласково погладил ее по бархатистой шерсти Тимофей Евлампиевич.— Все-таки бесстыженькая ты, Рыжик. Представляешь, Андрей, вот так она каждый вечер. Заботится обо мне, чтобы я не переутомлялся. А как лягу спать, она сразу же ко мне на кровать. Не может жить в одиночестве.

«Кошка и та не может»,— тоскливо подумал Андрей.

— Над чем ты теперь работаешь, отец? — спросил Андрей, надеясь хоть этим отвлечься от своих тягостных дум о Ларисе.

— Ты же знаешь мои проблемы: диктатура и диктаторы.

— И что, надеешься перевоспитать диктаторов?

— Увы, таких надежд не питаю. Как можно крокодила сделать вегетарианцем?

— Тогда к чему этот твой титанический труд? — поморщился Андрей от сравнения диктатора с крокодилом.

— Если человечество в конце концов будет не восхищаться деяниями диктаторов и не созерцать равнодушно их «подвиги», то, может, придет тот благословенный день, когда на долю диктаторов достанутся только проклятья,— ответил Тимофей Евлампиевич.— И пусть мои труды будут способствовать этому, как капля воды, которой не хватало, чтобы переполнить чашу терпения.

— Слишком красиво говоришь, отец. Твои мечты — это утопия. Сколько будет существовать человечество, столько будут существовать и диктаторы.

— Останемся при своих мнениях,— сказал отец.— Хочешь, прочитаю тебе главу о борьбе Сталина с оппозицией?

— Оппозицию нужно вымести из нашего дома железной метлой,— убежденно сказал Андрей.— Но прежде она должна отречься от своих вражеских взглядов.

— Нельзя требовать отречения от убеждений! — непререкаемо возразил Тимофей Евлампиевич.— Убеждения не возникают и не меняются по приказу! А что требуют сейчас от оппозиции? Требуют: отрекитесь! И не просто отрекитесь, но и заклеймите свои взгляды перед всей страной, перед всем миром: признайте их ошибочными и даже преступными.

— Их взгляды действительно преступны, ибо противоречат генеральной линии нашей партии,— загораясь очередным спором с отцом, сказал Андрей.— Они же стоят поперек дороги, по которой мы идем к коммунизму. И ты призываешь миндальничать с этими подонками?

— Надо вести честную дискуссию, и здесь только одно оружие: факты, аргументы, идеи. А не метла, которой оппозицию выметают из партии. Что касается твоего лексикона, то он слишком совпадает с лексиконом фанатика, призывающего бросать всех еретиков в костер.

— Слишком много чести этим двурушникам, чтобы вести с ними душеспасительные беседы,— со злостью сказал Андрей.-Чего это ради мы должны тратить силы и время на перевоспитание этих гаденышей вместо того, чтобы заниматься строительством социализма? Правильно сказал Киров, что оппозицию нужно отсечь самым решительным, самым беспощадным образом! А ты, отец, по сути дела, говоришь устами этого подлеца Каменева. Тот тоже утверждает, что нельзя требовать от оппозиционеров отказа от их взглядов. Но в таком случае почему оппозиция хочет, чтобы партия отказалась от своей линии? К тому же оппозиционеры меняют свои взгляды как перчатки.— Он радовался тому, что почти слово в слово цитирует сейчас Сталина.— Партия объединилась вокруг нашего вождя, он — символ правоты. Ты разве еще не убедился в этом?

— Сын мой,— с грустью сказал Тимофей Евлампиевич,— незаметно для меня ты стал ярым сталинистом. И я все думал: почему бы это? А теперь меня озарило: значительно проще, не терзая свою душу, поверить раз и навсегда, чем жить и мыслить каждый час. А человек, о котором ты так восхищенно говоришь,— вовсе не символ правоты. Он совсем другой символ — символ большинства. Ты разве не заметил, что после смерти Ленина Сталин никогда не оставался в меньшинстве? Он всегда виртуозно сколачивал большинство, а уж потом шел в бой. В бой за диктатуру под флагом демократии. А рядовой партиец считает: раз за Сталиным большинство, значит, за ним и правда.

— Только с таким человеком, как Сталин, мы сможем построить социализм в одной стране,— убежденно сказал Андрей.

— Надеюсь, ты читал «Анти-Дюринг» Энгельса?

— Давненько, но читал.

— И разве ты не видишь, что Сталин строит социализм не по Энгельсу, а по Дюрингу? Евгений Дюринг, если помнишь, утверждал, что и при социализме останется все, что было и при капитализме: деньги, армия, полиция, суды, потому что чудес в жизни не бывает. Энгельс же высмеял его за это. Так кто из них был прав?

— Государство не может обойтись без всех этих атрибутов власти, на то оно и государство. Вот построим коммунизм, и государство отомрет.

— Никогда оно не отомрет! — горячо прервал сына Тимофей Евлампиевич.— Приколотят к нему другую вывеску, вот и все отмирание. А то, что построите вы, будет вовсе не социализм и тем более не коммунизм. Эх, если бы мне прожить еще лет этак полсотни, я подвел бы тебя за руку к тому, что вы выстроите, и ты тоже сказал бы, что это никакой не социализм. Люди, думая, что они строят храм, прозреют и поймут, что построили казарму. Идеалы, превращаясь в реальность, становятся карикатурой. И все это ценой огромных страданий, крови, человеческих жертв.

— Социализм — великая мечта людей! — вдохновенно воскликнул Андрей.— И у нас есть все, чтобы осуществить эту вековую мечту: невиданный энтузиазм народа, монолитная партия, мудрый вождь, не знающий страха в борьбе!

— Тебе бы сейчас трибуну,— не без издевки сказал Тимофей Евлампиевич.— И чтобы тебя слышал твой любимый вождь. Впрочем, он может и не поверить в искренность твоих слов, припишет тебе двурушничество.

Андрей саркастически усмехнулся:

— Мне жаль тебя, отец, ты совсем переродился, сидя в своей берлоге и копаясь в своих пыльных фолиантах. Выйди на свежий воздух, оглянись вокруг — и ты ужаснешься тому, что сейчас говоришь. Мы готовы пожертвовать всем, чтобы построить социализм, и мы его построим.

— Вы готовы жертвовать всем, потому что у вас нет ничего. Да, вы подвижники, вы романтики, вы энтузиасты, вы готовы всю жизнь жить в коммуналках, у вас нет ни личного быта, ни собственности. Вы живете в бараках, в вагончиках, в общежитиях, у вас даже мебель с казенными бирками, вы гордитесь своей неприхотливостью и даже своим аскетизмом, презираете комфорт и богатство. Чем же вы намерены жертвовать?

— Хотя бы своей жизнью! — не задумываясь, воскликнул Андрей.— Ради нашего светлого будущего!

— Все ясно и очень знакомо,— уже спокойно заметил отец.— Прошлое вы разрушили и прокляли. Настоящего у вас нет. Разве можно назвать жизнью то, что сейчас происходит? У вас остается только будущее… А точнее — всего лишь мечта о будущем. И ничего больше.

— Зато мы беспредельно верим в эту мечту! Не сразу Москва строилась! А всех, кто не верит или сомневается,— сметем со своего пути!

— Рассуждения юного молокососа,— невозмутимо заметил Тимофей Евлампиевич.— Но ты-то уже не юнец. Если следовать твоим словесным упражнениям, то вы сметете и меня. Сталин — великий гипнотизер. В этом его сила. Счастье еще, что не все поддаются гипнозу. Неужели тебе и тебе подобным непонятно, что жизнь без настоящего — это жизнь в духовной пустыне. У вас все «во имя будущего»! Даже религия не в силах конкурировать с этой идеологией. Это дорога в тупик.

— У нас есть настоящее! — не сдавался Андрей.— Оно — в буднях великих строек! В победном марше строителей коммунизма! Вот уж не думал, отец, что ты превратишься в махрового обывателя. Хорошо еще, что ты схимник-одиночка и не затеваешь митинги.— Андрей давно собирался задать отцу один вопрос, но его всегда останавливало сознание того, что этот вопрос может очень его обидеть. Но вдруг решился: — Вот ты на все смотришь со стороны, как случайный свидетель или пришелец из иного мира. И сам исключаешь себя из созидателей нового. Зарылся в архивах. Тебе не кажется, что, дойдя до финиша, ты будешь горько сожалеть, что был лишь пассивным наблюдателем и прожил свою жизнь напрасно?

Он нацелился испытующим взглядом в отца, но тот сохранял невозмутимое спокойствие, хотя и ответил не сразу.

— У одного философа есть мудрая мысль: человек, который в своих несчастьях винит других,— глупец. Если винит себя — значит, этот человек сделал шаг в своем развитии. Если же не винит никого — ни себя, ни других — он мудрец. И еще помнишь, у Мольера: «Было время для любви, остались годы для молитвы». Вот и все, что я могу тебе сказать. И хватит нам спорить, это спор двух глухих. Ложись спать.

Андрей поплелся в спальню, чувствуя себя физически и духовно надломленным. Лишь под утро он забылся в зыбком мучительном сне.

На рассвете его разбудил отец. Андрей вскочил, как бывало вскакивал на фронте по сигналу тревоги.

— На кухне парное молоко и хлеб,— сказал отец.— Перекуси и беги на автобус.

Они ни единым словом не вспомнили о вчерашнем споре, крепко обнялись на прощанье. Когда Андрей вышел на крыльцо, жмурясь от восходившего солнца, Тимофей Евлампиевич тайком перекрестил его.

С Белорусского вокзала Андрей поспешил в редакцию и, воспользовавшись тем, что шефа не было в кабинете, торопливо набрал рабочий телефон Ларисы. Незнакомый женский голос ответил, что Лариса в отпуске.

— Вы не знаете, она в Москве или уехала? — взволнованно спросил Андрей.

— По-моему, уехала. Она говорила, что хочет навестить мать.

Глава пятая

Расставшись с Ларисой, Андрей испытывал непреходящее чувство отчаяния. С неизбывной горечью он сознавался, что отныне, даже если все и вернется на круги своя, та жизнь, которой он несказанно дорожил и которую с такой бездумной легкостью разрушил, уже не будет прежней жизнью. Страшное обвинение, в запальчивости брошенное им в лицо Ларисе, невозможно забыть. Оно, это обвинение, всегда будет незримо стоять между ними.

Андрей одно за другим слал в Котляревскую полные любви и раскаяния письма, умоляя Ларису вернуться; она не отвечала. Было такое ощущение, что она исчезла, сгинула и больше не существует. И тогда, вконец измученный, Андрей решил сам поехать в Котляревскую: страшнее всего для него была неизвестность.

В середине января он оформил краткосрочный отпуск и уже купил билет на поезд, но неожиданный вызов к главному редактору разрушил все его планы.

Мехлис объявил ему, что редактор отдела партийной жизни, которому было поручено готовить информацию о заседаниях открывающегося вскоре XVII съезда партии, неожиданно заболел («Как всегда, лег на грунт»,— подумалось Андрею, ибо шеф его был непревзойденным мастером исчезать в самые ответственные моменты жизни) и теперь его работу предстоит взять на себя товарищу Грачу.

— Вы удостоены великой чести,— торжественно подчеркнул главный редактор,— Помните каждую минуту, что этот съезд будет не просто очередным съездом, это будет съезд, который продемонстрирует всему миру великие победы социализма. На ваших глазах будет твориться история! — Он все более воодушевлялся.— Мы сделали огромный рывок вперед на всех фронтах! Мы идем семимильными шагами, вопреки незадачливым гадалкам из лагеря оппозиции! Мы подняли лапотную Россию на дыбы! Вот главный лейтмотив ваших материалов со съезда! Вы прониклись величием задач, поставленных перед вами самой историей?

— Проникся! — в тон ему воскликнул Андрей.— Я не подведу!

— Итак, что вы будете писать? — Мехлис не спускал с Андрея воспаленных от возбуждения испытующих глаз.

— Репортажи…— начал было Андрей.

— Нет! — вскричал главный, будто Андрей ляпнул какую— то ересь.— Репортажи — это сухая, тошнотворная проза жизни! Не репортажи призваны вы писать — победные гимны! В честь наших побед! В честь организатора и вдохновителя этих побед — великого Сталина!

Он немного передохнул и отхлебнул из стакана чаю.

— В вашем распоряжении неделя. Съезд открывается двадцать шестого января. Основательно подготовьтесь. Пропуск получите на Старой площади.

Потом он еще долго продолжал говорить в том же духе о значении съезда, загораясь и распаляясь от собственных фраз, не давая Андрею открыть рта.

— Я всецело сознаю…— наконец удалось вклиниться в поток его слов Андрею, но главный не дал ему закончить:

— Все, что я здесь вам говорил,— это мысли товарища Сталина. Он определил, что этот съезд должен быть съездом победителей. Запомните это!

— Запомню, обязательно запомню! — со всей искренностью заверил его Андрей.

— Признаться, я долго колебался, прежде чем остановиться на вашей кандидатуре. Но решил рискнуть, учитывая ваш довольно продолжительный опыт работы в отделе партийной жизни и конечно же ваши выступления на страницах газеты. Открою вам один секрет. Недавно я был приглашен к товарищу Сталину.— Главный победоносно и ликующе посмотрел на Андрея.— Так вот, он обратил внимание на вашу статью, в которой вы громили двурушников, и особенно небезызвестного Бухарина. Она ему пришлась по душе. Только не вздумайте зазнаваться! — тоном приказа, почти угрожающе воскликнул он.— Кстати, нам не нравятся ваши семейные неурядицы. Это недостойно истинного большевика! Сразу же после съезда извольте и на семейном фронте навести большевистский порядок.

Мехлис устало опустился в кресло и снова отхлебнул чаю.

— Итак, желаю успеха.— Он, не вставая, протянул длинную руку Андрею прямо через стол. Андрею пришлось согнуться в поклоне, чтобы пожать его потную ладонь.

Он был уже в дверях, когда услышал посланное ему вдогонку:

— Это экзамен! Высший экзамен! Не сдадите — пеняйте на себя!

Все оставшиеся дни до открытия съезда Андрей жил с двойным, трудно соединимым чувством: он очень гордился тем, что ему выпало такое ответственное задание и что его заметил сам товарищ Сталин, которого он сможет увидеть на съезде совсем вблизи от себя, и, главное, не портретного, а живого; в то же время он не находил себе места, не имея возможности немедля, не теряя ни единой секунды, найти Ларису и не уезжать от нее до тех пор, пока она не согласится вернуться домой, в Москву.

В Кремль, пройдя многочисленные посты охраны, с подозрительной въедливостью проверявшие его документы и, казалось, видевшие в них даже то, чего простой смертный не может увидеть, Андрей пришел задолго до открытия съезда, когда еще лишь немногочисленные делегаты проходили через Спасские ворота. Было морозно, дорожки, хотя и были тщательно расчищены от снега и посыпаны песком, все же оставались скользкими, и, уже подходя ко входу в Большой Кремлевский Дворец, Андрей, поскользнувшись, с трудом удержался на ногах и порадовался тому, что не грохнулся. «Хорошенькое было бы начало твоей работы,— испуганно подумал он, начиная верить в дурные приметы.— Да и посмешил бы товарищей делегатов, скоморох несчастный!» Он с неприязнью взглянул на большие стаи бесстыдно каркающих ворон, метавшихся в стылом небе и своим карканьем как бы снижавших торжественность момента.

В самом дворце Андрей ощутил давно не испытываемую им атмосферу какого-то необычного торжества, в котором чувствовалось ожидание чего-то волшебного, таинственного и радостного. Такое состояние бывает у людей разве что в канун новогодних праздников, когда реальность и мистика неразличимо сливаются воедино и когда человек легко поддается на то, чтобы поверить в чудеса и мифы. Шумное многоголосье звучало и у гардероба, и на ведущей на второй этаж длинной многоступенчатой парадной лестнице, покрытой широкой красной дорожкой, и в холле, из которого несколько высоких дверей вели в Большой Кремлевский дворец. И здесь Андрей, с еще большей силой ощутив предчувствие чего-то великого и необычайно важного, что должно было произойти, едва часы пробьют десять, на какое-то время позабыл о Ларисе, и его тревожные думы о ней, терзающие все его существо, сменились думами о съезде, о новых горизонтах, которые он откроет перед страной. Личное, столкнувшись с общим, не выдержало его натиска и величия и отступило на второй план, скрывшись до поры где-то в глубоких тайниках души.

Делегаты все прибывали, и Андрей влился в их поток, возбуждаясь от их оживленных приветствий, сияющих и порой отдающих лицемерной радостью улыбок, неестественно громких восклицаний. Лица делегатов — и тех, кто уже успел обменяться рукопожатиями со знакомыми и вдосталь наговориться с ними, то удивляясь и радуясь чему-то, то изображая искреннее потрясение от услышанного, и тех, кто молча и деловито, с сознанием своего высокого положения расхаживал по фойе,— были преисполнены той торжественной гордости, которая соответствовала их значимости как избранных, как людей высшего сорта, которым вполне можно было доверить решение исторических задач и от которых зависела судьба партии и страны.

Андрей, как ни вглядывался в разноликую массу делегатов, своими по преимуществу стандартными костюмами мало отличавшихся друг от друга, никак не мог заметить ни одного знакомого лица и потому оставался один, хотя и чувствовал свою причастность ко всем этим избранникам партии. Пусть он не делегат, он тем не менее представитель «Правды», перед которой всегда трепетала партийная номенклатура. Андрей не мог не гордиться тем, что именно от него многое будет зависеть: и то, как он подаст их речи на страницах газеты, и то, как они будут выглядеть в глазах всей советской общественности. И это сознание как бы возвышало его, делало его миссию еще более значительной и необходимой.

И вот наконец громкая трель звонка позвала делегатов в зал. У дверей выстроились длинные очереди: охрана вновь проверяла документы.

Всем своим существом Андрей до озноба ощущал сосредоточенное и взволнованное напряжение зала. Стих разноязычный говор, взгляды делегатов прикованы к сцене, в глубине которой возвышалась во весь рост статуя Ленина, который словно призван был стать молчаливым и в то же время главным свидетелем предстоящего форума.

Странно, но еще тогда, когда ни одна живая душа не появилась в президиуме, тишина неожиданно была взорвана оглушительными аплодисментами: делегаты будто особым чутьем определили тот момент, в который перед ними предстанет сам Сталин. И действительно, не прошло и нескольких секунд, как он появился, и огромное людское море, заполнявшее зал, нервно и вдохновенно всколыхнулось, готовое выплеснуться из берегов. Делегаты, взметнувшись со своих мест в едином порыве, не щадя своих ладоней, устроили ему овацию. Оглушительные, порой истеричные возгласы «ура!», схожие с теми отчаянными, полными фанатизма криками, с какими солдаты бегут в смертельную атаку, захлебываясь обжигающими душу словами, взвихрились под самый потолок, оглушительное эхо перекатывало их над головами делегатов из одного конца зала в другой.

Одетый в простой, защитного цвета френч с большими накладными карманами, в мягких кавказских сапогах с заправленными в них брюками, Сталин неторопливо, даже слегка вразвалочку шел, спускаясь по ступенькам к своему месту в президиуме. Чуть поодаль неровной цепочкой за ним следовали Молотов, Ворошилов, Каганович, Калинин, Киров, Микоян, Хрущев и другие его соратники. Сейчас было особенно заметно, что все они, за исключением разве что Кагановича, были невысокого роста, под стать Сталину.

Все они уселись на свои места, вероятно сообразуясь со своей значимостью в партийной иерархии. И почти сразу же, сверкая стеклами своего неизменного пенсне, к трибуне подошел по-европейски элегантный Молотов. Он был спокоен и невозмутим, каменно неподвижен, будто ему предстояло открывать не исторический съезд, а обычную деловую встречу, на которой совершенно излишни какие-либо эмоции, а все решает голый рассудок.

Речь его была короткой и, как показалось Андрею, суховатой, несмотря на то что Молотов говорил о главном и важном — о том, что годы, прошедшие после предыдущего съезда, были отмечены громадными победами социализма, что под знаменем развернутого наступления социализма партия боролась за выполнение первой пятилетки в четыре года, что в деревне окончательно победил колхозный строй… Это была деловая, почти будничная речь. Как видно, Молотову очень нравилось выражение «под знаменем», он произнес его по разному поводу несколько раз. Андрею пришлось по душе, что Молотов неоднократно в течение своей речи, хоть она и была весьма непродолжительной, упомянул Сталина, награждая его теми возвышенными эпитетами, которые уже входили едва ли не в повседневный лексикон на партийных собраниях, конференциях, в печати и на радио, были начертаны аршинными буквами на кумачовых полотнищах: «вождь и организатор всех наших побед», «верный продолжатель ленинского дела».

Сталин сидел в президиуме совершенно неподвижно, будто вовсе и не слушал, что говорит Молотов, но сдержанно аплодировал вместе со всеми, легонько похлопывая одной ладонью о другую.

Объявлять список состава президиума доверили Хрущеву. Сказать ему с трибуны предстояло всего ничего — несколько вступительных фраз — да зачитать список президиума, состоявший из сорока пяти человек, но и при этом он умудрился явственно проявить свое удивительное косноязычие. Даже называя фамилии, он беспардонно перевирал некоторые из них, вроде бы не представлявшие никаких трудностей в произношении. Особенно же он отличился тем, что невпопад ставил ударения в словах, да столь возмутительно неправильно, что Ворошилов, не очень внимательно слушавший его хотя бы по той простой причине, что список президиума был ему уже давно известен, переговариваясь с Кагановичем, несколько раз усмехнулся, когда незадачливый оратор исказил своими дикими ударениями Эйхе, Рудзутака и Гамарника. Фамилию Сталина он прокричал, побагровев от натуги и усердия.

Андрей помечал в блокноте, как реагируют делегаты на того или иного кандидата в состав президиума. Такая нехитрая вроде бы штука, как аплодисменты, отражала с превеликой точностью положение этих людей в партии и стране. Потом, уже после съезда, он не раз перечитывал и анализировал эту запись:

«Сталин (весь съезд встает, бурные аплодисменты, переходящие в овацию, долго не смолкающие крики «ура!»).

Молотов, Ворошилов, Каганович, Калинин, Киров, Орджоникидзе (продолжительные аплодисменты, все встают).

Косиор, Крупская, Постышев (аплодисменты, все встают).

Косарев, Куйбышев, Шверник, Микоян и все остальные (аплодисменты)».

Итак, одному овация стоя, другим — тоже стоя, но лишь продолжительные аплодисменты, третьим — просто аплодисменты. Самые бурные эмоции — членам Политбюро, другим же — членам ЦК, секретарям обкомов и крайкомов — аплодисменты пожиже. При имени Крупской делегаты встали конечно же в память о Ленине, а при имени Постышева — потому, что он был членом Политбюро, но вместо продолжительных аплодисментов «заработал» лишь аплодисменты потому, что был на должности всего лишь секретаря обкома. Правда, было не совсем понятно, чем не угодил делегатам Косиор, вот уже почти четыре года пребывавший в членах Политбюро. Андрей отнес это на счет каких-то неизвестных ему закулисных интриг.

Уже позднее, листая изданную стенограмму XVII съезда, Андрей увидел, что после фамилии «Киров» стояло лишь «аплодисменты» и «все встают», хотя Андрей собственными ушами слышал: едва Хрущев назвал эту фамилию, как по залу прокатился шквал восторженных аплодисментов и крики «ура!», сравнимые лишь с той овацией, которой делегаты встретили фамилию «Сталин». И то, что в стенограмме содержалась явная ложь, видимо, нельзя было объяснить тем, что Киров, являясь членом Политбюро, работал не в Москве, а в Ленинграде. Было совершенно ясно, что стенографистки не могли по своему произволу исказить ту реакцию, которую вызвало у делегатов упоминание в списке имени Кирова. Это конечно же было делом рук тех, кто редактировал стенограмму. Вроде бы мелочь, формалистика, чушь собачья с точки зрения здравого смысла, а человек поставлен на свое место: не в свои сани не садись или же каждый сверчок знай свой шесток.

Между тем Молотов, возвысив голос и оттого еще заметнее заикаясь, возвестил о том, что съезд переходит к первому пункту повестки дня — к отчету Центрального Комитета партии и что слово для доклада имеет товарищ Сталин.

Окончание фамилии вождя утонуло в океане оваций и громе выкриков, означавших почти нечеловеческую любовь делегатов к своему вождю. Кто знает, не построй русские мастеровые столь прочно Кремлевский дворец, он бы запросто рухнул от исступленного рева и мощных рукоплесканий огромной массы людей, охваченных почти истерией.

Если бы Андрей обладал чудодейственной способностью читать чужие мысли, он бы понял, что Сталин, шедший сейчас неторопливой походкой к трибуне с папкой в правой руке, думал сейчас не столько о докладе (доклад был задолго до съезда написан, отшлифован, множество раз обкатан и обсужден на Политбюро, не один раз скорректирован в нужном направлении), сколько о том, маячившем уже в близкой перспективе, завершающем заседании съезда, на котором должны были состояться выборы руководящих органов партии. Как всякий не назначаемый, а избираемый руководитель, Сталин не мог не думать о том, какой будет исход тайного голосования. Разве не могут те же самые делегаты, которые сейчас надрывают глотки, рискуя лишиться голосовых связок, чтобы прославить своего вождя, получив бюллетени для тайного голосования, уже молча, бесшумно, с вожделением и скрытым злорадством вычеркнуть жирной чертой фамилию того, кому они так истово клялись в любви и верности и кого они столь же истово готовы проклясть и изничтожить, оставаясь наедине с собой и будучи всецело уверены, что эти коварные мысли и деяния никто и никогда не сможет узнать и разоблачить?

Сталину вдруг вспомнилось, как однажды Каменев спросил его на заседании Политбюро: «Что вы думаете по этому вопросу?» И так как Сталин, занятый своими мыслями, пропустил мимо ушей обсуждавшийся вопрос, то с повышенной озабоченностью спросил: «По какому именно?» — «Как завоевать большинство в партии»,— повторил Каменев. «Знаете, товарищи, что я думаю по этому вопросу,— без доли иронии, вполне серьезно ответствовал Сталин.— Я считаю, что совершенно не важно, кто и как в партии будет голосовать. Но вот что чрезвычайно важно, так это то, кто и как будет считать голоса».

Сталин уже стоял на трибуне и медленно листал страницы доклада. В зале установилась гробовая тишина, и если бы сейчас к его двери подошел человек, не ведающий, что здесь происходит, то наверняка посчитал бы, что в зале нет ни единого человека.

— Товарищи! — Негромкий голос Сталина отдавал хрипотцой и более заметным, чем обычно, грузинским акцентом.— Со времени Шестнадцатого съезда партии прошло более трех лет. Период не очень большой. Но он более, чем какой-либо другой период, насыщен содержанием. Я думаю, что ни один из периодов последнего десятилетия не был так богат событиями, как этот период.

Доклад Генерального секретаря был похож на лекцию, читаемую с университетской кафедры, но Андрей вслушивался в каждое слово Сталина с таким напряженным вниманием, что даже самые простые, обыденные слова казались ему откровением, приобретали особый высокий смысл. И пусть Сталин совсем не годился в записные ораторы, способные зажечь людей и увлечь их, восторженных и обезумевших, горячей лавой своих мыслей,— его неторопливая негромкая речь, начисто лишенная ораторских украшательств, выразительности и всплесков эмоций, способная, казалось бы, не воспламенять, а усыплять, воспринималась как нечто сверхъестественное, гениальное и теоретически глубокое по одной-единственной причине: эту речь произносил не кто-то другой, а сам Сталин! Будь на трибуне другой человек — ох, с каким восторгом его бы освистали! И даже то, что Сталин порой изрекал прописные истины на уровне лозунгов, проглатывал окончания слов, ускорял ритм речи там, где его следовало замедлить, и наоборот,— воспринималось как неповторимое, выдающееся, присущее только такому великому человеку, каким был этот монументально стоящий на трибуне вождь. Это было похоже на сеанс гипноза.

Сталин подробно говорил о кризисе мирового капитализма, подкрепляя свои выводы многочисленными цифрами и деталями, вплоть до названий зарубежных банков, потерпевших крах. Рисуя бедственное положение трудящихся в странах капитала, он несколько разочаровал Андрея тем, что народные массы, хоть и ввергнуты в нищету и бесправие, пока еще не дошли до того, чтобы пойти на штурм капитализма. Андрей возмутился пассивностью этих самых народных масс, которые смиренно терпят издевательства господ капиталистов и никак не осмелятся разжечь пожар мировой революции. Правда, Сталин тут же поспешил успокоить его и всех присутствующих, что идеи такого штурма зреют в сознании масс, в этом можно не сомневаться.

Какие там могут быть сомнения, если сам Сталин говорит, что идеи штурма зреют! А то, что зреет, согласно закону природы и законам общества должно неминуемо созреть и дать урожай, которого с нетерпением ждет одна шестая часть мира. Вот тогда весь глобус станет единого, красного цвета, вот тогда человечество обретет свое истинное счастье!

Андрей так размечтался об этом, что не сосредоточился в полную силу на высказываниях Сталина о возможных вариантах войны, которую вынашивают в своих воспаленных сумасбродных мозгах господа капиталисты. Сталин уже говорил о германском фашизме, сразу подчеркнув, что он неправильно называется национал-социализмом, ибо при самом тщательном рассмотрении невозможно обнаружить в нем даже атома социализма. Андрей ожидал, что вождь приведет веские и неопровержимые доказательства своего вывода, но Сталин, вероятно, счел это совершенно несущественным, а Андрей посчитал, что коль Сталин не обнаружил в национал-социализме этого самого атома социализма, то какая же необходимость ему, Андрею, искать этот атом, не лучше ли и не проще ли просто взять на веру то, что утверждает Генеральный секретарь партии?

Сталин говорил, что фашизм хватается за войну, как утопающий хватается за соломинку, значит, буржуазные политики окончательно запутались и готовы лететь стремглав в пропасть. Андрей не дал себе труда задуматься над тем, почему эти политики, выходило, что едва ли не добровольно желают угодить в эту самую пропасть, да еще к тому же и стремглав. Главное состояло в том, что такая пропасть существует и что они туда непременно угодят. И еще главным было то, что германские фашисты, считающие себя «высшей расой», непременно совершат нашествие на «низшую расу» — на славян.

— Допустим,— развивал свою мысль Сталин,— что эту странную теорию, которая так далека от науки, как небо от земли,— допустим, что эту странную теорию перевели на практику. Что из этого может получиться? Известно, что старый Рим точно так же смотрел на предков нынешних германцев и французов, как смотрят теперь представители «высшей расы» на славянские племена. Известно, что старый Рим третировал их «низшей расой», «варварами», призванными быть в вечном подчинении «высшей расе», «великому Риму», причем, между нами будет сказано, старый Рим имел для этого некоторые основания, чего нельзя сказать о представителях нынешней «высшей расы».

Едва Сталин закончил эту фразу, как в зале грянул гром аплодисментов.

— А что из этого вышло? — невозмутимо продолжал Сталин, терпеливо выждав, пока затихнет этот гром.— Вышло то, что неримляне, то есть «варвары», объединились против общего врага и опрокинули Рим. Спрашивается, где гарантия, что претензии представителей нынешней «высшей расы» не приведут к тем же плачевным результатам?

«Какое знание истории, какое потрясающее умение спроецировать исторические события далекого прошлого на сегодняшний день! — восхитился Андрей.— Сталин не обличает, не поносит фашистов, не клеймит их гневными словами, он спокойно и убедительно проводит аналогию между прошлым и настоящим и повергает их ниц, тут же предсказывая будущее. Это доступно только истинному мыслителю. И как все ясно, просто, зримо!»

Сталин перешел к тем, кто убежден, что войну надо направить против СССР. Он назвал среди этих зачинщиков военных авантюр только Японию, что же касается Европы, то он предпочел назвать не конкретную страну, а обозначить это как «некоторые государства».

«Чем же объяснить, что он не назвал Германию? — недоумевал Андрей — Ведь именно германский фашизм — главный источник войны».

— Допустим,— рассуждал далее Сталин,— что эти господа перешли от слов к делу. Что из этого может получиться? Едва ли можно сомневаться, что эта война будет самой опасной для буржуазии войной. Она будет самой опасной не только детому, что народы СССР будут драться насмерть за завоевания революции. Она будет самой опасной для буржуазии еще потому, что война будет происходить не только на фронтах, но и в тылу противника. Буржуазия может не сомневаться, что многочисленные друзья рабочего класса СССР в Европе и Азии постараются ударить в тыл своим угнетателям, которые затеяли преступную войну против отечества рабочего класса всех стран. И тут пусть не пеняют на нас господа буржуа, если они на другой день после такой войны недосчитаются некоторых близких им правительств, ныне благополучно царствующих «милостью Божией».

И снова в зале грянул оглушительный гром.

В перерыве Андрей в толпе делегатов неожиданно столкнулся с Михаилом Кольцовым. Тот тоже был возбужден, стекла его очков сверкали, чудилось, что в этом возбужденном порыве он вот-вот взлетит.

— Старик! — прокричал он, увидев Андрея.— Вот так встреча! Где ты скрываешься, мы с тобой не виделись целый век! А сейчас секунда равна веку! Наша советская секунда!

Андрей очень обрадовался встрече. Там, в зале, его мысли были всецело заняты Сталиным и его докладом, а в перерывах он снова остро и горько ощущал свою неприкаянность и одиночество.

— И в самом деле,— подтвердил он, обнимая Кольцова,— давненько мы не виделись.

— Это все мелочи жизни! — весело махнул рукой Кольцов — Будем живы, еще повстречаемся, еще подышим ветром! — Он о чем-то задумался, грустинка потаенно мелькнула в его живых горячих глазах, но он тут же, видимо отринув прочь какие-то неприятные мысли, воскликнул: — Но какой, старик, доклад! Какой доклад! Ты когда-либо слышал что-нибудь подобное? Вот это, батенька, силища! А какая непоколебимая уверенность, какое восхитительное спокойствие! Как это он великолепно сказал о том, что мы готовы ответить ударом на удар поджигателей войны!

— Да, и мы действительно ответим! — подхватил Андрей.— Я был на Дальнем Востоке, у танкистов. Какой чудесный, мужественный народ! Да и танки у них — мощь! Как чудесно сказал Иосиф Виссарионович: те, кто попытается напасть на нашу страну, получат сокрушительный отпор.

— Да, да,— не дав ему закончить, продолжил Кольцов,— чтобы впредь неповадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород! Превосходная тема для карикатуры, прямо на первую обложку журнала!

— Борис Ефимов это изобразит! Во всей красе!

— Да уж, мой братец — великий мастер.

— Мастер! — воскликнул Андрей.— Он не мастер, а классик карикатуры.

— Смотри не перехвали. А что, старик, не рвануть ли нам с тобой в буфет? Время еще есть, а я голоден, как тысяча акул.

И они отправились в буфет, где длинные столы, покрытые белыми накрахмаленными скатертями, были уставлены множеством соблазнительных кушаний и где можно было выпить по бокалу шампанского.

И тут Кольцов перешел к вопросам, которых Андрей больше всего опасался:

— Как поживает твоя прелестная казачка? Почему ты так упорно прячешь ее от восхищенных почитателей?

— Она поехала навестить свою мать.— Андрею трудно было скрыть свое смущение, тем более что он решил ни слова не говорить об их размолвке.

— Как обидно! — воскликнул Кольцов.— А я так надеялся после съезда напроситься к вам в гости.— Он взглянул на часы.— Однако нам пора возвращаться, сейчас прозвенит звонок.

Они поспешили в зал и уже поднимались по лестнице, когда Кольцов стремительно подбежал к высокому, ладно скроенному человеку, шагавшему со ступеньки на ступеньку с гордо и независимо поднятой головой. На его спортивной фигуре сидел, как влитый, элегантный, в клетку, костюм. Седина волос могла бы посоперничать с белизной снега и, как ни странно, совсем не старила его молодое задорное лицо.

— Нет, это не Саша Фадеев! — вскричал Кольцов, хватая его за высокую талию.— Так величественно ходят только короли, да и то не все! К тому же ты сегодня неправдоподобно трезв!

Фадеев в ответ голосисто, по-петушиному, рассмеялся.

— А ты как хотел? — задиристо спросил он, насмешливо и победно глядя на Кольцова сверху вниз.— Я тебе не какой-то там корреспондентишка вроде Мишки Кольцова. Я — делегат съезда!

— Но всего лишь с совещательным голосом! — изображая злорадство, захихикал Кольцов.— От прессы ничего не скроешь, учтите это, человек с двойной фамилией. Это ж надо такое придумать: Булыга да еще и Фадеев. Послушай, послушай, а может, ты скрываешь свое дворянское происхождение? — с ехидцей задал он каверзный вопрос.— Захудалые дворянчики страсть как обожали двойные фамилии, вроде там Переверни-Корыто или Дубяго-Задавальский.

— Если я и дворянин, то советский,— в тон ему ответил Фадеев, и его смешок, выплеснувшись на высоких нотах, слился с трелью звонка.

— Я сижу в партере, хоть и не делегат,— не без гордости шепнул Кольцов Андрею, когда они вместе с другими участниками съезда вошли в зал заседаний.— Не пропадай надолго, старик. А как вернется моя давняя любовь — свистни!

Сталин перешел к народному хозяйству, и этот раздел доклада показался Андрею суховатым: целый океан цифр обрушился на делегатов, они терпеливо слушали эти выкладки с процентами, тоннами, гектарами, центнерами, лошадиными силами, миллионами голов скота и прочими чудесами статистики, взрываясь аплодисментами лишь тогда, когда из всех этих громоздких, неуловимых для памяти таблиц Сталин делал вывод о том, что социалистический уклад стал господствующей и единственной командной силой во всем народном хозяйстве.

— Как могли произойти эти колоссальные изменения в какие-то три-четыре года на территории громадного государства с его отсталой техникой, с его отсталой культурой? Не чудо ли это? — Сталин, как бы не дождавшись ответа из зала, ответил сам: — Это было бы чудом, если бы развитие шло на базе капитализма и единоличного мелкого хозяйства. Но это не может быть названо чудом, если иметь в виду, что развитие шло у нас на основе развития социалистического строительства.

Наконец Сталин заговорил о положении в партии, и Андрей весь превратился в слух.

— Если на Пятнадцатом съезде приходилось еще доказывать правильность линии партии и вести борьбу с известными антиленинскими группировками,— возвысив голос, сказал Сталин,— а на Шестнадцатом съезде — добивать последних приверженцев этих группировок, то на этом съезде — и доказывать нечего, да, пожалуй, и бить некого. Все видят, что линия партии победила.

Сталин произнес эти крепко сколоченные, продуманные фразы внешне спокойно, как нечто само собой разумеющееся, не выказывая открыто ни радости, ни гордости победителя. Всем своим видом он хотел показать, что иначе и не могло быть, все могло произойти только так, как предсказывал он, как он предначертал. А про себя подумал о том, какой яростной была борьба, какой натиск противников ему пришлось выдержать и как, меняя то и дело тактику борьбы, он, что называется, обвел своих врагов вокруг пальца и стоит сейчас на трибуне как единственный правоверный ленинец. Сталин не удержался даже от того, чтобы мысленно не похвалить себя: он достиг того, о чем мечтал. Он достиг своего звездного часа, когда имя «Сталин» слилось воедино и навсегда с именем «партия» и когда его слово и дело означают слово и дело партии.

Глава шестая

Пятнадцать дней, в течение которых проходил съезд, показались Андрею вечностью. Речи, которые произносили делегаты, были невероятно громоздки, насыщены множеством цифр, фактов, имен, цитат, а главное — прославлением мудрости товарища Сталина. Члены Политбюро пользовались, по существу, неограниченным регламентом, это были даже не речи, а целые доклады, и почти все они, исключая, пожалуй, только Калинина, говорили по полтора-два часа.

Каждый раз в перерыве, уходя из зала, Андрей искал встречи с Кольцовым, ему невыносимо тяжело было чувствовать себя одиноким, но тот все время куда-то исчезал, и весь вид его говорил о том, что каждая минута у него на вес золота и в каждую минуту он, не тратя ее на праздные разговоры, обязан действовать, решать что-то важное и срочное, кого-то убеждать, с кем-то спорить, кого-то клеймить, а кого-то возносить до небес.

И все же уже где-то к концу съезда он внезапно возник возле Андрея, увлек его в укромный малолюдный уголок, где они уселись в кресла друг против друга.

— Как тебе показалась речь Мироныча? — лукаво спросил он Андрея.

— Прекрасная речь! — сразу же восторженно откликнулся Андрей.— Какой оптимизм! Какая вера в то, что мы создаем! И как точно он определил доклад Сталина: «самый яркий документ эпохи»! А его умнейшее предложение: принять доклад к исполнению как партийный закон. Не зря Иосиф Виссарионович отказался от заключительного слова. Действительно, к чему оно, если против отчетного доклада не было никаких возражений? И, по-моему, Мироныч первый, кто назвал Сталина величайшим стратегом социалистической стройки. А как он врезал этим отщепенцам, назвав их обозниками!

— Да, Мироныч у нас прямо-таки поэт! — не то восхищаясь, не то иронизируя, воскликнул Кольцов.— Как это он сказанул: «Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить!» — поэма, афоризм, симфония! Кстати, он не единожды назвал Сталина стратегом.

Кольцов подвинулся к Андрею почти вплотную и, беспрерывно поглядывая на сновавших несколько поодаль делегатов, негромко заговорил:

— Старик, а ты заметил, какую овацию устроили Кирову? Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Мироныч заслужил,— убежденно произнес Андрей.

— Так-то оно так,— загадочно протянул Кольцов.— Ты давно не заглядывал в словарь Даля? Загляни на досуге. Там есть такое словечко, как «зависть». А завидовать — значит досадовать на чужую удачу, жалеть, что у самого нет того, что есть у другого. Тебе это словечко ни о чем не говорит?

— К чему это ты, Миша? — Андрей не сразу понял, на что намекает Кольцов.

— А ты сам догадайся. И поговорку вспомни: «Касьян на что ни взглянет, все вянет». Зависть, она прежде нас родилась!

И тут Андрей словно прозрел: «Он хочет сказать, что Сталин завидует Кирову? Какая чушь! Да он же на голову выше Мироныча! Хотя бы потому, что Сталина никто не посмеет обозвать «Виссарионычем», а вот Кирова запросто зовут «Мироныч».

А вслух сказал:

— Мироныч — прекрасный человек. Его любят в партии. Но до Сталина ему далеко! Мироныч — агитатор, трибун, создан для митингов. А Сталин — стратег.

— Не скажи, старик, не скажи,— мягко возразил Кольцов.— В партии есть иные суждения, я тут успел кое с кем пообщаться. Впрочем, не здесь обсуждать эти проблемы. Давай после вечернего заседания побродим по стольному городу, потолкуем, может, завернем ко мне на чашку чаю. Я и Сашку пригласил.

— Вот это здорово! — обрадовался Андрей: ему давно хотелось поближе познакомиться с Фадеевым.

Поздним вечером они вышли из Кремля втроем. Южный ветер нежданно для февраля принес с собой оттепель, и они долго ходили по ночным улицам, чувствуя себя свободно и раскованно. Говорил больше Кольцов, а Фадеев в основном помалкивал да смеялся голосом молодого петушка.

— Старик,— обращаясь к Андрею, оживленно сказал Кольцов, всласть дыша мягким, бодрящим и влажным воздухом и прислушиваясь к хрустальному звону падающих с крыш сосулек.— Ты, конечно, знаешь о причинах болезни своего шефа?

— Понятия не имею,— честно признался Андрей.— Лев Захарович меня в это не посвящал.

— Твой Лев Захарович — хитрющий лис! — объявил Кольцов, чем едва не поверг Андрея в смятение: он никогда не отважился бы сказать такие слова о своем начальнике.— Впрочем, и человечишко он не ахти…

— Зачем же ты так…— оторопело протянул Андрей.

— Поверь мне, старик, я зря не скажу.

— Лис? — залился смехом Фадеев.— Говоришь, хитрющий лис! Вот это образ!

— Да вот вам хотя бы один сюжет, навскидку. Ему говорят: «Мехлис, ты еврей». И что он отвечает? Мехлис с гордостью отвечает: «Я не еврей, я коммунист!» Хорошенькое дело, как говорят в Одессе! Вам достаточно или еще?

— Я не еврей, я коммунист! — слово в слово, захлебываясь от смеха, повторил Фадеев.— Да он же гений!

— А вы обратили внимание, о чем он почти каждый божий день пишет в «Правде»? Он пишет о великом Сталине. Как-то я спросил его, что он думает о новых назначениях в армии. И он с ходу ляпнул: «Все эти Тухачевские, корки, уборевичи — какие это коммунисты? Все это хорошо для восемнадцатого брюмера Бонапарта, но не для Красной Армии». Вы думаете, это он сам придумал? — многозначительно спросил Кольцов.— Ну да дьявол с ним, с Мехлисом. Я, кажется, не досказал тебе о твоем шефе,— снова обратился он к Андрею.— Старик, твой шеф, говоря нормальным человеческим языком, крупно погорел. Ты знаешь, что он вытворял? К вам в «Правду» шли отчеты с партийных собраний ячеек с результатами голосования. И в них, к примеру, сообщалось, что за Сталина голосовало, скажем, сто человек, а против — триста. А твой шеф исправненько пишет: за — триста, а против — сто. Короче, с точностью до наоборот. Как вам это нравится, ребятишки? Ну там, в партячейке, читают газету и диву даются: что за чушь, какой наглый обман! Звонят в редакцию. Твой шеф — сама вежливость и предупредительность. Заверяет, что немедленно все проверит. Потом сообщает: «Вы абсолютно правы, произошла досадная опечатка, наборщики в типографии дали маху, напутали, редакция приносит вам извинения, примите и прочая…» Ну а кто заметит коротенькое исправление, к тому же набранное петитом, да еще и без упоминания известного имени? Пришлось бедолагу снять. И он от отчаяния залег в больницу. Микроинфаркт…

— Неужто это правда? — изумился Андрей, сперва предположив, что Кольцов просто решил над ним подшутить.

— Такая же правда, как и название твоей газеты,— серьезным тоном развеял его сомнения Кольцов.— Что до меня, то я снял бы с работы не твоего шефа, а Мехлиса.

— Мехлиса?

— А ты что, думаешь, такие вещи делаются по собственной инициативе? Шалишь, брат!

— Но выходит, такое можно провернуть и при любом другом голосовании? — озадаченно спросил Фадеев.

— А ты как думал? — задиристо воскликнул Кольцов,— Сашка, у тебя, оказывается, вопреки моим представлениям, есть мозги! Уж тебе-то пора знать эту хитрую механику. Между прочим, это весьма испытанный метод, так делалось и на предыдущих съездах. И знаете, кто решает судьбу руководящих органов партии? Не знаете. Так я вас просвещу: счетная комиссия! Разумеется, сформированная соответствующим образом. А еще один секрет, так и быть, могу вам открыть, вы кадры надежные. Так вот, знайте, что тайное голосование — чистейшая фикция. И тебе, Булыга, очень повезло.

— В чем же? — поспешно осведомился Фадеев.

— А в том, что у тебя только совещательный голос и, следовательно, тебя не подпустят к урне.

— Миша, не дури голову,— рассердился Фадеев.— Разве есть способы выяснить, кто голосовал «за», а кто «против», если голосование и в самом деле тайное? Думаю, что таких способов пока еще не изобрели.

— Вот и попал пальцем в небо! — торжествующе оценил его неверие Кольцов.— Слушайте меня, старичье, внимательно. Представьте себе, что вы делегаты съезда с решающим голосом. Перед съездом вам, как и всем остальным, дают заполнить анкеты, которые вы, объятые телячьим восторгом, старательно заполняете. А при выборах руководящих органов партии вам выдают бюллетени. Конечно же для тайного, абсолютно тайного голосования. Предположим, в бюллетене вы, имея на меня зуб, взяли да и лихо вычеркнули мою изумительную фамилию. И что же вы, великие любители всяческих тайн, обязаны сделать?

— Кажется, там надо написать вместо вычеркнутой фамилии человека, которого мне хочется избрать,— не очень уверенно ответил Андрей.

— Корифей! Ну ничего не скажешь, истинный корифей! — радостно воскликнул Кольцов.— Так вот, милочки мои, вы уже и на крючке! Как окуни на мормышке!

— Что-то я не совсем…— начал было Фадеев.

— А вот ты вовсе и не корифей. И как только ты свои романы чиркаешь? Неужели тебе так-таки и не пришло в голову, что мало-мальски опытный графолог, сличив твою чудненькую анкету с твоим прелестненьким бюллетенем, не разгадает твою сногсшибательную фамилию? Еще как! И вот ты уже в списочке тех, кому предстоит узнать, что ад — это вовсе не рай.

— Неужели это правда? — оторопело спросил Андрей.

— Эх ты, Фома неверующий,— засмеялся Кольцов.— Впрочем, если не веришь, так и не верь. Хочешь быть счастливым — будь им! И знаешь, старик, сегодня мне охота побалагурить, отвести душу.

— Присоединяюсь целиком и полностью! — возрадовался Фадеев.— Ты обещал принять нас в своих апартаментах.

— Передумал! — решительно сказал Кольцов.— Там нам будет не очень-то вольготно. Завернем-ка, братишечки, в наш благословенный Дом печати. Под коньячок я вам еще не то поведаю.

Они свернули на бульвар и вскоре уже сидели в ресторане, выбрав себе столик в самом углу. Андрея словно обожгло: вспомнились вечера, когда он бывал здесь с Ларисой, и особенно самый первый вечер. Тогда они тоже сидели с Кольцовым…

Под коньячок Кольцов и вовсе разговорился, он был в ударе.

— Вот и завершился съезд,— раздумчиво начал он.— Выпьем за это!

— Прекрасный повод выпить! — подхватил Андрей,— Эпохальное событие! Съезд победителей — лучше не скажешь! И представьте, я вместе со всеми чувствую себя победителем!

— Счастливый человек,— почему-то с заметной грустинкой сказал Кольцов,— Я тоже радуюсь нашим победам, но, честно говоря, что-то меня подспудно тревожит. Знаешь, как бывает в детстве: увидишь чудесный сон, будто побывал в раю, а проснешься — оказывается, ты на грешной земле.

— Откуда у тебя такая чертовщина? Оглянись вокруг!

— А ты оглядывался? Пытался сравнить победоносные цифры с реальной жизнью?

— И все-таки жить стало лучше, жить стало веселее! Ты же слышал на съезде, как колхозница хвасталась, что купила патефон, шерстяную косынку, железную кровать…

— Как мы любим повторять чужие мысли! Полезнее было бы сравнивать, сомневаться.

— С чем сравнивать? — горячился Андрей,— Может, с Западом? Так они уже целые века строятся. А мы едва только начали. Мы же родились в семнадцатом!

— Выходит, вся российская история с семнадцатого? А куда ты подевал Ивана Калиту, Ивана Грозного, Петра Первого, Екатерину Великую? Что, наша империя возникла в семнадцатом?

— Братцы, давайте не будем,— попытался остановить их спор Фадеев,— Лучше выпьем за наше будущее!

Кольцов охотно поддержал его.

— Лучшее подтверждение нашей правоты,— все же вернулся к прежней теме Андрей,— в том, что все эти зиновьевы, каменевы, бухарины принародно, при всем съезде высекли себя. Они же ползали на карачках, вымаливая прощение!

— Мерзопакостное было зрелище! — морщась как от зубной боли, сказал Фадеев — Мелкие душонки! И ты, Андрюша, хоть на йоту веришь этим словоблудам? Как он сказанул, Зиновьев? «Семнадцатый съезд войдет в историю такой же славной датой, как семнадцатый год вошел в историю революции». Каково? Доклад Сталина назвал шедевром. И что в книге освободительной борьбы пролетариата четыре имени — Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин — стоят рядом. А ведь совсем недавно обзывал Сталина бездарью.

— Двурушники проклятые! Перевертыши! — возмутился Андрей.— Почуяли, что жареным пахнет, по-другому запели!

— Не стоят они доброго слова,— сверкнул стеклами очков Кольцов.— Меня, братцы-кролики, волнует совсем другое.

— Давай говори.

— Я скажу, а вы, если не согласны со мной, считайте, что это в порядке бреда. Думать-то нам надо, не одними же аплодисментами жить. Вы не поверите, какая весть долетела до моих ушей. Недавно в квартире Орджоникидзе побывали Косиор, Петровский, Шеболдаев, Эйхе, еще кое-кто из делегатов. Знакомые имена? И знаете, о чем они говорили? Убейте меня, не отгадаете!

— Задача не из простых,— согласился Фадеев.

Кольцов перешел на доверительный шепот:

— Шеболдаев предложил заменить Сталина Кировым. На посту генсека.

— А Киров был там? — поинтересовался Фадеев.

— В том-то и дело, что был.

— И как же он среагировал?

— Решительно отказался. Но представь себе, что произойдет, если обо всем этом узнает Сталин? А я ничуточки не сомневаюсь, что он узнает. Всевидящий глаз, всеслышащее ухо… Вот мы сейчас тут говорим, и я не очень уверен, что он нас не слышит.

Эти слова так напугали Андрея, что он зябко огляделся вокруг.

— Старик, успокойся,— заметив его нервное возбуждение, сказал Кольцов.— Это я к тому, чтобы вы не теряли бдительности. Хотите анекдот?

— Хотим! — Андрея всерьез пугал весь этот неприятный разговор, ему хотелось говорить и слышать о Сталине только хорошее.

— Извольте. Скажите мне, какая разница между Сталиным и Моисеем? Не знаете? Слабо? Тогда готов ответить. Разница очень большая: Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин из Политбюро. А вот еще… правда, этот с бородой. Объявляют состав Политбюро. Вывод одного остряка: «Какое замечательное у нас Политбюро: два заикало — Молотов и Рыков, один ошибало — Бухарин и один вышибало — Сталин».— И Кольцов первый от души расхохотался. Вслед ему залился фальцетом Фадеев, едва не поперхнувшись бутербродом с икрой.

— Миша, прошу тебя, оставь это,— попросил Андрей с кислым выражением лица.— Нехорошо так, пойми меня, нехорошо.

— А ты у нас все еще партийная целочка, все еще бережешь свою невинность,— с издевочкой заметил Кольцов.— Жизнь — она круче твоих застывших догм. Смотри глубже, разуй глаза! — Он вдруг помрачнел, веселые, искрящиеся смехом глаза потускнели.— Плохо нам будет, старик, вот увидишь, как будет плохо. Хоть мы и победители!

— А ты его не обижай,— остановил Кольцова Фадеев.— Не люблю, когда хороших людей обижают. Ты разве не чувствуешь: Андрюша — романтик. Его цинизм еще не одолел, и чудненько, и славно! Он хороший, чистый, не чета нам с тобой.

— Тем горше будет похмелье,— не унимался Кольцов.

Фадеев уже сердито посмотрел на Кольцова: он не переносил, когда с его мнением не хотели считаться.

— Ты лучше ответь на один терзающий меня вопрос,— перевел разговор на другую тему Фадеев.— Чем объяснить, что Сталин в своем докладе даже не упомянул Гитлера? Фигура-то весьма зловещая.

— Вот потому и не упомянул,— сказал Кольцов.— Я тоже над этим ломал голову. А все очень просто: кто высоко сидит, тот далеко глядит!

— Да этот Гитлер просто пустышка! — запальчиво воскликнул Андрей.— Ефрейторишка несчастный! Фигляр!

— Не скажи,— возразил Кольцов.— А виноваты во всем англичане.

— Как это? — вскинулся Фадеев.— Это что-то вроде «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

— Не скажи! — еще более убежденно повторил Кольцов.— Объясняю популярно. В октябре восемнадцатого под Конином англичане применили против немцев газовую атаку. Многие немцы пострадали, и среди них — этот самый ефрейтор. Так вот, газ этот, видно, был хреноватый, потому что сей ефрейтор вместо того, чтобы, идя навстречу пожеланиям всех трудящихся, уйти в мир иной, отделался лишь временной потерей зрения. А если бы газ был поядовитее — ефрейтор не стал бы канцлером Германии. Выходит, вся вина лежит на англичанах. Не тот был хлор. А вы «Майн кампф», надеюсь, читали?

— Как же,— сказал Фадеев.— Могу тезисно пересказать. Человек есть воинственное животное. Всякий животный организм, прекращающий борьбу за существование, обречен на уничтожение. Боеспособность расы зависит от ее чистоты. Еврейская раса — пацифистская и интернационалистическая. Пацифизм — страшнейший из грехов, ибо означает отказ расы от борьбы за существование. Первый долг государства — привить массам националистические чувства. Главное — не интеллект, а сила воли и решительность. Человек, обладающий способностью командовать другими,— гораздо большая ценность, чем многие тысячи людей, склонных покорно повиноваться чужой воле. Только грубая сила обеспечивает выживание расы…

— О, да ты «Майн кампф» знаешь как «Отче наш»! — засмеялся Кольцов.

— Еще не все! Научить армию верить в свою непобедимость. Германия не вступит в союз с трусливым пацифистским государством, управляемым демократами и марксистами. И самое главное — никакой союз с Россией недопустим. В целях своего расширения Германия должна обратить свои взоры к России.

— И что вести войну вместе с Россией против Запада было бы преступно, ибо целью Советов является торжество международного иудаизма,— добавил Кольцов,— Зловещая доктрина!

— Вот потому-то и надо знать замыслы врага,— серьезно сказал Фадеев,— Гитлер стал истинным жрецом Молоха.

— Не слишком ли вы его переоцениваете? — вмешался Андрей.— От того, что он стал канцлером, он не перестал быть ефрейтором.

— Зря ты так,— сказал Фадеев.— Как бы нам с ним еще воевать не пришлось.

— Мы, возможно, и переоцениваем Гитлера, а ты, Андрюшечка, явно недооцениваешь. Это уже было с Гинденбургом.— Кольцову очень хотелось переубедить Андрея.— Дряхлый маршал после того, как ему представили Гитлера, брякнул: «Этого человека назначить канцлером? Я его сделаю почтмейстером — пусть лижет марки с моим изображением». А Гитлер его — коленкой под зад, причем без всякого военного переворота. На выборах. Сравните: шесть лет назад у Гитлера было всего двенадцать мандатов в рейхстаге, а два года назад — уже двести тридцать. Теперь за его спиной тринадцать миллионов избирателей! Вот вам и почтмейстер! И когда рейхстаг предоставил ему чрезвычайные полномочия, он, обернувшись к скамьям, где сидели социалисты, крикнул: «А теперь вы мне больше не нужны!» Каково?

— Далеко пошел ефрейтор! — подытожил Фадеев.

— Обломаем! — уверенно воскликнул Андрей.

— И все-таки почему же Сталин не упомянул о Гитлере? — «завелся» Фадеев.— Может, он ему импонирует? Или он его боится?

— Кто знает, кто знает,— замялся Кольцов.— Может, родство душ?

— Вы так договоритесь черт знает до чего! — разозлился Андрей.

— Ты прав, пусть об этом думают политики, у нас, бумагомарателей, своих забот хватает,— решив не разжигать спора, сказал Кольцов, вновь наполняя рюмки.— И ты, старик, не лезь в бутылку. Поговорим лучше о нашей родной литературе, прольем бальзам на душу нашему общему другу Булыге. Вот ответствуй, Сашок, перед нами и скажи как на духу: как это ты мог сподобиться работать в одной упряжке с Авербахом и Киршоном? Ты что, не знаешь, кто помог Авербаху взобраться на литературный пост? Он же родственничек самого Ягоды.

— Кто об этом не знает? — ответил Фадеев.— Только эти барчата мне всегда были чужды.— Лицо его вдруг сделалось малиновым.— Нет, не просто чужды, противны!

— Мало ли что! — усмехнулся Кольцов.— Да Авербах в литературе был все равно что Сталин в государстве. Помнишь, остряки говорили, что кроме РАППа есть еще и НАХРАПП?

— НАХРАПП? Что за абракадабра? — удивился Андрей.

— Нахичеванское отделение РАППа,— весело расшифровал Кольцов.

— Никто с такой радостью не воспринял постановление ЦК о ликвидации этого вертепа, как я! — с гордостью объявил Фадеев.— Хотя я и входил в руководство этого малопочтенного заведения. Да о нем и вспоминать неохота! Помните, у Толстого Катюша Маслова после суда, восстанавливая в памяти свою жизнь, вспомнила многое, кроме своих отношений с Нехлюдовым. А почему? Ей было слишком больно вспоминать об этом. Так вот, перед вами — Катюша Маслова! — Он помолчал и вдруг почти выкрикнул: — Они терзают меня, это воронье! Эти шавки! Они опутали самого Горького! Вот увидишь, какими народными витиями предстанут они на трибуне нашего писательского съезда. Мы же решили создать Союз советских писателей.

— Не превратится ли он в новый РАПП?

— Не позволим! — Фадеев как бы в острастку погрозил кому-то, невидимому, указательным пальцем.— Хотя собраний и заседаний станет больше. Они съедают мою жизнь уже сейчас! Писатель должен писать, а не упражняться в краснобайстве!

— Очень советую тебе — не лезь ты в это осиное гнездо,— серьезно сказал Кольцов, притронувшись ладонью к плечу Фадеева.— Иначе «Разгром» останется единственным произведением, которое ты создал.

— Но тогда туда пролезут новые Авербахи! — возмущенно крикнул Фадеев.— Ты этого хочешь?

— Авербах пролезет,— заверил его Кольцов.— Ему покровительствует сам Поскребышев, частенько бывает у него в гостях. Хотя Авербах его презирает, обзывает Поскребышем.

— Вот и Горький мне все время талдычит — не лезь, мол, Саша, в литературную драчку. Вы что, спелись с ним? — сильно захмелев, задирался Фадеев.— А я полезу! Все равно полезу! Я никого не боюсь. У Авербаха не был, у Поскребышева не был, а вот у Ягоды на даче был! И когда он вздумал примирить меня с его Авербахчишком, я вдрызг с ним разругался и рванул с его дачи. Пешком, в Москву!

— Так это же километров тридцать,— не поверил Андрей.

— А я и сто бы отмахал!

Он помолчал, гордясь собой, еще выше вознес свою красивую голову, снова лихо опрокинул рюмку, не дотронувшись до закусок.

— Великое счастье, что у нас есть Сталин,— искренне и даже прочувствованно произнес он.— Какое у нас сейчас замечательное правительство! Никогда в истории России не было такого замечательного правительства!

— Золотые слова! — восхищенно прокомментировал Андрей.— Предлагаю тост за нашего Иосифа Виссарионовича!

— Да, за великого Сталина! — они чокнулись, выпили, и Фадеев снова не стал закусывать.— Кем бы я был, если бы не Ленин, не Сталин? Отец — ссыльный, мать — акушерка. И сам я, братцы, родился в больнице, в Кимрах. А мать у меня, ребятушки, была всем матерям мать! — упиваясь воспоминаниями детства, воскликнул Фадеев, и Андрей заметил слезу на его щеке.— Сколько сотен километров проскакала она верхом на лошади по дальневосточной тайге! Ночь, пурга, у черта на куличках, в глухой деревне рожает баба — и матушка моя скачет! А характер! Никогда ни перед кем не склонялась!

— Ты в нее,— заметил Кольцов не без зависти.— И тоже ни перед кем не склоняешься.

— Неправда, врешь,— резко возразил Фадеев.— Склоняюсь. Но только перед одним человеком.

— Перед кем же? — нетерпеливо спросил Андрей.

— Перед Сталиным.

— Все понятно,— торопливо сказал Кольцов.— Ты где теперь живешь, Сашок?

— Весь мир знает, а ты не знаешь.— У Фадеева начал заплетаться язык.— Большой Комсомольский переулок знаешь? Дом НКВД знаешь?

— Ты пробрался в дом НКВД?

— Придержи свой длинный язык. Не пробрался! Фадеев никуда не пробирается! Мне квартиру Ягода дал!

— Выходит, он благоволит к тебе, дружок?

— Ягода — таракан! — едва не на весь ресторан прокричал Фадеев.— Ко мне Сталин благоволит. Сам Сталин, понял ты, недотепа?

Кольцов подмигнул Андрею, они приподняли со стула уже нетвердо стоявшего на ногах Фадеева и, взяв его под руки, повели к выходу, на остановку такси.

Глава седьмая

Было уже близко к полуночи, когда Мехлису позвонил Сталин. Тот вскочил с кресла и слушал его стоя, как во время исполнения государственного гимна.

— Товарищ Мехлис,— сказал Сталин спокойным, даже равнодушным тоном, сделав после этого обращения продолжительную паузу.

— Я вас внимательно слушаю, товарищ Сталин! — взволнованно воскликнул Мехлис, обозначая служебное рвение и пытаясь предугадать, что его ожидает — радостное или огорчительное, а может, и хорошая взбучка.— Добрый вечер, товарищ Сталин!

— Положим, уже не вечер, а ночь,— уточнил Сталин.— И я вот тут на досуге размышляю и неизбежно прихожу к мысли, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим являются люди, кадры. Вы разделяете это мнение?

— Безусловно, товарищ Сталин! — все еще не представляя, к чему клонит вождь, восторженно подхватил Мехлис.— Ценнейшая мысль!

— Хорошо, когда мнения совпадают,— резюмировал Сталин.— Надо наконец понять, что при наших нынешних условиях кадры решают все.

— Абсолютно все! — все в том же восторженном тоне подхватил Мехлис.

— Значит, вам это понравилось? А то многие наши товарищи, как это ни странно, против. Привыкли за триста лет, что их бьют, вот и говорят: «Зачем нам уважение? Это не для нас».

— К сожалению, таких немало, товарищ Сталин. Себя не умеют ценить и тем более своих подчиненных.

— Мы это поправим,— уверенно сказал Сталин.— Конечно, не без вашей поддержки.

Тут снова последовала такая большая пауза, что Мехлис даже подумал, что Сталин закончил разговор.

— Это как в шахматах,— неожиданно снова заговорил Сталин.— Вы любите шахматы, товарищ Мехлис?

— На отдыхе позволяю себе расслабиться за шахматной доской,— поспешно ответил Мехлис, не зная, как относится к шахматам Сталин, и знавший, что он увлеченно играет в городки и иногда в бильярд.

— Шахматы, товарищ Мехлис, такая серьезная игра, за которой невозможно расслабиться. Наоборот, шахматы требуют предельного напряжения ума и воли к победе. Так вот, на шахматной доске очень важно, чтобы каждая фигура стояла в нужный момент на нужном поле, где она может максимально проявить свои возможности.

— Это вы очень точно подметили, товарищ Сталин.

— Я вот тут продумываю вопрос о вашем дальнейшем продвижении, — начал Сталин.

— Товарищ Сталин, я поражен, как вам удается, решая вопросы мирового масштаба, не забывать о моей скромной персоне! — Мехлис дрожал от радостного предчувствия.

— Вот и вы заразились болезнью самоуничижения,— остановил его Сталин,— Не впадайте в достоевщину. Тем более что вопрос о вашем перемещении — это вопрос не сегодняшнего дня. Сейчас главное — совершенствуйте наш боевой печатный орган. Он призван в полную силу послужить делу социализма. Однако в последнее время стало заметно, что газета обходит стороной творческую интеллигенцию — важный интеллектуальный отряд нашего общества. Редкие выступления — не в счет, да и часто бьют мимо цели. Не считаете ли вы, что пора укрепить отдел, который напрямую занимается этими проблемами, испытанными и надежными кадрами?

— Абсолютно согласен с вами, товарищ Сталин!

— Кстати, там у вас в редакции уже давно работает на рядовой должности весьма способный журналист. Но вы его почему-то недооцениваете.

«Кого он имеет в виду?» Мехлис лихорадочно перебирал в памяти фамилии сотрудников редакции.

— Полагаю, что вы сами не догадываетесь, о ком идет речь,— выждав некоторое время и не дождавшись ответа Мехлиса, сказал Сталин, не вкладывая, впрочем, в свои слова упрека.— Вам известен товарищ Грач, Андрей Тимофеевич?

— Несомненно, товарищ Сталин! — поспешно откликнулся Мехлис, уже своим тоном давая как бы высокую оценку названному сотруднику,— Он у меня в резерве выдвижения,— экспромтом слукавил он.

— Резерв выдвижения обладает свойством на долгие годы оставаться просто резервом, а то и резервом задвижения,— шутливым тоном подметил Сталин,— И куда же вы планируете назначить товарища Грача?

— Думаю, что он потянет отдел партийной жизни,— уверенно сказал Мехлис, впрочем, не будучи твердо уверен, что Грач этот отдел действительно потянет.

Сталин помолчал.

— С партийной жизнью,— вновь заговорил он,— у нас все более или менее ясно. Этот отдел потянет любой толковый партийный работник. Лишь бы он внимательно изучал наши партийные директивы. А вот с проблемами литературы и искусства дело обстоит сложнее. Все эти писатели, художники, композиторы — народ сложный, амбициозный и плохо управляемый. «Правда» должна помочь партии направлять всю эту творческую массу, порой обуреваемую сомнительными и далеко не безвредными идейками, в русло нашей политики. Но тут важно не наломать дров, направлять надо с умом, тонко.

— Задача архисложная,— согласился Мехлис.— С этим справится далеко не каждый. Разрешите, товарищ Сталин, до завтра подумать над кандидатурой? Завтра я готов буду вам доложить.

— Завтра? — В трубке был слышен короткий смешок Сталина.— Товарищ Мехлис, у вас есть часы? Скажите мне, если стрелка часов перевалила за полночь, мы с вами имеем право сказать, что «завтра» уже наступило?

— Конечно, конечно, товарищ Сталин. Я как-то об этом не подумал.

— Ничего,— успокоил его Сталин,— Все привыкли, что за них думают вожди. Так вот, считайте, что мы уже дождались этого самого «завтра», а следовательно, вам пора выполнить свое обещание и назвать кандидатуру.

— Я все понял, товарищ Сталин,— торопливо пролепетал Мехлис.— Сейчас, сейчас…

— Я постараюсь вам помочь. Поставьте на этот отдел товарища Грача. Риск — благородное дело.

— Прекрасная кандидатура! — воскликнул Мехлис, ругая себя самыми последними словами за то, что сам не додумался назвать эту фамилию, ведь не зря же Сталин упомянул его! — Завтра же я подпишу приказ о его назначении.

— Уже не «завтра», а «сегодня»,— поправил его Сталин.— И вот еще что. В ближайшее время, вероятно, состоится моя традиционная встреча с писателями у Горького. Надо поддержать старика, после смерти сына он совсем сдал и, кажется, разуверился в жизни. А ведь он в нашей литературе — звезда первой величины. Думаю, что товарищу Грачу будет полезно побывать на этой встрече, познакомиться заодно с мастерами вашей литературы.— И Сталин повесил трубку.

Мехлис медленно опустился в кресло, подперев холодными ладонями худые щеки. Сейчас его терзала одна загадка: почему Сталин обратил свое внимание именно на Грача? Правда, вождь как-то похвалил его статью в газете, но не это же было решающим! Возможность того, что Грач по своей инициативе вышел на Сталина с просьбой о назначении на более высокую должность, полностью исключалась: в партии ничто не оценивалось с таким большим знаком минус, как нескромность. Правильно ли он, Мехлис, поступил, сразу же согласившись на предложение Сталина? Скорее всего, где-то наверху у Грача есть сильная рука, коль уж о нем вспомнил Сталин. Но тогда повышение могло состояться значительно раньше… Мехлис решил не изводить себя, а просто утром вызвать секретаря и продиктовать ему приказ о назначении Грача редактором «Правды» по отделу литературы и искусства. Конечно, оставалось опасение, что этот новоявленный выдвиженец, заняв пост не с его, Мехлиса, подачи, а по повелению свыше, задерет нос, будет вести себя слишком независимо и, что еще более опасно, нести информацию о редакции, да и о самом главном редакторе на самый верх, иными словами, носить сор из избы. Но Мехлис тут же успокоил себя: опыта, с помощью которого он мог, в случае надобности, скомпрометировать и осадить любого работника, ему было не занимать.

Утром, едва начался рабочий день, Мехлис первым делом послал за Андреем. К его великому удивлению, того на работе не оказалось.

Андрей в этот день забирал из роддома Ларису с крохотной дочуркой.

Жена вернулась в Москву две недели назад. Увидев его на перроне, Лариса удивилась, как он мог узнать о ее приезде. «Почувствовал… угадал… интуиция подсказала…» Все эти уверения Андрея не убедили ее, и только телеграмма из Котляревской, подписанная ее матерью и оставленная Андреем на столе, объяснила все. Она приехала в воскресенье, а во вторник, вернувшись с работы, Андрей увидел пустую комнату, в беспорядке разбросанные вещи… В первый момент он испугался, что Лариса снова сбежала от него, но возникшая на пороге Берта Борисовна торжественно объявила, что кончилась его беззаботная жизнь и скоро он станет солидным папашей, если уже не стал…

Лариса уверенно перепеленала дочку и подала ее Андрею:

— Держи, привыкай…

Девочка была настолько крошечной, что Андрей боялся дышать на нее.

— Ты уже придумал ей имя?

— Имя? Давай назовем ее Женей… Женечкой…

— Женя? Ну что ж, я согласна.

В это время в дверь постучал посыльный из редакции:

— Вас срочно вызывает главный редактор.

Не ожидая от вызова к Мехлису ничего приятного для себя, Андрей с сожалением передал дочку Ларисе и поехал на работу.

Встретивший его Мехлис был разъярен.

— Вы анархист! Разгильдяй! Вы забыли, что такое дисциплина! — накинулся он на Андрея, даже не поздоровавшись с ним.— Вы забыли, где вы работаете!

— Простите, но…— начал было Андрей, но Мехлис тут же заткнул ему рот:

— Вы не заслуживаете прощения! О вас думают…— Он едва не выпалил «о вас думает товарищ Сталин», но вовремя спохватился и осекся.— Вам предстоит задание государственной важности, а вы болтаетесь черт его знает где, беззастенчиво нарушаете трудовую дисциплину!

Андрей терпеливо выслушивал его гневную тираду, всем своим видом напоминая человека, обреченного на казнь, а внутри у него пело: «А Лариса снова со мной! А Лариса снова со мной!»

Разрядившись, Мехлис сел, долго молчал, хмуря густые черные брови, потом вдруг милостиво махнул рукой, указывая Андрею на стул:

— Садитесь! Я не буду наказывать вас обычным способом. Все эти выговоры — мертвому припарка! Их пора списать в архив! Я вас накажу по-своему.— Он победоносно взглянул на Андрея, готовясь окончательно обескуражить его.— Не догадываетесь, о каком наказании идет речь?

— Нет, не догадываюсь, товарищ Мехлис,— холодея от предчувствия чего-то страшного, проговорил Андрей.

— Куда уж вам! — торжествующе произнес Мехлис.— Такое наказание вам и не снилось! Так вот, только что я подписал приказ о назначении вас редактором «Правды» по отделу литературы и искусства.

«Да он просто издевается надо мной! — с прежним страхом подумал Андрей.— А сейчас объявит, что пошутил и что на самом деле подписал приказ об увольнении».

Мехлис не спускал глаз с Андрея, пытаясь понять, какое впечатление произвели на того его слова.

— Что ж вы не радуетесь? — сердито спросил он.— На вашем месте я бы подпрыгнул до потолка.

— Благодарю за оказанное мне доверие,— неживыми губами пробормотал Андрей.— Боюсь только, что не справлюсь. Я же не профессиональный литератор.

— Чепуха! — взвизгнул Мехлис, как он и делал это всегда, когда хотел отмести мнение, с которым он был абсолютно не согласен.— Чушь! Отсебятина! Вы — коммунист! И нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики! Прекрасно именно то, что вы не профессиональный литератор. Такой профессионал, вместо того чтобы решительно улучшить освещение проблем творческой интеллигенции на страницах газеты, сидел бы в тиши своего кабинета и кропал бы свои романы. И в этом смысле вы, человек, далекий от писательства, будете на своем месте. Не будете справляться — поможем, не захотите — заставим! — Мехлис с самого начала разговора решил ни в коем случае не открывать Андрею того, что повышает его в должности по прямому указанию Сталина.

— Я приложу все свои силы… Все знания…— все еще не веря в реальность происходящего, проговорил Андрей.

— Проблемы литературы и искусства в нашей газете освещаются не по-большевистски,— продолжал Мехлис.— Хвалим тех, кого надо стегать и развенчивать, критикуем тех, кого следует поднимать на щит. Критика носит заушательский характер. Настоящей борьбы за высокую идейность нет и в помине! Учтите, главное — идейность, а не всякие там штучки-дрючки и выкрутасы! Идейность — становой хребет искусства социалистического реализма. Рисуя дворец, нечего разыскивать отхожее место. Нам нужны не слюнявые интеллигентики, сладострастно копающиеся в человеческой душе, как нищие в помойке на манер Достоевского, а бойцы железной гвардии пролетариата!

Он долго еще рассуждал в том же духе, а потом вцепился в Андрея неожиданным вопросом:

— Где вы болтались весь день? Небось завели любовницу?

— Я выписывал жену из роддома,— ответил Андрей.— Вместе с нашей малышкой.

У Мехлиса широко раскрылись глаза.

— Это какая же жена? — быстро спросил он, будто пытаясь уличить Андрея в нечестности,— Вторая? Третья?

— У меня единственная жена,— обидчиво сказал Андрей,— Лариса Степановна Казинская.

— Значит, она вернулась? Вы снова сошлись? И вас можно поздравить с рождением ребенка? — Вопросы Мехлиса звучали так, словно он был недоволен тем, что произошло.

— Да, она вернулась, и мы уже никогда не расстанемся,— убежденно сказал Андрей.

— Ну, это еще бабка надвое сказала,— все так же недовольно пробурчал Мехлис.— Не зарекайтесь. А сейчас будьте предельно внимательны. На днях состоится очень ответственная встреча писателей у Максима Горького. Вы будете в ней участвовать. Запоминайте и записывайте каждое слово. Учтите, стенографисток там не будет. Затем доложите мне все свои записи. В вашем распоряжении будет редакционная машина. О дне и времени встречи я вам сообщу дополнительно.— Он сделал паузу.— Но из дома — ни шагу. Я вам могу позвонить в любой момент. Будьте готовы как штык.

…Андрей мчался домой взволнованный и окрыленный. Уже с порога сообщил Ларисе о своем повышении.

— Ты не радуешься? — удивился он, приметив, что на лицо ее тенью легла грусть.

— А чему радоваться? — с тревогой спросила Лариса,— Тебя бросили в самый водоворот. Всех этих писателей хотят приручить и посадить на короткий поводок. И если ты не справишься с этим, тебе несдобровать.

— Лариса, у тебя всегда на уме только мрачные мысли! — укоризненно воскликнул Андрей,— Ты можешь смотреть в будущее с радостью и надеждой?

— Я всегда была оптимисткой,— сказала Лариса,— А сейчас не узнаю себя. Но разве я виновата в этом? Виновата наша жизнь.

Он еще долго успокаивал ее, рисуя радужные перспективы, которые могут открыться им в ближайшем будущем. Может быть, удастся получить отдельную квартиру. Кроме того, они смогут войти в круг интересных знаменитых людей, и это духовно обогатит их, сделает жизнь более содержательной. Да и зарплата ведь будет повыше. Лариса молча слушала его и как-то странно улыбалась.

— Теперь я не очень-то побегу на приемы и банкеты,— наконец прервала она его,— Даже если на них предстоит встретиться с гениями.

— Но почему же?

— А вот он, человечек, который будет держать меня за юбку,— кивнула она в сторону ребенка.— Человечек по имени Женька…

Глава восьмая

…Близился полдень, когда Андрей помчался в редакционной «эмке» по Рублевскому шоссе на дачу Горького. Встреча с писателями должна была состояться во второй половине дня, ближе к вечеру, но Андрею хотелось приехать пораньше, чтобы получше уяснить себе суть предстоящего события. Нервы его были напряжены до предела: накануне Мехлис сообщил ему, что на встрече будет сам Сталин с членами Политбюро.

Осень стояла еще теплая, «бабье лето» так «распоясалось», что, казалось, будет продолжаться до первых белых мух. Леса стояли в золоте, местами пылая багрянцем. Небо было непостижимо высоким, ослепительно чистым.

Миновав березовую рощу, в которой от белых стволов было светло, машина въехала в ворота дачи. Это был большой двухэтажный дом в стиле ампир, цвета охры, с массивными белыми колоннами. Первое, что бросилось в глаза Андрею, были аллеи, посыпанные желтым песком, и благоухающие множеством цветов хорошо ухоженные клумбы. Когда же он, выйдя из машины, шел к дому, мимо него пронеслась, как вихрь, стая разномастных кошек. Андрей машинально пересчитал их: кошек было аж четырнадцать! «Дурная примета,— подумал Андрей, вспомнив рассказы бабушки еще в далеком детстве.— Они перебежали мне дорогу. Впрочем, всяческие суеверия надо отбросить прочь».

Охранник, встретивший Андрея еще в воротах, провел его на первый этаж в кабинет секретаря Горького Крючкова. Андрей уже немало был наслышан о нем от Кольцова. Тот нещадно честил горьковского секретаря, уверяя, что Горький у Крючкова самый типичный узник, что этот хитрый делец создал вокруг писателя настоящую блокаду. Андрей возразил ему, сказав, что подле Горького суетится множество всякого разномастного люда — от истинных писателей до графоманов, авантюристов и просто любителей пожрать на дармовщинку и что ему как раз и нужен надежный человек-фильтр, который бы, обладая хорошим чутьем, допускал бы к своему хозяину одних, окружая их вниманием и заботой, и безжалостно отсекал других. Кроме того, надо было ввести в упорядоченное русло тот поток писем, который постоянно, наподобие Ниагарского водопада, низвергался на Горького. И, естественно, не мог же Горький сам, без помощи Крючкова, заниматься издательскими делами, всеми этими «Историями фабрик и заводов», «Историями Гражданской войны в СССР», «Жизнями замечательных людей» и многими другими идеями, которые исходили от Горького как из рога изобилия, а также связями с правительственными учреждениями, да и мало ли еще чем.

На все эти доводы Кольцов кривил губы в многозначительной усмешке и даже намекнул Андрею, что этот Крючков не может не зависеть от Ягоды, а значит, «основоположник литературы социалистического реализма» постоянно находится «под колпаком».

И вот теперь Андрей имел возможность познакомиться с Крючковым лично. Петр Петрович принял его довольно сдержанно, давая понять, что «Правда» — это еще не Политбюро и потому отношение к ее представителю, прибывшему на дачу к Горькому, не может быть ни преувеличенно любезным, ни слишком холодным.

— Встреча начнется в восемь часов вечера, вы прибыли чересчур рано. С одной стороны, это похвально, ибо подчеркивает заинтересованность вашей газеты. С другой же стороны, это опрометчиво, так как вы теряете много драгоценного времени.

И, как бы сразу отсекая Андрея от его возможных поползновений побеседовать с Горьким до встречи, поспешно добавил:

— Состояние Алексея Максимовича таково, что он не сможет уделить вам внимания. Ему нужно беречь силы для весьма важной встречи. Он все еще не может оправиться от шока, вызванного внезапной смертью сына. К тому же здоровье основательно подорвал писательский съезд. Надеюсь, вы сочтете мои доводы убедительными. До встречи прогуляйтесь по парку, спуститесь к Москве-реке, это вас хорошо настроит, да и сможете глотнуть кислорода. А теперь извините, у меня еще уйма дел, я вас принужден покинуть. А на встречу приходите загодя, опоздание исключается совершенно.

— Не беспокойтесь,— сказал Андрей, глядя в бесстрастное лицо Крючкова.— Все будет в порядке.

Андрей неторопливо пошел в конец парка, где внизу, окаймляя дачу, беззвучно текла Москва-река. По деревянной лестнице в десяток ступенек Андрей спустился к реке и огляделся вокруг, вдохнув полной грудью свежий, бодрящий воздух. Река была здесь неширока, довольно извилиста, тут и там желтели песчаные отмели. Противоположный берег был высок, крут, в песчаных извилинах его гнездились птицы. А за рекой далеко, сколько видел глаз, тянулся дикий, сплошь заросший вымахавшей за лето в рост человека травой и кустами ивняка пойменный луг. В стороне от реки простирался большой овраг с подвесным деревянным мостом.

Андрей заприметил небольшую, легкую, словно летевшую над рекой беседку и пошел к ней.

Как ни прекрасен был этот погожий день и как ни манила к себе такая же прекрасная природа, Андрей, присев на скамеечке в беседке, весь ушел в думы о предстоящем событии. И было отчего прийти в волнение. Там, на партийном съезде, он видел Сталина каждый день, пока шли заседания, но видел его издали, на приличном расстоянии. На вечеринке в квартире Ворошилова, куда его случайно занесла нелегкая, он, хотя и сидел с ним за одним столом, все же опасался смотреть на него даже искоса. Теперь же ему предстояло оказаться вблизи от Сталина, а может, даже и говорить с ним. И такая возможность несказанно пугала его. Этим можно было гордиться и от этого же можно было сойти с ума, потому что вождь, как был уверен Андрей, своим прозорливым взором сразу же определит ему, Андрею, истинную цену, и тогда эту оценку уже не сможет ни изменить, ни поправить никто.

«Неужели эти экзамены будут преследовать тебя всю жизнь? — спрашивал себя Андрей.— Тебя все время влечет в эту орбиту повышенного риска!» И он остро позавидовал тем, кто живет в стороне от сильных мира сего, живет простой, обычной, земной жизнью.

Среди собравшихся в холле первого этажа писателей Андрей без труда узнал Алексея Толстого, Федина и молодого Леонида Леонова. Фадеев, заприметив Андрея, стремительно подошел к нему, дружески протянул сильную руку и рассмеялся.

— От «Правды» никуда не скроешься! — весело объявил он так громко, что все, кто был в холле, обернулись,— Так оно должно и быть!

На холеном, европейского типа лице Федина легкой тенью промелькнула слегка снисходительная улыбка. Барственно важный Толстой, словно одаряя подарком, кивнул львиной головой. Породистое лицо лоснилось, будто было смазано маслом, волосы были подстрижены в кружок, и Андрею припомнилось, что так стриглись еще до революции извозчики. Весь он был полон самодовольным, ликующим ощущением жизни.

Горький появился позже всех и удивил Андрея тем, что выглядел более старым, чем его изображали на портретах. Неприятно поразило его большое некрасивое лицо с крупным, по-утиному вытянутым носом. Большие руки и ноги плохо гармонировали с худым плоскогрудым и согбенным туловищем. Впрочем, худобу слегка скрывала широкая свободная рубаха-косоворотка, которую стягивал тонкий кожаный ремешок. Он мог бы казаться суровым и нелюдимым, если бы не светло-голубые печальные глаза, затаившие в себе готовую в любой момент расплескаться доброту.

— Хозяева по русской традиции встречают гостей на пороге,— с отчетливым и даже, как показалось Андрею, сознательно подчеркиваемым оканьем проговорил глуховатым низким баритоном Горький и вышел на крыльцо.

Вскоре на шоссе, ведущем к даче, послышался гул машин. Сумерки уже сгустились, когда правительственные лимузины и машины сопровождения заполонили собой все пространство перед дачей. На просторном крыльце вспыхнул яркий свет, и Горький стоял на нем, хорошо видный со всех сторон, как артист на сцене, готовый произнести торжественный монолог. Ослепительные щупальца фар, шныряя по сторонам, то набрасывались на притихшую в темноте дачу, словно бы пытаясь ее поджечь, то выхватывали и являли на свет божий лесные тайники с белоствольными березами и мрачными елями и наконец, как бы удовлетворив свое жадное любопытство, погасли.

Андрей видел, как из первой машины вышли Сталин и Молотов, из второй появились Ворошилов и Каганович, из самой дальней — Бухарин и наконец Ягода.

Сталин неторопливо зашагал к крыльцу, поднялся по ступенькам и поздоровался с Горьким, глядя на него снизу вверх с едва приметной улыбкой, будто хотел с первых же секунд встречи определить, доволен ли тот приездом гостей. Горький с трудом согнал тяжелую хмару с лица и тоже в ответ улыбнулся, но улыбка была вымученной и страдальческой.

— Мы рады приветствовать великого пролетарского писателя,— сказал Сталин.— Не испугались, Алексей Максимович, что я с собой притащил такую ораву? — И он плавно повел правой рукой в сторону своего окружения.

— Нисколько, Иосиф Виссарионович,— заверил его Горький.— Чем больше гостей, тем выше может задрать нос хозяин.

— Ну, в таком случае ведите нас в свои хоромы. Сразу хочу предупредить, что после многочисленных заседаний вся эта братия голодна, как стая волков в зимнюю пору.

После Сталина к Горькому стали подходить стоявшие до этого чуть поодаль его сподвижники. Молотов и Каганович поздоровались с хозяином деловито, даже с серьезным видом, не позволив себе улыбнуться. Ворошилов отпустил какую-то шутку и первым рассмеялся, зато Бухарин схватил Горького за плечи и стал весело и столь усердно турсучить его, что тот запросил пощады:

— Вы, Николай Иванович, хоть с виду и мужичок с ноготок, но ручищи у вас тяжелые, как у волжского грузчика! Прошу пощадить старого и очень спокойного писателя!

— А кто был на Волге первостатейным грузчиком, как не будущий классик Максим Горький? — задиристо спросил Бухарин, звонко рассмеявшись.

— Молодость побеждает,— смиренно сказал Горький.— Молодость всегда права.

— Николай! — раздался повелительный голос Сталина.— Ты рискуешь вывести Алексея Максимовича из строя. И сорвешь нашу встречу. А главное, непростительно тормозишь наше успешное продвижение к столу.

Трудно было понять истинное настроение Сталина — едва приметное недовольство было смешано с шуточной интонацией.

— Главное, чтобы не тормозил продвижение к социализму! — попробовал отшутиться Бухарин.

— Социализм ты нам еще раньше пытался затормозить,— хлестнул его обидной фразой Сталин.— Но не будем сейчас об этом, мы же не на заседании Политбюро, а в гостях у хлебосольного хозяина.

По дороге в столовую, предназначенную специально для торжественных приемов и как бы соединявшую на первом этаже дачи два ее противоположных крыла, Сталин и сопровождавшие его здоровались с писателями, которых им представлял Горький.

— К чему тратить время на весь этот церемониал? — весело спросил Сталин,— Разве мы не знаем наших советских писателей? Мы не знаем только тех, кто не с нами, кто поет с чужого голоса.

И тут Сталин, неожиданно увидев стоящего в сторонке Андрея, подошел к нему и протянул руку. Андрей не ожидал этого и в сильном смущении пожал руку вождя, боясь взглянуть ему прямо в лицо. Сейчас его особенно поразило то несоответствие, которое было между Сталиным, изображенным на портретах, и живым Сталиным, стоящим рядом с ним, смотревшим на него в упор и слегка пожавшим его вздрогнувшую от страха и счастья руку. Отважившись взглянуть на вождя, Андрей хорошо рассмотрел, что Сталин был невысок, худощав, в темных его волосах сквозила седина. Прямой, с явно выраженным чувством достоинства взгляд был исполнен неброского мужества, а улыбка, обозначавшаяся на лице, мгновенно менялась и, наверное, потому так и осталась не распознанной Андреем: в ней сквозила то сердечность, то насмешливость, то добродушие, то непреклонность — тот многомерный спектр, казалось бы, несоединимых и взаимно исключающих друг друга чувств, от которого становилось не по себе.

Горький, еще незнакомый с Андреем, смотрел на него удивленно и озабоченно, так как не мог представить его Сталину. И тут Андрей совладал с собой и, будто бросаясь в ледяную воду, представился сам:

— Грач, сотрудник «Правды», товарищ Сталин.

Сталин, уже собиравшийся проследовать дальше, подзадержался.

— Так это вы и есть тот самый товарищ Грач, о котором мы недавно говорили с товарищем Мехлисом? — Он спросил это мягко, даже дружелюбно.

— Да, товарищ Сталин.

— Очень хорошо. Мы возлагаем на вас определенные надежды.— И, заметив, что Андрей смущенно опустил глаза, добавил: — Только никогда не прячьте глаза! Глаза даны человеку, чтобы он смотрел на мир прямо и честно!

— Я постараюсь…— начал было Андрей, сам еще не осознав, относятся ли заверения, которые он хотел высказать, к тому, что вождь возлагает на него определенные надежды, или к тому, что обещает впредь смотреть на мир честными глазами.

— Не надо заверений,— остановил его Сталин.— Докажите делом.— Он лукаво взглянул на Андрея и негромко добавил, почему-то слегка нахмурившись: — Вот теперь я, кажется, припоминаю, что мы с вами уже встречались. Правда, при совсем других обстоятельствах.

И, не вдаваясь в подробности, пошел дальше рядом с Горьким.

«Он сказал о разговоре с Мехлисом,— подумал Андрей,— Значит, самому Сталину я обязан своим назначением?»

В столовой все расселись, видимо, по заранее определенным местам. По одну сторону стола, посередине, сел Сталин, рядом с ним опустился на стул Горький. И хотя все приглашенные писатели разместились напротив, Алексей Толстой занял место слева от вождя, как бы подчеркивая свою близость к нему и тем самым обозначая свою значительность.

Стол ломился от яств. Тут было и множество холодных закусок, и окорока, и блюда со стерлядью в окружении креветок и маслин, и рябчики, зажаренные на вертеле, и икра, и множество всевозможных напитков — от коньяка и водки до французских вин, ликеров и шампанского.

Когда все расселись и в столовой установилась тишина, Горький, превозмогая боль в пояснице, тяжело поднялся из-за стола с рюмкой в руке и, нещадно морща бугристый лоб, глухо заговорил, то и дело прерывая слова покашливанием:

— Я хотел бы обратить внимание братьев писателей, что событие, участниками которого нам выпало счастье сегодня быть,— из тех, которые, не мудрствуя лукаво, следует отнести к разряду исторических. Надеюсь, вам понятно, почему Иосиф Виссарионович, признанный вождь Страны Советов и мирового пролетариата…

— Алексей Максимович,— дотронувшись пальцами до его локтя, прервал Горького Сталин,— Мы же не на съезде. К чему эти официальные речи? Пусть у нас будет просто дружеское застолье. А где же еще, как не во время застолья, можно по-дружески обсудить все вопросы, которые волнуют наших интеллектуалов?

— Хорошо, Иосиф Виссарионович,— согласно прогудел Горький.— Тамада из меня, честно признаться, никудышный. Я вам лучше напишу.

— Если так длинно и скучно, как «Жизнь Клима Самгина», то мы, не дослушав, всхрапнем прямо за столом,— воскликнул Толстой, уже настроив себя на роль веселого и нагловатого балагура.

— Попросим нашего тамаду сказать хороший тост.— Сталин повернулся к Горькому.

— Абсолютно верно, товарищ Сталин! — подхватил Толстой.— Тост — это мощный рычаг, это энергичный призыв к действию. Это равнозначно маршу энтузиастов!

— Первый тост, разумеется, за нашего дорогого гостя товарища Сталина,— провозгласил Горький.

— Согласен лишь в той мере, в какой этот тост поможет дать хороший старт нашей встрече,— ответил Сталин.

Все дружно выпили до дна. Сталин пил только «Кахетинское».

— Что касается вашего «Клима», то можно, пожалуй, в какой-то мере разделить мнение Алексея Николаевича,— сказал Сталин, вглядываясь в Горького.— Лучшие ваши книги — это «Городок Окуров» и «Мать».

Горький опрокинул рюмку, слегка поморщился и фыркнул в усы:

— «Мать», Иосиф Виссарионович (да позволено мне будет, как автору, иметь мнение, отличное от вашего), книга скверная. Написана в состоянии запальчивости и раздражения с намерениями агитационными после революции пятого года. Полагаю, что своей цели она — в некоторой степени — все-таки достигла, что, однако, не делает ее лучше, чем она есть. А что касается «Клима», то книжица сия по объему зело солидная. А посему рекомендую ее или вообще не читать, или читать только по средам и пятницам, в дни постные, мне кажется, что от этого она будет интереснее. А из человеколюбия предупреждаю, второй том будет еще толще.

— Да ты, Максимыч, решил нас окончательно доконать! — веселым смешком взвился Бухарин,— Когда же прикажешь исполнять дела государевы?

— Что Горький! — в тон ему ответил Алексей Максимович,— Вот один китаец в девятом веке до Рождества Христова написал книжечку, поднять которую могли лишь четверо людей, обладающих недюжинной силой.

— А что нам ждать от нашего рабоче-крестьянского графа? — спросил Сталин, когда уже пошли тосты за членов Политбюро и писателей.

— Петрушу своего добиваю, Иосиф Виссарионович, никак не добью.— Живописные гримасы дородного лица Толстого хорошо дополняли его рассказ.— Крепкий орешек, не садится на перо без стопки, хоть убей! Вот Лефорт — каким ему другом был! А на пиру примерно таком же, как нам сегодня мой тезка закатил, Петр его так саданул, что тот слег и вскорости Богу душу отдал.

— С точки зрения исторической правды,— сказал Сталин,— было бы правильнее, чтобы наши романисты не столько смаковали интимные шашни наших царей и цариц, а достойно показывали их общественную роль, их государственные деяния. Особенно если это касается личности такого великого преобразователя, как Петр, поднявший Россию на дыбы. Он за волосы вытащил ее из болота, в котором она слишком долго пребывала, уже смирившись со своей незавидной участью.

Толстой внимательно и преданно прислушивался к тому, что говорил Сталин.

— Приму во внимание, Иосиф Виссарионович,— заверил он.— Ваши установки имеют ценность исключительную.

— Не стоит слишком переоценивать мои установки, тем более что это не директивы, а просто советы. Я же не литератор, я политик.

— У меня Петр — прежде всего царь-преобразователь,— в унисон Сталину продолжал Толстой.— Это первый наш диктатор, употребивший свою безграничную власть на пользу России. Ну а бытовщинка, она тоже присутствует, но не выпирает. Вот вам любопытнейший факт. Храбрейший самодержец, а смерть как боялся… кого бы вы думаете? Тараканов! Обыкновенных тараканов! И ежели куда ехал, то посылал гонцов впереди себя осмотреть избы, где можно остановиться на ночлег, чтобы не было тараканов. Ну а ежели таковые не находились — для государя спешно строили новую избу. Каково?

— В наше время Петра обвинили бы в использовании служебного положения в личных целях,— так и не сумев выдавить улыбку на серьезном мертвенно-бледном лице, включился в беседу Молотов.

Горький снова поднялся из-за стола. К нему подкатился Крючков, горячо зашептал в ухо:

— Алексей Максимович, вам больше нельзя, умоляю…

— Отвяжись, Петр,— буркнул Горький.

Удивительно, но Сталин услышал слова Крючкова.

— А кто тут секретарь? — нарочито грозно спросил Сталин, с наслаждением посасывая трубку.— Горький или Крючков? Есть порядок в этом доме?

— Есть порядок, Иосиф Виссарионович,— снова закашлялся Горький.— И сейчас я предлагаю тост за победу генеральной линии нашей партии, в том числе и на литературном фронте. Как мы и решили на нашем писательском съезде.

— Золотые слов,— одобрил Сталин,— За это выпить не грех.

— А ближайшие мои планы, товарищ Сталин,— снова заговорил Толстой, близко наклонившись к вождю,— пьеса о блистательной победе над интервенцией четырнадцати держав под вашим, товарищ Сталин, мудрым руководством. И название уже есть: «Путь к победе».

— «Путь к победе»? — повторил Сталин.— Весьма точное название.

— Недавно по дурости своей рассказал об этом своем замысле в одной почтенной аудитории. И что вы думаете — театры уже прямо-таки охотятся за этой пьесой. Но она же еще в чернильнице!

— Вот и выпьем за то, чтобы она побыстрее выбралась из этой волшебной чернильницы! — вставил реплику весь расплывшийся в улыбке Ворошилов.— Да про оборону Царицына не забудьте, историческая была оборона! И если бы не товарищ Сталин…

— Помолчи, Клим,— остановил его Сталин,— Больно ты разговорчивый стал, прямо как Клим Самгин. Ты уж лучше побереги свои силенки — придет час, споешь нам или спляшешь.

Сталин вдруг многозначительно посмотрел на Фадеева, лицо которого от выпитого коньяка стало уже пунцовым.

— Что-то товарищ Фадеев скрывает от нас свои планы,— хитровато прищурился Сталин.— Не похоже на автора знаменитого «Разгрома». Вы что ж, разгромили отряд Левинсона, а кто будет продолжать борьбу?

Фадеев, польщенный словами Сталина, встал, прямой, собранный, едва ли не величественный. Сталин, не скрывая, любовался им — молодым, мужественным, сильным.

— В давние-давние времена,— начал Фадеев, и чувствовалось, что ему не удается побороть волнения,— люди спросили одного мудреца, что нужно для благополучия государства. Мудрец подумал и сказал: «Во-первых, пища, во-вторых, войско, а в-третьих, верность».— «А если сократить?» — спросили его. Мудрец снова подумал и сказал: «Можно сократить войско».— «А если еще сократить?» Мудрец снова подумал: «Можно сократить войско, можно сократить пищу, а государство останется. Но вот если сократить верность, то государство погибнет». И потому выпьем, товарищи, за верность. Но не абстрактную, не символическую. За верность коммунизму, за партию, которая нас ведет на штурм его сияющих вершин, за великого рулевого коммунизма — товарища Сталина!

Андрей, пока Фадеев произносил этот тост, не спускал глаз со Сталина и явственно видел, что слова Фадеева пришлись ему по душе, хотя он, дослушав тост до конца, с удивлением развел руками:

— Ну что поделаешь с этими писателями! Можно подумать, что не только тосты, но и все книги, которые они сочиняют, будут прославлять товарища Сталина. Что касается верности, то вы, товарищ Фадеев, хорошо сказали, очень хорошо. Именно в верности партии, а не какой-то отдельной личности…— Он вдруг оборвал эту мысль и перешел на другое: — Мне нравится «Разгром» товарища Фадеева. Правда, не могу обойтись без того, чтобы не высказать одно критическое замечание. Чем объяснить, товарищ Фадеев, что в ваших произведениях слишком длинные фразы? Народ может вас не понять. Вам надо учиться писать, как мы пишем указы. Мы десять раз думаем над тем, как составить короткую фразу. А у вас по десяти придаточных предложений в одной фразе, голову сломаешь.

— Чехов называл вводные предложения «соседними барышнями»,— наставительно вставил Горький.

— Вот видите, и Чехов со мной заодно,— прибавил Сталин.

— Товарищ Сталин, мой кумир — Лев Толстой. У Толстого тоже фразы со множеством придаточных предложений, но от этого он не перестает быть гением.

Андрей увидел, как резко помрачнело до этого благодушное лицо Сталина.

— Мы еще для вас, товарищ Фадеев, пантеон не построили, подождите, пока народ отстроит вам пантеон, тогда и собирайте в нем все свои придаточные предложения.

Все снова весело захохотали, и громче всех — Алексей Толстой.

— Боюсь, и пантеон не вместит все это богатство,— съязвил он, видимо, в угоду Сталину.

Фадеев растерянно молчал, продолжая стоять с невыпитой рюмкой в руке. Он не мог скрыть того, что глубоко обижен.

— Да вы не обращайте внимания на наше ворчанье,— уже мягко успокоил его Сталин,— Это мое мнение как рядового читателя. Стиль — дело сугубо личное, главное — идея, а идеи у вас верные, они, по-моему, вполне совпадают с компасом марксизма-ленинизма,— Он задумался,— Мне как-то говорили, что вы вступили в партию, когда вам было всего шестнадцать лет?

— Совершенно точно, товарищ Сталин. Еще на Дальнем Востоке.

— Это похвально. Прекрасно, когда человек делает свой выбор еще в юности. Вот мы и выпьем за вас, товарищ Фадеев, чтобы вы всю свою жизнь прошли под знаменем своей большевистской юности!

— Благодарю за добрые слова, товарищ Сталин! — растроганно воскликнул Фадеев.

— Больше всего не люблю, когда меня благодарят,— охладил его Сталин,— Благодарить надо за дела, а не за слова. И я думаю, всем нам надо благодарить Алексея Максимовича за то, что он создает атмосферу, в которой расцветают таланты.

Горький, услышав это, смахнул ладонью слезу со щеки.

— Человеков, кои не способны приумножать талантов, Евангелие от Матфея грозит ввергнуть во тьму, где «будет плач и скрежет зубов»,— тут же произнес Горький, чтобы сгладить впечатление от сталинской похвалы.— Таланты, увы, изготовить невозможно, их рождает сама жизнь. А эта самая жизнь есть не что иное, как художественное творчество. И если сегодня некто лапти плетет, так спустя некое время кто-то неизбежно воспоет оные лапти прелестными и веселыми словами.— И он, разогнав морщины на дряблых щеках дьявольски-молодецкой улыбкой, хрипловато пропел:

Эх, лапти мои, лапоточки мои!

— Вот это уже веселее,— одобрил Толстой, которому надоели скучные речи.

Однако Алексей Максимович снова впал в минорное настроение:

— Смотришь на внуков — и печаль терзает душу: они растут, а ты катишься к финишу. Возраст у меня, к сожалению, уже «гробовой», как у тебя в «Соти» мудро сказано,— обернулся он к молчаливому Леонову.— Вот все твердят: живой классик. Какая ересь! Я — старик, простуженный, страдающий ревматизмом в правом плече и к тому же одержимый писательским зудом.

— Мы вам не позволим болеть,— властно произнес Сталин,— Вы нужны Стране Советов.

— Если бы диктатура пролетариата обладала способностью давать людям здоровье! — с сожалением сказал Горький.— Завидую тем, кто не испытывал на себе бунт птички, которое именуется сердцем. Шестьдесят с лишним лет вела себя примерно — и вдруг обнаружила желание вылететь куда-то к черту на кулички. Правда, сейчас задыхаюсь умеренно. А работать хочется — как младенцу материнского молока.

— Вот и творите! Работа и вылечит вас,— убежденно сказал Сталин.

— Так-то оно так,— отозвался Горький.— Только мне частенько припоминается некий Бугров, удельный князь нижегородский, обладатель громаднейшего капитала. Он мне еще в девятьсот третьем говорил: «Зря по земле бегаем, Алексей Максимович, милый, оттого и бегаем, что стоять крепко не на чем».

— Вашего Бугрова мы можем смело опровергнуть! — подал голос дотоле молчавший Каганович, с холодным видом и заметным напряжением наблюдавший за всеми, кто говорил,— Теперь нам есть на чем стоять! На прочной, как гранит, сталинской платформе.

— Разделяю вашу вполне жизнеутверждающую мысль,— сказал в ответ Горький,— И литература наша призвана помогать стоять на ногах крепко. Однако одной крепости в ногах маловато. Знавал я знаменитого на Волге судостроителя Журавлева, так он одарил меня такой вот мыслишкой. Всю жизнь, говорил он, я суда строил, а вот пустыря в своей душе так и не смог застроить. И понятно сие, так как русский «пустырь» — штука куда более страшная и нелепая, чем о том нам сообщил Федор Достоевский.

— Вот этот «пустырь» и призваны застроить наши инженеры человеческих душ,— сказал Сталин, загораясь вдохновением.— Тем более что великие идеи социализма — достойный материал для такой застройки.

— И это можно сделать только с великой верой в человека,— как бы продолжил его мысль Горький.— Вера в человека — это моя религия, весьма мучительная, но и радостная. Потому и верю в расцвет нашей литературы. Появятся у нас еще Вальтеры Скотты из Калуги, и Чеховы из Конотопа, и Лермонтовы из Торжка,— между тем увлеченно говорил Горький.

Вдруг он сильно закашлялся, схватился рукой за грудь и быстро ушел из столовой, однако вскоре вернулся.

— А за пределами сего обиталища такой ветруган разбушевался,— сообщил он.— Дует как в степи. А ведь весь день стояла адская тишина. Теперь понятно, почему кашель. От гнусного поведения природы у меня в душе сгущается мрак и я чувствую себя всесторонне обманутым.

Дотоле молчавший Федин попытался повернуть беседу в другое русло.

— Товарищ Сталин,— попросил он,— я работаю сейчас над образом Ленина и был бы вам весьма благодарен, если бы вы поделились своими воспоминаниями о Владимире Ильиче.

Сталин не успел раскрыть рта, как, перемежая свои слова веселым смехом, прокричал Бухарин:

— Он вспомнит! Он вам расскажет! — По всему было видно, что его занесло.— Он поделится! Ха-ха-ха! Ну, Коба, сбреши им что-нибудь про Ленина!

Хотя все гости уже были изрядно навеселе, они смущенно притихли, ожидая, что сейчас разразится гроза. Один Сталин оставался невозмутим, он, что называется, и бровью не повел, лишь снисходительно улыбнулся, обводя всех взглядом, как бы говорившим: «Ну что взять с такого непутевого?» Горький растерянно переводил светившиеся страхом глаза со Сталина на Бухарина, не зная, что предпринять, дабы не возник скандал. Но Сталин медленно и преувеличенно спокойно, будто речь шла о сущих пустяках, сказал Бухарину:

— Ты, Николай, лучше расскажи, как ты на меня наговорил, будто я хотел отравить Ленина.

Бухарин, не ожидавший этих слов, даже слегка протрезвел.

— Коба, но ты же сам рассказывал, что Ленин просил у тебя яд, когда ему стало совсем плохо. Он считал, что бесцельно существование, при котором он точно заключен в склеротическую камеру для смертников — ни говорить, ни писать, ни действовать не может. Что тебе тогда сказал Ленин, повтори то, что ты говорил на заседании Политбюро!

Сталин посмотрел на Бухарина почти дружелюбно и сочувственно, хотя в душе его возгоралось затаенное чувство мести.

— Ильич понимал, что он умирает.— Сталин почему-то расстегнул воротник своего френча.— И он действительно сказал мне,— я не знаю, в шутку или серьезно,— чтобы я принес ему яд, потому что с этой просьбой он не может обратиться ни к Наде, ни к Маняше. Ленин при этом сказал мне: «Вы самый твердый, стальной член партии».— Эти слова Сталин произнес с заметной гордостью.

— Помянем Ильича,— тихо и с надрывной грустью предложил Горький, надеясь отвлечь Сталина и Бухарина от словесной перепалки.— Каюсь, попортил я ему в свое время нервы, и не единожды. Не уберегли мы его…

Выпили молча.

Всю оставшуюся часть вечера Горький, как гостеприимный хозяин, старался создать веселую атмосферу за столом: вспоминал смешные истории, случавшиеся с ним во время заграничных поездок, рассказывал о своих внучках-проказницах. Сталин подтрунивал над «перебравшим» Бухариным, поддерживал шутки хозяина.

Наконец он поднялся из-за стола:

— Ну что ж, пора выпить на посошок и отправляться по домам.

Все тоже встали.

— Вот злые языки утверждают, что литераторы всегда были непомерно самолюбивы, завистливы и мало заботились о том, чтобы стать несколько грамотнее. Что ответить этим злопыхателям? Советский писатель не такой, это писатель нового типа. Советский писатель — борец за социализм. Наша эпоха — это эпоха великих свершений. Покажите во всем ее величии и красоте! Эпоха требует: будьте деятельны!

— И — будут! — словно сердясь на кого-то, кто, возможно, не согласен с этими словами Сталина, завершил почти угрожающе Горький,— Уж вы не сомневайтесь, Иосиф Виссарионович,— будут! Не отвертятся! Никак не отвертятся!

— Я тут, можно сказать под занавес, хотел напомнить ваши слова, Алексей Максимович,— глядя на Горького испытующим, немигающим взглядом, сказал Сталин,— Вы говорили: «Если враг не сдается, его уничтожают». Метко сказано! Уничтожают! В том числе и писательским словом. Пожелаю вам успехов, друзья, в борьбе с врагами социализма.

Гости оглушительно зааплодировали.

Направляясь к машине в кромешной темноте под буйными порывами ветра, Андрей вдруг ощутил, как кто-то крепко ухватил его под локоть. Это был Фадеев. Ветер превратил его плащ в летящий парус.

— Как ты думаешь, почему он все это рассказал о Ленине? — вплотную прижавшись к уху Андрея и стремясь пересилить гул ветра, спросил он, шумно и возбужденно дыша.— Не догадываешься? А я думаю, что ему надо было разоблачить клевету Бухарина перед Горьким и перед всеми нами. И он проделал это блестяще! Бедный Бухарин!

— А почему это Ягода весь вечер просидел рядом с Бухариным? — поинтересовался Андрей.— Они что — друзья?

— Как кошка с собакой! — залился своим фальцетом Фадеев.

— И молчал, как сфинкс,— продолжал удивляться Андрей.

— Наивный ты, Андрей,— сказал, не скрывая насмешки, Фадеев.— И по всему видать, еще совсем не знаком с одним интереснейшим и загадочным зверем.

— С каким это?

— С НКВД! — опять залихватски рассмеялся Фадеев.

Глава девятая

Никогда еще Генрих Ягода не видел Сталина таким, каким видел его сейчас: вождь был схож с вулканом, из которого извергается огненная лава. Ягода, и без того являвший собой скорбный и жалкий вид тщедушного, плоского и сгорбленного человека, такого худого, о которых обычно говорят, что не в коня корм, и на котором даже чекистская форма — шикарная габардиновая гимнастерка, отлично сшитое галифе, широкий кожаный ремень с портупеей,— как правило придающая мужчинам особую привлекательность и броский шарм, сидела как на огородном пугале. Сейчас, когда Ягода стоял навытяжку перед Сталиным, у которого бешеным огнем горели глаза, он и вовсе съежился, превратившись в некое подобие человека. Его колотила нервная дрожь.

— Как был говенным фармацевтишкой, так и остался! — Сталин говорил, как обычно, негромко, но в его словах скопилось столько яда, что они становились убийственными, и Ягода даже подумал о том, что было бы лучше, если бы вождь кричал,— Правильно в народе говорят, что из хама не сделаешь пана! Тебе не чекистом быть, а псаломщиком. Думаешь, всю жизнь будешь держаться на плаву лишь потому, что женился на племяннице Свердлова? Не выйдет! Зарабатывай авторитет своим трудом. А в чем состоит твой труд? Тебе что поручила партия? Если мозги отшибло, то я напомню: партия поручила тебе беречь как зеницу ока ее руководящих деятелей. И как же ты, безмозглая тварь, бережешь наших руководящих деятелей? Сегодня враги убили товарища Кирова, а завтра, чем черт не шутит, они перестреляют всех членов Политбюро! Да еще и поднимут руку на товарища Сталина! — Уже само это предположение повергло Сталина едва ли не в состояние шока, он с трудом удерживал себя, чтобы не пнуть сапогом эту ненавистную ему обезьяну прямо в пах. В Ягоде его сейчас бесило все: и длинное бледное лицо со впалыми щеками, и тонкие, намертво стиснутые бескровные губы, над которыми прыгала в нервном тике полоска усов, и кривизна его тонких ног, на которых щегольские хромовые сапоги казались огромными, будто снятыми с другого человека.— Небось опять барахтался в постели со своей пассией, когда убийца целился в любимца партии? Запомни, подлец, не миновать тебе расстрела, если не найдешь тех, кто погубил нашего дорогого Мироныча!

Ягода воспользовался моментом, когда Сталин, утомившись от продолжительной тирады, склонил голову, чтобы набить трубку табаком, и, запинаясь на каждом слове, выпалил:

— Товарищ Сталин… Я предполагал… Я думал…

Он едва не сказал: «Я думал, что это совпадает с вашим замыслом», но вовремя запнулся. Он отчетливо вспомнил разговор, который произошел между Сталиным и Молотовым на даче вскоре после партийного съезда. Присутствовавший при этом Ягода изо всех сил делал вид, что его интересует шахматный этюд, опубликованный в журнале, и что он совершенно не намерен вникать в суть их разговора. На самом же деле он с поразительной жадностью, какая бывает присуща профессиональному сыщику, впитывал каждое слово. И Сталин вдруг сказал, что в руководящем ядре партии появились деятели, которые возомнили о себе невесть что и не только сами считают себя способными к лидерству, но и партийная масса под их гипнозом начинает постепенно привыкать к ним как к лидерам. А значит, таких самозванцев не мешало бы вовремя остановить, пока они не причинили партии непоправимого вреда. Сметливый Ягода с поразительным чутьем собаки-ищейки сразу же понял, о ком идет речь; не зря Сталин произнес такие слова, прекрасно сознавая, что главный чекист их расслышит. Ясное дело, речь шла прежде всего о Кирове, который на съезде получил значительно больше голосов «за», чем Сталин. Ягода, став невольным свидетелем секретного разговора, тут же про себя решил не ждать прямых указаний вождя, ибо они все равно не последуют. На следующий же день он вызвал из Ленинграда своего ставленника Запорожца — заместителя начальника областного НКВД. Он понимал, что непосредственного начальника Запорожца — Медведя тут же насторожит этот странный вызов, но решил ввиду особой срочности вопроса не придавать значения таким тонкостям.

— Он предполагал! — бешенство Сталина перехлестнуло через край.— Как ты смеешь что-то там предполагать, паршивый аптекарь! Если бы не товарищ Сталин, сидеть бы тебе в провинциальной захолустной аптеке до скончания века со своими склянками и пузырьками да спекулировать презервативами! Что ты там такое предположил? Что ты там мог думать? Да твое место в психушке! Захлопни свою мерзкую пасть, иначе мы тебя раздавим как слизняка!

— Простите, товарищ Сталин… Вы меня не так поняли… Я хотел сказать…

— Ты что, принимаешь товарища Сталина за идиота? Хватит трепаться! На твоем посту нужно действовать, и действовать так, словно ты лишился языка. Готовься к поездке в Ленинград, и если ты и там будешь заниматься пустой болтовней, а не нужным нам делом… Заруби себе на своем поганом носу: Мироныч был мой лучший друг, и не просто друг, а брат любимый!

Ягода слегка очнулся от оцепенения.

— Товарищ Сталин, клянусь, убийцы товарища Кирова будут разоблачены и не уйдут от заслуженной кары! — со всхлипом вытолкнул из онемевшей глотки Ягода.

— Я сыт по горло всякими заверениями и клятвами,— уже спокойно и как-то расслабленно процедил Сталин и резко махнул рукой, в которой дымилась трубка, как бы изгоняя Ягоду из своего кабинета, как изгоняют какой-нибудь надоедливый зловещий призрак.

«Как же так? Как же так? — Мозг Ягоды, покинувшего сталинскую дачу и мчавшегося в машине морозной ночью в Москву, на Лубянку, сверлила одна и та же навязчивая мысль.— Ведь тогда, в беседе с Молотовым, он же ясно дал понять! Куда уж яснее… Сам же небось до смерти рад, что избавился от самого опасного конкурента, так нет же, еще и ломает комедию! Да если бы не мои люди в счетной комиссии съезда, мы бы с твоим дорогим Миронычем, «братом любимым», устроили бы тебе веселую житуху, уж в этом можешь не сомневаться! Мы показали бы тебе «великого вождя всех времен и народов»! Ишь ты, «дорогой Мироныч»! — Ягода презрительно хмыкнул так громко, что шофер даже вздрогнул.— Подумаешь, Мироныч! Да таких Миронычей в России хоть пруд пруди! А из-за этого Мироныча, того и гляди, пулю в лоб схлопочешь…— Поток этих мыслей вдруг иссяк.— А может, он и в самом деле и не собирался убирать своего друга и ты его не так понял? Может, речь шла просто-напросто о том, чтобы вытолкнуть этого «любимца партии» из Политбюро? — Эта внезапная догадка обожгла Ягоду.— В таком случае тебе и вовсе несдобровать».

Ягоду все еще трясло, голова гудела, словно ее измолотили чем-то тяжелым. Сейчас он горько раскаивался в том, что судьба занесла его в эти Богом проклятые «компетентные органы», сделав его новоявленным Малютой Скуратовым. Даже высокий пост, к которому он так жадно стремился, подкупая одних, умертвляя других, сейчас показался ему постылым и ненавистным. Уж лучше бы и впрямь сидел сейчас в какой-нибудь аптеке, отсчитывал пилюли и расфасовывал порошки. Ну и что из того, что спекулировал бы презервативами, как изволил выразиться гений человечества? И спекулировал бы, коль ты, рулевой социализма, воздвигаешь десятки заводов-гигантов, желая завалить страну металлом и станками, и не удосужился позаботиться о достаточном количестве противозачаточных средств для широких народных масс, которые производит единственное кустарное предприятие в подмосковной Баковке. Сейчас Ягода особенно явственно понял, что пост, который он занимает, неизбежно таит в себе потенциальную погибель: правитель, уничтожив своих противников руками таких исполнителей, как он, Ягода, непременно отправит их на тот свет вслед за жертвами. Какому диктатору нужны столь осведомленные работники, посвященные в тайное тайных? Такие свидетели крайне опасны.

С ужасом думая о неминуемой расплате, Ягода пытался найти выход, перебирая в уме множество вариантов спасения и тут же отвергая их, как совершенно несбыточные и нереальные. В самом деле, что бы он мог предпринять? Убежать за границу, воспользовавшись какой-нибудь поездкой? (Откуда ему было знать, что в тридцать восьмом, когда за ним придут с ордером на арест, по Москве пойдут слухи о том, что чекисты схватили его прямо на аэродроме с чемоданом золота в тот момент, когда он собирался улизнуть за рубеж?) Однако Ягода хорошо понимал, что за рубежом, разумеется, его никто не ждет, никому там он не нужен, более того, он сразу же попадет там в атмосферу всеобщего презрения, ибо в иностранной прессе его изображают не иначе как самого отъявленного палача и садиста. А главное — рука Сталина достанет его повсюду, где бы он ни попытался укрыться, как это уже не раз бывало с перебежчиками. Попроситься, пока не поздно, в отставку? Предположим, Сталин удовлетворит его просьбу, но все равно же в живых не оставит. Покончить с собой? Но добровольно он никогда не расстанется с жизнью, которую он так любит и которая дарит ему столько наслаждений.

Конечно же теперь, после того как ему намылил шею Сталин, жить ему остается недолго, особенно если он не найдет убийц Кирова, именно тех, кого сам вождь считает убийцами, или же поведет следствие не по тому пути, который выгоден Хозяину.

В эти минуты Ягода, конечно, не мог и мечтать о том, что не пройдет и года, как Сталин присвоит ему, «поганому фармацевтишке», звание генерального комиссара государственной безопасности, что приравнивалось к званию маршала. Именно его именем, именем Ягоды, будет названа высшая школа НКВД, трудовая коммуна в Болшеве и даже мост через реку Тунгуска! И все это в награду за то, что он расследовал обстоятельства убийства Кирова в точном соответствии с желаниями самого Сталина…

На Лубянке Ягода прошел к подъезду со стороны площади, через который имел право проходить только он, его заместители и наиболее приближенные к нему члены коллегии. Не взглянув на застывшего у лифта охранника, он поднялся на третий этаж, в свой служебный кабинет. Сонный дежурный помощник в приемной, увидев внезапно возникшего на пороге Ягоду, вскочил как ошпаренный. Ягода едва не оттолкнул его от себя властной рукой, не стал выслушивать рапорт.

Пройдя в кабинет, Ягода стремительно снял шинель и, усевшись за стол, переключил на себя все телефоны и тут же нажал на потайную кнопку. Не прошло и пяти минут, как дверь открылась, и в кабинет вплыла полногрудая дежурная буфетчица с подносом в вытянутых руках. Идя к столу, она намеренно дразняще покачивала мощными бедрами, от одного вида которых Ягода плотоядно облизнул сухие губы и напрочь забыл о разносе, который ему учинил Сталин.

— Здравствуйте, товарищ нарком,— ласкающим слух тоном пропела буфетчица.

— Здравствуй, Тимоша,— судорожно ответил Ягода.

— Ой, да я же не Тимоша…— зарделась буфетчица.

— А кто же ты?

— Я — Фрося.

— Вот и чудненько,— снова облизал губы Ягода, пристально наблюдая за тем, как плавно и упруго колыхались будто литые груди Фроси, когда она ставила на стол тарелочки с бутербродами и чашечки с источающим дивный аромат кофе.

— И это все? — изумленно спросил он.

— Одну секундочку! — плутовато улыбнулась Фрося, вынимая из кармана передника четвертинку коньяку.— В прошлый раз вы не принимали, вот я и подумала…

— И ошиблась! — возбужденно откликнулся Ягода, радуясь находчивости Фроси.— Вот только такого «мерзавчика» мне сегодня будет маловато.

— Так я мигом!

— Постой, не уходи,— мягко, но властно остановил уже было метнувшуюся к дверям Фросю. Ягода вспомнил, что могут позвонить от Сталина, и «перебирать» сейчас было опасно.— Ты мне заменишь любой самый крепкий напиток. И самый вкусный.

И Ягода одними глазами указал Фросе на диван, стоявший в комнате отдыха. Та вся расцвела, гордясь и радуясь такому приглашению, и, не заставив себя упрашивать, тут же сбросила передник, потом кофточку и юбку.

— Остановись, достаточно! — вскрикнул как ужаленный Ягода, едва не подавившись бутербродом с черной икрой: он не любил, когда женщины сами раздевались догола.

— Хорошо, хорошо, я знаю, как вы любите,— угодливо затараторила Фрося.

Ягода оттолкнул в сторону тарелку с бутербродами, поспешно допил оставшийся коньяк и рванулся к Фросе, которая уже возлежала на диване и призывно смотрела на своего повелителя. Ягода не стал раздеваться, даже не снял сапоги, а лишь спустил брюки и хищно, как в желанную добычу, вцепился в женщину. Наверное, ни один сексопатолог или физиолог не смог бы определить, почему именно после разноса, учиненного ему вождем, у Ягоды до невероятия усилилась половая потенция. Уже зная его прихоти, Фрося руками и ногами отбивалась от него, как от насильника, стараясь увернуться от жадных поцелуев, и это еще больше распаляло Ягоду. Он рванул с нее лифчик, изодрал в клочья шелковые трусики и, мертвой хваткой зажав Фросю, сбросил ее с дивана на пол, устланный мягким ворсистым ковром. Ему хотелось, чтобы Фрося не просто отбивалась от него, а пыталась вырваться, убежать; она во всем подыгрывала ему, а он по-звериному настигал ее и вновь опрокидывал. Так они долго барахтались на ковре, пока Фрося не взмолилась:

— Миленький мой, берите же меня, берите…— Она отчаянно застонала,— Моченьки моей уже нет…

Ягода только и ждал этого дикого, умоляющего стона. Он как тигр набросился на свою жертву, больно тиская ее за упругую неподатливую грудь, кусал ее тело, щипал за ягодицы, душил за горло, и все это Фрося, привыкшая к таким «нежностям», покорно переносила, заранее предвкушая, как будет обо всем этом рассказывать своей подружке, с гордостью демонстрируя ей свои многочисленные синяки и хвастаясь тем, что такой высокий начальник из всей обслуги предпочитает именно ее. Она прекрасно знала, в какой именно момент ей надлежит исторгнуть исступленный, торжествующий вопль, призванный подтверждать, какое величайшее наслаждение доставил ей ее любовник, и тем доставить ему ни с чем не сравнимую радость.

Все прошло по давно испытанному традиционному сценарию. Умаявшаяся, истерзанная Фрося отдыхала на диване, раскинув в стороны дебелые руки, положив длинные ноги на плечи Ягоде, и игриво сокрушалась:

— И как же я теперь своему муженьку покажусь? Да он за эти синяки прибьет меня до смерти!

— Не прибьет,— заверил ее Ягода,— Вот ему компенсация,— И он, поддерживая брюки, подошел к столу и вынул из ящика толстую пачку денег,— Кстати, здесь хватит и на лифчик и на трусики.

— Ой, спасибочки.— Огромные плутоватые глаза Фроси радостно сверкнули.— Да за такие деньги он сам меня к вам погонит!

— Вот и чудненько! — осклабился Ягода. Он был несказанно доволен, что хоть этой греховной связью отплатил своему Хозяину. «Небось думает, что Ягода повержен и страдает, а он, напротив, испытывает наслаждения, которые ему, «творцу социализма», и во сне не снились…» — И вот тебе еще.— Он достал из сейфа сафьяновую коробочку и протянул ей.

Фрося раскрыла ее и обомлела от счастья.

— Да я вся, со всеми потрохами, не стою таких брильянтов! — разыгрывая стеснительность и скромность, воскликнула она.— Теперь, миленький, хоть каждый день вызывайте меня…

Едва она ушла, как Ягода схватил телефонную трубку, нервно набрал номер.

— Кто это? — прозвучал в трубке недовольный и заспанный женский голос.

— Это я, Тимоша…— медовым голосом отозвался Ягода.

— Ты сумасшедший! — сердито отозвалась она,— Уже так поздно!

— Не имеет значения,— еще ласковее проговорил он,— Я люблю тебя, Тимоша, понимаешь, только тебя. Ты незаменимая.

— Ну так приезжай,— уже приветливее откликнулась она,— А то я завтра уеду в Барвиху, на дачу. Свекор опять занемог.

— Вот тебе и буревестник…— злорадно хмыкнул Ягода,— А ведь не так давно «гордо реял, черной молнии подобный»!

— Не кощунствуй, Ягода,— прервала его Тимоша.

— Слушаюсь и повинуюсь! — покорно произнес он,— Так бы и полетел к тебе, как коршун, да не могу, любимая. Обстоятельства. Видимо, исчезну на несколько дней. И буду думать только о тебе. Целую, моя незаменимая!

Едва он положил трубку на рычаг, как раздалась оглушительная трель «кремлевки».

— Ягода слушает,— Он приник к трубке, готовый к исполнению любых распоряжений, которые последуют по этому телефону.

— Плохо слушаете, товарищ Ягода,— раздался знакомый голос помощника Сталина. Ягоду больше всего взбесило то, что помощник, называя его фамилию, сделал ударение на первой букве, сразу превратив оригинальную фамилию в некое комическое и обидное прозвище.— Я уже два раза звонил вам, а вы и в ус не дуете.

— Я все время на месте,— попробовал вывернуться из неловкого положения Ягода, прикинув, что во время любовной игры с Фросей мог и не расслышать звонков.

— То-то и видно, что на месте,— ворчливо произнес Поскребышев.— Ну да ладно, не будем препираться. Товарищ Сталин ждет вас в своем поезде через два часа. Не опоздайте.

— Буду точно вовремя,— заверил Ягода.— Возможно, товарищ Сталин велел мне еще что-нибудь передать?

— Что за странная привычка задавать лишние вопросы? — Помощник был настолько всесильным, что для него нарком был не более обычного чиновника,— Если бы велел, то разве вы об этом уже не узнали бы? Счастливого пути и благополучного возвращения,— добавил он, чтобы смягчить булавочные уколы: кто знает, кем завтра станет сей персонаж, а вдруг Хозяин вздумает его вознести? Так что на всякий случай лучше до поры до времени не портить отношений, их никогда не поздно испортить…

Ягода тяжело откинулся на спинку кресла. Это надо же, занесла его нелегкая в это кресло в такую смутную пору! Неужто он промахнулся, может, у Сталина и в мыслях не было убирать с дороги этого шустряка Мироныча, просто хотел постращать, прибрать к рукам, бросить в провинцию на низовую работенку? И не надо было ему, Ягоде, так рьяно ввязываться в эту историю, инструктировать Запорожца, возиться с этим гаденышем Николаевым… Теперь вот расхлебывай кашу, если не хочешь вместо бурных развлечений с Тимошей болтаться в петле. Значит, надо хоть из-под земли, хоть со дна моря достать тех, кого хочет считать виновными Хозяин, пусть они хоть тысячу раз невиновны!

Сейчас его больше всего занимал вопрос, как ему повести себя со Сталиным, как, опередив его жесткие вопросы, все пронюхать, все взвесить, чтобы попасть в унисон, чтобы Хозяин остался доволен? Как поведет себя этот халтурщик Запорожец, не смог сделать, скотина, свою работу более ювелирно, ему бы только орудовать топором. А Николаев? Ведь он может ляпнуть на допросах такое, что у Хозяина мурашки по спине побегут. Ведь этот террористишка плюгавый всерьез, видать, уверовал, что совершает акт исторического масштаба, во имя партии, в интересах самого Сталина. И что его не к стенке поставят, а звание Героя Советского Союза приляпают, благо, в апреле такое учредили. И может повести себя абсолютно непредсказуемо. Впрочем, в таком разе можно его и психопатом объявить. Но тогда будет утрачен политический смысл этого убийства, запахнет простой уголовщиной да еще и с шизофреническим привкусом. Не годится!

Вот она, загадка со многими неизвестными! Ребус, кроссворд! И здесь, скорее всего, надо свалить все на оппозицию, кому еще мог понадобиться этот террористический акт? Хотя, ежели рассудить логически, ей-то, оппозиции, он сейчас и не выгоден, нет лучшего средства, как выместить на ней всю злобу. Не самоубийцы же они, в самом-то деле! Троцкий? Слишком уж он далеко, да и силенки не те, да и не на Кирова бы он замахнулся, а прежде всего на Сталина. Зиновьев и Каменев — какие они, к черту, бойцы — хлюпики, на террор не осмелятся. Бухарин — тем более, этот все под идейного борца работает, страдает по нравственной политике…

Так и не ответив себе на свои же вопросы, Ягода занял свое место в поезде.

…Личный поезд Сталина медленно и почти бесшумно отошел от платформы Ленинградского вокзала. За плотно зашторенными окнами вагона стояла стылая морозная ночь.

Сталин, уединившись в своем салоне, даже и не помышлял о сне. Он любил оседлый образ жизни и всякие, даже не дальние, переезды воспринимал как серьезное, провоцирующее невроз изменение привычного ритма.

Как ни пытался Сталин думать сейчас о чем-то другом, что совершенно не относилось к убийству Кирова, это у него не получалось. Снова и снова в его памяти вставало, как живое, как сущее, что не должно было исчезнуть и превратиться лишь в воспоминания все то, что было до этого рокового декабрьского дня… Киров и смерть — это всегда казалось ему несовместимым и даже неправдоподобным. В Кирове, как в ядре атома, была сконцентрирована адская жизненная энергия, которую, казалось, невозможно ни обуздать, ни усмирить, он был схож с аккумулятором, который постоянно заряжает оптимизмом и верой в лучшее и самого себя, и всех, кто его окружает. И вот этот выстрел…

Сталин любил Кирова той любовью, на которую он был только способен и которая была не похожа на любовь, испытываемую другими людьми, но все же могла считаться искренней. Пожалуй, не было больше никого в его ближайшем окружении, кому бы он так всецело доверял, как доверял Миронычу. Обладая феноменальной интуицией, Сталин редко ошибался в людях; он чувствовал, что Киров его никогда не предаст. Когда Сталин неотрывно смотрел в открытые и чистые глаза Кирова, ему чудилось, что он смотрит в глаза ребенка, неспособные лукавить и способные отражать лишь то, что чувствует его такая же чистая, не отравленная подлостью взрослых душа. Сколько они знали друг друга, Киров никогда не подвел его, не плел против него интриг, напротив, сразу же подхватывал его идеи, выраженные сухо, а порой безжизненно и нудно, и переводил их на язык броских, зажигательных, атакующих лозунгов, которые легко проникали пусть не столько в умы людей, сколько в их сердца, побуждая смело идти в бой под знаменем товарища Сталина. Такой человек и, более того, такой друг ему, Сталину, был крайне необходим, но как показала жизнь, до определенного момента, до той черты, за которой вторая по значимости роль Кирова уже грозила перерасти в первую. И кто мог поручиться, что завтра, пусть послезавтра народ и партия не начнут воздавать Кирову ту самую хвалу, которую они сегодня воздают ему, Сталину?

Еще в тот самый момент, как Сталин у себя на даче читал шифровку из Ленинграда об убийстве Кирова, он решил, что каковы бы ни были результаты следствия, это убийство в сознании народа должно навсегда отложиться как убийство политическое. Скорбь, проникшая в его сердце, и горестная дума о том, что он уже никогда не увидит живого Мироныча, этого «горлана-главаря» с веселыми, по-детски чистыми глазами, с его заразительным смехом человека, которому сам черт не брат, не могла затмить его стремительные и острые, как блеск клинка, мысли о том, что политическое убийство надлежит использовать в политических же целях. А это значило, что надо показать всей партии и всему народу, на что способны классовые враги (своих личных врагов он всегда отождествлял с врагами всей партии) и что те предупреждения о кознях врагов и о необходимости высокой политической бдительности, которые он высказывал уже неоднократно,— не пустой звук, но предупреждение провидца. Вот прекрасный, прямо-таки идущий тебе сам в руки момент, когда можно будет вполне оправданно взять на вооружение страх и с помощью этого всесильного средства сплотить народ, превратив его в монолит.

«Вот теперь-то,— торжествовал Сталин,— все эти Каменевы, Зиновьевы, Рыковы, да и беспечный Бухарчик уже не отвертятся, теперь уже не вызовут в народе жалости, какую в славянских душах всегда вызывают гонимые, незаслуженно преследуемые и отверженные. Как ни жаль Мироныча, гибелью своей он нанесет смертельный удар по врагам народа, которым не будет пощады. Пусть прогремит сокрушительная, всеочищающая гроза! И главное, чтобы разящие удары молний били не по отдельно стоящим деревьям, а по всему лесу — по всему народу, по всей армии, во всей стране. Лишь в этом случае в живых останутся самые стойкие, самые преданные, самые неподкупные, они-то и сплотятся вокруг своего вождя».

Сейчас, в поезде, Сталин никак не мог принять за реальность тот факт, что Мироныча уже нет в живых. Какую мощную энергию и веру он приносил с собой при каждой их встрече, как умел отторгать и изгонять мрачные думы, высмеивать унылые прогнозы, издеваться над нытиками, как умел поднимать настроение, зажигать своим энтузиазмом!

А если бы он остался в живых? Лучше бы это было или хуже для него, Сталина? По всему видно, популярность Кирова, особенно после съезда, неминуемо росла, затмевая товарища Сталина, постепенно отодвигая его с исторической сцены за кулисы, а там и вообще недолго уйти не только в политическое, но и физическое небытие. Так, может, все идет по народной присказке: «Все, что ни делается,— к лучшему»?

Сейчас в душе Сталина сцепились непримиримые чувства: человеческая боль из-за утраты верного друга и граничащее с радостью удовлетворение тем, что отныне его соперник уже никогда не сможет вырвать власть из его рук.

А то, что в перспективе, даже ближайшей, это могло произойти — это вовсе не из области фантастики. Съезд — тому подтверждение, двести девяносто два делегата бросили в избирательные урны бюллетени, в которых фамилия «Сталин» была безжалостно вычеркнута. Двести девяносто два! Они жаждали вычеркнуть его из истории. А сколько стоит за спиной у каждого из этих двухсот девяносто двух двурушников там, в огромной партийной массе, оголтелыми глотками славящих своего вождя и втайне мечтающих о его низложении!

Сталин, распаляя свое воображение, всем существом ощутил, как в нем губительным пожаром разгорается смертная ненависть к этому проклятому XVII съезду, съезду двурушников и предателей, съезду, который с его легкой руки уже окрестили съездом победителей. Еще немного, и они победили бы самого товарища Сталина! Этого лицедейства, этого предательства, этого двуличия он, Сталин, им никогда не простит. Это будет последний съезд, на котором они носили гордое и почетное право называться делегатами. На следующем, XVIII съезде, будут ему рукоплескать уже совсем другие делегаты, для которых он, Сталин, будет воплощением величия и славы. А эти презренные ничтожества очутятся там, где они и должны пребывать: одни в могилах, которые зарастут чертополохом, другие на каторжных работах в тех «благословенных» краях, где птица замерзает на лету (какое счастье для России, что у нее есть Сибирь!), ну а третьи пускай продолжают сидеть в своих креслах, объятые страхом и ужасом перед лицом неминуемого возмездия, и дойдут до той степени безумия, когда приезд за ними «черного ворона» они будут считать за счастье, за избавление от невыносимых мучений. Он им покажет, как издеваться над товарищем Сталиным, как носить камни за пазухой и в то же время преданно смотреть в глаза своему вождю и лизать ему задницу!

А Киров… Киров был честнейший человек, тут не убавить, не прибавить. Он, Сталин, сам видел, как трагически померкло его веселое, сияющее лицо, когда на съезде делегаты устроили ему такую овацию, перед которой овация после доклада Сталина могла показаться просто аплодисментами. Только что, когда он произносил последние слова своей речи, глаза его сияли счастьем, вся энергичная фигура его с распростертой в сторону зала рукой, чудилось, вот-вот взлетит ввысь. Грянули аплодисменты, Киров сошел с трибуны и направился к своему месту в президиуме; по всему было видно, что он воспринимает горячее одобрение делегатов не только как проявление любви к своей персоне, а как восхищение его речью, в которой он не раз и не два славил Сталина. Но вот даже не посвященному в правила кремлевских игр человеку все более и более становилось ясно, что по продолжительности своей эти рукоплескания могли быть предназначены только первому лицу. И Сталин видел, как стремительно сошла улыбка с лица Кирова, как на него набежала косая тень озабоченности, растерянности и даже досады. Весь взгляд его, обращенный в зал, как бы говорил: «Остановитесь, безумцы! Вы совсем забыли, что я всего лишь Киров, а не Сталин! Такие аплодисменты могут предназначаться только вождю!»

Киров нервно поглядывал на часы и даже сделал энергичный взмах рукой, повелевая прекратить это страшное и опасное для него действо, но зал воспринял этот жест по-своему и вновь взорвался овацией, сходной с бурей.

И в этот момент Сталин остро, почти осязаемо почувствовал, каким будет тайное голосование и что произойдет, если такие результаты прозвучат с трибуны съезда. Наклонившись к Кагановичу, он негромко сказал ему в самое ухо:

— Тебе все ясно, Лазарь?

Каганович сперва удивленно посмотрел на него, пытаясь прочитать на лице вождя ответ на свой недоуменный немой вопрос, и тут его озарило: Сталин боится за итоги голосования. Слегка усмехнувшись, он уверенно сказал:

— Этот номер у них не пройдет.

И Сталину стало легче на душе: Каганович ляжет костьми, но проведет ту линию, которая нужна вождю.

…А как чудесно играл Мироныч в городки, как виртуозно сражался на бильярде! Городошные фигуры, самые затейливые и сложные, разбивались вдребезги, разлетаясь по сторонам, как от взрыва. А бильярдные шары от его разящего удара со звенящим треском влетали в лузы, и Сталин не помнил случая, чтобы Миронычу пришлось лезть под бильярдный стол и кукарекать там петухом, как это положено было делать проигравшему. Киров никогда не корячился под столом, а он, Сталин, корячился не раз, и не просто сидел там, а старательно кукарекал. Счастливчиком он был, Мироныч, везунчиком, баловнем судьбы, любимцем женщин. И, кажется, совсем не претендовал на трон, был влюблен в свой Питер, как мужчина в красивую женщину, и вроде бы больше ничего и не желал. Впрочем, кто знает, кто заглянет в душу человеческую, кто до конца разгадает ее сокровенные тайны? Может, Ленинград он избрал как скрытый от глаз вождя и удобный трамплин, решив быть подальше от государева ока, чтобы вольготнее и неприметнее готовить себе восхождение на трон? Теперь этого уже никто и никогда не узнает…

Тогда, на съезде, не было ни одного оратора, который бы не славил его, Сталина, и почти ко всем этим славословиям, хотя они и приятно грели душу, он относился не только с недоверием, но со всеохватывающей подозрительностью: говорят одно, потому что так обязаны говорить все, более того, стараются перещеголять друг друга в восхвалении, а думают совсем другое, нечто совершенно противоположное, и чем больше иной заливается соловьем, тем большей ненавистью он обуян. И только когда Сталина славил Киров, вождь верил в искренность его слов, стремясь отбросить сомнения, подавляя в себе жгучую подозрительность. К тому же прославлял его Киров не шаблонно, не так, как все, находя необычные, не истертые, не затасканные еще на трибунах слова. Взять хотя бы это: «Лучший кормчий нашей великой социалистической стройки». Кормчий! Это звучало величественно, свежо, по-новому, никто до Мироныча не додумался до такого впечатляющего эпитета. Что из того, что «кормчий» — то же самое, что и привычное «рулевой», но зато звучит на порядок выше, а несведущего даже приятно озадачивает, побуждает шевелить мозгами, чтобы понять, что сие слово означает, посетовать на себя за то, что сам не додумался выкопать такое мудреное словцо. Молодец, Мироныч, вытащил на свет божий устаревшее, полузабытое слово и заставил его сиять заново, работать на авторитет вождя. И пойдет теперь гулять это словечко по всей державе — из уст доморощенных ораторов, с кумачовых полотнищ, даже камушками выложат на откосах вдоль полотен железных дорог. А какое умное, прямо-таки мудрейшее предложение внес Киров после окончания прений по докладу! Вышел на трибуну и всех огорошил новизной, а докладчика, можно сказать, вдохновил. И слова-то какие нашел, как построил фразу: «…было бы напрасно ломать голову над вопросом о том… какую вынести резолюцию… Будет гораздо целесообразнее, чем всякое другое решение,— принять к исполнению, как партийный закон, все положения и выводы отчетного доклада товарища Сталина». Ничего подобного не было ни на одном из предыдущих съездов! Вечно принимались развернутые, многословные, скучные до тошноты решения и резолюции, в которых сам дьявол мог ногу сломать, в которых можно было утонуть, так и не добравшись до сути. Попробуй реализуй на деле все эти параграфы и пункты, разделы и подпункты, попробуй проверь, что выполнено, а что нет! Бывало, обсуждая очередную резолюцию, спорят до хрипоты, чуть ли не до потасовки из-за какой-то запятой, а едва выйдут из зала заседаний — и все из головы вон! А потом, уже на местах, в обкомах, крайкомах и окружкомах по докладам на партактивах накатают новые резолюции — многостраничные — что там твои простыни! — передрав почти все дословно из резолюции съезда, как это делает школьник-второгодник, передирающий диктант у соседа по парте. А сейчас — как великолепно, как деловито, коротко, ясно и решительно: «Принять к исполнению как партийный закон»,— и все тут, и баста, как припечатал. Пускай теперь читают и перечитывают доклад товарища Сталина. Вот уж выручил так выручил находчивый Мироныч! А что сие означает? Сие означает, что каждое слово товарища Сталина выше всяких там резолюций, которые, ежели натощак да еще без рюмашки, и в голову не лезут. А как облегчил жизнь товарищу Сталину! Ему оставалось произнести лишь несколько фраз и подвести итог: «Спрашивается, есть ли после этого надобность в заключительном слове? Я думаю, что нет такой надобности». И что же в ответ? Снова овация.

Тогда, на съезде, получив бюллетень, Сталин, даже не заглянув в него, подошел к одной из тринадцати расставленных урн и невозмутимо опустил его в щель, как бы подавая пример всем остальным. Однако, оглянувшись вокруг, он был неприятно поражен тем, что многие делегаты судорожно изучают бюллетени, некоторые, стараясь, чтобы никто из соседей не приметил, вымарывают кого-то из списка кандидатов, кто-то ищет удобное место, чтобы пошушукаться с друзьями. Глупцы! Недоноски! Неужели им, этим безмозглым баранам, не ясно было, что как они ни выпендривались со своими бюллетенями, всерьез полагая, что от них зависит судьба высшей власти, разве им, марионеткам, не ясно, что Генеральным секретарем в любом случае, неизменно, навсегда, до конца жизни будет естественный человек и что имя этого человека — Сталин!

…На второй день работы XVII съезда Киров внезапно приехал на дачу к Сталину. Вождь был очень встревожен этим неожиданным визитом, но не подал виду, искусно спрятав свою тревогу под маской гостеприимного хозяина, весьма обрадованного приездом желанного гостя.

— Извини, Коба, что я вот так, без твоего приглашения,— начал он виновато.— Но дело не терпит промедления.

Сталин окатил его немигающим тяжелым взглядом, но тут же сменил его на широкую добродушную улыбку:

— Зачем извиняться, Мироныч, зачем обижаешь своего старого друга? Проходи, будь как дома. А что без приглашения — так это по-нашему, по-большевистски. Ты что, если я нагряну к тебе в Ленинград без приглашения,— выставишь меня за дверь?

Киров ответно улыбнулся, но Сталин приметил, что улыбка эта была вымученной, совсем не кировской улыбкой.

— Хорошо, что приехал. Как раз сегодня у меня по плану банька. Попаримся, отхлестаем друг друга березовыми веничками. Поговорим по душам.

— Попариться — с удовольствием,— сказал Киров.— Давненько в бане не был.— Он отметил про себя, что Сталин, кажется, не держит на него зла за то, что произошло на съезде: никого больше, даже наиболее близких людей из своего окружения, Сталин не приглашал мыться вместе с ним в бане, кроме него, Кирова.

Они прошли в кабинет и сели в кресла, стоявшие рядом. Сталин молча выжидал, когда первым заговорит Киров, не желая торопить его или же опережать вопросами.

— Коба, кажется, впервые в жизни я принес тебе неприятную весть,— начал Киров, и в его голосе не слышалось обычного энтузиазма и вдохновения.

— В иных странах,— откликнулся Сталин с едва приметной усмешкой,— гонцу, принесшему плохую весть, отсекают голову. Правда, такие страны нельзя отнести к числу цивилизованных.

— Готов положить свою голову на плаху,— продолжал Киров,— хотя к тому, о чем я тебе расскажу, абсолютно непричастен, клянусь. Так вот, Коба, со мной недавно затеяли крайне неприятный для меня разговор. Мол, пришла пора заменить Сталина на посту генсека, хватит ему нас тиранить.— У Кирова перехватило горло от волнения, и он на минуту умолк.

— А что необычного в таком разговоре? — Сталин напряг все свои нервы и всю волю, чтобы оставаться внешне спокойным, хотя слова Кирова были им восприняты как выстрел в самое сердце.— Вечных должностей не бывает. И было бы донкихотством предполагать, что все партийные руководители, а тем более вся партия прямо-таки изнывают от любви к товарищу Сталину.

— Но это еще не все,— поражаясь выдержке Сталина, сказал Киров.— Ты разве можешь угадать, кого они хотят видеть в роли генсека?

— Могу,— уверенно ответил Сталин.— Они хотят видеть в роли генсека любимца нашей партии товарища Кирова.

Сталин произносил эти слова, неотрывно глядя на Кирова, и с чувством удовлетворения и даже радости подумал о том, что попал в самую точку: Киров густо покраснел и глаза его как-то странно, не по-кировски забегали.

— Да, ты, как всегда, прав, Коба,— с непривычной грустью подтвердил Киров.— Но как мне доказать тебе, что я здесь совершенно ни при чем?

Сталин долго не отвечал на вопрос, заставив своего собеседника изрядно помучиться.

— Доказать это трудно, скорее всего, невозможно,— наконец глухо произнес Сталин: заметавшиеся глаза Кирова не давали ему покоя и все больше приводили к мысли, что Мироныч лукавит.— Да, невозможно, если бы речь шла о ком-то другом, а не о товарище Кирове. Мироныч вне подозрений. Не переживай. Товарищ Сталин не из тех, кто продает своих верных друзей. А за то, что пришел и рассказал, спасибо, этой твоей заслуги я никогда не забуду. Фамилии можешь не называть, они мне хорошо известны.

— Я очень рассчитывал на твое понимание, Коба, потому и пришел,— растроганно произнес Киров.— Пойми, я тебе как на духу: я не рвусь к высшей власти, мне и моей власти хватает вот так,— И он резко провел плотной ладонью выше головы.

— Ну, положим, людей, которые бы не стремились к высшей власти, в природе не существует,— не согласился с ним Сталин.— И, стремясь к ней, они даже не предполагают, сколько тягот несет с собой эта самая высшая власть! Это же бремя, которое может раздавить. Кстати,— как бы только что вспомнив свой вопрос, обернулся он к Кирову,— куда же это они мечтают меня поставить?

— Говорят, что хотели бы переместить тебя на пост Председателя Совнаркома.

— Какая честь! — ядовито обронил Сталин.— А я уж, грешным делом, подумал, что решили поставить к стенке.

— Коба, я решительно отверг все эти провокационные предложения и хочу быть чистым перед тобой.

— То, что ты отверг эти провокационные предложения, по сути, ничего не меняет.— Сталин снова вверг Кирова в мучительные раздумья.— Меня просто могут похерить из всех бюллетеней, исключая, может быть, лишь твой бюллетень, и тогда тебе вольно или невольно придется занять мое место.

— Этому не бывать! — горячо возразил Киров.— Тут мне впору застрелиться!

Сталин дружески обнял его за плечи:

— Давай забудем об этом. Неужели у нас с тобой нет более приятных тем для разговора? Останемся друзьями. Хочешь, пока идет съезд, живи у меня на даче. Мерзко тут мне одному, посоветоваться не с кем.

Киров охотно согласился, прикинув, что Сталину хочется, чтобы в этой непростой ситуации он был у него под боком. Говоря вождю о том, что не стремится занять его место, Киров не кривил душой. «Такой стране, как Россия, не обойтись без диктатора, по крайней мере, до тех пор, пока она прочно не станет на ноги,— размышлял Киров.— И хотя многие этого боятся, как в свое время боялся даже Дзержинский, говоря, что «страна найдет своего диктатора — похоронщика революции, какие бы красные перья ни были на его костюме», высшие интересы требуют диктатуры, а значит, и диктатора. А какой, к черту, из меня диктатор? Я слеплен из другого теста…»

Баня не очень понравилась Кирову. Сталин не переносил слишком горячего пара, Киров же млел, когда его прожигало до костей, и в этом они были друг другу не пара. Но уж веничком березовым по костлявой спине вождя Киров поработал на славу. Он хлестал его изо всех сил так, что мокрые листья разлетались вокруг, а спина стала малиновой. Сталин испуганно крякал, стонал, умоляя прекратить истязать его, но Мироныч был неумолим.

— Терпи, казак, атаманом будешь! — азартно выкрикивал он.— На съезде тебя никто не стегает, так хоть я на тебе отыграюсь! На десять лет помолодеешь! Чего доброго, к девчатам потянет!

— Тебя, Мироныч, не в секретарях держать, тебе прямая дорога в карательные органы. Так будешь истязать, как меня,— самые отпетые враги народа расколются.

— С врагами будем действовать по-вражески, Коба! Как ты учил!

Сталин наконец вывернулся из-под его веника, сел на полке, шумно отдуваясь.

— Оно и видно,— пробурчал он.— Такого либерала, как ты, поискать. Там у тебя, в Питере, тьма врагов расплодилась, и все благодаря ротозейству обкома. А кто его возглавляет? Мой закадычный дружок. Это что же получается? А получается, что товарищ Сталин не дает людям спокойно жить, вытаскивает их за шиворот из капитализма в социализм, а товарищ Киров — душка, человек, приятнейший во всех отношениях, прямо-таки благодетель?

— Ты преувеличиваешь, Коба. Я всегда был за твою стратегию. А по вопросам тактики что — не сметь свое суждение иметь?

— Не думаю, что товарищ Киров грешит политической безграмотностью. Разве настоящий марксист может разделять стратегию от тактики? Чем, например, объяснить, что ты выступал против казни этого закоренелого, отъявленного антисоветчика Рютина? Чем, далее, объяснить, что процент коллективизации по стране был уже на отметке семьдесят, а в твоей ленинградской вотчине он едва дотягивал до сорока? А как ты поступил со списком оппозиционеров, который тебе вручил твой Медведь? Он же просил у тебя санкцию на их арест. А что ему ответил товарищ Киров?

«Он следит за каждым моим шагом»,— подумал Киров, и от этой мысли на душе у него стало мерзко.

— У Медведя не было никаких доказательств, одни хилые предположения,— начал оправдываться Киров.— Видите ли, ведут себя подозрительно, часто встречаются друг с другом, разговаривают. А кто не встречается и не разговаривает? Вот мы с тобой, Коба, встретились, выходит, и нас за решетку? А насчет коллективизации… Не обижайся, но честно и прямо скажу: мои сорок процентов — истинные, и за ними стоят истинные колхозы, а не дутые циферки. Да и с Рютиным давно уже все ясно, это же просто безвредный фанатик.

— Когда-нибудь такое благодушие сослужит тебе плохую службу,— нахмурился Сталин,— И очень не советую бахвалиться, преувеличивать свои заслуги по поводу коллективизации. Не надо зарабатывать дешевый авторитет. Вот меня все считают жестоким, за глаза обзывают тираном, сатрапом, ну и что из того? Собака лает, ветер носит. Диктатура предполагает жестокость и насилие, на то она и диктатура. А ты, не в обиду будь сказано,— тюфячок. Даже Каганович вынужден был в тебя камень бросить.

— Слыхал,— сердито отозвался Киров.— Мол, московская организация умеет ценить товарища Сталина, а вот о ленинградцах якобы этого не скажешь. Да твой Лазарь еще пешком под стол ходил, когда я специальный пленум твоему пятидесятилетию посвятил, хоть и не было на этот счет никакой команды. И сейчас не устаю повторять, что надо решительно поднимать авторитет Генерального секретаря в массах.

— Лучше всех славишь товарища Сталина и больше всех споришь с товарищем Сталиным,— весело отметил Сталин,— Бедный правительственный телефон, как он только выдерживает, когда ты звонишь мне из Питера!

— Телефон выдерживает, это мое горло не выдерживает. Каждый раз, как поспорю с тобой, так горло от хрипоты лечу.

— А вот трубку зря бросаешь, когда твой собеседник еще продолжает говорить,— укорил его Сталин.— Это совсем никудышный аргумент. Плохая это привычка — бросать трубку, очень плохая. Норовист ты очень. А политику необходима железная выдержка…

…Когда после завершения тайного голосования и подсчета голосов к Кагановичу прибежал ни живой ни мертвый председатель счетной комиссии Затонский и доложил о результатах, тот едва не задохнулся от страха и, вырвав из рук протокол, помчался к Сталину.

Сталин выслушал его совершенно спокойно, ни единым движением или словом не обнаружив того испепеляющего гнева, который закипел в его душе.

— Ну что же,— с притворным равнодушием наконец произнес он,— Этого следовало ожидать. Им нужен генсек, который плясал бы под их дудку. И вместо того, чтобы снимать шкуру с бездельников и демагогов, гладил бы их по головке и предлагал более высокие должности и многие блага.— Но товарищ Сталин не из таких плясунов! — вдруг дико выкрикнул он, и Каганович вздрогнул. Он еще долго после этого выкрика сидел молча.— Думаю, что ты, Лазарь, знаешь, как поступить. Без твоего контроля этот тугодум Затонский, хоть он и нарком просвещения Украины, наломает дров.

— Можете не сомневаться, товарищ Сталин,— поспешил заверить его Каганович, вскакивая с кресла и весь излучая немедленную готовность действовать.— Все будет в полном ажуре!

Надежный человек этот Каганович, отметил Сталин. Прекрасно разбирается в арифметике! Иначе бы не сумел из двухсот девяноста двух «против» занести в протокол всего трех, сколько было против фамилий Кирова и Хрущева. Пусть радуются эти соратнички, что их ценят наравне с вождем!

…Поезд несся в ночи без остановки, всюду ему был дан зеленый свет. На притихших в испуге ночных разъездах притаились пассажирские и товарные составы, уступившие дорогу специальному поезду. Во тьме морозной ночи мерзли, коченели от холода, выбивая дробь задубелыми сапогами и прижимая «винтари» к шинелишкам, «подбитым ветром», бойцы из дивизии НКВД, расставленные вдоль железнодорожного полотна на зрительную связь.

В Ленинград личный поезд Сталина прибыл в первой половине дня второго декабря. Стоял трескучий мороз. В студеном мареве можно было различить кристаллики инея, невесомо парившие в воздухе.

На перроне, столпившись тесной кучкой, чтобы, не приведи Господь, не выделиться из общей массы — ведь не об успехах или победах пришли они сюда рапортовать вождю! — стояло уже успевшее основательно озябнуть ленинградское осиротелое руководство. Стояли, больше всех переживая за случившееся, потому что чувствовали основной груз ответственности на своих плечах, второй секретарь обкома Чудов, вблизи кабинета которого и рухнул сраженный выстрелом в затылок Киров, и начальник областного управления НКВД Филипп Медведь, один из самых близких друзей убиенного. Стояли и другие партийные и чекистские функционеры, остро сознававшие, что с них, хотя они и не главные фигуры, тоже будет свой спрос и что неприметненько исчезнуть из орбиты ответственности им не удастся. И этим они ощущали свою неразрывную связь с главными фигурами, которые — в этом не приходилось сомневаться — будут перекладывать хотя бы часть ответственности на их плечи. И сейчас у всех на уме был один и тот же панический вопрос: как поведет себя Хозяин? А что, если с ходу прикажет их всех расстрелять в назидание потомкам? Или прикажет положить на стол партийные билеты и, дав каждому пинком под зад, вышвырнет из насиженных кресел? Все это возможно, и все это вовсе не фантазия больного воображения.

Именно эти мысли господствовали сейчас в головах встречающих, вытесняя из памяти и сердец скорбь, чувство неизбывной утраты и все другие мысли и чувства, приличествующие испытывать в подобных ситуациях.

Вслед за Сталиным из вагона вышли Молотов, Ворошилов, Жданов, Ежов, Вышинский и Ягода. Все они в одной сомкнутой кучке являли собой некий грозный и мрачный символ возмездия, и тем, кто их встречал, почудилось, что мороз стал еще более жгучим.

Интеллигентный, мягкий по натуре Чудов слегка выступил вперед.

— Товарищ Сталин,— заледеневшие губы плохо повиновались ему.

Сталин отмахнулся от него как от надоедливой мухи и, не поздоровавшись, сразу же подошел к Медведю.

— Спрятался, мерзавец! — голосом, пропитанным ненавистью и злостью, вскричал Сталин и, размахнувшись, наотмашь ударил Медведя по широкоскулому лицу с такой силой, что плотно надетая ондатровая шапка слетела с головы чекиста.

Медведь обреченно стоял с обнаженной головой, с ужасом глядя на Сталина и понимая, что с этого мгновения он уже перестал быть человеком.

— Где Запорожец?

— В Хосте, на отдыхе, товарищ Сталин,— с трудом выдавил из себя Медведь.

— «На отдыхе»! — зло передразнил его Сталин.— Все вы здесь, как я посмотрю, на отдыхе! А кто будет за вас охранять завоевания диктатуры пролетариата и его вождей? Вы не чекисты — вы недоноски!

И, круто развернувшись, пошел к выходу, у которого ждал целый кортеж машин. Прошло несколько минут — и машины по оцепленным безлюдным улицам, расчищенным еще накануне от снега, устремились к Смольному.

На ступеньках, ведущих к главному входу в Смольный, вперед неожиданно вырвался Ягода. Он выхватил наган, чем немало встревожил Сталина, которому померещилось, что разделанный им накануне «под орех» первый чекист разрядит оружие в него. Но тот, опережая процессию высшей элиты, шествующей через сплошной строй вооруженной охраны, тигриным прыжком достиг двери и, размахивая наганом, ворвался в здание, визгливо крича:

— Все — к стене! Руки за голову!

— Ягода вошел в раж,— бросил Сталин идущему рядом с дам Молотову.— Он, видимо, возомнил, что штурмует Зимний.

— Типичный позер,— зная, что Сталин изрядно распек Ягоду, подхватил Молотов.— Посмотрим, каковы будут результаты его суетливости.

— Каковы бы ни были результаты, будем считать, что песенка его спета,— твердо сказал Сталин.— В перспективе надо подбирать на его место нового наркома. На таких постах нельзя держать слишком уж продолжительное время.

— Мудрое решение, Иосиф,— одобрил Молотов.— Давно пора. Если еще учесть его любовные шашни…

— Да. Этот плут слишком увлекается охотой на чужих жен. Типичный мартовский кот, а не нарком.

Они уже шли по нескончаемо длинному коридору Смольного с таким энтузиазмом, словно там, в конце его, их ожидало нечто праздничное и желанное. В толпе приближенных почти совсем утонул схожий с мальчишкой-подростком Николай Иванович Ежов, которого тем, кто его видел впервые, хотелось назвать просто Колькой.

Почти все близкое окружение Сталина состояло из людей, не превышающих его ростом. Сталин не любил смотреть на собеседника снизу вверх и, если это случалось, чувствовал себя, несмотря на необъятную полноту своей власти, униженным и даже оскорбленным. Что касается Ежова, то он даже в сравнении с невысоким вождем выглядел жалким карликом.

Грозная процессия поднялась на третий этаж, к кабинету Чудова.

— Вот здесь, товарищ Сталин,— сказал тот глухо и виновато.— Здесь мы увидели Сергея Мироновича лежащим вниз лицом. Голова — в луже крови. У меня как раз шло совещание. Услышали выстрел, бросились к двери. Не сразу смогли открыть — он лежал почти под дверью.

Чудов продолжал говорить, и по лицу Сталина могло показаться, что он слушает с предельным вниманием. На самом же деле Сталин почти не воспринимал тех слов, которые произносил сейчас Чудов, тем более тех подробностей, которые он приводил. Сталин воспринял лишь то, что Киров был убит вот на этом самом месте, и все мысли его сейчас были заняты собой: вот так же запросто могут убить и его, когда он будет подходить к дверям своего кремлевского кабинета, или подниматься на крыльцо своей дачи, или когда будет садиться в машину. А разве не могут убить прямо сейчас, прямо здесь, в этом же месте, где уложили Мироныча? Охрана? А что охрана? У Кирова тоже была охрана.

И, как бы откликаясь на эти его думы, Чудов продолжал:

— Борисов, телохранитель товарища Кирова, встретил его в шестнадцать часов тридцать минут в вестибюле главного подъезда, пошел за ним, но отстал. А когда приблизился к повороту в малый коридор, услышал выстрел, потом второй. Убийца, Николаев, хотел покончить с собой, но промахнулся. Рядом с ним валялся револьвер.

Сталин резко оборвал Чудова:

— Рассказчик вы неплохой, но, кажется, забыли, что дела вершатся не длинным языком. Вы же считались другом товарища Кирова, как и этот ротозей и бездельник Медведь; что же вы не уберегли своего друга?

Чудов подавленно молчал.

— Ладно,— отчеканил Сталин.— Мы приехали не байки слушать, а дело делать. Ведите нас в свой кабинет.

Чудов открыл дверь, и Сталин повелительным жестом показал ему, чтобы он вошел первым. Не раздеваясь, Сталин уселся в кресло, сняв с головы шапку. Все остальные сесть не решились и продолжали стоять.

— Кто этот подлец Николаев? — спросил у Медведя Сталин.

— Николаев Леонид Васильевич, тысяча девятьсот четвертого года рождения,— будто зачитывая анкету, поспешно отвечал Медведь.— Родился в неблагополучной семье. Отец был хроническим алкоголиком. Ребенок был ненормальный, ходить начал только с четырнадцати лет. Окончил шесть классов. В партию вступил в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, по ленинскому призыву…

— По ленинскому призыву! — вскипел Сталин.— Напринимали тут всякой мрази по ленинскому призыву! Законченных алкоголиков! Террористов-бомбометателей! Шизофреников всяких! Доброхоты! Гуманисты слюнявые! Вы, Чудов, куда смотрели?

— Я тогда в Ростове работал,— сконфуженно ответил Чудов.

— Это не алиби! Продолжайте, Медведь!

— Восемь лет назад медкомиссия освободила его от призыва в Красную Армию,— торопливо заговорил Медведь, но Сталин вновь прервал его:

— По какой причине?

— Обнаружили признаки вырождения: обезьяньи руки, короткие кривые ноги, удлиненность туловища. Кроме того, психически неустойчив, вспыльчив, крайне обидчив и честолюбив.

— У вас тут вся ваша знаменитая парторганизация с явными признаками вырождения! — почти радостно заключил Сталин.— Умеете лишь кичиться своими мнимыми заслугами, а за душой нет ни черта! Кем работал этот Николаев?

— Перебрал много должностей, долго не задерживался по причине склочного характера. Одно время был инспектором областной рабоче-крестьянской инспекции, а в последнее время — инструктором историко-партийной комиссии.

— Ничего себе у вас тут инспекторы да инструкторы! Мы с такими далеко пойдем! Да у вас тут полнейший развал. Вас тут надо продраить рашпилем, почистить с песочком! Кстати, мне доложили, что Николаева еще в октябре задержали с портфелем, в котором обнаружили револьвер и схему маршрутов Кирова. Это соответствует истине?

— Соответствует, товарищ Сталин,— подтвердил Медведь.

— А почему он был отпущен?

— Не могу знать, товарищ Сталин. Меня в это время в Ленинграде не было.

— А где же вы пропадали? — вскинулся на него Сталин.— Небось опять на охоте? Охотнички сраные! Вам на террористов надо охотиться, а вы — на лосей. Свежатинки захотелось под добрую чарку? Впрочем, где бы вы ни были, хоть на том свете, ответственность за безопасность Ленинграда с вас не снимается. Кто конкретно отдал распоряжение об освобождении Николаева?

Медведь замялся: не в его натуре было подставлять подчиненных.

— Отвечайте!

— Мой заместитель Запорожец,— тихо ответил Медведь.

— И за него вы тоже в ответе!

Запорожец пребывал в замах у Медведя с недавних пор. Медведь, не зная его, как мог сопротивлялся назначению, упрашивал Кирова помешать этому. Киров тотчас позвонил Сталину. Тот раскипятился: «Что вы там выдумываете? Вас что, не устраивает решение ЦК? Узнаю ленинградскую вольницу! Да вы там скоро потребуете объявить Ленинград вольным городом. Пусть твой дружок Медведь заткнет рот и не думает диктовать нам, как расставлять чекистские кадры!»

— А вы что, не могли отменить приказа Запорожца, когда вернулись, если считали, что ваш заместитель не прав? — продолжал накручивать вопросы Сталин.

Медведь сконфуженно молчал, потом ответил:

— Не придал значения, товарищ Сталин. Доверился…

— Он, видите ли, доверился! — язвительно передразнил Сталин и потребовал, чтобы к нему доставили Николаева.

…Николаев будто неживыми ногами вошел в кабинет и, сразу же узнав Сталина, пошатнулся, едва не упав в обморок. Два конвоира подхватили его под локти.

Сталин испепеляюще уставился на Николаева, как смотрят люди на доисторическое чудище. Николаев и впрямь был почти карикатурой на человека. Природа, создавая его, будто вознамерилась поиздеваться над ним, сотворив человечка маленького роста, с вызывающе непропорциональной фигурой, большой головой, стянутой сейчас широким марлевым бинтом. Сильно выраженная кривизна коротких ног дополняла этот, лишенный каких-либо черт привлекательности, портрет.

— Вы убили товарища Кирова? — спросил Сталин, тут же подивившись тому, что обращается к этому презренному ублюдку на «вы».

— Да, я,— едва ли не горделиво брякнул Николаев.

— Зачем вы его убили?

— Я — Желябов! Андрей Иванович Желябов! — словно каркнул Николаев, и даже невозмутимый Сталин с удивлением оглянулся на окружающих.

— Ленин ставил Желябова в один ряд с Робеспьером и Гарибальди.— Сталин снова упрекнул себя в том, что взялся просвещать Николаева, когда его просто следовало, не теряя времени, поставить к стенке.— Желябов покушался на Александра Второго. А вы — на Кирова. Киров — он же не был государем Российской империи.

Присутствующие недоуменно переглянулись между собой: что происходит с их вождем?

— Вы — не Желябов! — вдруг выкрикнул Сталин.— И не мечтайте войти в историю как герой! Вы войдете в историю как преступник, поднявший руку на одного из самых верных сынов партии! Назовите лучше своих соучастников.

Николаев грохнулся на колени. Дико озираясь вокруг, он, увидев Медведя и других чекистов, стоящих чуть в сторонке, завопил:

— Я выполнял их приказ! Я не преступник!

— Уберите эту мразь,— брезгливо поморщился Сталин.— И доставьте ко мне Борисова,— уже обычным голосом распорядился Сталин.— Все свободны. Руководство следствием возлагаю на Ежова. Ягода — в вашем подчинении. Вечером жду ваш доклад.

Вечером, если бы не Ежов, Ягода, наверное, так и не решился бы войти в резиденцию Сталина. Он хорошо знал, что вождь не любит дурных вестей.

— Товарищ Сталин,— вкрадчиво начал Ягода, почти неслышно войдя в кабинет вслед за Ежовым.— Эти ленинградские работнички — настоящие циркачи.

— Что они там еще натворили?

— Везли к вам на допрос Борисова и по дороге умудрились совершить аварию. Борисов погиб.

— Туда ему и дорога,— отрывисто произнес Сталин.— Не смог уберечь нашего дорогого Мироныча. Кто будет докладывать, вы, товарищ Ежов, или Ягода?

— Как прикажешь, товарищ Сталин,— смиренно ответил Ежов.

— Пусть докладывает Ягода. Это его епархия. Если потребуется — вы дополните.

Ягода начал доклад. Сталин слушал не перебивая.

— Товарищ Сталин, в камере у Николаева обнаружена записка: «Сталин обещает мне жизнь, если я выдам сообщников, какая чепуха, кто поверит диктатору. Нет у меня соучастников». При обыске по адресу Лесной проспект, дом 13/8, квартира 41 обнаружен дневник. В нем он пишет, что история воздаст ему должное, что народ будет ставить в его честь памятники. Изъят и приобщен к делу его «Автобиографический рассказ», «Последнее прости», «Дорогой жене и братьям по классу», а также так называемое «Политическое завещание, или Мой ответ перед партией и отечеством». Все эти писания проникнуты духом пессимизма, отчаяния, готовности пожертвовать собой во имя некоей исторической миссии. Судя по всему, Николаев люто ненавидел Кирова. Кстати, есть предположения, что Николаев ревновал Кирова к своей жене Мильде Драуле, весьма красивой женщине, работавшей в Смольном.

— Эти женщины — сплошная загадка природы! — не выдержал Сталин,— Как можно ложиться в постель с такой обезьяной?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, загадка природы! — подхватил Ягода, радуясь, что смог вызвать интерес Хозяина не к запутанным фактам следствия, а к возможным любовным похождениям покойного,— Николаев познакомился с ней в Луге, в последнее время она работала в Смольном. Николаев постоянно конфликтовал с сослуживцами. Исключен из партии, но был восстановлен. Долгое время не имел работы, но на завод идти категорически отказался. С семьей из шести взрослых жил в двух маленьких комнатах в коммунальной квартире. Неоднократно писал Кирову с просьбой помочь, но, видимо, письма до Кирова не дошли.

— Хватит об этом подонке,— остановил Ягоду Сталин — Как произошел террористический акт?

Ягода раскрыл свой блокнот.

— Первого декабря в шестнадцать ноль-ноль Киров вышел из своего дома на улице Красных Зорь и несколько кварталов до моста Равенства прошел пешком. У моста его ждала машина. Киров сел в нее и поехал во дворец Урицкого. В шестнадцать тридцать он неожиданно появился в Смольном, куда прошел почему-то не через боковой «секретарский» вход, а через главный. Партактив во дворце Урицкого должен был начаться в восемнадцать часов.

— Зачем ему понадобился Смольный?

— Пока выяснить не удалось. Есть предположения, что ему понадобились какие-то документы, находившиеся в его рабочем кабинете. Возможно также, что он хотел зайти к Чудову и побывать на совещании, которое тот в это время проводил. Николаев же около пятнадцати часов дня прошел через пост охраны и зашел к секретарю обкома Угарову, попросил у него пропуск на партактив. Угаров ему отказал. Николаев вышел и болтался в коридоре, сидел на подоконнике. И когда увидел идущего по коридору Кирова, выстрелил в упор. Киров был сражен наповал.

— А охрана?

— Борисов шел далеко позади Кирова. Сотрудника НКВД, который должен был дежурить в коридоре, не оказалось. И все четыре человека охраны тоже отсутствовали.

— Сволочи! Ротозеи! Это называется высокой большевистской бдительностью! — вспылил Сталин.— Сколько раз я предупреждал товарища Кирова. Он всегда недооценивал охрану своей персоны. И недооценивал козни классового врага. Доигрался.

Он долго не мог успокоиться.

— Хорошо,— наконец сказал он.— Хватит с меня ваших подробностей, вы и так уже доказали, как не надо работать. Мне важно знать главное: кто стоит за спиной убийцы?

Ежов вскочил со своего места:

— Разрешите мне, товарищ Сталин.

Сталин едва приметно кивнул головой.

— Нами, товарищ Сталин, разрабатывается несколько версий. Первая: Николаев выполнял директивы ленинградской оппозиции. Вторая: убийство организовано Троцким из-за рубежа. Не исключена и третья версия: Николаев мог быть связан с белоэмигрантами, которые пробрались в Ленинград с целью убийства Кирова. Следующим актом мог быть террористический акт, направленный лично против вас, товарищ Сталин. Кроме того, некоторые факты подводят нас к еще одной версии. Можно предположить, что Николаев действовал в одиночку. Он был очень озлоблен на Кирова, ревновал к нему свою жену.

Чем больше версий излагал Ежов, тем сильнее мрачнел и мрачнел Сталин.

— Товарищ Ежов,— ледяным тоном произнес он.— В этих ваших так называемых версиях вы будете копаться пятьдесят лет и так ничего и не выясните. Вы же не писатель-фантаст. И не автор детективов. Сколько еще версий крутится в вашем воспаленном воображении? Вы рассуждаете как типичный политический слепец. Между тем не надо обладать гениальным мозгом, чтобы и без всякого следствия утверждать, что убийство Кирова — дело рук не просто какой-то абстрактной оппозиции, а совершенно конкретной оппозиции. Это дело рук троцкистско-зиновьевского центра, который благодаря попустительству наших бездарных чекистов пустил свои корни как в Москве, так и в Ленинграде. И не придумывайте больше никаких сомнительных версий. Иных версий просто не существует, более того, не может существовать в природе.

— Мне все понятно, товарищ Сталин! — восторженно отчеканил Ежов, просияв улыбкой младенца. Он готов был сейчас рыть землю носом, но добраться до логова троцкистов и зиновьевцев, чтобы изобличить их и воздать им по заслугам.

— Учтите,— добавил Сталин,— что эти наймиты империалистических разведок пустили свои корни по всей стране. Не должно остаться ни одного города, ни одного села, ни одной квартиры, которые бы вы не просветили своим чекистским рентгеном.

— Есть, товарищ Сталин! — с той же восторженностью воскликнул Ежов.

Сейчас он был схож со скаковой лошадью, которой хозяин дал хороших шенкелей и которая вихрем, не разбирая дороги, понеслась вскачь.

Глава десятая

Тот злосчастный день, в который был убит Сергей Миронович Киров, стремительно и беспощадно проложил роковую черту в жизни великой сталинской империи. Эта жизнь уподобилась двум параллельным линиям, простирающимся в бесконечном пространстве, чтобы никогда не пересечься между собой. Одна жизнь была открытой и прозрачной, видной и слышной всем прежде всего потому, что о ней со всех страниц, захлебываясь от восторга по поводу все новых и новых побед в строительстве социализма, рассказывали газеты, а из репродукторов о том же самом вещали дикторы, историки, поэты и прозаики, артисты и композиторы, ученые и военные, рабочие и колхозники, пионеры и октябрята и даже малышня из детских садов и яслей. Эту жизнь рисовали в патетическом раже многочисленные ораторы со всех трибун — от главной трибуны в Кремлевском дворце до самой ничтожной трибунки в какой-нибудь глухомани. «Спасибо товарищу Сталину за нашу счастливую жизнь!» — эти слова стали паролем каждого, кто хотел считать себя патриотом.

Вторая жизнь была невидимой, скрытой, окруженной непроницаемой тайной, страшной и бесчеловечной. Об этой второй жизни не было ни единой строчки в газетах, о ней молчало радио, о ней безмолвствовал народ. Литераторы сочиняли книги, в которых никогда не появлялось ни одного персонажа из этой, второй жизни; историки вели летопись страны, в которой не было даже упоминания о ГУЛАГе; художники не смели и подумать о том, чтобы нарисовать портрет заключенного и тем более человека, приговоренного к высшей мере наказания; композиторы сочиняли песни, в которых прославляли чекистов, отсекавших мечом голову у фашистской гадины; о ней, этой второй жизни, лишь иногда по большому секрету делились друг с другом, преимущественно ночной порой, на кухне самые отчаянные смельчаки. Молчали о ней и те, кто по своему служебному долгу прикасались к этой второй жизни, а то и вершил ее, придумывая и изобретая самые невероятные, фантастические методы, позволявшие делать ее, эту жизнь, и вовсе недоступной для людских глаз и ушей. И получалось так, что знали об этой горестной, полной мук и страданий жизни, сравнимой разве что с муками и страданиями, испытываемыми в аду, только те, кто попадал в эту жизнь, попадал не по своей воле, а по воле тех, кто не мог обойтись без того, чтобы не ввергнуть едва ли не треть народа в ужасы этого дьявольского бытия. Эта вторая жизнь, собственно, и не могла называться жизнью, скорее, это было состояние смерти, для одних уже свершившейся, для других — ожидаемой и неизбежной.

Первая, жизнь состояла в том, что на виду у всех страна кипела, бурлила, смеялась, мечтала и надеялась, грозила всем своим врагам, упивалась своей непомерной гордыней, наводя страх на соседние государства своим безудержным оптимизмом и боевым задором, своим неукротимым желанием превратить весь мир в свое подобие с помощью пожара мировой революции; яростно горланила лозунги, заранее заготовленные на все случаи жизни на Старой площади и одинаковые для всех, прославляла без устали Сталина, объявляя его величайшим и самым гениальным вождем не только своей страны, но и всей планеты Земля; орудуя тачками и носилками, лопатами и кирками, ломами и мозолистыми руками, в фантастически короткие сроки возводила на реках плотины электростанций, готовясь в ближайшей перспективе и сами эти реки повернуть вспять; строила заводы-гиганты, с конвейеров которых под гром оркестров сходили первые автомобили, тракторы, танки и самолеты; в поте лица своего выращивала хлеб, выдавала на-гора уголь, рождала новое племя рекордсменов труда — стахановцев, покоряла Северный полюс, устремлялась на помощь героической Испании. Физкультурники устраивали грандиозные фантастические представления на Красной площади, а летчики — такие же фантастические парады на Тушинском аэродроме; красноармейцы звучно, так что содрогалась вся Европа, а эхо долетало и до Америки, печатали шаг по кремлевской брусчатке; смелых сталинских соколов Чкалова, Байдукова и Белякова, перемахнувших через Северный полюс, восторженно, хотя и сомневаясь в реальности свершившегося, встречала гордая и не очень-то благосклонная к «русскому сфинксу» Америка…

Страна в этой первой жизни радовалась и гордилась, что «жить стало лучше, жить стало веселее», как повелел думать о том сам Сталин; распевала зажигательные, бодрые, бросавшие вызов унынию и душевным страданиям песни — от «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», «Выходила на берег Катюша», «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет», «Когда страна прикажет быть героем — у нас героем становится любой» до «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, как никогда», «Капитан, капитан, улыбнитесь, только смелым покоряются моря» и конечно же «Утомленное солнце нежно с морем прощалось»…

Страна в этой первой жизни вгрызалась в гранит науки, радуясь, что последняя деревенская бабуля уже может сама, без содействия внучки, прочитать доклад товарища Сталина о проекте Конституции СССР, страна, которая валом валила в кинотеатры, где с громадных афиш сверкали ошеломляющими белоснежными улыбками (что из того, что для ухода за зубами предлагался лишь зубной порошок «Хлородонт», состоявший из толченого мела!) счастливые герои, зазывая Зрителей на фильмы «Веселые ребята», «Цирк», «Семеро смелых», «Чапаев», «Ошибка инженера Кочина», «Волга-Волга», «Партийный билет», «Джульбарс», «Тринадцать», «Трактористы», «Богатая невеста», «Если завтра война» и даже на зарубежные боевики и комедии с потрясающе популярным Чарли Чаплиным…

В этой первой жизни страна ставила сногсшибательные рекорды, удивляла мир реальными и дутыми цифрами своего экономического роста, рвалась в небесные выси и морские глубины, карабкалась на горные вершины и звала добраться до земной магмы, ошеломляла научными открытиями, совершала чудеса трудового героизма, посылала миллионы школьников в пионерские здравницы, и в самую лучшую из них — «Артек», нетерпеливо рожала детей, заранее предрекая им жизнь в коммунистическом раю, проклинала капитализм и даже его «родимые пятна», грозила на горе всем буржуям раздуть мировой революционный пожар, хвасталась непобедимой и легендарной Красной Армией и тем, что воевать будет и побеждать будет «малой кровью, могучим ударом», и бешено аплодировала Семену Михайловичу Буденному, лихо скакавшему на вороном коне…

Страна, опять же в этой первой жизни, с упоением заучивала новую Библию — сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», хотя в кружках, где его изучали, редко когда перешагивали через знаменитую четвертую главу, в которой лаконично, фразами, схожими с патронами, плотно загнанными в обойму, излагались основы диалектики.

Эту первую, открытую для всех жизнь, ежедневно, ежечасно и даже ежесекундно прославляли неутомимые речистые пропагандисты и агитаторы, политруки и комиссары, публицисты и ораторы, печать и радио. Прославляли не только свои, отечественные проповедники, но и знаменитости, приезжавшие из-за рубежа, чтобы посмотреть своими глазами на «русское чудо», среди них — писатели с мировым именем: Анри Барбюс, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер.

В своем «Московском дневнике» Ромен Роллан писал:

«…Посреди обезумевшего мира, несущегося без руля и без ветрил навстречу любым авантюрам, большой советский улей, занятый выработкой меда, представляет успокоительное зрелище».

И если бы реальностью была только эта, первая, жизнь, которую сумели показать и Ромену Роллану, и не было бы параллельно с нею второй, совершенно другой жизни, отличающейся от первой как небо от земли и как солнце от мрака, то можно было бы считать знаменитый, способный и мертвого оживить «Марш энтузиастов» гимном всего народа и олицетворением его бытия, а саму жизнь назвать истинным человеческим счастьем. И пусть еще многих спасала от голодной смерти лишь горбушка черного хлеба, пусть в крохотных коммуналках, в бараках, в землянках ютились еще миллионы, пусть на вешалке в семье рядового трудяги висел всего один-единственный латаный-перелатаный пиджак, а у его жены — одно-единственное ситцевое платьишко, пусть нельзя было под страхом ареста, а то и смерти не только что слова, а полслова вымолвить, если оно не сходилось в точном соответствии с тем, о чем писалось в газетах и говорилось по радио,— пусть! Зато впереди, уж где-то за самым горизонтом, к которому шел народ семимильными шагами, ярко горели огни коммунизма, ослепительно сияла под солнцем его вершина (что там твой Эверест!), которая будет покорена, и настанет тот самый земной рай,— достигнутый ценой неисчислимых жертв. И миллионы людей верили и были убеждены в том, что если бы свершилось чудо и Ленин поднялся из гpo6a и огляделся вокруг, то единственной фразой, которую бы он произнес как бы с трибуны Мавзолея, была бы фраза: «Верной дорогой идете, товарищи! Ваши жертвы не напрасны».

И все, кто еще оставался в этой, первой, жизни и не переходил во вторую, свято верил, что социализм сокрушит бедность, бесправие и угнетение и осчастливит всех до единого. Но при этом никто даже не пытался задать самому себе вопрос, который задавал один из персонажей Андрея Платонова: «Социализм покончит с бедностью, но что нам делать с дураками?» Впрочем, крамольные книги Платонова издательства отвергали с порога, а если какой-то чумной редактор и доводил рукопись до набора в типографии, то вскоре следовала резолюция свыше: «В разбор» — и весь шрифт, составлявший книгу, быстренько рассыпали.

Так и шла год за годом эта первая жизнь, преподнося изумленному человечеству все новые и новые сюрпризы. Но рядом с первой, не пересекаясь с ней, а точнее, пересекаясь лишь тайно, существовала вторая жизнь страны, и в этой жизни людские жертвы множились и множились с каждым днем едва ли не в геометрической пропорции. Десятки, сотни, тысячи, а потом и миллионы людей стали бесследно исчезать в «черных воронках», нареченных так за то, что сновали по стране, от дома к дому, от подъезда к подъезду только в самую глухую совиную пору. Из «воронков» обреченные попадали в тюремные казематы, в кабинеты следователей, изощренной жестокости которых могли бы позавидовать средневековые инквизиторы да и сам Малюта Скуратов. Энкаведисты с бесовским усердием претворяли в жизнь установки вождя насчет «чекистского рентгена», с вожделением очищая страну от вражеской скверны. И тут было не до дилеммы: «прав или виноват», тут действовал закон: «у нас зря не посадят». И потому в адский котел с кипящей смолой летели и правые и виноватые.

В первой, благополучной, жизни людей, накаленных агрессивной пропагандой, охватил массовый психоз. Из подметных писем, низвергавшихся в управления и отделы НКВД, можно было сложить едва ли не египетскую пирамиду, и одной из причин острой нехватки бумаги, особенно для школьных учеников, была, пожалуй, и та, что сотни тонн бумаги переводилось на эпистолярное творчество, каковым были доносы на ближнего и дальнего своего и походившие в одном случае на стрельбу фактами — как правдивыми, так и заведомо ложными, в другом — на фольклорное поэтическое творчество, в третьем — на скверный анекдот. Стукачество стало не только массовой, но и героической, хотя и совершенно таинственной профессией.

Сразу же после убийства Кирова газеты были сплошь заполнены проклятьями и угрозами в адрес троцкистско-зиновьевских убийц, в редакциях без устали соревновались в придумывании самых забористых, зубодробительных и гневных заголовков к материалам, разоблачающим врагов: «Раздавим фашистскую гадину!», «Смерть презренным наймитам империалистических разведок!», «Подлых убийц и изменников — на свалку истории!», «Троцкистов и зиновьевцев — в ежовые рукавицы!», «Иудам, продавшимся за тридцать сребреников, не будет пощады!». Стереть с лица земли фашистскую банду денно и нощно требовал радиоэфир и ораторы на бесчисленных митингах. И в головах людей рисовалась страшная, дьявольская картина, сравнимая разве что с Апокалипсисом, вся страна кишит врагами народа, шпионами, диверсантами, террористами, вредителями, убийцами, изменниками, двурушниками, капитулянтами, предателями, бандитами, иудами, саботажниками, провокаторами, антисоветчиками, недобитыми контрреволюционерами и всяческим другим отребьем, которое даже во сне мечтает загубить социализм и реставрировать капитализм. Люди были запуганы настолько, что многие страдали галлюцинациями и манией преследования, и порой собственная жена, отлучившаяся среди ночи по малой нужде в туалет, могла быть запросто заподозрена мужем в том, что, пользуясь его беспечностью и ротозейством, передает в Берлин, Рим и Токио по упрятанной в сундуке рации совершенно секретную информацию, к примеру о количестве галош, изготовляемых предприятиями резинотреста за квартал, и тем самым ослабляет оборонную мощь Страны Советов, ибо такая информация может косвенно навести противника на размышления насчет количества выпускаемых покрышек для военных автомобилей.

Все хорошее и радостное, что происходило в стране, незамедлительно, с вдохновляющей настойчивостью врывалось в каждую квартиру вместе с приходом почтальона, принесшего свежие газеты, извергалось из черных дисков радиорепродукторов, обрушивалось на зрителей в кинотеатрах выпусками «Новостей дня», кричало, призывало и взывало с транспарантов, афиш и даже с небес, где лозунги чертили выстроившиеся в безукоризненный ряд самолеты. Все же плохое, страшное и до невероятия трагическое было скрыто за семью печатями, за устрашающими грифами, за стиснутыми намертво губами тех, кто творил произвол. Или же изредка передавалось из уст в уста, и то лишь теми, кого уже коснулось черное крыло расправы, но только намеками, иносказаниями, эзоповским языком, предварительно заручившись клятвенными заверениями «никому» и «ни слова». А те, кто по благодушию, опрометчивости или просто по пьянке рисковал озвучивать информацию об арестах и гонениях, вскоре оказывались в той же роли арестованных и гонимых.

И если шахтеры соревновались в том, чтобы перекрыть стахановский рекорд, металлурги — перекрыть рекорд Мазая, ткачихи — рекорд сестер Виноградовых, свекловоды — рекорд Марии Демченко, летчики — в том, чтобы летать выше, дальше и быстрее всех, железнодорожники — чтобы водить самые длинные и самые тяжеловесные составы, колхозники — чтобы засыпать в закрома государства больше полновесного зерна и закончить очередной сев хотя бы на неделю раньше прошлогоднего, школьники — чтобы получать сплошные отличные оценки, женщины — чтобы нарожать как можно больше детей, строители — чтобы возвести больше домов, композиторы — чтобы сочинить самые бодрые в мире песни, пожарники — чтобы потушить как можно больше пожаров, работники общепита — обслужить максимальное количество проголодавшихся граждан, а швейцары в ресторанах — в совершенстве освоить мастерство вышибал,— то в это самое время энкаведисты рьяно и самозабвенно соревновались в том, чтобы повысить процент выявленных, разоблаченных, арестованных и, главное, полностью признавших свою вину врагов народа и тем самым обеспечить надежную государственную безопасность. И тем из них, кто успешно выполнял мудрые указания великого кормчего, попадая, таким образом, «в струю», стремительно вручались ордена и медали, премии и ценные подарки, им было обеспечено быстрое восхождение по крутой и скользкой служебной лестнице, избрание в руководящие партийные и советские органы, в президиумы собраний, заседаний и совещаний. Сам Михаил Иванович Калинин стабильно вручал им награды «за успешное выполнение специальных заданий правительства». И после этого уже никого не интересовало и не волновало, кроме родных и близких награжденного, что накануне днем он выходил из Кремля с орденом Ленина на груди, а ночью «воронок» уже мчал его на Лубянку, чтобы можно было, всласть поиздевавшись над ним, раздавить как «фашистскую гадину»…

Две жизни страны, как две параллельные линии, шли, не пересекаясь между собой, и все же вторая жизнь исподволь вторгалась в сердца людей грозным и жестоким предвестником беды. И многие из тех, кого не миновала горькая чаша гонений, всецело были убеждены в том, что все эти аресты, обыски, пытки — всего лишь злые вредительские перегибы на местах, опять-таки совершаемые истинными врагами народа, пробравшимися в славные чекистские органы, чтобы вредить и пакостить, истреблять лучших сынов народа, множить противников советской власти. И конечно же если бы о всех этих перегибах и злодействах узнал лично товарищ Сталин,— мокрого места не осталось бы от этих христопродавцев. Люди думали именно так, даже не подозревая о том, что в это же самое время вождь, просматривая невероятно длинные списки «врагов народа» и присвоив себе функции высшего судьи, непременно ставил на полях короткую резолюцию: «ВМН», что означало «высшая мера наказания»…

…Что касается Андрея и Ларисы, то их семьи еще не коснулось смертное дыхание второй, тайной, жизни страны, и им казалось, что и другие семьи на просторах России живут так же, как живет их семья,— кто получше, кто похуже, но живут,— под мирным небом, под ярким солнцем, живут, поглощенные своими вечными человеческими заботами и мечтами.

Став матерью, Лариса неузнаваемо преобразилась не только внешне, сделавшись еще более цветущей и красивой, но главное, внутренне, отбросив все, что не было связано с ее материнскими чувствами и переживаниями, обращенными к ее дочурке. И если Андрей затевал разговоры на политические темы, стремилась тотчас же перевести их на любые другие — семейные, бытовые, литературные, лишь бы уйти из политики, укрыться от ее всевластного гнетущего влияния. Материнство, казалось, вытеснило из ее сердца все, что мешало ей думать о здоровье и благополучии дочери и мужа, которому работа стала изрядно изматывать нервы.

Как-то незаметно для себя Лариса пришла к мысли, что страну, в которой человек родился, так же, как и мать, не выбирают и какой бы эта страна ни была, какие бы ни царили в ней порядки — хорошие, плохие или даже вовсе невыносимые,— это ее страна, страна ее матери, мужа, а теперь уже и любимой крошки-дочери, страна ее предков и ее будущих потомков, а потому разумнее всего не только смириться с этим фактом, но и стараться строить свою жизнь так, чтобы она была не в тягость, а в радость.

А радость, пронзительнее и сладостнее которой ей дотоле никогда прежде не приходилось испытывать, принесло в дом это маленькое прелестное существо, этот крохотный забавный человечек — ее дочурка, ее Жека. Оно, это создание, было схоже с солнышком, зажигавшим на лице матери святую улыбку, улыбку счастья и любви, вмиг разгонявшим мрачные думы, тоску и даже страдания. Андрей теперь отошел как бы на второй план. И то, что раньше пленяло и манило к себе — веселье праздников, ожидание интересных встреч со знакомыми, грохочущие джазом рестораны,— тоже потеснилось, потому что в доме прыгало, бегало, визжало, смеялось и плакало это маленькое чудо природы, которого еще совсем недавно вовсе и не было на свете, о котором никто не знал, не ведал,— и вот возникло, появилось, сразу заявив о себе, как о новом человеке, ступившем на земную твердь.

Таким же солнышком, которое не только светит, но и согревает, стала Жека и для Андрея: какой бы усталый, мрачный и разбитый ни приходил он с работы, радостный крик дочурки «Папа!» возвращал его к жизни и к земным человеческим радостям, вытесняя из души мрак и уныние.

Что касается Тимофея Евлампиевича, то в своей «любимишке» он поистине души не чаял и радовался как ребенок, когда ее, уже трехлетнюю, привозили к нему в Старую Рузу. Здесь, среди цветов и нарядных весенних яблонь, на воздухе, пахнущем родниковой свежестью и медом, ей было привольно, полезно для здоровья и весело. К тому же она сразу же подружилась с соседской девчонкой Наташей, и хотя та была значительно старше ее, это вовсе не мешало им дружить, и Наташа стала для нее как бы старшей сестрой, пример которой — веселость, бесшабашность в играх, умение придумывать всяческие забавы и рассказывать таинственные затейливые истории — был для Жеки поистине заразителен. Дедушка Тимофей смастерил качели в саду, между двух старых берез натянул гамак, и подружек до самого позднего вечера не удавалось загнать домой. Каждый вечер Тимофей Евлампиевич на манер пушкинской Арины Родионовны рассказывал Жеке сказки или читал книги. Малышка очень не любила, если сказки были с плохим концом. Она останавливала деда на середине, требуя другой сказки — доброй, веселой и хорошо завершающейся. Как-то Тимофей Евлампиевич читал ей «Сказку о рыбаке и рыбке», и Жека, выслушав ее, возмущенно воскликнула: «Стаюха дуяцкая!» — и попросила рассказать ей, как к ней в гости приезжал ее любимый Мишутка. Жека очень любила гостить у дедушки, но стоило родителям не приехать, как обычно, в выходной день, как она начинала тосковать и порой, пробудившись среди ночи, безутешно плакала и причитала: «Мамочка! Где моя мамочка? Я хочу к мамочке!»

Когда Лариса снова пошла на работу и отдала Жеку в детский сад, малышка всю зиму мечтала о Старой Рузе, о дедушкином доме. И если отец и мать, занятые своими делами, не уделяли ей внимания или же поругивали ее, Жека заявляла, как бы дразня их: «Здесь меня никто не любит, я уеду к дедушке».

И все же, пытаясь с помощью дочурки отгородиться от реальной жизни, стремясь создать себе другую, желанную жизнь, Лариса чувствовала, что эти стремления несбыточны. Ветры все более страшных перемен настырно и беззастенчиво проникали в ее маленькое семейное гнездо.

Ночные аресты становились уже не эпизодами, а системой. Приходя с работы, Лариса рассказывала Андрею о том, как то и дело исчезают невесть куда ее сослуживцы и как вселяется страх в души тех, кто еще остался на воле.

— Понимаешь, это бывает, когда ждешь грозы. Ясное небо, потом тучи заполняют его, клубятся, неотвратимо надвигаются на все живое, на них нельзя смотреть без ужаса, они вот-вот низвергнут на тебя разящие молнии. Пока еще тихо, но вот-вот прогрохочет гром.

— Успокойся, родная.— Андрей ласково погладил ее по холодному плечу,— Помнишь: «Если молния меня не убила, то гром мне, ей-богу, не страшен».

— Ты еще способен шутить,— горько сказала Лариса.— Неужели ты веришь, что все эти несчастные — враги народа?

— НКВД зря не посадит.— Андрей сказал об этом как о чем-то, что не подлежит сомнению.— Слишком много развелось всякой нечисти. Враги не хотят смириться, что к старому возврата нет.

Ларисе не хотелось с ним спорить, она знала, что он будет стоять на своем. Но все же спросила:

— И ты можешь поверить, что люди, работавшие рядом с тобой,— шпионы?

— Как же не поверить? Они же сами во всем признаются, каются. Я сам читал стенограммы допросов. Они называют фамилии сообщников, приводят факты, доказательства своей преступной деятельности, изобличают сами себя.

— Невероятно! Это какая-то фантасмагория, какой-то вселенский кошмар.

Лариса неотрывно смотрела на спящую Жеку.

— А если… Не дай Господи, чтобы это случилось… Но где гарантия того, что за тобой не придут завтра? По ночам я вздрагиваю от каждого шороха, от скрипа двери, от шагов соседей в коридоре…

— Не придут, не мучай себя. Ты же знаешь, что я чист перед партией и в делах и в помыслах.

— Я-то знаю. Но знают ли они? А если…

— Нет, нет, любимая, это исключено. Спи спокойно.

— Что тогда будет с ней? Что будет? — Лариса беззвучно, сдерживая рыдания, заплакала.— Зачем я ее родила? Зачем?

— Не смей! — рассердился Андрей.— Не кощунствуй! Я верю: наша доченька будет счастлива. Вот разгадаем все козни врагов, сокрушим их — и жизнь будет светла и прекрасна.

Лариса недоверчиво покачала головой: ей непонятен был строй его мыслей, это вызывало раздражение и даже неприязнь, и в то же время ее охватывала жалость к нему, как бывает жалко безнадежного, неизлечимого больного.

Глава одиннадцатая

Весенний вечер был упоительно хорош, и Лариса шла с работы в отличном, приподнятом настроении, какого уже не испытывала давно. Андрей на днях намекнул ей, что вот-вот получит долгожданный ордер на отдельную двухкомнатную квартиру в недавно отстроенном доме на 2-й улице Ямского поля, два года назад переименованной в улицу «Правды». Они сплюнули через левое плечо, чтобы не сглазить, и от души расхохотались. И вот Лариса с чисто женской предусмотрительностью решила заранее присмотреть шторы и тюль для новой квартиры. Ей удалось уйти с работы пораньше и созвониться с Андреем, чтобы он забрал Женю из детского садика, и теперь она отправилась на улицу Горького в магазин тканей.

Магазин, находившийся недалеко от Белорусского вокзала, разочаровал Ларису бедностью выбора, и она решила пройти пешком до площади Триумфальных ворот, недавно переименованной в площадь Маяковского. Здесь ей повезло. Лариса выбрала сразу приглянувшиеся ей шторы мягкого, ласкающего глаз тона с цветами по всему полю и тюль ручной выработки с бахромой. И тут же ей очень захотелось порадовать дочурку, и она заглянула в магазин детских игрушек. Здесь ей понравился конь-качалка, серый, в яблоках, с золотистой гривой и таким же золотистым хвостом. Ей сразу же припомнилось, как в детстве отец принес ей в подарок почти такую же лошадку, только поменьше, и как она помчалась, обомлев от радости, хвастаться этой лошадкой перед девчонками и мальчишками.

«Как же я дотащу все это?» — подумала она уже тогда, когда продавщица вручила ей лошадку, на которую вполне мог усесться ребенок. Однако передумывать было уже поздно, и Лариса, ухватив покупки обеими руками, направилась к ближайшей остановке такси, прикидывая на ходу, хватит ли у нее оставшихся денег, чтобы добраться домой.

У тротуара резко затормозила легковая автомашина. Сидевший рядом с шофером высокий ладный мужчина с офицерской выправкой ловко, даже грациозно вышел из нее и, как-то по-старомодному склонив голову перед Ларисой, взял у нее из рук покупки, быстро уложил их на заднем сиденье и пригласил ее:

— Прошу вас, мадам!

— Но позвольте! — возмутилась Лариса, но, взглянув ему в лицо, отпрянула в изумлении, не веря своим глазам.

Перед ней стоял Олег, тот самый «вещий Олег», что спас ее от расстрела под Симбирском, тот самый, что увез ее в Котляревскую, тот самый, который уехал в Париж…

— Боже мой! — побелевшими губами прошептала она.— Неужели это вы?

— Прошу вас, садитесь,— голосом, которого она никогда не могла забыть и который напоминал ей голос Тухачевского, нежно и трогательно сказал он, и уже по этому голосу, если бы даже изменилась его внешность, она все равно бы поняла, что это Олег.— Я подвезу вас, куда прикажете.

В голосе его было что-то магическое, что покорило ее, и она поспешно села в машину, заметив, что на них уже обращают внимание люди, ждавшие на остановке такси.

Машина тронулась, но Олег не оборачивался к ней, словно позабыв о ее существовании. «Не хочет говорить при шофере»,— предположила Лариса.

Наконец, полуобернувшись к ней, он спросил:

— Надеюсь, вы назовете нам свой адрес?

— Нет, нет,— запротестовала Лариса, заранее ужаснувшись при мысли о том, что ее может увидеть Андрей, как тогда, когда она появилась у своего подъезда вместе с Тухачевским.— Если можно — к Курскому вокзалу.

Олег молча, но выразительно сделал знак шоферу, тот ответно кивнул, и машина свернула на Садовое кольцо.

У здания вокзала шофер остановил машину, не доехав до главного подъезда. Лариса поспешно схватилась за свои свертки. Олег вышел из машины, открыл дверцу.

— Прошу вас, оставьте пока свои вещи,— с мягкостью, в которой едва проступали повелительные нотки, сказал он, улыбаясь и не спуская глаз с ее потрясенного встречей лица.— Здесь, на вокзале, кажется, есть ресторан. Не думаю, чтобы он был таким фешенебельным, в который мне хотелось бы вас пригласить, но сейчас у нас нет другого выбора.

— Спасибо, но это исключено.— Лариса была полна решимости отказать ему.— Я очень спешу домой.— Вас там ждут?

— Разумеется, ждут. Муж и маленькая дочурка.

— Поздравляю.— Голос его дрогнул и глаза погрустнели.— И все же, умоляю вас, мы посидим каких-нибудь полчаса. Вы не можете мне отказать. Для меня это крайне важно.

Он взял ее под локоть, видя, что она колеблется, и Лариса покорно пошла рядом с ним.

В ресторане было еще малолюдно, завсегдатаи предпочитали более престижные злачные места, и, по первому впечатлению, за столиками сидели преимущественно пассажиры, томившиеся в ожидании отправления своих поездов.

Олег подвел ее к свободному столику в самом дальнем углу, в стороне от прохода. Они сели. Олег протянул ей меню.

— Только чашечку кофе,— сказала Лариса.

— Но я уверен, что вы успели проголодаться,— настойчиво сказал он.

— Дома меня ждет ужин.

— В таком случае и я только кофе. И еще — пирожные. Какие вы предпочитаете?

— Вообще-то «наполеон».

— Как прекрасно, что наши вкусы так совпадают,— обрадовался Олег.

— За эти годы они могли и измениться,— боясь поднять на него глаза, все еще в смятении проговорила она.

— Как-то мне пришлось пригласить в ресторан одну московскую дамочку,— решив ослабить напряженность, возникшую между ними, сказал Олег.— Я спросил ее: что вы будете кушать? И представьте, она мне сказала: первое, второе и третье.

Лариса силилась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и жалкой.

— И все-таки по бокалу вина! — настойчиво предложил он.— Без этого грех обойтись при обычной встрече, а в честь такой фантастической, как наша,— сам Бог велел.

И, не ожидая ее согласия, Олег подозвал официанта:

— Крымские вина есть?

— Непременно.— Официант по легкому акценту Олега сразу учуял в нем иностранца и являл собой пример вежливости и предупредительности.— Могу предложить «Черный доктор», «Красный камень», массандровский портвейн. Есть в наличии и Французские…

— «Черный доктор» звучит мрачновато, портвейн вряд ли подойдет для дамы, а французские…— тут Олег смущенно улыбнулся,— французские в следующий раз. Принесите-ка, пожалуйста, «Красный камень».

Не прошло и трех минут, как бутылка вина стояла на столе.

— Милая Лариса Степановна,— он едва не сказал «милая моя»,— выпьем за встречу, которая бывает лишь в сказках волшебников, да и то раз в жизни.

Он звонко чокнулся с ней, жадно осушил бокал. Лариса лишь чуть пригубила свой.

— Господи, да откуда же вы взялись? — не выдержала Лариса.— Уж не с небес ли да прямо на грешную землю?

— С небес,— счастливо улыбаясь, подтвердил Андрей.— Самому Господу надо было нас с вами свести. Вы не рады?

— Все было так давно,— уклончиво ответила она.— Так давно, что, кажется, этого и не было.

— Очень жаль,— искренне произнес он.

— Тогда вы уехали и, кажется, совсем позабыли о своем обещании взять меня в Париж?

— Готов покаяться,— сокрушенно ответил Олег,— Как я рвался к вам! Но этот проклятый «железный занавес»! Кто бы пустил в эту страну бывшего белогвардейца?

— Не надо каяться,— тихо сказала Лариса.— И не надо оправдываться. Я на вас не в обиде. Тем более что мне была уготована другая судьба. Но как вы оказались в Москве сейчас?

— Представьте, я здесь в командировке, и довольно длительной,— охотно ответил он, давая понять, что ничего не намерен скрывать от нее, избегая, однако, конкретики.— Возможность ездить в командировки, в том числе и в вашу страну,— одно из преимуществ моей нынешней работы. Мне вас сам Бог послал! Я сразу увидел вас на остановке. Вы ничуть не изменились, не переубеждайте меня,— поспешил он добавить, заметив протестующий жест Ларисы.— И — хотите верьте, хотите нет — все эти годы я помнил, что где-то на этой земле есть женщина по имени Лариса.

— Не надо.— Она умоляюще взглянула на него, отметив про себя, что он совсем мало изменился.

— Хорошо,— успокоил он ее.— Не будем бередить раны. Сейчас я живу в Берлине,— предваряя ее возможные вопросы, заговорил он.— У меня тоже семья. Жена, сын, ему уже семь лет. Вадим. А жена — француженка.

Он вдруг оборвал свой рассказ и стал серьезным и задумчивым.

— Я смею надеяться, что это наша не последняя встреча, — сказал он.— Нам есть что вспомнить, что рассказать друг другу. Но сейчас я вынужден исходить из того, что вы очень спешите. И потому позвольте перейти к одному неотложному вопросу. Как только я увидел вас, то сразу понял: вот женщина, на которую можно всецело положиться. Таких, как вы, не могут изменить ни время, ни обстоятельства, я слишком хорошо изучил ваш характер. Не волнуйтесь,— заметив, что Лариса мельком взглянула на часы, попытался успокоить ее Олег.— Мой рассказ займет не более десяти — пятнадцати минут. И я вас доставлю домой. Вы вольны что угодно думать обо мне, но я не могу сказать, что моя любовь к вам все так же светла, как и тогда, в Симбирске, и в Самаре, и в Котляревской…— Он снова принудил себя замолчать, и Лариса увидела, как тяжело ему это далось.— Молчите, не говорите ничего в ответ, я наперед знаю его, не губите мою мечту…

Он судорожно выпил вина, оно рубиново горело и искрилось в бокале, и Ларисе почудилось, что он пьет что-то похожее на кровь.

— Так вот, о деле,— наконец справился он с собой.— Оно чрезвычайной важности. Ради Бога, не просто выслушайте меня из праздного интереса, вам надо все это запомнить, каждую мелочь, хотя я и дам вам один документ…

— Простите, но я прошу вас дальше не продолжать,— решительно запротестовала Лариса: ей уже померещилось, что ее хотят завербовать.— Я не хотела бы быть втянутой в какие-то странные дела.

— Клянусь вам, что я не имею никакого отношения к профессии разведчика,— сразу же решил он развеять ее опасения.— Речь идет о маршале Тухачевском,— произнес он едва слышно.

Лариса вздрогнула и с нескрываемым удивлением уставилась на него. Теперь уже она готова была слушать Олега не перебивая.

— Я буду предельно краток. Так вот. В Берлине проживает белогвардейский генерал, некий Скоблин. Некоторое время назад он сообщил шефу немецкой службы безопасности Гейдриху о том, что маршал Тухачевский в сговоре с германским генеральным штабом замышляет военный переворот. Цель — свержение Сталина. Скоблин не представил документальных доказательств, но Гейдрих сразу же ухватился за эту информацию. И хотя у Гейдриха были сомнения, не является ли этот ход Скоблина провокацией, он немедленно доложил информацию Гитлеру. Судя по всему, Гитлер отдавал себе отчет, что разоблачение Тухачевского, несомненно, укрепит власть Сталина, и все же принял решение выдать маршала и его сподвижников. Он понимает, что это обезглавит Красную Армию, а значит, подорвет ее мощь. Он готовится к прыжку на Восток, и ослабление советской военной мощи как нельзя лучше соответствует его замыслам.

— Но в таком случае Тухачевский обречен! — Ларису охватило состояние паники.

Это состояние не осталось не замеченным Олегом.

— Тухачевскому грозит расстрел,— подтвердил он ее предположения.— Подозрительность Сталина столь велика и беспредельна, что ему достаточно лишь намекнуть о бонапартистских замашках маршала. Он его сотрет в порошок.

— Но что можно предпринять? — нетерпеливо спросила Лариса. Она готова была мчаться на квартиру к Тухачевскому, чтобы предупредить его о грозящей ему опасности.

— Милая Лариса Степановна, пожалуйста, выслушайте меня. Думаю, что Скоблин затеял провокацию. Можно не доверять ему, но нельзя не учитывать, что его жена Надежда Плевицкая, бывшая звезда русской эстрады,— агент НКВД, и это наводит на определенные размышления. Кто знает, возможно, импульс ко всей этой инсценировке был разработан в кабинете Ежова.

— Какой кошмар! — Лариса прижала холодные пальцы к щекам.— Такое возможно только в преисподней.

— Нет ничего проще, как подозревать Тухачевского в тайных связях с немецким вермахтом. Вы, наверное, в курсе, что еще с начала двадцатых годов, до захвата власти Гитлером, Россия активно контактировала с Германией по военным вопросам. Они обменивались военными делегациями, русские военные не раз бывали и на заводах Круппа, и на заводах Мессершмидта. А немцы помогали вам строить авиационные заводы. Да что там говорить, немцы учились в ваших военных академиях и училищах. Пример того — генерал Гудериан, танкист. А русские ездили учиться в Берлин. Теперь, естественно, военные связи распались, но материал о поездках, беседах и встречах Тухачевского с генералами германского генерального штаба, несомненно, остался в секретных досье. Стало известно, что Гейдрих провел специальную операцию, имитирующую захват компрометирующих Тухачевского документов в архиве вермахта и абвера — военной разведки. Чтобы не оставалось следов, в помещениях архивов устроили пожар. А после этого не прошло и нескольких дней, как Гейдрих вручил Гитлеру папку с документами. Над ними, естественно, «поработали» специалисты.

— Но неужели Сталин во все это поверит?

— Я в этом не сомневаюсь. Любыми способами его заставят в это поверить, тем более что Тухачевский давно у него и у Ворошилова как кость в горле. А тут еще Геринг в октябре прошлого года рассказал заместителю министра иностранных дел Польши, что Тухачевский на обратном пути из Лондона в феврале тысяча девятьсот тридцать шестого года, куда он ездил на похороны короля Георга Пятого, останавливался в Берлине. Геринг явно рассчитывал на утечку этой информации. Есть и другие данные о том, что нацисты хотят опорочить Тухачевского и других высших военных все с той же целью.

— И вы не опасаетесь все это рассказывать мне? — задала Лариса вопрос, который вертелся у нее на уме еще в начале беседы.— А вдруг я поступлю во вред вам? Люди так изменчивы…

— Я верю вам больше, чем себе,— пылко воскликнул Олег.— А если и ошибусь, то все равно не пожалею, что доверился вам. И вы знаете почему.

— Но кто вы сейчас? — неуверенно спросила Лариса, понимая некоторую бестактность своего вопроса.— Я же совсем этого не знаю. На чьей вы стороне, какую идеологию исповедуете? Мир разделен баррикадами…

— Я понимаю,— согласился Олег.— Столько вопросов, и все они естественны. Но вы, надеюсь, не перестали думать обо мне как о честном и порядочном человеке, неспособном на предательство? Скажите, не перестали?

— Кажется, не перестала,— тихо ответила она.— Тем более что у меня пока нет для этого оснований.

— Пока? — горько усмехнулся он, и она приметила на его лице отблеск незаслуженной обиды.— Если я вам скажу, что до конца жизни остаюсь патриотом России, вам этого пока будет достаточно?

Лариса молча кивнула головой. Сама не зная почему, она сейчас ему так же верила, как и тогда, в Котляревской, до его отъезда в Париж.

Олег достал из бокового кармана элегантного, ладно сидевшего на нем костюма небольшой плотный конверт и протянул его Ларисе.

— Здесь — главное. Я хочу облегчить вашу задачу. Перед тем как передать этот пакет маршалу, спрячьте его в надежном месте. Возможно, вам не удастся передать ему все это на словах. Тогда выручит пакет. Ни в коем случае не пользуйтесь телефоном. Найдите способ вручить этот пакет лично, без свидетелей. И как можно быстрее. Сейчас, когда мы с вами беседуем, не исключено, что страшное досье уже на пути в Россию. И вот-вот очутится на столе Сталина. Дорог каждый день. Поэтому я и решил, что вы поможете мне. Не удивляйтесь. Ваше знакомство с Тухачевским не осталось тайной. Могу даже показать вам вот это.

И Олег вынул из кармана небольшую фотографию. Лариса посмотрела на нее и съежилась, как от озноба: в театральной ложе она увидела себя, сидящей рядом с Тухачевским!

— А говорите, что вы не разведчик,— укоризненно сказала она.

— Это не моя работа,— как можно убедительнее произнес он.

— И все же почему вы избрали для этой роли меня? — спросила Лариса, совсем еще не представляя себе, каким образом она сможет передать пакет Тухачевскому.

— Воля судьбы,— мягко улыбнулся Олег.— Провидение свело меня с вами как раз в самый нужный момент. А главное — я всецело доверяюсь вам. И очень прошу, чтобы весь этот разговор остался между нами. Даже если вы очень любите мужа, не говорите ему…

— Да, я очень люблю мужа,— не дала ему закончить Лариса.— И не надо меня предупреждать.

На лице Олега застыла печаль: Лариса ударила его в самое уязвимое, самое больное место…

Они вышли из ресторана, и Лариса порадовалась тому, что, хотя еще и не стемнело, на привокзальной площади они слились с толпами пассажиров и прохожих.

У машины он благодарно склонил голову и медленно поцеловал ее руку. Лариса почувствовала прикосновение его шелковистых курчавых волос.

— А вы по-прежнему волшебно красивы,— растроганно сказал он ей перед тем, как они сели в машину,— И я не устаю проклинать судьбу за то, что она так жестоко разъединила нас.

— Не надо сетовать на судьбу,— мягко возразила она.— Всегда и во всем виноваты люди.

— Я счастлив, что мы встретились.— Голос его звучал трогательно и искренне.— И лишь в одном я обижен на вас.

— В чем же? — живо поинтересовалась Лариса.

— За все это время вы ни разу не назвали меня по имени. Может, позабыли?

Она ответила ему добрым взглядом:

— Нет, не забыла, вещий Олег…— и попросила остановить машину на перекрестке Покровки и Лялина переулка.

— Я надеюсь на вас,— шепнул ей Олег.

— Я постараюсь,— так же тихо ответила она.

Выйдя из машины, Лариса чисто случайно взглянула на ее номер, прикрепленный к кузову сзади. И широко раскрыла глаза: он был дипломатический…

Лариса входила в свою комнату с таким тяжелым и горьким чувством, будто беда, нависшая над Тухачевским и над нею самой, уже свершилась. Сверток с тюлем и шторами и даже забавная лошадка сейчас уже не вызывали у нее той радости, которая светилась в ее душе, когда она вышла из магазина и представила себе, как счастливо заблестят глазенки Жеки, когда она выхватит лошадку из ее рук и усядется на нее. Она еще никак не могла отойти от внезапной, выбившей ее из привычной колеи, ошеломившей ее встречи, и это отчаянное состояние настолько отчетливо отпечаталось на ее лице, что Андрей взволновался:

— Что с тобой, Ларочка? На тебе лица нет.

— Ничего, Андрюша, я просто устала. Еле добралась из центра с этими покупками. Толкучка, сущий ад.

— Но отчего ты не взяла такси?

— Ты же знаешь, что такое московское такси? Да и денег осталось в обрез.— Она покраснела оттого, что говорила неправду.— А где Женечка?

— Побежала к Берте Борисовне. А какая чудесная лошадка! Сам бы хотел иметь такую.— Андрей взял игрушку в руки.— Сейчас позову Жекулю, вот радости-то будет!

Лариса облегченно вздохнула: кажется, сошло, она ничем не выдала себя. Она глянула в зеркало, и ей показалось, что на нее смотрит оттуда совсем незнакомая ей женщина.

Дверь распахнулась, и в комнату стремглав влетела Жека. Увидев лошадку, она просияла, как сияют дети, радуясь тому, что жизнь прекрасна, что эта жизнь — их жизнь, и что у них есть такие чудесные, любящие мама и папа, и что родители так точно могут угадывать их желания. Жека схватила лошадку обеими ручонками, лихо уселась на нее и принялась качаться.

— А поблагодарить мамулю? — напомнил Андрей.

— Ой, мамочка, это я от радости все-все позабыла! — И она кинулась к матери, смешно чмокнув ее в губы и щеку.

Лариса взяла ее на руки и крепко прижала к себе, мысленно благодаря дочь за то, что она помогла ей хоть чуточку справиться со своими нервами.

— Ты знаешь, Андрюша, я не выдержала, купила вот это.— Она развязала свертки с тюлем и шторами,— Будешь ругать меня?

— У тебя превосходный вкус,— одобрил Андрей,— Вот только в народе говорят, что заранее покупать — недобрая примета. А вдруг передумают с ордером?

— Но ты же не веришь ни в сны, ни в приметы.

— Это точно, я верю только в человеческий разум. И верю еще, что ордер на квартиру получу. Это будет тебе моим подарком на Первомайский праздник.

— Прямо не верится!

И тут что-то тревожное подкосило ее радость. «Первомайский праздник! До него осталось всего несколько дней! — Все похолодело в душе Ларисы.— Значит, Тухачевский будет занят военным парадом! И ты не сможешь связаться с ним». Она едва не потеряла сознание от предчувствия грозно надвигавшейся беды.

— Да ты совсем больная! — встревоженно воскликнул Андрей.— Приляг, я быстро соображу ужин.

— Спасибо, милый, но я по дороге перекусила, сыта. К тому же очень кружится голова.

Он подошел к ней, нежно поцеловал.

— Ты пила вино? — удивился он.

— Да, на работе,— казня себя за то, что принуждена лгать, смущенно ответила Лариса,— Отмечали день рождения подруги, выпила капельку за ее здоровье…— Она стала противной самой себе.— А ты что, недоволен?

— Нет, почему же.— Андрея успокоил ее ответ,— По такому случаю можно бы и не капельку. И все же тебе надо хоть немного перекусить.

Спать в этот вечер не хотелось, и хотя Лариса сделала вид, что уснула, тревога не давала забыться, тревога стучала в виски, ее то знобило, то обдавало жаром. Она не переставала перебирать в уме возможные варианты встречи с Тухачевским, но ничего путного не приходило в голову.

Убедившись, что Андрей крепко спит, она осторожно вытащила из сумочки пакет и спрятала его под диван, решив на следующий день перепрятать его в более надежное место…

Утром, идя на работу, Лариса решилась на отчаянный шаг: подойдя к телефону-автомату и убедившись, что вблизи нет желающих позвонить, пальцами, дрожащими от волнения, стремительно набрала номер квартирного телефона Тухачевского. Раздались длинные гудки. Лариса тщетно ждала, что кто-нибудь возьмет трубку. Предположив, что ошиблась номером, она позвонила еще раз. И снова никто не ответил. Лариса решила в течение дня непременно дозвониться до маршала, Нины Евгеньевны или их дочери Светланы и как-то убедить кого-либо из них встретиться с ней в условленном месте. Но, как на грех, телефон молчал и днем и вечером. Воспользовавшись тем, что Андрей дежурил в редакции по номеру, она вышла к уличному телефону даже после полуночи, но результат был все тот же, и она снова провела беспокойную бессонную ночь.

К исходу второго дня Лариса решилась позвонить Тухачевскому в Наркомат обороны, благо в свое время он дал ей все свои телефоны, кроме дачного.

— Аппарат Маршала Советского Союза товарища Тухачевского.— Казалось, на ее звонок отвечает диктор московского радио, передающий важную информацию.

— Соедините меня, пожалуйста, с товарищем маршалом,— не узнавая своего голоса, попросила Лариса.

— Кто его спрашивает?

— Знакомая,— брякнула Лариса первое, что пришло на ум.

— Соединить с товарищем маршалом, к сожалению, не могу — Теперь голос дежурного выражал явное недовольство тем, что его беспокоят по пустякам.— Его нет на службе.

— А когда он будет? — набралась нахальства Лариса.

— Он мне об этом не докладывает.— Дежурный говорил с ней уже на грани грубости.— Думаю, что только после Первомайского праздника,— все же помягче добавил он, видимо опасаясь, что может обидеть знакомую маршала.

— Извините,— пролепетала Лариса, чуть не плача: все, что она была способна предпринять, рушилось: ведь Олег ясно сказал ей, что сейчас дорог каждый день. А теперь, может быть, и каждый час.

Пришедший праздник не радовал Ларису: он был омрачен тяжелыми, не утихающими ни на минуту думами и, по существу, оказался вычеркнутым из ее жизни.

Еще две недели назад, когда у нее на работе формировалась колонна для участия в первомайской демонстрации, Лариса, сославшись на то, что ей не с кем оставить дочку, попросила не включать ее в число участников. Теперь же она решила обязательно пойти на Красную площадь, чтобы самой убедиться, будет ли Тухачевский на трибуне Мавзолея в числе высшего командного состава Красной Армии. И если будет, то после демонстрации, решила Лариса, она отправится к Дому правительства на Берсеневской набережной и попытается перехватить Тухачевского, когда он приедет домой.

Секретарю профкома Дергачу она объяснила, что договорилась оставить ребенка у соседки и что горит желанием пройти в колонне демонстрантов и выразить там свои патриотические чувства. Высокая патетика, к которой прибегла Лариса, покорила Дергача, и он обещал, хотя все кандидаты уже утверждены в инстанциях, включить ее в список демонстрантов.

Военный парад начался, как всегда, в тот момент, когда часы на Спасской башне отбивали последний, десятый, удар, демонстрация же — еще позже, после окончания парада, а между тем демонстранты обязаны были явиться в условленные места сбора не позже семи ноль-ноль утра.

Местом сбора колонны, в которой шла Лариса, был назначен Рождественский бульвар. Отсюда демонстранты, сливаясь с другими колоннами, медленно выдвигались к Историческому музею.

Рождественский бульвар встретил Ларису веселым, разухабистым перебором гармошек и веселой песней:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся советская земля!

Женщины и дети с букетами цветов, шумливые мужчины, уже успевшие хватануть свои праздничные сто грамм, портреты Сталина и членов Политбюро — на фасадах домов в строгом иерархическом порядке, на перекрестках улиц, в руках демонстрантов, еще пока не поднятые над головами, и море, океан красного цвета — от огромных полотнищ знамен до красных бантов в петлицах, от косынок до пионерских галстуков, от лозунгов, протянувшихся над головами, до крошечных флажков в руках девчонок и мальчишек.

Это был, пожалуй, первый праздник в жизни Ларисы, который ее не только не радовал, а огорчал и вселял все более сильную неуемную тревогу.

Чем ближе колонны подходили к Красной площади, тем учащеннее билось сердце Ларисы: будет ли Тухачевский на трибуне Мавзолея или не будет? Она с такой силой желала, чтобы ей выпало счастье пройти вблизи правительственной трибуны, что ее желание и впрямь сбылось. И она впервые за эти часы испытала что-то отдаленно похожее на тихую радость: хоть в этом судьба пошла ей навстречу.

Демонстранты уже вступили на площадь, и все пришло в движение. Гремели оркестры, голоса дикторов провозглашали без устали первомайские лозунги, заранее опубликованные в «Правде» и во всех других газетах — от центральных до последней заводской многотиражки. После каждого лозунга следовало обязательно, неукоснительно исполняемое, как приказ полководца: «Ура, товарищи!» — и вся эта огромная, живая, громкоголосая, заряженная безудержными восторженными эмоциями людская масса, не жалея голосовых связок, в едином порыве выдыхала мощное, яростное «Ура!». Над головами людей плыли портреты, флаги, транспаранты, разноцветные воздушные шары, букеты красных гвоздик, многие поднимали вверх или усаживали на плечи детей, чтобы они получше увидели трибуну и, главное, стоявшего на ней отца народов и запомнили бы эти мгновения на всю жизнь. Лариса даже пожалела, что не взяла с собой Женю.

Мавзолей был уже совсем рядом, и Лариса, устремив ищущие, страдальческие глаза на трибуну, забыла обо всем на свете, кроме одного: здесь Тухачевский или же нет. Первым, кого она сразу же узнала, был конечно же Сталин. Лариса стала судорожно рассматривать военных, стоявших в тесном ряду слева от Сталина, но тут, двумя ручейками обтекая Мавзолей, с двух сторон по ступенькам стремительно помчались дети с букетами цветов. Площадь взорвалась овациями, Лариса увидела, как Сталин, подняв на руки сияющую от счастья девочку, поцеловал ее в щечку и, улыбаясь, поставил ее рядом с собой.

Детишки так и остались на трибуне Мавзолея, и внимание Ларисы снова обратилось к военным. И тут она наконец увидела Тухачевского! Он здесь, значит, не приключилось никакой беды, он жив, он свободен! Так, может, все ее опасения напрасны? Вот если бы сейчас произошло чудо и он, маршал, смог бы прочитать ее мысли на расстоянии или ей удалось хоть на секундочку вырваться из своей колонны, подбежать к Мавзолею и подать ему знак, а еще лучше — передать этот страшный пакет!

«Пакет! — вдруг обожгло ее.— Но ты же не взяла его с собой, оставила под диваном. Безмозглая дура! Ты так спешила, так паниковала, так была занята своими мыслями, что совсем позабыла о пакете! А может, взяла?»

Она нервно раскрыла сумочку, которую захватила с собой и в которой у нее обычно лежало зеркальце и всевозможная косметика, и вдруг ее будто обдало ледяным вихрем: в сумочке лежал револьвер! Это был именной револьвер Андрея, который он привез с фронта и который хранился у него в потайном месте, в ящике письменного стола. Когда Лариса уезжала к матери, она, опасаясь за Андрея, увезла револьвер с собой. И вот теперь, в суматохе и спешке, взяла на демонстрацию вместо сумочки, в которой лежала ее косметика, сумочку с револьвером!

Она уже хотела было поскорее защелкнуть сумочку, как ее сосед, громадный мужчина, энергично взмахнул зажатой в руке шляпой и сильно задел Ларису за локоть. Сумочка упала на брусчатку, из нее вывалился револьвер… Не успела Лариса опомниться и поднять его, как к ней, расталкивая людей, бросился мужчина с красной повязкой на рукаве и цепко, железной хваткой сжал ее руку, увлекая за собой в свободный проход. Второй, как ястреб, налетел на револьвер и сумочку. Тут же они оба подхватили ее под локти и, упорно протискиваясь сквозь толпу демонстрантов, выволокли ее из колонны и почти бегом потащили в сторону Васильевского спуска. Они втолкнули ее в стоявшую неподалеку «эмку», с двух сторон плюхнулись возле нее на заднее сиденье и дали знак шоферу. Мотор взревел, и машина понеслась. Все произошло настолько молниеносно, что вряд ли это замешательство в колонне заметили с трибуны; в самих же рядах это увидели только те, кто был в непосредственной близости от Ларисы: людская масса неумолимо двигалась вперед, все так же гремели оркестры и тысячеустое «Ура!» все так же прокатывалось над рядами людей…

— Где живете? Адрес? — отрывисто, гортанно рявкнул один из сопровождавших Ларису мужчин, и она заметила, как на его смуглом, выбритом до синевы лице нервно вздернулись черные усики.

Лариса, казалось, потеряла дар речи. Все онемело в ней, отказывалось повиноваться, она лишь распахнутыми от ужаса глазами смотрела на человека, задавшего ей вопрос.

— Нет, нет,— бессвязно повторяла и повторяла она, не слыша своего голоса.— Это оружие не мое… Я случайно…

— Адрес! — уже зло выкрикнул смуглый.

Лариса с трудом выговорила адрес, заранее приходя в отчаяние уже оттого, что вот сейчас они приедут в Лялин переулок, войдут в квартиру, Андрей и Женя увидят ее и этих странных, неведомо откуда взявшихся людей и будут поражены, не понимая, что с ней произошло.

«Эмка» замерла у подъезда, смуглый велел Ларисе идти вперед. У нее не хватило сил подниматься по ступеням, ноги подкашивались, голова кружилась, она едва не теряла сознание. Сопровождавшие снова, как там, на площади, подхватили ее под локти и почти внесли на лестничную площадку.

В коридоре было пусто, жильцы, вероятно, еще не вернулись с демонстрации и прогулок. Лариса потянула за ручку двери своей комнаты, и радость озарила ее лицо: дома никого не было! Она попыталась вставить ключ в замок, рука ее дрожала и не повиновалась ей. Смуглый выхватил у нее ключ и открыл дверь.

Яркое солнце било в окна ослепительными лучами, стол был по-праздничному накрыт, бутылка вина венчала все это кулинарное богатство. Лариса, едва не свалившись на пододвинутый ей стул, исступленно уставилась на Женину кроватку, и, хотя кроватка была сейчас пуста, ей чудилось, что да нее смотрят искаженные ужасом глаза дочери.

Не было ничего странного и противоестественного в том, что сейчас, когда эти люди, чуждые и ненавистные ей, от которых веяло холодом и злом, расположились в ее квартире так, будто это они и были здесь хозяевами, Лариса думала не об этом, и даже не о той грозной опасности, которая ей угрожала, а думала лишь о том, вернется ли Женя домой сейчас, пока она еще здесь, или же тогда, когда ее уведут. Для нее сейчас не было бы большего счастья хоть на миг увидеть Женю, прижать ее к своей груди, а потом уже можно бы и умирать, и в то же время она страшилась этого мига, зная, какое недетское страдание вызовет это прощание у дочки.

«Как хорошо бы было, если бы я сейчас внезапно умерла…» Но, думая так, она тут же страшилась этого исхода, ибо он, этот исход, обрекал на сиротство ее любимую дочь и на горькое одиночество ее Андрея, которого она, как бы ни горячи были их споры о жизни, как бы ни расходились их взгляды на то, что происходит в стране и мире, любила верно, преданно и нежно. «Теперь самое главное, чтобы вместе с тобой не взяли и Андрея, чтобы у доченьки остался хотя бы отец,— вихрем метались горькие думы в ее голове.— Хотя бы отец».

Она не знала о том, что Андрей в эти же самые минуты уже спешит домой с радостной для них вестью…

— Фамилия, имя, отчество? — полуобернувшись к Ларисе, строго спросил смуглый, усевшись за стол и придвинув к себе листы чистой бумаги.

Лариса ответила. За первым вопросом последовали другие, какие обычно задаются на следствии. Лариса коротко и послушно отвечала.

В дверном замке лязгнул ключ, и, удивленный тем, что дверь, которую он, уходя, закрывал, оказалась открытой, на пороге появился Андрей. Он оторопело смотрел на Ларису и двух незнакомцев, не решаясь войти.

— Что здесь происходит? — предчувствуя что-то неладное, спросил он.

— Садитесь,— коротко бросил смуглый и глазами подал знак своему напарнику.

Тот вскочил со стула и, вмиг очутившись возле Андрея, натренированным движением ладоней провел ими по пиджаку и брюкам.

— Позвольте,— растерянно произнес Андрей,— может быть, вы все-таки объясните…

— Сейчас все поймете,— холодно ответил смуглый,— Предъявите ваши документы. Сотрудник «Правды»? — Он презрительно взглянул на Андрея.— Тем хуже для вас. Кем вам доводится эта женщина? — небрежно кивнул он в сторону Ларисы.

— Это моя жена,— сказал Андрей.— Но в чем дело?

— Ваша жена задержана у Мавзолея Ленина вот с этим…— Он достал из кармана револьвер и осторожно положил его на стол.— Откуда у вас это оружие?

Андрей подошел к столу и хотел взять револьвер, но смуглый бесцеремонно оттолкнул его руку:

— Не сметь!

— Лариса! — Андрей был в полной растерянности.— Ты брала револьвер?

— Да…— прошептала Лариса.— Но совершенно случайно…

— Отвечайте на вопрос! — нажимал на Андрея смуглый.

— Я отказываюсь отвечать, пока вы не объясните мне, кто вы и по какому праву…

— А вот по какому праву,— злорадно кривя губы, произнес смуглый и, вытащив из кармана удостоверение, поднес его к самым глазам Андрея.— Понятно?

— Понятно,— Андрей побледнел.

— Оружие принадлежит вам,— сказал смуглый, пряча револьвер,— Надеюсь, не будете этого отрицать?

— Нет, не буду,— в смятении произнес Андрей, все еще не понимая, каким образом и почему револьвер оказался у Ларисы, а теперь вот у этого нагловатого и самоуверенного субъекта.— Но как револьвер попал к вам?

— Вопросы задаем мы,— грубо осадил его смуглый.— Что касается вашего вопроса, который, я надеюсь, будет первым и последним, то я вам уже сказал. А вот почему он очутился у вашей жены и для какой цели она пришла с ним на демонстрацию, покажет следствие. Ваша жена подлежит аресту.

— Но по какому праву? Где ордер на арест?

— Ордер — пустая формальность. Бумажка, за которой дело не станет. Ваша жена задержана на месте преступления.

— Это ложь! Подлая ложь! — вскричала молчавшая доселе Лариса.— Я случайно перепутала сумочки, когда спешила на демонстрацию!

— Не слишком ли много случайностей, гражданка Грач? — не без ехидства спросил смуглый.

— В самом деле, Лариса, почему…— начал было снова Андрей.

— Не надо, Андрюша,— умоляюще посмотрела на него Лариса.— Теперь все равно ничего не докажешь. Неужели ты думаешь, что они поверят, что я спрятала наган от тебя, когда ты был на грани самоубийства?

Смуглый громко хохотнул.

— Вам, гражданка Грач, не на демонстрации ходить, а сидеть дома и фантастические романы писать.— Он вдруг резко повернулся к своему напарнику: — Обыскать квартиру! Вы опять потребуете ордер? — с насмешкой спросил он Андрея.

— Обыскивайте, если вам угодно,— не замечая, каким ужасом наполнились глаза Ларисы, почти равнодушно сказал он,— Тут уж вас ждет полнейшее разочарование.

— Лучше подумайте о том, как воспримут у вас в редакции то, что натворила ваша жена. Об этом сегодня же будет доложено наркому внутренних дел товарищу Ежову. И я не сомневаюсь, что этот преступный факт войдет в сводку, предназначенную лично для товарища Сталина.

Андрей, слушая его слова, произнесенные горделиво, с убежденностью человека, что им уже все доказано и не может быть никем опровергнуто, чувствовал, как слабеют его мышцы, парализуется воля, а страх обреченности леденит душу.

Напарник между тем проворно обыскивал ящики письменного стола, перелистывал книги на полке, потрошил содержимое гардероба. Наконец разочарованно развел руками.

— Ничего достойного внимания,— сказал он смуглому,— Из книг — только сочинения Ленина и Сталина. Из художественной литературы — русская классика и Мопассан. Да еще Блок и Тютчев.

— Блок и Тютчев — тоже классика,— поучительно произнес смуглый,— А постель?

Высокий извлек одеяло из пододеяльника, то же самое проделал с подушками, заглянул под матрац. И, закончив с матрацем, вдруг перехватил испуганный, замерший в напряженном ожидании взгляд Ларисы, устремленный на диван. Его профессиональный нюх мгновенно учуял нечто подозрительное.

Он хитровато подмигнул смуглому:

— Помоги…

Они с трудом отодвинули с места тяжелый, массивный Диван. Высокий ловко нагнулся и схватил с пола пакет. Тот самый, который спрятала Лариса. Смуглый тут же забрал пакет и едва ли не обнюхал его со всех сторон.

— Не смейте! — Лариса рванулась к нему, пытаясь вырвать из его рук пакет, он отбросил ее в сторону с такой силой, что она упала на диван,— Не смейте! — тем не менее громко повторила она.— Это личное, мое личное письмо, не суйте туда свой нос!

Андрей растерянно переводил взгляд с Ларисы на смуглого.

— А вот и сунем! — торжественно пообещал смуглый, вскрывая пакет.— Не зря вы так заметали икру, гражданка Грач.

Смуглый приник к выуженным из пакета листкам, и по мере того как он пробегал их глазами, лицо его все больше расплывалось в радостной улыбке, какая бывает у человека, не думавшего, не гадавшего найти ценный клад.

— Все ясно,— победоносно заключил он. Решительно подошел к Ларисе: — Итак, гражданка Грач, все ясно. Быстренько соберите вещи.— Теперь он смотрел на Ларису как на закоренелую преступницу.— Вы отправитесь с нами.

— Как? Вы не имеете права! Я буду жаловаться лично Сталину! — закричал Андрей вне себя от ярости.— Я лично знаком с товарищем Сталиным! — Андрей думал, что это заставит их отступить.

— А вот это заявление уже представляет собой разглашение государственной тайны или же элементарный шантаж.— Смуглый предостерегающе простер указательный палец вверх,— Что касается наших прав, то можете в них не сомневаться. Вы готовы? — обернулся он к Ларисе.

— Готова! — Лариса сказала это дерзко и вызывающе.— Можете вести, ведь вы изловили такую важную государственную преступницу!

— В таком случае арестуйте и меня! — крикнул Андрей. Это уже был и не крик, а вопль отчаяния.

Андрей рванулся к Ларисе и прижался к ней, не веря, что еще несколько минут — и ее заберут у него, может быть, навсегда.

— Родная моя! Любимая! Я не отдам тебя! Это какая-то идиотская ошибка! Я пойду на прием к товарищу Сталину! Ты вернешься! — Он произносил все это скороговоркой, бессвязно, на грани безумия.

Лариса, обняв его, поцеловала так нежно, как никогда еще, наверное, не целовала.

— Андрюшенька! Береги нашу Жекуленьку! Боже мой, как я вас подвела, как подвела!

«Как подвела? Почему она так говорит?» — терялся в догадках Андрей.

Ларису вывели из комнаты.

— Ларочка, я же получил ордер на квартиру! — закричал вдогонку Андрей.— Я совсем забыл сказать!

— Здесь не театр и тем более цирк,— цыкнул на него высокий.— Не идите за нами, не положено.

— Возьмите и меня! — Андрей чувствовал, что вот-вот потеряет разум.

— Не спешите, всему свой черед,— многозначительно бросил ему высокий.— И не раскисайте как баба!

Обезумевший от горя Андрей уже не слышал, как они спускались по лестнице.

«Револьвер, этот проклятый револьвер,— металось в его сознании.— Но в обойме нет ни одного патрона…— Он встрепенулся как очумелый.— Но я же не сказал им, что револьвер без патронов! Если бы я сказал им это, все было бы совсем по-другому!»

Он ринулся из комнаты, прыгая через ступеньки лестницы, и выбежал из подъезда на улицу. Здесь уже никого не было. Какой-то прохожий удивленно и с опаской посмотрел на него и ускорил шаг.

Андрей не помнил, как дотащился до лестницы, как поднялся наверх, как рухнул на диван…

И вскоре будто сквозь сон услышал звенящий от счастья, как праздничный колокольчик, голос Жени:

— Папочка, как чудесно мы с тетей Бертой погуляли! Мы были в цирке шапито, ели мороженое! Там столько детей, там так весело!

Она влетела в комнату, сразу же уселась на свою лошадку и принялась качаться на ней, громко и весело смеясь.

Андрей с трудом оторвал голову от подушки.

— А мама уже вернулась с демонстрации? — все так же беззаботно щебетала Женя.— Она видела там товарища Сталина?

— Вернулась…— глухо проговорил Андрей.

— А где же она?

— Ее срочно вызвали на работу.

— А почему ты такой невеселый? — насторожилась Женя.— Ты, наверное, очень скучал без меня?

— Да, да,— Андрей никак не мог взять себя в руки и делать вид, будто ничего не произошло.— Конечно, скучал… Очень…

Глава двенадцатая

За окнами кремлевского кабинета Сталина сгущалась ночь. Обычно в это время суток он был уже на даче, но сегодня задержался, чтобы ответить на письмо преподавателя средней школы Мартышина.

Сталин отложил в сторону только что исписанные листки бумаги и откинулся на спинку стула. «Чем объяснить, что у великих людей чаще всего вырастают непутевые дети? — с досадой подумал он.— Если следовать законам логики, то все должно быть наоборот. Кто может объяснить эту загадочную закономерность?»

Он снова взял листки в руки и перечитал текст:

«Преподавателю т. Мартышину.

Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо.

Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой. Прошу извинения.

Василий — избалованный юноша средних способностей, дикаренок (тип «скифа»!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких «руководителей», нередко нахал со слабой или — вернее — неорганизованной волей.

Его избаловали всякие «кумы» и «кумушки», то и дело подчеркивающие, что он «сын Сталина».

Я рад, что в вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.

Мой совет: требовать построже от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника насчет «самоубийства». Будете иметь в этом мою поддержку.

К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот.

Привет!

И. Сталин».

«Кажется, получилось то, что надо,— подумал Сталин,— Правда, у этого Мартышина подкачала фамилия, бьюсь об заклад, что в школе и такие стервецы, как мой Василий, и даже пай-мальчики, не сговариваясь, дали ему кличку Мартышка, хотя сам учитель об этом умалчивает. И тем не менее это, кажется, единственный человек, который осмелился сообщить о «художествах» сыночка не какому-то простому смертному, а вождю. Такая позиция заслуживает уважения, хотя и не может вызывать благодарности. В сущности, такие правдолюбцы всегда несут в себе потенциальную опасность». И у него тут же проскользнуло воспоминание о Тимофее Евлампиевиче Граче.

Сталин вложил листки в конверт и задумался.

«Каким же ему еще быть, этому паршивцу Ваське, если он, Сталин, лишь числится отцом своего собственного сына. Отцу не до детей, а мать предательски бросила их на произвол судьбы.— Воспоминание о Надежде обожгло его и вызвало раздражение оттого, что в этом воспоминании совмещалось несовместимое: чувство горькой любви к ней, не остывающее с годами, смертная обида, которую невозможно простить, и даже ненависть к ней за то, что она столь безжалостно и жестоко поступила не только с ним, своим мужем, но и со своими детьми, которых, как она уверяла, любила больше своей жизни. Странная, нечеловеческая логика: любить детей и сознательно покинуть их. Да, покинуть на произвол судьбы, потому что такие люди, как он, Сталин, не могут быть отцами своих собственных детей, они обязаны быть отцами всего человечества».

Он нажал кнопку звонка. В дверях тотчас же, как привидение, возник Поскребышев. Сталин искоса взглянул на него, но остался доволен: такого исполнителя поискать, к тому же с таким легко общаться: невысок, невзрачен, лысоват, нет ничего такого, что вызывало бы раздражение или зависть. И еще одно, чрезвычайно важное: не человек, а сейф, впрочем, сейф, если в него упрятать секретную бумагу, пожалуй, менее надежен, чем Поскребышев.

— Отправьте адресату,— коротко бросил Сталин, протягивая ему конверт.

Поскребышев сноровисто и в то же время предельно почтительно принял письмо, однако не уходил. Это было на него не похоже: неслышно возникая перед очами Сталина и выслушав его распоряжения, он так же неслышно и неприметно исчезал, чтобы тотчас же, незамедлительно их исполнить.

— Что там у вас? — недовольно спросил Сталин.

— Товарищ Сталин, к вам на прием просится некий Грач, Тимофей Евлампиевич. Он звонит ежедневно с упорством, достойным лучшего применения, и уже прислал три письма.

— Пригласите,— сердито произнес Сталин, недовольный тем, что Тимофей Евлампиевич, не ожидая его вызова, пробивается к нему сам, и в то же время испытывая странное желание пообщаться с ним.

«Кажется, этот доморощенный философ слишком о себе возомнил и вконец распоясался,— беззлобно подумал он, лишь для того, чтобы попытаться пригасить острое желание поскорее ввязаться в словесную дуэль с Тимофеем Евлампиевичем.— Что это ему так приспичило?»

Между тем Поскребышев уже отдал все необходимые распоряжения, и высокий, уверенный в себе человек в штатском встретил Тимофея Евлампиевича у ворот Спасской башни с той официальной предупредительностью, в которой смешивались любезность и холодность. Сопровождающий повел Тимофея Евлампиевича к зданию, в котором находился кабинет вождя. В массивном лифте, отделанном красным деревом, они поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, мимо охранников в форме НКВД, ненавязчиво оглядывающих гостя цепкими взглядами. Передав Тимофея Евлампиевича Поскребышеву, человек, приведший его, исчез за дверью. В приемной струился мягкий матовый свет, за плотными шторами угадывалась ночь, и было так тихо, словно во всем этом доме не было ни одного живого человека.

— Товарищ Сталин ждет вас,— внимательно всмотревшись в Тимофея Евлампиевича и запечатлевая его в зрительной памяти, проговорил Поскребышев.

Он приоткрыл дверь и пропустил гостя в кабинет. Тимофей Евлампиевич не сразу увидел Сталина, сидевшего за столом.

Сталин же, напротив, с ходу нацелился в него пронзительным взглядом и в первый момент не узнал его: этот Тимофей Евлампиевич, впервые посетивший его в кремлевском кабинете, был совсем не похож на того Тимофея Евлампиевича, с которым он встречался на своей даче. Тот, прежний Тимофей Евлампиевич, был, несмотря на свой уже почтенный возраст, стройным, подтянутым, бодрым, излучавшим энергию мысли и тела. Сейчас же он выглядел живым мертвецом. Лицо его, обычно пышущее здоровьем человека, постоянно живущего на природе, поблекло, слиняло, а в прежде искрящихся весельем глазах явственно сквозила растерянность и тревога. Было такое впечатление, будто он только что вырвался из рук пытавшего его палача.

Сталин поднялся со своего места, и только сейчас Тимофей Евлампиевич увидел его.

— Здравствуйте, товарищ Грач.

Тимофей Евлампиевич не слышал мягких шагов Сталина, обутого в легкие кавказские сапоги, в голенища которых были заправлены брюки. Сталин вялым движением протянул ему руку и тут же ощутил в своей ладони холодные дрожащие пальцы Тимофея Евлампиевича.

— Что с вами? Вы нездоровы? — В голосе Сталина прозвучала обеспокоенность.

Тимофей Евлампиевич с трудом разжал бледные одеревеневшие губы:

— Спасибо, я здоров.

Сталин недоверчиво посмотрел на него:

— Однако ваш внешний вид свидетельствует об обратном. Что привело вас ко мне? Садитесь.

— Я постою.— Тимофей Евлампиевич никак не мог взять себя в руки и справиться с душившим его волнением.— Иосиф Виссарионович! — вдруг вскрикнул он с болью и отчаянием в голосе.— Умоляю вас, пощадите!

— Не надо так громко, товарищ Сталин не глухой,— строго охладил его Сталин.— К тому же истерика вам совсем не к лицу. Садитесь, иначе у нас не получится нормального разговора.

Тимофей Евлампиевич осторожно, будто опасаясь, что пока он будет садиться, из-под него неожиданно вырвут стул, присел и смотрел сейчас на Сталина таким отчаянно-молящим взглядом, каким смотрят на икону, обещающую спасение.

— Иосиф Виссарионович! Пощадите ее, она же ни в чем не виновата! Это просто дикое совпадение ужасных и несуразных случайностей, клянусь вам!

— О чем идет речь, товарищ Грач? Вам всегда была присуща стройность мышления, сила логики. Куда все это подевалось?

— Какое мышление, какая логика! — едва ли не возопил Тимофей Евлампиевич.— Пока я тут с вами говорю, ее уже, может быть, поставили к стенке. Но за что, за что?! И этот злосчастный наган… Он не был даже заряжен, у нее не было ни одного патрона!

— Не надо столько загадок, товарищ Грач,— рассердился Сталин.— Изложите конкретно и членораздельно суть дела.

— Но я думал, что вам уже все доложили,— смутился Тимофей Евлампиевич, виня себя за то, что вовсе не так надо было начинать этот мучительный и унизительный для него разговор.— Дело в том, что арестовали жену моего сына, Ларису Степановну Казинскую, по мужу Грач.

И Тимофей Евлампиевич все еще путано и сбивчиво рассказал Сталину обо всем, что произошло с Ларисой на первомайской демонстрации.

Сталин долго молчал, будто осмысляя все, что ему рассказал его собеседник, и это молчание показалось Тимофею Евлампиевичу недобрым знаком. Он не заметил, как Сталин нажал на кнопку, прятавшуюся где-то под крышкой стола. Появился Поскребышев.

— Ежова,— негромко, но с заметным раздражением произнес Сталин.

Поскребышев растаял в дверном проеме, и Тимофею Евлампиевичу даже показалось, что на пороге кабинета не было никакого реального человека, а если там кто-то и возникал, то это, по всей вероятности, мог быть человек-невидимка.

— Без Ежова нам с вами не разобраться,— после длительного молчания сказал Сталин.— Ежов — из тех исполнителей, которые, услышав руководящее «а», тут же выпалят весь алфавит, до «я» включительно. Так что в случае с вашей снохой, возможно, он и наломал дров.

Тимофей Евлампиевич, сидевший неподвижно в том состоянии, какое обычно определяется как «ни жив ни мертв», ощутил, как в его душе засветился слабый проблеск надежды.

— Однако,— продолжал Сталин,— судя по вашему рассказу, дело это не столь уж простое. Налицо факт, который компетентные органы могут истолковать как подготовку террористического акта. Не надо мне ничего доказывать,— остановил он ринувшегося было с опровержением Тимофея Евлампиевича.— Я не прокурор, не судья и тем более не следователь. А вы, надеюсь, не адвокат. Пусть нам прояснит ситуацию товарищ Ежов, у него сильная интуиция и наметанный глаз, не говоря уже о поразительном нюхе на людей, вынашивающих враждебные замыслы. Могу лишь сказать, что если бы в подобной ситуации, о которой вы здесь рассказали, оказалась моя жена, я бы не смог защитить ее перед компетентными органами.

— Но согласитесь, Иосиф Виссарионович…— начал было Тимофей Евлампиевич, но Сталин жестом ладони, в которой была зажата трубка, остановил его:

— Не надо горячиться. Пока появится Ежов, мы с вами можем затронуть и другие проблемы. Что вас волнует в нашей сегодняшней жизни?

Тимофей Евлампиевич, занятый своими мыслями, совершенно не расположенный вести беседу со Сталиным о чем-то другом, что не касалось защиты Ларисы, словно бы очнулся.

— Иосиф Виссарионович, нашу сегодняшнюю жизнь можно выразить всего лишь одним словом,— сказал он без обычной запальчивости.

— Каким же? — живо отреагировал Сталин.

— Это слово — страх.

— Думаю, что страх в нашем обществе могут испытывать лишь люди, у которых не чиста совесть,— тут же убежденно заметил Сталин.— Честному советскому человеку, творцу социализма такое понятие, как страх, неведомо.

— Но как же не испытывать страх даже и честному, если всех граждан нашей страны сейчас можно разделить на две группы: на уже арестованных и на еще не арестованных? Если все, что записано в сталинской Конституции, злостно не выполняется.

— Конституция не может не выполняться, это основной закон государства,— возразил Сталин.

— Конституция гарантирует неприкосновенность личности,— продолжал свои доказательства Тимофей Евлампиевич.— Выходит, миллионы людей, посаженные за решетку, томящиеся за колючей проволокой, уже обрели свою неприкосновенность?

В глазах Сталина вспыхнул черный огонь.

— В тюрьмах у нас сидят только враги народа,— жестко, как о чем-то не подлежащем другим толкованиям произнес Сталин.— Конституция дает права лишь честным труженикам, преданным делу социализма.

— А свобода мысли и слова? — Тимофеем Евлампиевичем начинала овладевать жажда дискуссии,— Вы разве не знаете, что даже за безобидный пустяковый анекдот о вас дают минимум десять лет?

— Анекдотами, даже если они о товарище Сталине, социализма не построишь,— нравоучительно сказал Сталин,— Не вернее ли предположить, что такого рода анекдоты объективно расшатывают власть и вряд ли помогают лучше трудиться на благо социализма. А что касается вашего намека на аресты, то не приходилось ли вам ознакомиться с мыслью Николая Первого, высказанной им как-то шведскому посланнику? — И, не ожидая реакции Тимофея Евлампиевича, сам же и ответил на свой вопрос: — Николай Первый сказал: «Я приказал бы, если понадобится, арестовать половину нации, чтобы вторая осталась незараженной». Мудрая мысль.

— А мне в связи с этим вспоминается Лесков,— мрачно изрек Тимофей Евлампиевич, поражаясь тому, что способен вести беседу, не зная еще, чем закончатся его хлопоты насчет вызволения Ларисы,— Там у него исправник высек сорок крестьян. Порол их и приговаривал: «О, если бы у меня был орден! С настоящим орденом я бы целую Россию выпорол!»

— Опасные аналогии,— усмехнулся Сталин.

Он хотел еще что-то добавить, но тут в кабинет вошел Поскребышев.

— Товарищ Сталин, этот Ежов просто неуловим. В наркомате докладывают, что он уехал в ЦК, в ЦК сообщают, что отбыл на квартиру, на квартире жена говорит, что уехал на дачу, а комендант дачи заявляет, что уехал в наркомат.

— В результате круг замкнулся,— шутливо констатировал Сталин.— Поднимите на ноги весь наркомат, пусть ищут своего любимого наркома,— уже серьезно приказал он.

Едва Поскребышев скрылся за дверью, как Сталин встал и заходил по кабинету. Видно было, что он старается погасить ярость.

— К вопросу о том, как люди не умеют ценить доверие партии,— заговорил он, однако, почти равнодушно, время от времени выпуская из трубки струйки дыма.— Спрашивается, кто такой этот Ежов? Простой рабочий от станка, образование — почти ноль, интеллект — тоже ноль, кругозор — почти круглый ноль. Кем бы он был до Октябрьской революции? Отпустил бы бороду до колен да в лаптях бы ходил. Теперь же — «сталинский нарком», «ежовые рукавицы», «любимец народа». А он, стервец, пьет горькую. Где это видано, чтобы наркома, призванного обеспечивать государственную безопасность, днем с огнем не найти?

Тимофей Евлампиевич, знавший из газет, да из радиопередач, что Ежов — железный нарком, верный ученик Сталина, был сейчас поражен столь нелестной оценкой наркома, прозвучавшей из уст вождя, и не мог скрыть своего удивления.

— Не надо удивляться, товарищ Грач,— сказал Сталин,— До поры до времени такие работники нам нужны. Чем хорош товарищ Ежов? Он безусловно предан партии, предан до мозга костей. И хорош тем, что признает только одну партию — партию большевиков. За версту видит врага народа. А это очень редкий дар. И к тому же беспощаден, с врагами действует по-вражески. Не высовывается, умеет держаться в тени. Пока что лучшего исполнителя воли партии на этом этапе не найти. Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что на такой пост не всякий пойдет. Если, предположим, на эту должность поставить товарища Грача, то с чего он начнет свою деятельность? Думаю, товарищ Грач начнет с того, что, как истинный интеллигент, перво-наперво наденет белые перчатки. А в белых перчатках,— возвысил голос товарищ Сталин,— в Наркомвнуделе делать нечего. Что такое Наркомвнудел? Наркомвнудел — это карающий меч пролетариата, истребитель врагов народа. И если сказать проще и доступнее — палач. Вы, товарищ Грач, смогли бы быть палачом? Думаю, что не смогли бы, вы — человек для диктатуры, можно сказать, бесполезный. А в идеологическом плане даже вредный.

— Моя судьба мне заранее известна.— Тон голоса Тимофея Евлампиевича явственно отдавал полным безразличием.— Вполне вероятно, что и моим палачом окажется Николай Иванович Ежов. Я — как тот юродивый, которому цари разрешали говорить все, что угодно, резать в глаза правду-матку. А потом эти храбрецы бесследно исчезали.

— Провидца из вас не получится,— опроверг его Сталин.— Товарищ Ежов гораздо раньше сойдет со сцены. Самой непродолжительной из всех должностей должна быть должность наркома внутренних дел. Иначе он оплетет страну такой паутиной, из которой не сможет выбраться даже сам товарищ Сталин. Достаточно вспомнить наполеоновского министра полиции Жозефа Фуше.

— Омерзительная личность.— Тимофея Евлампиевича даже передернуло.

— Гениальная личность, всех перехитрил, всех в дураках оставил,— убежденно возразил Сталин.— Если бы в России нашелся такой, как Фуше, за безопасность государства можно было бы не беспокоиться.

— Но он столько раз предавал Наполеона! — воскликнул Тимофей Евлампиевич,— И столько раз становился перевертышем!

— И все же Наполеон не мог обойтись без него. Парадоксы — неизменные спутники политики. Что же касается перевертыша, то это объяснимо с точки зрения диалектики. А если вернуться к Ежову — у него есть отличие от Фуше, и весьма существенное. Фуше в рот не брал вина, чего не скажешь о Ежове. Но главное — Ежов не способен на предательство.

— Чем больше живу на этом свете,— сказал Тимофей Евлампиевич,— тем больше убеждаюсь, что политика — дело весьма грязное и кровавое.

— Сколько мы с вами встречаемся, столько вы пререкаетесь со мной по любому вопросу. Вы — образец несгибаемого оппозиционера, а несгибаемость всегда вызывает уважение. Думаю, что ваше любимое занятие — обнаруживать мои ошибки и прегрешения. Создается впечатление, что вы не знакомы с рассказом Плутарха о солдате, который во время сражения спас жизнь королю.

— Откровенно говоря, не припоминаю. Может, и читал когда-то, но запамятовал.

— Это с вами редко случается,— отметил Сталин,— Я вам напомню. Мудрец советовал этому солдату тотчас же бежать и скрыться. Однако недальновидный солдат остался, рассчитывая на благодарность короля. И как же поступил король? Он велел казнить этого солдата.

— Понятно,— горько усмехнулся Тимофей Евлампиевич,— короли не любят тех, кто был свидетелем их бесчестья.

— Очень точный вывод из этой истории,— удовлетворенно заключил Сталин.

— А еще один вывод мне, видимо, надо сделать для себя.— Тимофей Евлампиевич так и не вышел из подавленного состояния.— Я — это тот самый злополучный солдат.

Сталин как-то по-новому любовно оглядел его.

— То вы избираете себе маску юродивого, то солдата. Нет, вы не юродивый и не солдат. Пока я жив, вам ничего не грозит. Продолжайте громить товарища Сталина, только не с трибуны. Продолжайте прямо и откровенно говорить товарищу Сталину о его ошибках и промахах, о его злодеяниях. Больше некому. Только не с трибуны, а тет-а-тет.

— Вот уж не ожидал такой милости,— равнодушно произнес Тимофей Евлампиевич.— Смею лишь обратить ваше внимание на то, что обычно диктаторы осознают свои промахи и ошибки лишь после того, как потерпят поражение. Точно так же, как и полководцы.

— Не думаете ли вы подвести меня к мысли о том, что товарищ Сталин, как вождь, не знавший и не знающий поражений, так никогда и не осознает своих ошибок?

— Вы, как всегда, прозорливы, Иосиф Виссарионович…

— Можете быть уверены: товарищ Сталин не опустится до уровня того короля, который приказал казнить своего спасителя.

— А помните, Зиновьев, отстраненный вами от власти, спросил: «Знает ли товарищ Сталин, что такое благодарность?» Кажется, он имел право на такой вопрос…

— Товарищ Сталин отличается от некоторых беспамятливых людей хотя бы тем, что он никогда ничего не забывает,— не дал ему докончить Сталин.— Товарищ Сталин тогда ответил Зиновьеву так: «Ну как же, знаю, очень хорошо знаю, это такая собачья болезнь».

— Я хотел бы услышать от вас, Иосиф Виссарионович, ответ на один мучающий меня вопрос. Чем объяснить, что чем больших успехов мы добиваемся в строительстве социализма, тем большее число людей оказывается за решеткой?

Лицо Сталина оживилось и просияло, уж очень по душе пришелся ему этот вопрос.

— Впервые вижу человека, в голове которого философия задушила политику,— тем не менее мягко, без упрека сказал Сталин.— В таком случае есть необходимость преподать вам элементарный урок политграмоты. Тем более что мы, кажется, располагаем большим запасом времени: этого пройдоху Ежова не так просто разыскать.

Он помолчал, как бы собираясь с мыслями.

— Так вот, товарищ Грач, зарубите себе на носу, в чем главная суть нашей большевистской линии на современном этапе. А суть ее в том, что надо покончить с оппортунистическим благодушием, исходящим из ошибочного предположения о том, что по мере роста наших сил враг становится будто бы все более ручным и безобидным. Такое предположение в корне неправильно. Оно — не более чем отрыжка правого уклона, уверяющего всех и вся, что враги будут потихоньку вползать в социализм, что они станут в конце концов настоящими социалистами. Но дело большевиков не почивать на лаврах и ротозействовать. Не благодушие нам нужно, а бдительность, настоящая большевистская бдительность. Надо помнить, что чем безнадежнее положение врагов, тем охотнее они будут хвататься за крайние средства, как единственные средства обреченных в их борьбе с советской властью.

— Но неужели сама партия породит у себя столько врагов? — изумленно спросил Тимофей Евлампиевич.

— А капиталистическое окружение? Вы точно так же, как и наши политические слепцы, напрочь забыли о капиталистическом окружении! Между тем капиталистическое окружение-это вовсе не пустая фраза, это очень реальное и неприятное явление. Это значит, что имеется одна страна, Советский Союз, который установил у себя социалистические порядки, и имеется, кроме того, много стран, которые продолжают вести капиталистический образ жизни и которые окружают Советский Союз, выжидая случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае,— подорвать его мощь.

— Это, конечно, логично,— вслушиваясь в слова Сталина, произнес Тимофей Евлампиевич.

— Впервые вы разделили мою точку зрения,— удовлетворенно сказал Сталин.— Но я еще не закончил свою мысль. Допустим, как дважды два, что буржуазные государства засылают друг другу в тыл своих шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц. Спрашивается, почему они должны засылать в тылы Советского Союза меньше шпионов, вредителей, диверсантов и убийц, чем засылают их в тылы родственных им буржуазных государств?

— Но в таком случае пусть бравые опричники Ежова их и вылавливают,— воспользовавшись тем, что Сталин сделал небольшую паузу, сказал Тимофей Евлампиевич.— А они волокут под нож гильотины свой собственный народ.

— Вы не диалектик,— заключил Сталин,— Шпионы, диверсанты, вредители и убийцы проникли во все поры нашего общества. Их сила состоит в том, что они обладают партийным билетом. Их сила состоит в том, что партийный билет дает им политическое доверие, открывает им доступ во все наши учреждения и организации. Их преимущество состоит в том, что, имея партийные билеты и прикидываясь друзьями советской власти, они обманывают наших людей политически, злоупотребляют доверием, вредят втихомолку и открывают наши государственные секреты врагам Советского Союза.

— Но в таком случае никому нельзя верить! — воскликнул Тимофей Евлампиевич.— Так же можно будет пересажать всю партию! И неужели в партии все поголовно ослепли, что не видят, кто друг, а кто враг?

— Очень хороший вопрос,— одобрил Сталин.— Все дело в том, что в партии слишком много людей, заболевших идиотской болезнью — благодушием. Большие успехи и большие достижения, как это ни странно, порождают беспечность, самодовольство, чрезмерную самоуверенность, зазнайство, хвастовство. Вы не можете отрицать, что за последнее время хвастунов у нас развелось видимо-невидимо. Неудивительно, что в этой обстановке создаются настроения бахвальства, настроения парадных манифестаций наших успехов, создаются настроения недооценки сил наших врагов, настроения переоценки своих сил, и, как следствие всего этого,— появляется политическая слепота.

— Иосиф Виссарионович,— взмолился Тимофей Евлампиевич,— к кому же вы апеллируете? Ведь вы сами прежде всего через прессу и радио поощряете эти настроения парадных манифестаций наших успехов! Я часто говорю своему сыну, что они там, в «Правде»,— не журналисты, а барабанщики!

— И вы абсолютно правы! — поддержал его Сталин,— Вся эта политическая слепота начинается с газетных полос. Капиталистическое окружение? Да это же, по их мнению, чепуха! Какое значение может иметь какое-то капиталистическое окружение, если мы выполняем и перевыполняем наши хозяйственные планы? Борьба с троцкистами? Все это пустяки! Какое значение могут иметь все эти мелочи, когда мы выполняем и перевыполняем наши хозяйственные планы? Партийный устав, выборность парторганов, отчетность партийных руководителей перед партийной массой? Да есть ли во всем этом нужда? Стоит ли вообще возиться с этими мелочами, если хозяйство у нас растет, а материальное положение рабочих и крестьян все более и более улучшается. Пустяки все это! Планы перевыполняем, партия у нас неплохая, ЦК партии тоже неплохой,— какого рожна нам еще нужно? Странные люди сидят там в Москве, в ЦК партии: выдумывают какие-то вопросы, толкуют о каком-то вредительстве, сами не спят, другим спать не дают.

Лицо Сталина вдруг полыхнуло злобой.

— Троцкисты превратились из политического течения в безыдейную банду вредителей, диверсантов, шпионов, убийц, работающих по найму у иностранных разведывательных органов! — Голос Сталина непривычно зазвенел от напряжения.— И не надо нам адвокатов, защищающих этих бандитов!

Едва Сталин закончил эту гневную тираду, как на пороге возник Поскребышев.

— Товарищ Сталин.— Поскребышев всегда отличался тем, что говорил и о хорошем и о плохом совершенно бесстрастно, как человек, который одинаково бесстрастно ведет себя и на свадьбе и на похоронах. Впрочем, в его бесстрастности все же ощущалась примесь подобострастности,— Товарищ Ежов прибыл.

— Удивительно,— в глазах Сталина, устремленных на дверь, вспыхнули злые желтоватые огоньки.

Тимофей Евлампиевич был немало удивлен, увидев Ежова: его в полном смысле слова нельзя было даже и назвать взрослым мужчиной. Скорее, это был подросток, уже успевший окунуться в бурную жизнь и уже повидавший виды. В глазах его, преданно устремленных на Сталина, светилось какое-то причудливое сочетание детской наивной открытости с затаенным сладострастием человека, способного на жестокость. Форма генерального комиссара государственной безопасности сидела на нем театрально-помпезно. Маленькое худощавое лицо со впалыми щеками и огромными оттопыренными ушами дополняло картину полного несообразия этой почти карикатурной человеческой фигуры с тем положением, которое он занимал в государстве.

«Карлик, настоящий карлик,— с брезгливостью подумал Тимофей Евлампиевич.— И как это Сталин не стесняется, когда Ежов идет рядом с ним? Или его радует, что на таком невзрачном фоне сам он кажется гигантом? А может, на этом посту и нужны такие карлики? Не может быть, чтобы и этот не страдал комплексом неполноценности».

— Товарищ Ежов,— как сквозь туман услышал он голос Сталина,— доколе вы будете испытывать наше терпение? Оно не безгранично.

— Товарищ Сталин,— Голос Ежова звучал по-женски визгливо, на лице, схожем с маской, отобразилось что-то вроде мольбы и умиления.— Как только мне сообщили о вашем вызове, я немедленно прибыл.

— Вы, товарищ Ежов, вероятно, всерьез рассчитываете на то, что мы создадим в стране еще один наркомат — наркомат по розыску наркомвнудела товарища Ежова? Не рассчитывайте, это очень дорого обойдется государству.— Злая ирония искрилась в глазах Сталина.— Если еще раз заставите нас вести подобные поиски — можете не являться, а приступать к сдаче дел другому наркому, который, не в пример вам, будет ценить доверие нашей партии.

— Простите, товарищ Сталин! — взмолился Ежов, ставший похожим на школьника, желающего разжалобить своего учителя.

— Садитесь и слушайте,— пробурчал Сталин, не придавая его просьбе ровно никакого значения.— Ваши сотрудники арестовали гражданку Казинскую Ларису Степановну, она же по мужу — Грач. Какие основания были у них для применения такой строгой меры?

Прежде чем ответить, Ежов удивленно и недоверчиво взглянул на Тимофея Евлампиевича.

— Вы не готовы доложить? — нетерпеливо спросил Сталин.— Может быть, вас подводит память?

— Нет, не подводит, товарищ Сталин,— Ежов начал отвечать бойко и уверенно,— Гражданка Казинская арестована по подозрению в подготовке к осуществлению террористического акта на Красной площади во время первомайской демонстрации.

— Это мы знаем и без вас,— перебил его Сталин,— Я спрашиваю, подтвердились ли эти подозрения?

— Так точно, товарищ Сталин! Она была вооружена револьвером системы «Наган» и, поравнявшись с правительственной трибуной, выхватила его из сумочки, намереваясь открыть стрельбу. Однако преступные замыслы террористки были сорваны благодаря высокой революционной бдительности чекистов. Ведется следствие, которое я держу под своим личным неусыпным контролем.

Сталин иронически взглянул на Ежова и постучал трубкой по краю хрустальной пепельницы, выбивая из нее остатки табака.

— А вы, товарищ Ежов, сможете выстрелить из револьвера системы «Наган», если в его барабане нет ни одного патрона?

— Есть основания подозревать, товарищ Сталин, что она, воспользовавшись суматохой, возникшей в колонне, выбросила патроны.

— Ну, предположим, хоть это и маловероятно,— покачал головой Сталин.— А какова дальность стрельбы револьвера системы «Наган»?

Ежов замялся и повел в стороны узкими покатыми плечами.

— Наркомвнудел не знает таких простейших вещей,— констатировал Сталин.— Так вот, револьвер системы «Наган» предназначен для поражения живых целей на расстоянии до ста метров. А на каком удалении от гражданки Казинской-Грач находилась в момент ее задержания правительственная трибуна?

Ежов заморгал глазами, пытаясь что-то прикинуть в уме.

— И этого вы не знаете,— жестко оценил его замешательство Сталин.— Как сугубо гражданский человек, вы, получив пост наркомвнудела и звание комиссара государственной безопасности, что равнозначно званию маршала, обязаны были овладеть хотя бы минимумом военных знаний. Придется отдать вас на выучку к товарищу Ворошилову, он каждый день стреляет в тире.

При упоминании имени Ворошилова Ежов зябко повел плечами: между двумя наркомами уже давно пробежала черная кошка. Нарком обороны не считал нужным быть с ним, нар— комвнуделом, на равных.

— Так вот, чтобы покончить с вопросом о револьвере системы «Наган», запомните. Этот револьвер изобретен бельгийским оружейником Наганом в тысяча восемьсот девяносто пятом году, иными словами, в год вашего, товарищ Ежов, рождения. Имеет семизарядный барабан. Основной недостаток — неудобство заряжания. Отсюда следует, что даже если у гражданки Казинской-Грач имелись револьверные патроны россыпью, то, чтобы произвести выстрел, ей нужно было на виду у всех вставить их в барабан. Думаю, что эта затея была бы неосуществимая. И если бы она имела намерение вести стрельбу, то снарядила бы барабан заранее. Таким образом, выходит, что ваши лихие чекисты выстрелили из пушки по воробью.

Заметив, что Ежов переминается с ноги на ногу, Сталин махнул рукой:

— Будем считать, что вам все понятно. Где сейчас находится гражданка Казинская-Грач?

— В следственном изоляторе внутренней тюрьмы на Лубянке, товарищ Сталин,— четко отрапортовал Ежов.— И ведет себя крайне вызывающе,— поспешил добавить он.— Я лично ее допрашивал неоднократно и был просто обескуражен ее наглыми контрреволюционными заявлениями.

— Какими же? — поинтересовался Сталин.

— Во-первых, она заявила, что намеревалась стрелять в вас, товарищ Сталин.

— Но гражданка Казинская-Грач вряд ли смогла бы убить товарища Сталина, коль на страже порядка стоят такие железные наркомы, как товарищ Ежов,— язвительно произнес вождь.— Думаю, вопрос ясен. В ваших подвалах подследственные могут подписать показания даже о том, что они покушались на самого Иисуса Христа. Гражданка Казинская-Грач еще жива?

— Жива и невредима, товарищ Сталин. Нам важно выяснить, чьим орудием она была, замышляя злодейское покушение.

— Неужели невредима? — недоверчиво переспросил Сталин.— Грех причинять телесные повреждения такой красавице.

— Ну, если не считать пустячных синяков…— промямлил Ежов.

— Понятно,— усмехнулся Сталин.

Ежов предпочитал хранить молчание. Он сразу же вспомнил, как в телеграмме, направленной в НКВД, Сталин писал, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с разрешения ЦК ВКП(б). В этой же телеграмме популярно разъяснялось, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, говорилось далее в телеграмме, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод.

— Думаю,— подводя итог, мягко проговорил Сталин,— что обсуждаемый нами вопрос можно будет решить таким образом…

Он приостановился, и Ежов, боясь, что Сталин выскажет свое решение прежде, чем услышит из уст своего наркома главное доказательство вины этой стервы с револьвером системы «Наган», и что после этого вождю будет ох как несподручно это решение менять, представая перед своими собеседниками в роли человека, попавшего впросак, поспешно выпалил:

— Товарищ Сталин, разрешите доложить вам о главной улике…

Сталин, не привыкший, чтобы его перебивали, с нескрываемым удивлением, готовым обернуться гневной вспышкой, уставился на Ежова.

«Пусть лучше устроит мне выволочку за то, что перебил, чем за то, что не доложил о главном до принятия решения»,— пронеслось в уме сообразительного по этой части наркома, и он, выдержав короткую паузу, продолжил:

— При обыске на квартире, где проживает гражданка Казинская-Грач, обнаружен пакет с письмом на имя врага народа, бывшего маршала Тухачевского. В этом письме некий аноним предупреждает Тухачевского о его возможном аресте и о том, что ему грозит обвинение в организации военного переворота с целью свержения товарища Сталина!

Выпалив это на одном дыхании, Ежов замолк, словно уже был не в состоянии произнести ни единого слова, и, преданно глядя в лицо вождя, с нетерпением ожидал его ответной реакции.

Сталин встал и задумчиво прошелся вдоль длинного стола по кабинету, не показав, однако, ни единым движением, что сообщение Ежова взбесило его до крайности.

Тимофей Евлампиевич, которому Андрей ничего не сказал о пакете, в изумлении переводил взгляд с Ежова на Сталина и вдруг сказал первое, что ему пришло на ум:

— Но простите, Николай Иванович, этот пакет могли подбросить в провокационных целях ваши…

— Я не позволю возводить поклеп на сталинских чекистов! — взвизгнул он так, что Тимофей Евлампиевич вздрогнул: он не мог и предположить, что в таком маленьком человеке таится столько зла.— Ваша подзащитная путалась с Тухачевским. По нашим агентурным данным, она была с ним в театре Вахтангова еще значительно раньше, чем ее арестовали!

Сталин, перестав ходить, снова уселся на свое место. Теперь его взгляд был необыкновенно тяжел и мрачен.

— Я еще раз убедился, товарищ Ежов, что вы политически слабо подкованный человек. При чем тут свержение товарища Сталина? Речь идет не о свержении товарища Сталина, а о свержении диктатуры пролетариата и о восстановлении диктатуры буржуазии. Пора бы чувствовать, товарищ Ежов, что эти цели имеют существенное различие. Враг народа Тухачевский ставил своей целью восстать против советской власти. И потому факт преступной связи гражданки Казинской-Грач с врагом народа Тухачевским должен был бы стоять первым пунктом в вашем докладе, как только вы прибыли ко мне в кабинет. То, что вы сейчас доложили, в корне меняет дело.

Тимофей Евлампиевич, уже уверовавший в то, что с Ларисы будут сняты вздорные обвинения, почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

— Но она же была в театре не с врагом народа, а в то время с заместителем наркома обороны.— Тимофей Евлампиевич произнес это, не узнавая своего голоса и с ужасом понимая, что теперь-то уж Сталин ни за что не вступится за Ларису.

— Хорошо,— давая понять, что разговор на эту тему завершен, сказал Сталин, начертив что-то красным карандашом на листке бумаги, лежащем перед ним на столе.— Продолжайте расследование. Возможно, это приведет к новым фактам о военном заговоре и поможет выявить новых его участников.

— Ваши указания, товарищ Сталин, будут неукоснительно выполнены! — торжествующе воскликнул Ежов.

— Каковы бы ни были результаты следствия,— продолжил Сталин,— высшую меру наказания к гражданке Казинской-Грач не применять. Пусть она останется в живых и пусть сама жизнь убедит ее в том, что социализм, несмотря на любые, самые изощренные козни наших врагов, непобедим. Надеюсь, она не из сознательных врагов пролетариата, скорее всего, можно предположить, что она жертва происков таких законченных предателей и изменников, каким является Тухачевский.

— Товарищ Сталин, есть еще один, как мне кажется, важный момент,— снова оживился Ежов, торжествуя свою победу.— Револьвер системы «Наган», который обнаружен у гражданки Казинской-Грач, принадлежит ее мужу, Грачу Андрею Тимофеевичу. Револьвер именной. Грач был награжден этим оружием Военным советом Первой армии в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Вручал револьвер лично враг народа Тухачевский.

— Вот видите! — Сталин обернулся к Тимофею Евлампиевичу и развел руками, как бы изображая свое бессилие перед лицом таких убийственных фактов.

— В то время Тухачевский был не врагом народа, а героем Гражданской войны,— попытался поправить Ежова Тимофей Евлампиевич.

— Не будем ворошить историю.— Лицо Сталина сделалось хмурым и даже враждебным: всякое доброе слово о Тухачевском он воспринимал как личную обиду.— Главное, слишком много фактов, подтверждающих вину вашей снохи, товарищ Грач. И в таком деле мы с товарищем Ежовым совершенно бессильны. Такое дело может решить только суд.

— А как быть с ее мужем, товарищ Сталин? — Ежову сразу же захотелось, используя благоприятную для него ситуацию, заручиться установками Сталина, чтобы потом не сделать что-либо такое, что может не понравиться вождю.

— Товарищ Грач пусть продолжает работать в «Правде»,— ответил Сталин,— Кстати, товарищ Ежов, револьвер системы «Наган», который был изъят у товарища Грача, немедленно возвратите владельцу. Не следует изымать именное оружие, это же память о битвах за революцию. Не вы его вручали, не вам его и отбирать.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Завтра же оружие будет возвращено.

— Не завтра, а фактически сегодня,— поправил его Сталин.

— Товарищ Сталин,— не унимался расхрабрившийся Ежов,— Я полагаю, коль ВМН к гражданке Казинской-Грач применяться не будет, речь идет о ссылке на поселение. Я думаю, что для этого подойдет по всем параметрам Красноярский край. Там у нас много интеллектуалов. Да и воздух исключительно свежий, она сможет основательно проветрить свои мозги.

«Законченный садист,— с ненавистью посмотрев на Ежова, подумал Тимофей Евлампиевич.— Такой родную мать в ссылке сгноит».

— Да у вас и с географией неблагополучно,— сдерживая ярость, вызванную предложением Ежова, медленно и раздельно проговорил Сталин,— Видимо, вы, как и фонвизиновский недоросль Митрофанушка, считаете, что география вам не нужна: извозчик довезет. Пора бы наркомвнуделу знать, что север нынешнего Красноярского края — это и есть тот самый Туруханский край, куда царское правительство упрятывало революционеров, чтобы они как можно скорее отдали Богу душу. И среди этих революционеров, если товарищу Ежову неизвестен и этот факт, находился в туруханской ссылке и товарищ Сталин, к счастью для друзей и к несчастью для врагов оставшийся в живых. Вы что, решили поиграть на символике?

— Ни в коем случае, товарищ Сталин! — клятвенно воскликнул Ежов.— Вашу биографию я знаю наизусть, каждый ее штрих, каждый факт, всю хронологию! Я вовсе не символику имел в виду…

— Не знаю, что вы там имели в виду, и не хочу знать,— резко прервал его Сталин — Я знаю лишь то, что наркомвнуделу хотя бы иногда надо шевелить мозгами. Вы свободны, товарищ Ежов. И не пропадайте надолго из поля нашего зрения.

Ежов, слегка пятясь к выходу из кабинета, круто повернулся и стремительно исчез за дверью, радуясь тому, что и на этот раз все для него окончилось более или менее благополучно. А больше, чем на день вперед, и рассчитывать не приходится. А то, что вождь то и дело тыкал его носом в его промахи и выкрутасы, так на то он и вождь…

После ухода Ежова Сталин ушел в себя, будто совсем позабыв о Тимофее Евлампиевиче и о том, что за окнами слегка посветлело. Тимофей Евлампиевич даже не слышал, как он подошел к нему сзади, почти вплотную, и сказал голосом человека, который в полной мере разделяет отчаяние своего собеседника:

— Вот видите, товарищ Грач. Товарищ Сталин — вовсе не Бог, не царь и ни герой, как думают некоторые. Когда дело касается безопасности государства, товарищ Сталин бессилен оправдать тех, кто на эту безопасность покушается прямо или косвенно. Тут мы уже не щадим никого — даже членов Политбюро. Если их жены будут в чем-то заподозрены — они не минуют такой же участи. Закон превыше всего. И не отчаивайтесь. Главное, что ваша сноха не будет расстреляна, а перековка в ссылке пойдет ей на пользу. Глядишь, и в Москву вернется совсем другим человеком — не подпевалой Троцкого и не ублажительницей бабника Тухачевского, а человеком, беспредельно преданным делу нашей партии, делу социализма.

Тимофей Евлампиевич обреченно молчал: все его надежды в одночасье рухнули, жаловаться было уже некому, умолять о пощаде было уже некого, оставалось положиться на волю Всевышнего. И хотя Сталин заверил его, что Ларису не расстреляют, кто знает, может, это лишь хитрая уловка, не более того? Он думал сейчас о Сталине как о своем личном противнике, которому нет и не будет прощения. И ему снова захотелось, пока Сталин еще не выпроводил его из своего кабинета, высказать ему все, что накипело на душе.

— Тухачевского вы загубили напрасно,— стремясь еще сильнее возбудить и разозлить Сталина, отчетливо и убежденно произнес Тимофей Евлампиевич.— Никакой он не предатель, не заговорщик и не изменник. Он — талантливый полководец, среди прочих наших военачальников, можно сказать, звезда первой величины. А что касается бабника, то, скажите, какой мужчина не бабник, если, разумеется, он не импотент? Я был потрясен сообщениями об аресте и расстреле Тухачевского. Суд жестокий, слишком скорый и неправый. Почему процесс не сделали открытым? Это же был не суд, а расправа. Вы же не объявляли в стране чрезвычайного положения, при котором можно расстреливать на месте преступления.

— Вы поете с чужого голоса,— спокойно отреагировал на его филиппику Сталин.— Военных заговорщиков мы обязаны судить по законам военного времени.

— Но что вы будете делать без таких полководцев? Гитлер спит и во сне видит, как бы ослабить Красную Армию. За то, что вы ее обезглавили, он будет вам рукоплескать.

— Кажется, вы слишком большое значение придаете тому, что скажет княгиня Марья Алексеевна? — прищурился Сталин.— Что же касается полководцев, то мы их выкуем в нашей большевистской кузнице, Тухачевский им и в подметки не будет годиться. Зато мы успешно и своевременно ликвидировали в нашей армии «пятую колонну». Вы, надеюсь, в курсе того, как Гитлер поступил с Ремом и его единомышленниками? Молодец фюрер, вот как надо расправляться с оппозиционерами, это впечатляющий пример.— Сталин замолк, будто хотел продлить чувство удовлетворения, возникшее у него при мысли о том, как действует Гитлер, когда надо убрать с дороги своих врагов.— Вы, товарищ Грач, кажется, не верите в заговор? — наконец нарушил он молчание.— Вот, ознакомьтесь.

Он раскрыл папку, лежавшую у него на столе, и протянул Тимофею Евлампиевичу несколько страничек с текстом, отпечатанным на машинке.

Тимофей Евлампиевич взял листки дрожащими пальцами, и со стороны могло показаться, что листки эти были живыми. Строчки прыгали у него перед глазами, но все же он принудил себя прочесть весь текст. Это было последнее слово на суде командарма Виталия Марковича Примакова:

«Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре. Ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, ни по целям, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединяло все контрреволюционные элементы, все, что было контрреволюционного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один — ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию более 70 человек заговорщиков, которых я завербовал сам или знал по ходу заговора…

Я составил себе суждение о социальном лице заговора, то есть из каких групп состоит наш заговор, руководство, центр заговора. Состав заговора — из людей, у которых нет глубоких корней в нашей советской стране потому, что у каждого из них есть своя вторая родина. У каждого из них персонально есть семья за границей. У Якира — родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича — в Литве, Фельдман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одессой, Эйдман связан с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной…»

Читая эти невероятные признания, Тимофей Евлампиевич помимо своей воли перенесся в кабинет следователя, где до начала суда допрашивали Примакова. Было такое ощущение, что Примакова заставили силой выучить протокол допроса, а затем и свое последнее слово на суде: череда вопросов — череда ответов. В голове промелькнули слова Сталина, сказанные Ежову: «В ваших подвалах подследственные могут подписать показания даже о том, что они покушались на самого Иисуса Христа…»

— Ознакомились? — осведомился Сталин.— Имейте в виду, это не фальшивка, изготовленная в ведомстве товарища Ежова. Это — подлинные признания героя Гражданской войны, кавалера трех орденов Красного Знамени. И напрасно вы пытаетесь оправдать Тухачевского и его камарилью. Кроме всего прочего, Тухачевский — законченный карьерист. Он слишком легко променял кивер гвардейского офицера на буденовку. Примазался, втерся в доверие, а сам как был дворянчиком, так и остался. Армия, возглавляемая такими бонапартиками, запросто могла открыть ворота нашего государства иноземным захватчикам. Так что мы, вопреки вашему утверждению, не ослабили мощь Красной Армии, но, напротив, обезглавив ее фашистскую верхушку, укрепили эту мощь во много раз.

— Иосиф Виссарионович, я не могу поверить в добровольность признаний Примакова. Судебные процессы, которые сейчас идут у нас в стране один за другим, похожи на самый натуральный фарс. Они просто чудовищны по своей неправдоподобности. Этими варварскими спектаклями вы отвращаете от нашей страны даже тех, кто всегда относился к числу наших друзей.

— И снова вы впадаете в явное заблуждение, товарищ Грач. Я дам вам почитать одну любопытную книгу.— Сталин подошел к книжному шкафу и достал нужный ему томик.— Вот эта книга. Думаю, что она развеет все ваши предубеждения.

Тимофей Евлампиевич взглянул на обложку и прочитал имя автора; «Лион Фейхтвангер».

— Автор не относится к числу коммунистов и потому свободен от субъективизма. Вот вам хотя бы один фрагмент: «Объяснить эти процессы — Зиновьева и Радека — стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо. Иосиф Сталин, осуществивший, несмотря на сопротивление всего мира, такую грандиозную задачу, как экономическое строительство Советского Союза, марксист Сталин не станет, руководствуясь личными мотивами, как какой-то герой из классных сочинений гимназистов, вредить внешней политике своей страны и тем самым серьезному участку своей работы…» Ну как, товарищ Грач? — победоносно взглянул на Тимофея Евлампиевича Сталин, оторвавшись от книги.— Между прочим, товарищ Сталин господина Фейхтвангера за язык не тянул. О процессе Зиновьева и Каменева ему рассказывали очевидцы, что же касается процесса Пятакова — Радека, то на нем он присутствовал лично. И если прежде ему казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями, а процессы, как и вам, товарищ Грач, представлялись ему театральной инсценировкой, то теперь, под влиянием непосредственных впечатлений, его сомнения растворились, как соль в воде. Это дало ему право сделать вывод: если бы все это было вымышлено или подстроено, то он не знал бы, что в таком случае значит правда.

— И все же, Иосиф Виссарионович,— не сдавался Тимофей Евлампиевич,— идут упорные слухи о том, что эти фантастически неправдоподобные признания и полная апатия подсудимых, не желающих даже попытаться опровергнуть хоть какие-нибудь обвинения,— все это результат зверских пыток, воздействия препаратами, влияющими на психику человека, и даже гипноза.

— Слухи, упорные они или обычные, тем и отличаются от правды, что представляют собой заведомую ложь уже при самом их зарождении,— решительно опроверг его Сталин.— Читайте того же Фейхтвангера. Он прямо говорит, что все эти слухи — не более чем абсурдные гипотезы бульварного характера. Он придерживается того мнения, что обвиняемые были изобличены и что их признания не подлежат сомнению. Фейхтвангер прямо называет болтовней измышления тех, кто сравнивает товарища Сталина с Чингисханом, которому кроме ненасытного властолюбия была присуща безграничная жажда мести. Если бы все эти изменники и предатели, находящиеся в услужении у Троцкого, были убеждены в правоте своего дела, разве они не попытались бы использовать столь благоприятную для них возможность, как судебный процесс, чтобы героически, во всеуслышание отстаивать это дело? Вспомните, как вел себя Георгий Димитров на Лейпцигском процессе. Он на полную мощь использовал трибуну суда для обличения фашизма, хотя и знал, чем это может для него закончиться. И даже неправедный фашистский суд вынужден был оправдать его.

— Я был в восторге от того, как вел себя Димитров,— не преминул сказать Тимофей Евлампиевич.— Вот истинный борец против диктаторов!

— А как ведут себя наши пигмеи? — Сталин почему-то поднял указательный палец ввысь, может быть, потому, что уже посчитал всех этих пигмеев вознесшимися на небеса.— Почему никто из них — абсолютно ни один человек — не встал и не сказал: «Троцкий прав. Сталин строит не социализм, а карикатуру на социализм. Сталин готов уничтожить миллионы, чтобы удержать власть в своих руках. Я знаю, что мне грозит смерть, но я не предам своего дела. Да здравствует Троцкий!» Они же все, даже перед расстрелом, вопят: «Да здравствует товарищ Сталин!» Разве товарищ Сталин тянет их за язык? Они же просто-таки соревнуются друг с другом, чтобы заклеймить себя как преступников, как врагов социализма. А Радек даже сказал: «Мы бы сами пошли в милицию, если бы она не явилась к нам раньше». Если хотите оставаться непредвзятым аналитиком, согласитесь, что признания подсудимых звучат не как проклятье Сталину, а как гимн Сталину. Тысячу раз прав Фейхтвангер, когда он пишет, что обвиняемые уподобились тому языческому пророку из Библии, который, выступив с намерением проклясть, стал, против своей воли, благословлять.

— Если бы только эти процессы,— вздохнул Тимофей Евлампиевич.— Трагедия в том, что в стране идет массовый террор. У меня такое чувство, что какой-то бес за грехи мои перенес меня во времена Ивана Грозного. Все идет по его словам: «Пожаловать есми своих холопей вольны, а и казнити вольны же». И опричники у нас есть, только Малюту Скуратова сменил Николай Ежов. Пора уже ему на энкаведистскую форму прицепить то же отличие, что было у Малюты: собачью голову и метлу, чтобы все знали, что его дело вынюхивать и выметать. Есть и народ, который толпится у виселиц, а царь вопрошает: «Прав ли суд мой? Ответствуй, народ!» И слышит в ответ: «Прав, батюшка царь! Пусть сгинут изменники!»

— Рискованные параллели,— медленно и зло выговорил Сталин.— Больное воображение. И время другое, и цели у нас другие, и царей у нас нет.

— А исповедуется все тот же принцип: покорность народа есть сила государства,— настырно вел свою линию Тимофей Евлампиевич.— Вы ведь и сами хорошо знаете, в чем сила диктаторов.

— В чем же?

— В безумном молчании народа, не смеющего говорить правду своим царям. Вместо этого — безудержное восхваление диктаторов, даже преклонение перед ними. Недавно я был на выставке Рембрандта, и, представьте себе, там тоже не обошлось без вашего портрета.

Сталин на минуту задумался, лицо его сделалось хмурым и усталым.

— Кто это делает? — спросил он и сам же стал отвечать на свой вопрос: — Это делают люди, которые через силу признали социализм и теперь из кожи лезут, чтобы доказать свою преданность. Не исключено, что действуют с умыслом, чтобы дискредитировать товарища Сталина. Разве вы не знаете, что один подхалимствующий дурак приносит больше вреда, чем сотня врагов? Анри Барбюс прав, говоря, что товарищ Сталин никогда не стремился превратить трибуну в пьедестал, не стремился стать «громовой глоткой» на манер Муссолини или Гитлера или вести адвокатскую игру по типу Керенского, так хорошо умевшего действовать на хрусталики, барабанные перепонки и слезные железы слушателей.

Он встал и протянул руку Тимофею Евлампиевичу:

— Однако мы чрезмерно засиделись с вами. Завтра ведь не выходной, а рабочий день. Впрочем, вам это безразлично, вы — человек свободной профессии. А мне отдыхать некогда, да и не дают,— тяжела шапка Мономаха.— Сталин улыбчиво взглянул на него.— Вас отвезут в вашу Старую Рузу.

— Спасибо, я сейчас живу в Москве, у сына,— поспешно сказал Тимофей Евлампиевич.— Некому смотреть за внучкой.

Они уже подошли к дверям, когда Сталин заговорил совсем о другом:

— Жаль, товарищ Грач, что вы не доживете, скажем, до конца нынешнего века. А если бы дожили, то не один раз вспомнили бы добрым словом и диктатуру как единственно эффективный и целесообразный способ правления государством, и своего диктатора. Россию, эту по-своему уникальную страну, можно сохранить единой, если держать ее в крепкой узде, как держат строптивую лошадь. В противном случае такая страна рассыплется так, что и осколков не соберешь. И понадобится еще не одно столетие, чтобы ее снова вернуть к жизни и возродить.— Глаза его вдруг стали полниться грустью.— После того как товарищ Сталин уйдет из жизни, все рухнет, и ваши дети, внуки и правнуки будут сидеть на дымящихся развалинах великой империи, как изгнанники, как сироты, как беженцы, и будут исступленно молить Всевышнего, чтобы он послал им нового диктатора, такого же, как, скажем, товарищ Сталин. А еще лучше — если бы вернул с того света самого товарища Сталина.

У него сейчас был такой обреченный вид, будто он и в самом деле потерял власть над людьми и очутился на том свете. У Тимофея Евлампиевича где-то в глубине души даже затеплилась жалость к нему.

— Иосиф Виссарионович! — уже взявшись за ручку двери, проговорил он.— Прошу вас, выполните хотя бы одну мою просьбу!

— Какую просьбу? — Сталин уже успел отойти от него в глубь кабинета.

— Отправьте меня в ссылку вместе с Ларисой Степановной. Все-таки я буду ей там опорой.

— Не думал, что товарищ Грач у нас такой романтик. Как человек, не прошедший школы революционной борьбы, вы не знаете и даже не представляете себе, что такое ссылка. Это вам не патриархальная жизнь в вашей Старой Рузе. Кроме того, как вы сможете оставить свои исторические изыскания, мы же не будем перевозить туда всю вашу библиотеку. А какая судьба будет уготована досье на товарища Сталина, которое вы так усердно пополняете? И наконец, кто позаботится о вашей внучке, если отец ее, как подручный партии, целиком и без остатка отдан своей работе, которая так нужна нашей партии?

— Мы постараемся перевезти в Москву мать Ларисы Степановны.

— А вот это уже совсем ни к чему. Не надо посвящать мать во все эти дела. Не надо волновать родителей. Желаю успеха.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

С недоумением спрашиваешь себя: как могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни в будущем иных воспоминаний и перспектив, кроме мучительного бесправия, бесконечных терзаний поруганного и ниоткуда не защищенного существования? — и, к удивлению, отвечаешь: однако ж жили!

М. Е. Салтыков-Щедрин

В разлуке есть высокое значенье:

Как ни люби, хоть день один, хоть век,

Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье.

И рано ль, поздно ль пробужденье,

А должен наконец проснуться человек…

Ф. И. Тютчев

Глава первая

Звонкая трель телефона встревожила предрассветную тишину сталинской дачи в Кунцеве. Сталин с раздражением взял трубку: кто это посмел тревожить его в такую рань?

— Товарищ Сталин! — Он не сразу узнал голос начальника Генерального штаба Жукова, до такой степени его изменили тревога и волнение, которые тот, как ни старался, не мог скрыть.— В три часа тридцать минут начальник штаба Западного военного округа генерал Климовских доложил о налете немецкой авиации на Минск и другие города Белоруссии. Начальник штаба Киевского военного округа генерал Пуркаев доложил о бомбежке городов Украины. В три часа сорок минут командующий Прибалтийским военным округом генерал Кузнецов доложил о бомбежке Каунаса и других городов.

Сталин ничего не ответил. Он сидел на краю постели в нижнем белье и, несмотря на волевые усилия, никак не мог понять истинного смысла того, о чем ему говорил Жуков.

— Вы меня слышите, товарищ Сталин? — В голосе Жукова сквозило нетерпение.— Вы меня поняли?

Сталин молчал. Как хотелось швырнуть эту ненавистную трубку, послать ко всем чертям этого нахального Жукова, обозвать всех, кто досаждает ему столь неприятными сообщениями, трусами и паникерами, посрывать с них знаки различия как с людей, недостойных их носить, и приказать Берия стереть их всех в лагерную пыль.

— Товарищ Сталин! Вы меня поняли?

— Где нарком? — наконец заставил себя разжать будто спекшиеся намертво губы Сталин.

— Тимошенко здесь. Говорит по ВЧ с Киевом.

— Немедленно приезжайте оба в Кремль. Передайте Поскребышеву, чтобы срочно вызвал всех членов Политбюро.

…Когда Сталин приехал в Кремль, члены Политбюро уже собрались в приемной. Не взглянув на них, Сталин молча, насупившись прошествовал в свой кабинет. Усевшись за стол, он долго смотрел невидящим взглядом в пространство перед собой, потом набил трубку табаком и вызвал Поскребышева.

— Пусть войдут,— не глядя на помощника, проронил он.

Члены Политбюро гуськом прошли через дверь. Впереди шел Молотов, за ним Ворошилов и Каганович, потом все остальные. Переминаясь с ноги на ногу, они стояли у порога, как солдаты, ждущие грозных указаний, боясь взглянуть на своего повелителя.

Наконец Сталин поднял голову от стола и уставился на них в упор тяжелым немигающим взглядом как на людей, виновных в том, что произошло, и ничего не сделавших для того, чтобы предотвратить войну.

— Надо срочно позвонить в германское посольство. Может быть, это провокация немецкого вермахта. Может быть, нас просто хотят прощупать, крепки ли у нас нервы. Надо спросить германского посла, что происходит.— Все это Сталин проговорил глухо, ни к кому конкретно не обращаясь. Его сподвижники напрягли слух, чтобы расслышать то, что он говорит.

— Германский посол уже звонил. Он на пути в Кремль,— поспешно и виновато сказал Молотов.

Сталин слегка кивнул головой, и Молотов, всегда понимавший его с полуслова и точно разгадывавший язык его жестов, тут же вышел из кабинета и отправился к себе.

Не прошло и пятнадцати минут (а Молотов, сидя в своем кабинете, то и дело взглядывал на часы), как на пороге возник посол Германии в СССР граф Шуленбург. Он держался с тем подчеркнутым достоинством и невозмутимостью, с каким обычно держатся немцы из породы аристократов и с каким держатся люди, считающие, что какие бы неприятные события ни происходили в мире, они не могут повлиять на манеру и стиль их поведения. Граф был одет в темный, приличествующий особому случаю костюм, из нагрудного кармана ровно настолько, насколько было предписано этикетом, выглядывал треугольник белоснежного платка, манжеты, скрепленные массивными золотыми запонками, были, как всегда, накрахмалены, жесткий воротник вынуждал графа высоко держать голову, как держат ее прирожденные гордецы. Голова, впрочем, была наголо обритой, короткие усики тщательно подстрижены, кожа лица туго обтягивала упрямо выпиравшие скулы и была излишне смуглой для истинного арийца. Все эти детали сейчас пронеслись мимо сознания Молотова: стоящий перед ним посол почему-то напомнил ему сейчас хищного орла с фашистского герба.

— Господин п-посол, Советское п-п-равительство хочет знать, что п-п-роисходит,-опережая демарш Шуленбурга и заикаясь сильнее обычного, спросил Молотов, лишь слегка кивнув на приветствие Шуленбурга.

Шуленбург еще выше, теперь уже даже заносчиво поднял острый подбородок и заговорил на русском языке, в котором почти не угадывался акцент:

— Правительство Германии заявляет (несмотря на свой торжественный и заносчивый вид, Шуленбург произносил все это совершенно бесстрастно), что Советское правительство, вопреки взятым на себя обязательствам, во-первых, не только продолжало, но даже усилило свои подрывные действия в отношении Германии и Европы; во-вторых, проводит все более антигерманскую внешнюю политику и, в-третьих, сосредоточило все свои силы в состоянии готовности на германской границе. Тем самым,— голос Шуленбурга зазвучал сейчас, несмотря на свою монотонность, почти патетически,— Советское правительство нарушило свои договоры с Германией и собирается напасть с тыла на Германию, ведущую борьбу за существование. Поэтому фюрер приказал германским вооруженным силам отразить эту угрозу всеми средствами, имеющимися в их распоряжении.

Шуленбург умолк, глядя поверх головы Молотова на портрет Сталина, висевший на стене позади него, будто ожидал реакции на свое заявление не от наркоминдела, а от самого вождя. Молотов застыл в напряженном ожидании, думая, что Шуленбург что-то еще добавит к сказанному, но тот стоял, плотно сжав губы.

— Это… война? — В вопросе Молотова все еще звучала надежда на отрицательный ответ.

— Да, это война,— коротко, но внятно произнес Шуленбург.

«Вот тебе и тост за новую эру в германо-советских отношениях». Молотов вдруг вспомнил свой тост на банкете после подписания пакта о ненападении.

Он медленно встал, отбросив в сторону непонятно как очутившийся в его руке карандаш, и, пытаясь преодолеть едва ли не парализовавшее его речь заикание, произнес с явственно прозвучавшей обидой:

— Мы это… н-не заслужили…

Шуленбург откланялся и покинул кабинет. Сейчас, в эти минуты, ни Молотов, ни сам Шуленбург не могли и предположить, что не пройдет и двух лет, как Гитлер прикажет казнить бывшего немецкого посла за участие в покушении на фюрера германского рейха…

Молотов вернулся в кабинет Сталина, и все обернулись к нему с немым вопросом и все еще теплившейся надеждой на то, что все обойдется. Глядя сейчас на напряженное бледное и мрачное лицо Сталина, Молотов никак не мог заставить себя повторить то, что сказал ему Шуленбург. Сталин терпеливо ждал, хотя и понял по выражению лица Молотова, что произошло самое худшее.

— Шуленбург официально уведомил меня о том, что Германия объявила нам войну,— произнося эту фразу, Молотов, на удивление всем, ни разу не заикнулся.

Сталин медленно выпростал свое ставшее громоздким и непослушным тело из глубокого кресла и, подойдя вплотную к присутствовавшим, все еще продолжавшим стоять в томительном ожидании, грубо ткнул пальцем в тугую грудь Ворошилова, обтянутую кителем:

— Ну как, луганский слесарь, ты готов ответить малой кровью, могучим ударом? — И сам же ответил на свой вопрос: — Не думаю, что готов. Как может быть готов к войне человек, который, вместо того чтобы заниматься укреплением обороны, волочится за оперными певичками, часами позирует в мастерской у художника Герасимова и без конца торчит перед фотообъективами? Как может победить человек, не сумевший поставить на колени крохотную Финляндию? Наверное, ему ничего не остается, как пойти на немецкие танки со своим личным пистолетом.

Ворошилов стоял навытяжку, внутренне похолодев от страха: не намекает ли вождь на то, что ему, Ворошилову, впору застрелиться? А что стоит вождю подать знак Берия, и тогда прославленный нарком обороны может запросто отправиться на тот свет, чтобы повстречаться там с Тухачевским.

Отойдя от Ворошилова, Сталин снова вернулся за стол, раскурил трубку и, уставившись на членов Политбюро, внятно, отчетливо выделяя каждое слово, сказал:

— Итак, война началась. Судя по первым сообщениям, она развивается совсем не так, как нам это рисовал наш бодрячок-самоучка Клим Ворошилов.— Он глубоко затянулся, жадно глотнув ароматный табачный дым, и продолжил, нагнетая в своем хрипловатом голосе железные, угрожающие нотки: — Великий Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а вы…— Он немного подумал и поправился, хотя поправка, по всему чувствовалось, далась ему с трудом: — А мы его… просрали!

Почти выкрикнув это последнее, резанувшее слух словцо, Сталин решительно встал и, опустив голову, раздраженно, вызывающе сказал:

— Я отказываюсь от руководства.

И так как все продолжали стоять, ошеломленно взирая на своего вождя, крикнул:

— Я никого не задерживаю, все свободны!

Сталин протиснулся сквозь кучку своих сподвижников, не успевших расступиться перед ним, и почти выбежал из кабинета. Через несколько минут машина уже мчала его на ближнюю дачу.

Никогда еще он не испытывал такого мрачного, гнетущего состояния, как сейчас. Прикрыв глаза тяжелыми, набрякшими веками, он подумал о том, как жестоко и несправедливо поступила с ним судьба. Война обрушилась на него в то время, когда ему уже перевалило за шестьдесят; измотав силы и нервы в борьбе с врагами народа — врагами внутренними, он должен теперь испытать натиск внешних врагов. Сейчас, когда хотелось покоя, когда самое время было упиваться достигнутыми успехами и победами, купаться в лучах славы и, возможно, взяться за новые теоретические труды или, на худой конец, за мемуары,— на него снова обрушился фронт.

«Теперь тебе не так просто будет выдержать такую адскую нагрузку, какую ты выдерживал тогда, в восемнадцатом,— с горечью размышлял Сталин.— Сколько тебе тогда было? Еще не было и сорока! Впрочем, что это ты ударился в личное? Все личное сейчас нужно решительно и бесповоротно отбросить! В тебе должен родиться стратег, иначе какой будет из тебя верховный главнокомандующий? Гитлер — это тебе не Деникин с его лошадками и сабельками! Это гигантская военная машина: танки, самолеты, орудия, автоматы… Прав был Тухачевский, хоть он и враг народа, что на лошадках у лихого конника Буденного… На тебя напал не просто один Гитлер, на тебя обрушилась вся военная мощь Европы. И еще вопрос, как поведут себя англичане и американцы? В лучшем случае будут, как зрители в цирке, завороженно смотреть, какие чудеса происходят на манеже, и приговаривать: «Какое захватывающее зрелище! И пусть они убивают друг друга как можно больше, наше дело пока что сторона, а когда они рухнут, перегрызут друг друга, вот тогда мы и приступим к делу». А в худшем случае — наложат в штаны, споются с Гитлером с перепугу да и единым фронтом обрушатся на островок социализма. Невероятно? А что тут невероятного, ведь спелся же с Гитлером большевик Сталин! Это все Вячеслав уши прожужжал: надо пойти на союз с немцами, вместе мы будем — сила! Вот тебе и союз, вот тебе и пакт — пустая бумажка…»

Опаляя душу полынной горечью, разгоралась жгучая обида и злость на самого себя. И как же это ты, мудрейший из мудрых, прозорливейший из прозорливых, позволил обвести себя вокруг пальца этому плюгавому ефрейторишке? Впрочем, у тебя самого и ефрейторских лычек нет… А этот подонок обманул, надул, обмишулил, как при игре краплеными картами! Ведь были донесения разведчиков, того же Рихарда Зорге, ты же их руками щупал, разноцветными карандашиками исчеркал… И надо же, любой недостаток мог бы обнаружить в себе или приписать, кроме одного: никогда не считал себя простаком в политике — и вдруг оказался в этой незавидной и даже позорной роли! Как все это объяснить боготворящему тебя народу? Как?!

А эти его соратники, какую ересь они все время несли! Всего месяц назад всесоюзный староста Михайло Иваныч распинался перед выпускниками военно-политической академии: «В момент, когда, казалось, что рука агрессора, как думали чемберленовцы, была занесена над Советским Союзом,— в это время мы заключили пакт с Германией. Занесенная над нами рука агрессора была отведена рукой товарища Сталина… Договор, заключенный между Советским Союзом и Германией, выбил оружие из их рук…» Вот уж старый осел, политический слепец, к тому же косноязычный: «рука, рукой, рук…» А твой невозмутимый Мехлис? Это же его слова? «Если вторая империалистическая война обернется своим острием против первого в мире социалистического государства, то нужно перенести военные действия на территорию противника, выполнить свои интернациональные обязанности и умножить число советских республик». Вон куда хватил, великий стратег. Посмотрим, как ты теперь будешь умножать число советских республик! А Жданов? Не придумал ничего лучшего, чем брякнуть: «Войны с Польшей и Финляндией не были войнами оборонительными. Мы уже вступили на путь наступательной политики». Полководец, едрена-корень! Взводом не довелось командовать, а туда же! Вот пошлю на фронт, посмотрю, как будет выглядеть твоя наступательная политика!

Вид у Сталина, шагавшего к крыльцу дачи, был настолько потерянный и угрюмый, что обслуга, завидев его, предпочла рассыпаться по углам и закоулкам, стараясь не попадаться ему на глаза.

Сталин вошел в свою комнату, служившую ему и кабинетом, и спальней, и тяжело повалился на диван. Он был сейчас похож на солдата, сраженного на поле боя первой же пулей. Не хотелось ни о чем думать, хотелось забыться, уйти от всех мирских дел, укрыться в монастыре, оказаться в другой стране, в другом веке, в другом качестве, пусть даже в качестве монаха… «Как жаль, что ты не стал священником, мать так мечтала об этом! — подумалось ему.— Наверное, и Тухачевский жалел, что не стал скрипачом, музыкантом, когда его ставили к стенке молодчики из команды Ежова. А сейчас тебя хочет поставить к стенке Гитлер».

Долго пробыть в одиночестве Сталину не удалось. Комендант дачи доложил, что прибыли члены Политбюро. «Какого рожна им надо! — хотелось крикнуть ему и приказать гнать их взашей.— Какого дьявола прицепились ко мне, как репьи?» И вдруг его осенила страшная мысль: «А если они пришли тебя арестовать и объявить низвергнутым? Арестовать, обвинив в позорном бегстве, в том, что бросил государство на произвол судьбы в самую трагическую для него минуту?» Он сжался в комок, готовый ко всему…

— Иосиф Виссарионович,— голос Молотова был необычайно тверд,— вам надлежит сегодня же выступить по радио с обращением к народу.

Сталин рывком приподнялся с подушки и сел на диван. «Они еще верят тебе, они надеются на тебя»,— промелькнуло у него в голове.

— Какое радио? — растерянно переспросил он.— Какое обращение? Я отказываюсь выступать. Сам заварил кашу, сам и выступай. Кто подписывал эту паршивую бумажку?

— И ты и я,— невозмутимо сказал Молотов, ничем не выдавая своей обиды.— Кто мог предположить, что Гитлер так коварен? Сейчас не время сводить счеты. Народу надо все объяснить.

— Вот и объясняй,— упрямо сказал Сталин.

— Решено,— согласился Молотов; «решено» было его любимое словечко.— Но текст моего выступления прошу завизировать.

— Тимошенко и Жуков здесь?

— Здесь, товарищ Сталин,— почти в один голос откликнулись военачальники.

— Давайте директиву войскам.

— Директива готова,— доложил Жуков. Крепкий, будто отлитый из бронзы, он, казалось, прочнее всех стоит на земле и сохраняет полнейшее спокойствие и поразительную выдержку.— Разрешите передать в округа?

Сталин бегло просмотрел текст директивы и махнул рукой:

— Передавайте.

— Сейчас,— Жуков взглянул на часы,— ровно семь часов десять минут. В семь пятнадцать директива будет в войсках. Хотя теперь это не более чем формальность.

— Иосиф Виссарионович,— сказал Молотов.— Мы соберем свои силы в кулак. У нас огромная великая страна, у нас много ресурсов. Надо только мобилизоваться. Каждый из нас, засучив рукава, возьмется за свой участок работы. Мы должны победить.

Глаза Сталина потеплели, но в душе он был недоволен Молотовым: вылезает поперед батьки, произносит те слова, которые имеет право произнести только он, вождь.

— Вот так и скажи народу, Вячеслав,— уже своим обычным голосом, избавляясь от шока, сказал Сталин.— Скажи нашему народу такие слова: наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами. Обязательно скажи. Только постарайся не заикаться,— почти ласково попросил его Сталин.— Иначе наш народ может подумать, что мы испугались Гитлера.

…Почти всю ночь Сталин не спал. Звонил Молотов, звонили Тимошенко и Жуков, несколько раз звонил Берия.

— Ну и как, Лаврентий, ты уже стер в лагерную пыль тех, кто предупреждал нас о нападении Гитлера? — Сталин спрашивал это спокойно, казалось, без желания уязвить. И, не дождавшись вразумительного ответа, добавил: — Вести с фронта самые неблагоприятные. Ты там проверь списки крупных военачальников, которых еще не успел стереть. Вместе с Тимошенко отбери таких и приготовься выпустить на волю. Нам скоро нужно будет очень много талантливых военачальников. Сам понимаешь, командира роты на армию не поставишь…

Берия в ответ чуть не захлебнулся от восторга: пусть знают, что Берия — не Ежов, он не столько сажает, сколько выпускает!

Ближе к полудню Сталину позвонил Поскребышев:

— Товарищ Сталин, у меня текст радиоперехвата речи Черчилля в парламенте. Разрешите привезти?

— Зачем тратить время? Прочитай.

— Слушаю. Кавычки. Начало цитаты: «Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма…»

— Неисправимый антикоммунист,— пробурчал Сталин.— Этот монстр даже сейчас не удержался, чтобы не кинуть в нас камень! Что там дальше?

— «У него,— продолжал Поскребышев,— нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству». Это он о фашизме, товарищ Сталин.

— Без тебя ясно,— рассердился Сталин.— Читай без комментариев, здесь не ликбез.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Дальше он сказал: «По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние двадцать пять лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем».

— Нашел чем хвастаться, упрямый ишак,— перебил Сталин.

— Можно продолжать, товарищ Сталин? — осторожно спросил Поскребышев.

— Продолжай.

— «Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся,— да, ибо бывают времена, когда молятся все,— о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры…»

— И много там еще лирики? — все сильнее раздражался Сталин, по мере того как Поскребышев читал ему текст.— Чем пытаться переплюнуть Тургенева с его стихотворениями в прозе, лучше бы сказал, что он предпримет в ответ на агрессию Гитлера.

— Это у него есть ниже, товарищ Сталин,— попытался успокоить его Поскребышев, которому очень понравились лирические откровения Черчилля, так непохожие на надоевшие ему тексты официальных речей своих руководителей.— Читаю дальше: «Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства существования с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети…»

— Что он видит? Он же никогда не был в русской деревне! — возмущенно воскликнул Сталин.— Комедиант!

— Дальше у него лучше, товарищ Сталин,— обнадежил его Поскребышев,— Цитирую: «Я вижу, как на все это надвигается гнусная военная машина с щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с ее искусными агентами, только что усмирявшими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую, вымуштрованную, послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающуюся подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с еще не зажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую и верную добычу. За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют, организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий…»

— Шекспир! — вконец рассвирепел Сталин.— Самое время сейчас петь псалмы и упражняться в словоблудии! Впрочем, это не на его землю пришел Гитлер!

— Сейчас, товарищ Сталин, начинается более существенное: «У нас лишь одна-единственная неизменная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не сможет отвратить нас от этого, ничто. Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока, с Божьей помощью, не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига. Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь. Любой человек или государство, которые идут с Гитлером,— наши враги. Такова наша политика, таково наше заявление».

— В его речи хоть раз упоминается Советский Союз? — нетерпеливо перебил Поскребышева Сталин.

— Он упоминает не Советский Союз, а Россию, товарищ Сталин. Как раз я дошел до этого места. Цитирую: «Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем. Мы обратимся ко всем нашим друзьям и союзникам во всех частях света с призывом придерживаться такого же курса и проводить его так же стойко и неуклонно до конца, как это будем делать мы…»

— Это уже более существенно, хотя слишком туманно. Что он собирается делать конкретно сегодня, завтра, в ближайшем будущем? — Сталин бросал эти вопросы в телефонную трубку, будто всерьез был уверен в том, что Поскребышев способен ответить ему в то время, как сам Черчилль еще не готов был на них ответить.

— Товарищ Сталин, осталось всего два абзаца. Разрешите зачитать?

— Какой смысл? Впрочем, читай.

— «Гитлер хочет уничтожить русскую державу потому, что в случае успеха надеется отозвать с Востока главные силы своей армии и авиации и бросить их на наш остров, который, как ему известно, он должен завоевать, или же ему придется понести кару за свои преступления. Его вторжение в Россию — это лишь прелюдия к попытке вторжения на Британские острова».

— Тут он прав,— подытожил Сталин.— Ему ничего не остается, как помогать нам.

Это было первое радостное чувство, прорвавшееся в душу Сталина за все эти два черных, проклятых дня.

— «Поэтому опасность, угрожающая России,— читал уже с подъемом Поскребышев,-это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом,— это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара». Все, товарищ Сталин.

— Что у тебя еще?

— В обзоре печати английского радио говорится, что о вторжении Гитлера в Россию Черчилль узнал в своей загородной резиденции в Чекерсе. Радио сообщает, что Черчилль весь день работал над своим заявлением. Начал готовить речь в одиннадцать часов утра, сразу же после завтрака…

— Не забивай мне голову чепухой! — резко прервал его Сталин.— Я спрашиваю о серьезных вещах.

На столе у Поскребышева лежала еще одна запись радиоперехвата, но он не решался прочитать ее Сталину.

— Не вздумай что-либо скрывать от меня,— с угрозой сказал Сталин, и Поскребышев вздрогнул: неужели вождь ясновидящий?

— Есть еще одна выдержка клеветнического характера,— растерянно произнес Поскребышев.

— Давай!

— Черчилль якобы заявил в одной из неофициальных бесед, что «мы всегда ненавидели их безнравственный режим, и если бы германский зверь не нанес им удара, они равнодушно наблюдали бы, как нас уничтожают, и с радостью разделили бы с Гитлером нашу империю на Востоке». Конец цитаты, товарищ Сталин.

— Достаточно,— нахмурился Сталин, никак не прокомментировав этот изыск Черчилля.— Скажите Жукову, чтобы позвонил мне и доложил обстановку на западной границе.

— Слушаюсь. Товарищ Сталин, есть еще одна любопытная…

— Читать не надо. Изложи сжато своими словами.

— Товарищ Сталин, смысл таков. Когда Черчилля спросили, как он может рисковать, решив помогать коммунистической России, он ответил, что если бы Гитлер напал на самого дьявола, то и в таком случае он, Черчилль, заключил бы союз с этим дьяволом против Гитлера, так как Гитлер страшнее самого дьявола.

— Не умеешь коротко излагать, товарищ Поскребышев,— усмехнулся Сталин.— А смысл в том, что Черчилль больше всего боится, что его самого Гитлер схватит за жопу.

Поскребышев хотел было смехом оценить веселую шутку вождя, но тот уже положил трубку.

Глава вторая

После ареста Ларисы Тимофей Евлампиевич забрал внучку к себе в Старую Рузу, там же проводил свои отпуска и Андрей. Иногда дедушка с Женей наведывались в Москву, и тогда девочка попадала под покровительство Берты Борисовны, которая полюбила ее, как свою родную дочь. По молчаливому уговору никто не открывал тайны о Ларисе, и потому Женя жила и росла с убеждением, что мама ее уехала в длительную командировку за границу и что она не сможет вернуться домой, пока не справится со всеми своими делами. К приезду дочери Андрей сочинял коротенькие письма, якобы присланные мамой; это было схоже с сочинением сказок, но, как и всякий ребенок, Женя пока еще верила в эти сказки и даже гордилась своей мамой, которая, как внушил ей отец, выполняет важное задание правительства.

На новую квартиру Андрей так и не переехал. После того как забрали Ларису, у него отпало всякое желание менять привычный образ жизни, ему казалось, что с переездом оборвется всякая связь с ней. Здесь же, в старой, пусть тесной комнате, он как бы продолжал жить со своей Ларисой, мысленно ее представляя себе и мысленно же беседуя с ней. И потому Андрей даже обрадовался, когда Мехлис предложил ему сдать ордер; мотивируя это тем, что теперь, когда у него сложилась новая жизненная ситуация, расширение жилплощади было ему уже «не положено». В беседах с ним Мехлис не затрагивал вопроса об аресте жены, будто ее и не существовало вовсе и будто то, что произошло,— явление совершенно обыденное, естественное и вполне укладывается в обычный, нормальный порядок вещей. Сослуживцы стали в обращении с Андреем более сдержанными, от них веяло холодком, и они старались не переступать той черты, за которой кончались дела служебные и начинались дела личные.

Андрей в одночасье потерял друзей. Исключение составляли лишь Миша Кольцов и Саша Фадеев, но Кольцов вскоре улетел в Испанию, а Фадеев был чертовски занят в Союзе писателей, маялся со своим «Последним из удэге» да к тому же женился на молодой драматической актрисе Ангелине Степановой, и ему стало не до встреч с друзьями.

Однажды Андрею пришлось поехать в Переделкино на дачу к Фадееву, чтобы заказать ему для «Правды» статью. Он без труда разыскал его дом, вокруг которого не оказалось никакого забора, долго звал хозяина, не решаясь взойти на крыльцо, но никто не отозвался.

— Вы Фадеева? — не скрывая любопытства, спросил его пожилой невысокий человек, проходивший, прихрамывая, мимо с суковатой палкой в руке. И, услышав утвердительный ответ, сказал: — Он может быть только в трех местах: или в Москве, или у забегаловки, вы обратили внимание на этакую голубую скворечню возле моста? Или, скорее всего, на пруду, здесь недалече, он же большой любитель порыбачить.

Андрей поблагодарил, тут же отправился на пруд и вскоре увидел, что по тропинке навстречу ему идет Фадеев — высокий, худой, длинношеий, в одних трусах, а на плече, как у заправского рыболова, покачивается в такт его пружинистым шагам длинное удилище. Еще издали заметив Андрея, он приветливо взмахнул рукой: было видно, что он рад его неожиданному появлению.

— Вот уж не думал, не гадал, что такой гость нагрянет! — воскликнул он, стиснув ладонь Андрея крепким рукопожатием.— Вот только жареных карасей не будет: не клюют, черти! Карась — он такой: или клюет, как зверь, или вовсе не желает на сковородку. Ну, не беда, я тебя индейкой попотчую. Тут мне один старый друг-дальневосточник целого индюка припер. Впрочем, у индюка есть один очень существенный недостаток. Знаешь, чем плох индюк?

— Даже не представляю себе,— не расположенный к шуткам, проронил Андрей. Он уж забыл, что такое улыбка, хмара не сходила с его постоянно озабоченного лица.

— Я тебя на этот счет просвещу. Птица эта плоха тем, что слишком велика для одного едока и слишком мала для двух. А нас как раз двое!

И, не ожидая реакции Андрея, первым залился тонким фальцетом, испугав пробирающуюся между кустов кошку.

— Вот и мой дворец,— махнул он удилищем в сторону двухэтажной дачи.— Не люблю я его,— вдруг с откровенной грустью вымолвил он. Андрей испуганно взглянул на Фадеева: неужто именно этот человек только что смеялся заливистым веселым смехом счастливого озорного мальчишки? — Понимаешь, не могу жить в этом доме. Мне он не то что неприятен, а даже, если честно признаться, просто противен.

Андрей счел неудобным расспрашивать, в чем причина такого отношения к своему жилищу.

— Я ведь, в сущности, на минутку…— начал было он, но Фадеев решительно прервал его:

— Отставить! Сегодня ты мой гость. Не выпущу, пока мы не примем хотя бы по единой. А какой индюк на закуску! Мне его в духовке запекли. Так что и не пытайся смыться.

Андрей не стал сопротивляться. Хотелось отвлечься от горестных дум, забыться хотя бы на короткое время.

Они вошли в дом, устроились на большой светлой террасе в удобных плетеных креслах. Фадеев надел спортивные брюки, голубую майку, быстро разделал на куски индюка, помыл помидоры, огурцы и укроп.

— Выпьем за здоровье тех, кого нет сейчас с нами, но кто обязательно вернется,— предложил Фадеев.

Уже после первой рюмки он разговорился, как человек, который долго жил в одиночестве и наконец обрел себе желанного собеседника.

— Дом этот по многим причинам не люблю,— задумчиво и виновато сказал Фадеев.— Во-первых, за то, что он не мой, сам понимаешь, казенный. А до меня здесь жил хороший писатель — Зазубрин. Слыхал про такого? В позапрошлом году арестовали. Придрались — в Гражданскую войну служил у колчаковцев. Но его же силком мобилизовали. А при первой возможности сам перешел к красным. Сибиряк, Горький его в Москву перетащил. «Два мира» его читал? Нет? Очень советую — это о колчаковщине, очень нестандартно…

Он помолчал, выпил еще рюмку.

— И вот его из этого дома, можно сказать, выволокли — и к стенке, а я здесь обитаю. Чудится мне, по ночам он приходит, голос его слышу… Могу я в таком доме жить, скажи, Андрюша, могу?

— Я ведь тоже живу в квартире, где мне невмоготу, а уйти из нее не могу. Видишь, тут уже совсем другое…— подавленно произнес Андрей, пытаясь унять нервную дрожь.

— Знаю, Андрюша. И очень тебя понимаю, очень. Но как тут помочь? Мне проще: уйду отсюда к чертовой матери, и все. А тебе-то как? К Берия идти не могу, хоть он и хочет показать, что намерен исправить перегибы Ежова. У меня с ним отношения как у кошки с собакой. И знаешь почему? Как-то вызвал меня Сталин и говорит: «Поезжайте в Грузию, на съезд писателей, изложите лично для меня свои впечатления. Немного, странички на полторы». Ну, поехали мы с Петром Павленко. Приезжаем в Тифлис, приходим на площадь, а там красуется бюст Берия. Входит Берия в зал заседаний съезда — все вскакивают с мест, устраивают овацию. Ни дать ни взять — вождь! А скорее — удельный князек. Мы и написали Сталину, что такое почитание секретаря ЦК Грузии противоречит традициям большевистской партии. А через месяц Сталин вызвал Берия в Москву и назначил заместителем Ежова. И сейчас он, как ты знаешь, нарком. Павленко от этой новости с испугу едва не помер: «Саша, мы пропали». А я расхохотался: «Бог не выдаст…» — а вторую половину поговорки я Петьке сказать не осмелился. И вот недавно мне кинорежиссер Чиаурели рассказал, что у Сталина, оказывается, была беседа с Берия по этому поводу. Говорили они на грузинском, Чиаурели как раз у Сталина был. Сталин спрашивает Берия: «Что-то ты, Лаврентий, говорят, культ себе организовал, статуи воздвигаешь, овациями наслаждаешься?» Берия едва в штаны не наложил: «Откуда такая клевета, кто меня хочет утопить?» Сталин ему и скажи: «Да вот слухами земля полнится. Среди писателей такие разговоры идут». Ну как ты думаешь, смекнул Берия после этого, какая сорока на хвосте из Тифлиса эти вести принесла? Еще как смекнул! И стал меня до небес перед Сталиным превозносить: и писатель-де Фадеев великий, и человек прекраснейший. Сталин слушал его, слушал да и дал ему наше письмо прочитать. Вот и подумай, могу я к Берия с какими-то просьбами обращаться?

Фадеев снова выпил и, как тогда, в Доме печати, перестал закусывать.

— Да я ведь ни о чем и не прошу,— обреченно сказал Андрей.— Я к тебе совсем по другому поводу. Статья нам твоя нужна. А что касается моих дел… Не помню, говорил я тебе или нет, отец мой у самого Сталина был. Спасибо и за то, что велел Ежову не применять высшей меры к Ларисе. Но слыхал я, что Берия уже немало людей из лагерей и тюрем освободил. Наверное, все же исправляет ошибки Ежова…

— Он исправляет…— хмыкнул Фадеев.

— А что с Мишей Кольцовым? — неожиданно спросил Андрей.

Фадеев посмотрел на него странным, отсутствующим взглядом:

— Ничего хорошего с ним не может быть. Помнишь, он вернулся из Испании?

— Еще бы,— подхватил Андрей.— Но то было время, когда у меня отняли Ларису…

— Сталин встретил его так, как встречает отец любимого сына. Мне об этом рассказывал его брат, Борис Ефимов. Вождь при встрече даже поклонился Кольцову. И спросил: «Вас теперь, видимо, следует величать по-испански? Теперь вы, наверное, Мигуэль?» — «Мигель»,— ответил Миша. «Спасибо вам, дон Мигель, за интересный и поучительный рассказ». А надо заметить, Мишка битых три часа рассказывал ему и членам Политбюро о боях в Испании, ты же знаешь, рассказчик он мировой! К тому же выложил им всю правду, а не ту, что ты в своей газете об Испании печатаешь. И что республиканцы на грани поражения, и какая драчка между ними идет, и что наши истребители ни к черту не годятся, немецкие асы их совсем заклевали. Ну и так далее.

— Ну и что потом?

— А что потом? Сказал ему Иосиф Виссарионович «адью», а когда Мишка уже открыл дверь, чтобы уйти, подбросил ему весьма странный, даже загадочный вопросик: «У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?» Ну, Мишка и подтвердил, что есть. «Вы же не намерены, товарищ Кольцов, застрелиться?» Как тебе такие шуточки? «Что вы, товарищ Сталин,— это ему Мишка в ответ,— жизнь у нас в стране такая, что дух захватывает, разве можно стреляться!» — «Молодец,— похвалил Сталин.— Истинный дон Мигель! Истинный рыцарь!» Представляешь, каково было состояние Мишки? Тут впору иди и стреляйся.

— Даже не верится,— растерянно произнес Андрей.

— Я же тебе не анекдоты рассказываю,— рассердился Фадеев.— Тогда вместе со Сталиным на этой беседе был и Ежов. Но арестовали Мишу уже при Берия. Хотя Ворошилов заверял Мишу, что Сталин его очень любит и ценит.

— В свое время Миша в честь Ворошилова такой прекрасный гимн сочинил! — вспомнил Андрей.— Мы его у себя печатали. Читал?

— Не довелось. Бывают дни, когда меня от газет тошнит.

— Он писал, что Ворошилов — пролетарий до мозга костей.

— «Мозг костей»! — Фадеева передернуло.— Терпеть не могу таких идиотских сравнений! При чем здесь мозг костей?

— А еще, что он большевик в каждом своем движении…

— Час от часу не легче! — снова перебил его Фадеев,— Ну Мишка, ну фантаст! Он что, не знает, ведь у человека бывают всякие движения, в том числе и непристойные.

— Это ты его спроси, когда он из тюрьмы выйдет. Наверное, он был искренне влюблен в Ворошилова. Писал, что тот и теоретик и практик военного дела, и один из лучших ораторов партии. И что благодаря Ворошилову создана наша оборонная промышленность. И что он автор ярких и сильных приказов, властный и доступный, грозный и веселый, любимец народа, стариков и детей. А главное — защитник страны.

— Представляю, как товарищ Сталин читал это вслух товарищу Ворошилову, представляю…— рассмеялся Фадеев.

— Но он же и о Сталине писал очень восторженно,— Андрей вспомнил, как Кольцов говорил о Сталине в Доме печати, когда он привел туда Ларису, и сердце его горестно сжалось.

— Сталин ни в грош не ставит такие восторги,— серьезно сказал Фадеев.— Тут я его уже давно раскусил. Чем больше его кто-то хвалит, тем больше это вызывает у него подозрений: наверное, враг, но с помощью лести хочет замаскироваться, выдать себя за друга.

— Не может быть! — воскликнул Андрей: такого рода предположения просто не укладывались в его голове.— Просто не верится!

Фадеев резко отбросил ладонью прядь уже местами побелевших волос:

— Бог с тобой, живи со своими иллюзиями… В тебе, Андрюха, скажу я прямо, все еще сидит раб, понимаешь, раб… Ты всего боишься. Скоро ты будешь бояться самого себя…

Его слова оскорбили Андрея не столько своим смыслом, сколько тем, что он удивительно точно попал в цель и обнажил самое уязвимое место его души, тайну, которую Андрей скрывал даже от самого себя.

— Зачем же ты так? — обиженно спросил Андрей.— А еще друг…

Фадеев ничего не ответил. Он сцепил губы и прикрыл воспаленные глаза набрякшими веками: он выговорился и, казалось, потерял интерес к Андрею. Тот понял, что ему пора уходить.

— Так все же я буду ждать статью,— напомнил он.— Не подведи со сроками. А то меня Мехлис живьем слопает. Главное — партийность литературы. Лейтмотив ленинский: «Долой литераторов беспартийных!»

Фадеев вскинулся с места и истерически выкрикнул:

— Не будет никакой статьи! К черту! Лейтмотив,— передразнил он Андрея, заметно кривляясь.— Лейт-мотив! Надоело! Все надоело, все!

— Извини,— сказал Андрей,— я не настаиваю. И постараюсь больше не приставать.

Фадеев, ожидавший, что Андрей будет «давить» на него, услышав эту фразу, как-то сник, перестал петушиться, лицо его приняло жалобный и виноватый вид.

— Андрюша, милый,— необычайно ласково произнес он,— что мне делать? Понимаешь, не пишется мой проклятый «Последний из удэге», ну не пишется, и все тут! До статей ли мне сейчас?

— Напишется,— попытался успокоить его Андрей.— Ты еще не один роман напишешь. Пройдет черная полоса.

— Нет, не напишется,— скорбно возразил Фадеев.— Такого, как «Разгром», уже не напишу…

Андрей взял его под локоть и по крутой деревянной лестнице повел наверх, в спальню. Там помог ему раздеться, уложил на кровать. Сейчас Фадеев стал похож на беспомощного ребенка.

— А Сталин… знаешь, что он сказал… тогда, помнишь, когда мы были у Горького? — уже не очень связно забормотал он.— Вождь сказал… Представляешь… Он сказал: «Почему… это… вы скрывали от меня Фадеева?» Как ты думаешь… Только как на духу: это добрый или худой знак?

— Конечно, добрый! — поспешил заверить его Андрей.— Сталин умеет ценить таланты.

Фадеев ничего не ответил: он повернулся на бок и вмиг «отрубился».

…Эта встреча с Фадеевым часто припоминалась Андрею. Припомнилась она ему и в тот памятный день, когда он был у отца в Старой Рузе.

Тимофей Евлампиевич еще накануне уговорил его сходить на зорьке порыбачить. Андрей с радостью согласился: он охотно схватывался за все, что могло отвлечь его от одиночества и мрачных дум.

Спать улеглись пораньше, но за окнами все еще было светло, солнце, казалось, не хотело расставаться со всем, что сияло сейчас на земле в его уже угасавших лучах. Они боялись пропустить утреннюю зорьку и было притихли, улегшись на кроватях, стоявших по соседству, сделали даже вид, что засыпают, но сон их не брал. Стоило Андрею закрыть глаза, как перед ним, точно живая, горячо дыша ему прямо в лицо, возникала Лариса. Он чувствовал прикосновение ее влажных губ, она смотрела на него с немым укором, будто спрашивая, почему он до сих пор не предпринял ничего решительного для того, чтобы вызволить ее из неволи.

— Отец,— не выдержал тягостного молчания Андрей.— Я не могу жить без нее. Что мне делать, отец?

Тимофей Евлампиевич, недвижно лежавший на спине, повернулся к нему.

— И я думаю о том же, сын,— сказал он.— От нее так и нет писем?

— Нет,— ответил Андрей глухо.— Представляешь, сколько лет прошло, а она молчит. Может, ее уже и нет в живых?

— Если бы так, тебе бы объявили. Что тебе сказали в приемной на Кузнецком в последний раз?

— Я был у них две недели назад,— ответил сын.— То же самое. Стандартные фразы: на поселении в Юрге.

— Значит, жива. Когда расстреливают, они отвечают, что человек сидит без права переписки.

— Но почему она молчит? Ведь ссыльным разрешают писать письма.

— Я и сам теряюсь в догадках. Ты не говорил с Мехлисом?

— Говорил. Ответил, что это дело компетентных органов и он якобы не имеет права вмешиваться. И еще издевательски добавил, что, видимо, ваша жена потеряла к вам интерес. Ну хорошо, предположим, она потеряла интерес ко мне. Но к Женечке?

— Женечка… Я представляю, как она страдает без нее!

— Надо что-то делать… Что-то придумать… Что-то предпринять…— Андрей говорил, задыхаясь, будто в настежь распахнутое окно не поступал воздух.— Надо попытаться еще раз пробиться к Сталину. Не зверь же он, в самом деле…

— Это вряд ли поможет. Сталин служит не людям, а идее. Разве ты не знаешь, что он не щадит даже своих родственников, даже своих детей?

— Тогда вот что,— Андрею вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль.— Я поеду в Юргу, я найду ее…

— Прекрасный замысел,— сказал отец,— но отдает авантюрой. Как ты ее разыщешь? И кто разрешит тебе встретиться с ней?

— Я все равно разыщу, я прорвусь к ней,— возбужденно и упрямо сказал Андрей.

— Впрочем, бывают и чудеса, Андрюша. Иной раз только авантюрный ход и оказывается единственно верным и даже спасительным.— Отец протянул руку к тумбочке за папиросами.— Что-то мне захотелось закурить. Может, и ты? У меня «Казбек».

Они закурили. Тонкие струйки дыма потянулись к окну. Там, за окном, уже смеркалось.

— Вот, кажется, и идет к завершению наш с тобой давний спор о диктатуре и диктаторах,— спокойно заговорил Тимофей Евлампиевич.— Человек очень странно устроен. Беда, обрушивающаяся на все человечество, его, конечно, трогает и волнует, но не настолько, чтобы он взвыл от отчаяния. А вот когда она приходит к нему в дом — взвоет, да еще как!

Андрей молчал, будто пропустил эти слова мимо ушей.

— А знаешь, Андрюша, я любого человека выверяю по одному, может быть, странному признаку.

— По какому же? — насторожился Андрей.

— Любит он Достоевского или нет. Это — мой оселок. Нет, это вовсе не значит, что каждый обязан любить или восхвалять его романы. Я имею в виду оселок нравственный. Помнишь его слова о слезинке ребенка?

— Да, да,— взволнованно отозвался Андрей.— Это Иван Карамазов говорил в том смысле, что люди не должны страдать, чтобы этими страданиями купить себе вечную гармонию.

— Вот-вот, и что эта вечная гармония не стоит даже слезинки хотя бы одного замученного ребенка. И он говорил еще, что эти слезинки искупить невозможно ничем, даже отмщением. Зачем мне их отмщение, спрашивал он, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те уже замучены? — Тимофей Евлампиевич вопрошающе уставился на Андрея.— Скажи, чем, ну чем можно искупить слезинки нашей Женечки, чем?

— Да, да,— горестно отозвался Андрей,— страдание ничем не искупить. Потрясающую мысль высказал Достоевский.

— Это лучшее из всего, что он написал. Оселок, годный на все времена. Жаль, мысль эту затаскали, превратили в ходячую цитату, а между тем жестокость как правила бал, так и правит. И приняла еще более зловещие формы. Но я сейчас не об этом. Ты знаешь, как относится к Достоевскому Сталин? Нет? А мне как-то рассказывали. Было это у Горького, кто-то завел речь о Достоевском. Горький сказал, что Достоевский плох уже тем, что призывал русских мириться со страданиями, терпеть и уповать на Бога. А Леонид Леонов, ты же знаешь, в его книгах потрясающее влияние Достоевского, возьми да и выпали, что без Достоевского нет русской литературы. Сталин вскипел, он не ожидал такой смелости от незнакомого ему мальчишки. Что он хочет этим сказать? Почему утверждает такую ересь? Какие основания для столь зловредных измышлений? «Достоевский — мракобес от литературы,— безапелляционно сказал вождь.— Ему с нами не по пути». Хорошо, Горький заступился за бедолагу, а то бы ему несдобровать. Это я к тому, чтобы подтвердить свою мысль: кто отрицает нравственную позицию Достоевского — тот человек без сердца, тот считает, что ему все позволено, что не существует никаких духовных тормозов.

— Вот ты говоришь, отец, что Сталин служит не человеку, а идее. А ради кого он вытаскивает эту убогую, битую-перебитую Россию из непролазного болота? Россию били за дремучесть и отсталость. Он верно говорил: били монгольские ханы, били шведские феодалы, польско-литовские паны, англо-французские капиталисты, японские бароны… Да, он вытаскивает Россию ценой огромных жертв, но он же делает это не для себя. Сам он живет как аскет. Он же ведет людей в светлое будущее!

— Значит — даешь вечную гармонию и пусть они, замученные, плачут? Вечной гармонии не будет, это утопия. Будет более или менее равномерное распределение результатов труда, но за все это придется заплатить и свободой, и экономическим прогрессом. Вспомни город солнца Томмазо Кампанеллы. В нашем городе солнца мы разучимся работать, потому что все — и те, кто работает, и те, кто лежит на печи, будут получать гроши. Ну, это долгий разговор. Я возвращаюсь к тому, что проверил Сталина на своем безошибочном оселке. И, кажется, не ошибся: посмотри, сколько людей он уже отправил на плаху!

— Но ведь эти люди открыто признают, что они и в самом деле шпионы, убийцы, террористы, предатели…

— И ты веришь их признаниям?

— Вышинский говорит, что признание обвиняемого — это царица доказательств.

— Этот оборотень? Перебежчик от меньшевиков к большевикам? Те слова, которые он сказал в адрес Бухарина — «проклятая помесь лисицы и свиньи»,— да это же о нем самом! Он уже позабыл, как подписывал приказ разыскать, арестовать и предать суду немецкого шпиона Владимира Ильича Ленина? Я убежден, что все эти наговоры на самих себя у них вырывали отнюдь не джентльменскими методами. Мол, признайтесь, во всех смертных грехах — и заслужите прощение, да еще, наверное, ссылались на обещания самого Сталина. И ты знаешь, я не исключаю и самого невероятного: это своеобразная тактика подсудимых, мол, доведем свои показания до абсурда, кто в это поверит? Кто, например, поверит в то, что они хотели отдать империалистам и Дальний Восток, и Украину, и Кавказ? Каждый здравомыслящий скажет, что такое обвинение просто нелепо.

— Но это же замаскированный метод борьбы против партии! — возмущенно сказал Андрей.

— Возможно,— согласился Тимофей Евлампиевич,— но в любом случае нельзя же истреблять столько людей.

— А я думаю, что тридцать седьмой год был необходим. Мы одержали победу, но немало врагов затаилось, они спелись с фашистами. Сталин ликвидировал «пятую колонну», ему за это памятник ставить нужно.

— В памятниках вождю у нас недостатка нет. Но, по-твоему, Лариса — тоже из «пятой колонны»?

— Очень хочу думать, что нет. Но этот пакет… И этот Олег Фаворский… Может, она что-то скрывала от меня?

— И после этого ты хочешь убедить меня, что любишь Ларису?

— Моя любовь — во мне, отец. И никто ее у меня не отнимет. Но то; что произошло с ней,— просто нелепейший случай. Ты разве не хочешь признать, что у нас есть враги, есть шпионы, есть вредители? Их что, Сталин должен был оставить на свободе, позволить им творить свои черные дела? Разве Сталин, убирая их с дороги, не заботится о благополучии России? А ты уверен, что демократия, которую ты так обожаешь, будет менее жестокой, чем деспотизм? Демократия — это же полная свобода всего и вся. Это приведет нас в царство разнузданности. Человек эгоистичен по своей природе. И суд его всегда эгоистичен, это такой суд, который нравственно удобен мне или тебе, иными словами, удобен данному человеку. Демократия приведет к междоусобицам, к драчке между нациями, к бесовской, бесконечной борьбе за власть, к новому дележу собственности. И настанет день, когда человеку страшно будет выйти на улицу. Сталин войдет в историю уже тем, что создал и укрепил великое государство. Без этого все рассыплется… Вспомни провидческие слова Карамзина, он говорил, что даже судьба русского языка зависит от судьбы государства.

— Но то, что создал Сталин,— это не просто государство, это тоталитарное государство,— возразил Тимофей Евлампиевич.— А значит, государство, которое не может считаться нормальным, то есть созданным во имя человека. В таком государстве человек все время будет жить с петлей на шее.

— А чем ты объяснишь, что этот самый человек с петлей на шее являет всему миру такую силу духа, так самоотверженно строит новую жизнь, так беззаветно верит в свои идеалы? Без государства нет и народа, нет и человека.

— Обществом движет страх.

— Неужели одним страхом можно заставить людей созидать? И разве этот невиданный энтузиазм народа — проявление страха? Не смеши меня, отец!

— Сын мой,— с печалью в голосе сказал Тимофей Евлампиевич,— энтузиазм — это следствие того, что народ поверил в миф, это же почти рядом с религией. Я сказал о петле на шее человека и не могу отказаться от своих слов. Государство контролирует не только мои поступки, но и мысли мои, и сознание мое. Государство разрабатывает идеологию и с помощью массированной пропаганды силой пытается впихнуть ее в мой мозг, заставляя бездумно отвергать все иные идеи, которые идут вразрез с государственной системой идей. Такому государству обязательно нужны враги — и внутренние и внешние. Только тогда оно может сплотить народ. Но нельзя же всю жизнь строить по законам военного времени и сидеть в осажденной крепости!

— По-твоему, все это внешние и внутренние враги — лишь досужая выдумка? А ты забыл, как Троцкий уже давным-давно восхищался Клемансо, который восхвалял пораженчество, когда немцы стояли в восьмидесяти километрах от Парижа? И говорил, что, когда немцы будут столь же близко от Москвы, он займет линию Клемансо, но, в отличие от этого французского лидера, не пощадит Сталина и ненавистный ему сталинский режим. Это разве пустая угроза? И Сталин, по-твоему, должен был умиляться Троцким и троцкистами, вместо того чтобы бросить их за решетку? А все эти Бухарины, Зиновьевы, Каменевы? Это же властолюбивые, мстительные людишки, возомнившие себя избранниками нации. Оставь их Сталин в живых — они же при удобном случае стерли бы его в порошок! Даже Фейхтвангер сказал, что раньше троцкисты были менее опасны, их можно было прощать, в худшем случае — ссылать. Теперь же, когда война на пороге, такое мягкосердечие непозволительно. Разразись война, эти «революционеры» всадят нам нож в спину. Никто не может быть опаснее офицера, у которого сорвали погоны.

Тимофей Евлампиевич вздохнул: ничто не могло сдвинуть сына с той позиции, на которой он стоял.

— Такая убежденность, Андрюша, заслуживает уважения. Такие взгляды, и это при том, что беда ворвалась и в твой, точнее, наш дом. Ну хорошо, ты ослеплен, ты на грани фанатизма. А что скажет твоя дочь, которую восхваляемое тобой государство и вождь, перед которым ты готов бить земные поклоны, лишили матери? И что для нее важнее: сила государства или мать, без которой она — сирота?

— Важно и то и другое, отец. Вот расчистим дорогу от всех врагов — и тогда и государство и мать сольются воедино.

— Но смотря кого причислять к врагам! Я не согласен с тобой, у меня другие идеи,— выходит, я враг? А не правильнее ли было бы просто разубедить меня? Или, поняв, что правота на моей стороне, принять мои доводы как разумные? Так мы перестреляем друг друга. Тем более что полного единомыслия, мне кажется, нет даже в раю. Да оно и не нужно.

— Оставим бесплодные споры,— утомленно сказал Андрей.

— Ты прав. Иначе проспим зорьку.

…С рыбалки они возвращались около полудня. Едва они вышли из рощицы и приблизились к дому, как услыхали громкий, не то радостный, не то испуганный голосок Жени:

— Папочка! Дедуля! А у нас — война!

Тимофей Евлампиевич рассмеялся:

— Война? Опять вы играете в войну? Лучше бы в куклы доиграли.

Запыхавшаяся Женя подбежала к ним. В больших серых глазах ее металась тревога.

— Мы не играем! — воскликнула она, удивляясь тому, что взрослые не могут понять истинного значения ее слов.— Настоящая война!

У калитки их ждала соседка Наташа. Она пыталась скрыть растерянность и волнение, но это у нее не получалось.

— Тимофей Евлампиевич,— слова застревали у нее в горле,— это правда — война. Немцы на нас напали. Сейчас только Молотов выступал.

Тимофей Евлампиевич многозначительно переглянулся с Андреем.

— Этого и следовало ожидать,— сказал он.— Гроза давно надвигалась, вот и надвинулась.

— Папа! Папочка! А как же теперь мамочка? Она же не сможет вернуться!

— Вернется,— дрогнувшим голосом успокоил ее Андрей.— Мы их быстро разобьем, этих фашистов. Вот она и вернется.

— Наташенька,— попросил Тимофей Евлампиевич.— Поможешь нам ушицу соорудить? Попируем сегодня на славу, пока война до нас не дошла.

— Я мигом! — обрадовалась Наташа, всегда любившая выполнять просьбы Тимофея Евлампиевича.— Давайте рыбку.

Она схватила плетенку и скорым легким шагом пошла в дом.

— Что это у тебя, отец, такой мрачный прогноз? — не выдержал Андрей, когда они остались одни.— Неужели и впрямь думаешь, что немцы до Старой Рузы дойдут? Бред какой-то!

— Может, и бред,— уклончиво ответил отец.— Только попомни мои слова: война будет не простой. Силища у немца огромная, на него вся Европа работает.

— Ничего, справимся! — убежденно сказал Андрей.— На его силищу у нас своя силища найдется. У нас тоже танки и самолеты есть. А если их еще и помножить на силу нашего духа, на наш патриотизм! Вот увидишь, мы их еще на границе приструним!

— Сдается мне, что ты не в «Правде», а в «Пионерской правде» работаешь,— усмехнулся Тимофей Евлампиевич.— И болеешь опасной болезнью, именуемой шапкозакидательством. Уверен, что сам Сталин не думает так, как думаешь ты, иначе бы он ни за что пакт с Гитлером не заключил. Уж очень старался он оттянуть эту страшную войну. Но — просчитался. Бесполезно было заключать пакт с самим дьяволом. Выходит, и диктаторы ошибаются.

— Глянь лучше расписание автобусов,— попросил Андрей, не желая продолжать спор.— Мне надо мчаться в редакцию.

— Автобус через два часа. Успеешь ушицы отведать. Да и за победу надо тост произнести. Итак,— он взглянул на календарь,-сегодня — двадцать второе июня. Так и пометим: началась война. А вот конец ее уже придется в другом календаре помечать: этого не хватит.

— Патентованный пессимист! — фыркнул Андрей.— «Мы врага встречаем просто: били, бьем и будем бить!» Знаешь эту песню?

— Эта песня неисправимых хвастунов,— серьезно, не принимая бодрого настроения сына, сказал Тимофей Евлампиевич. И вдруг его осенило: — Андрюшенька! А ведь, кажется, забрезжила она, родимая!

— Кто — она?

— Она самая. Надежда. Надежда выбраться нашей Ларочке из ссылки. Неужто не догадается попроситься на фронт?

— На фронт? — поразился Андрей.— Да она не успеет и письма написать, как и фронта никакого не будет.

— Андрюша, очнись. Войны, да еще такие, быстро не кончаются. Это будет битва титанов, битва двух миров, тут не может быть ничьей, тут будет только один победитель.

— Не будем гадать,— упрямо сказал Андрей.— А за идею — спасибо.

Он был благодарен отцу за его совет, и неожиданно им овладела мысль о том, что хотя война — это всегда величайшая трагедия и иначе как трагедия не может восприниматься людьми, для него эта резкая, как росчерк молнии, перемена в жизни может оказаться и переменой судьбы. А вдруг война и в самом деле принесет избавление Ларисе, ведь все теперь может обернуться по-новому, по-иному, может измениться так непредсказуемо, как это не бывает даже в волшебных снах.

Глава третья

Лето в Москве стояло жаркое, город изнывал от безжалостных солнечных лучей, слегка освежаясь и приходя в себя лишь во время скоротечной ночной прохлады.

В Генеральном штабе на улице Фрунзе офицеры оперативного управления то и дело переставляли флажки на огромной карте европейской части страны, придвигая их все ближе и ближе к столице, как будто она представляла собой исключительно сильный магнит.

В гастрономах еще можно было купить наборы шоколадных конфет в красивых коробках, хотя и по все более удлиняющимся очередям уже ощущалась нехватка продуктов. Рынки торговали как обычно, в своем веселом, хмельном и бесшабашном ритме, исправно работали рестораны, и в знаменитом «Арагви» на улице Горького еще можно было заказать превосходный грузинский шашлык и сациви. По вечерам все кинотеатры были заполнены народом, работали и театры, и хотя Большой был закрыт, публика неистовствовала от восторга, множество раз вызывая на бис прославленных теноров Лемешева и Козловского.

Малый театр давал пьесу Александра Корнейчука «В степях Украины», и когда один из ее персонажей произносил: «Возмутительнее всего, когда вам не дают достроить крышу вашего дома. Нам бы еще лет пять! Но если начнется война, мы будем драться с такой яростью и ожесточением, каких еще свет не видывал!» — зрители вскакивали со своих мест и обрушивали на сцену такой шквал аплодисментов, от которого, казалось, вот-вот погаснут люстры.

По воскресеньям в саду «Эрмитаж», в Сокольниках и других парках было множество гуляющих, по оживленному городу и веселому смеху можно было заключить, что война еще не вторглась в дома москвичей. В концертном зале известнейший Буся Голдштейн исполнял скрипичный концерт Чайковского. Особым успехом пользовались спектакли о Суворове и Кутузове. И хотя театры переключились на репертуар, созвучный с войной, МХАТ продолжал радовать зрителей своими традиционными спектаклями: «Тремя сестрами», «Анной Карениной» и «Школой злословия».

На улицах часто можно было видеть марширующих красноармейцев в изрядно поношенных хлопчатобумажных гимнастерках и таких же поблеклых галифе, в «кирзачах», лихо распевающих «Синий платочек», «Катюшу» и особенно «Священную войну», которая с момента ее появления вполне могла заменить собой гимн государства, вступившего в смертельную схватку с фашистами.

И все же до середины июля казалось, что война еще где-то там, за горизонтом и что немцев непременно остановят в крайнем случае у стен Смоленска.

В кремлевском кабинете Сталина хотя и было, как всегда, тихо, заметно прибавилось посетителей, особенно военных, и потому в атмосфере незыблемости и покоя, царившей здесь и прежде, чувствовалась неровная динамика, холодная четкость и плохо скрываемая напряженность. Изменился даже сам внешний вид Сталина: он осунулся, похудел, стал выглядеть старше своих лет и даже отказался от своего привычного светлого кителя, сменив его на защитного цвета френч с большими накладными карманами.

В один из таких июльских дней Сталин, перебирая документы, попавшие к нему в канун войны, наткнулся на донесение наркома внутренних дел Лаврентия Берия:

«…Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это «нападение» начнется завтра…

… Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападет.

Л. Берия, 21 июня 1941 года».

«Гениальный провидец! — Сталин поморщился, будто проглотил горькую пилюлю.— И откуда выкопал какое-то мое предначертание? Только безмозглый мог бы предположить, что Гитлер не нападет. Вопрос не в том, что нападет или не нападет. По моим расчетам, Гитлер должен был напасть не ранее 1942 года, однако этот азартный игрок пошел ва-банк на год раньше».

Сталин еще раз просмотрел оперативную сводку Генерального штаба, доставленную ему рано поутру. Армия, та самая «непобедимая и легендарная», не просто отступает, армия бежит, и немцы не просто хватают ее за загривок и наступают ей на пятки, но рассекают по частям, окружают, парализуют, берут в плен целые полки и дивизии. Это разгром! При таких темпах наступления немцы быстро окажутся у самой Москвы.

Сталин смотрел на строчки машинописного текста оперативной сводки, и перед глазами вставали картины страшной битвы: бегущая врассыпную пехота, взорванные доты, горящие массивы пшеницы, в прах разрушенные немецкими бомбами города, потоки беженцев, пленные с растерянными, испуганными и виноватыми лицами, танки, с наглой самоуверенностью грохочущие по трассам, ведущим на восток… Он находился сейчас в той стадии потрясения, из которой обычный человек, не обладающий столь мощной волей, никогда бы не смог выйти и которая могла бы привести лишь к одному исходу — самоубийству. Это потрясение было вызвано не столько тем, что его обманул Гитлер, ибо такой человек, как Гитлер (если его можно назвать человеком), не мог не обмануть, а в том, что армия не оправдала надежд. А ведь сколько было заверений, что первый удар армия выдержит, и не только выдержит, но и нанесет ответные удары. Тем более, как заверяли все эти горе-вояки, армия имеет все необходимое, чтобы дать противнику достойный отпор. И в самом деле, танков у нас было в два раза больше, чем у немцев, да и самолетов тоже было в достатке, но большинство их было уничтожено немцами прямо на аэродромах. Одни пограничники оказались на высоте. Заставы погибали, но не сдавались врагу. Конечно, немцы уже были закалены в боях, а наши — почти сплошь необстрелянная зеленая молодежь; в сердцах — патриотизм, но одним патриотизмом танк не уничтожишь, самолета не собьешь…

На пороге неслышно возник Поскребышев.

— Товарищ Сталин, вас просит принять товарищ Берия. Что ему сказать?

Сталин поднял тяжелую голову от ненавистных ему оперативных сводок.

— Сам не может позвонить? — зло спросил он не то Поскребышева, не то самого себя.— Чует кошка, чье мясо съела.

Он долго не отвечал на вопрос Поскребышева, но тот, зная характер своего хозяина, не двигался с места.

— Пусть заходит,— буркнул наконец Сталин.

Берия появился тотчас же, будто возник из ничего: он был уверен, что вождь непременно примет его: сейчас вождю нужны люди, на которых он мог бы опереться, как и люди, которым он с удовольствием отведет роль козла отпущения.

— Садись, великий прорицатель.— Сталин кивнул ему на стул.— Какие вести принес? Может быть, что Гитлер так до сих пор и не напал на нас?

Берия растерянно и подавленно смотрел на Сталина, боясь отвести от него взгляд: может запросто заподозрить в злонамеренных действиях.

— Иосиф Виссарионович, очень сожалею, но не могу не доложить,— медовым голосом заговорил Берия, теперь уже беспредельно преданно глядя на Сталина все понимающими и все мгновенно улавливающими глазами, хотя разглядеть это выражение беспредельной преданности Сталину мешали почти квадратные стекла пенсне наркома, в которых плясали, будто поддразнивая, блики света. И то, что Сталин никак не мог разглядеть истинное выражение лица Берия, крайне раздражало его и вызывало негодование.

— «Доложить»! — язвительно передразнил его Сталин.— Все вы только тем и занимаетесь, что наперебой докладываете! Докладываете, докладываете и докладываете, вместо того чтобы остановить наступление противника! Где вы все были, когда страну надо было готовить к обороне и грядущим боям? — Он спрашивал так, словно перед ним сидел не один Берия, а все члены Политбюро.— Длинными языками оборону страны не укрепишь! Великие мастера сочинять лозунги! Щелкоперы проклятые! — Он поймал себя на том, что слово в слово повторяет фразу городничего из гоголевского «Ревизора», и, оборвав гневную тираду, рывком схватил со стола бумажку и швырнул ее в сторону Берия. Бумажка не долетела до наркома и плавно, слегка трепыхаясь, осела на край стола,— Кто эту чушь писал? — грозно спросил Сталин, заставив Берия сжаться в комок,— Чья тут стоит подпись?

Берия осторожно, словно опасаясь, что бумажка взорвется, взял ее в руку, поднес к пенсне.

— Моя подпись, товарищ Сталин,— сокрушенно произнес он, благоговейно держа листок пальцами.— Каюсь, допустил стратегическую ошибку. А главное — мы всегда так верим вам, товарищ Сталин, как не верим самим себе.

— Слепая вера приводит к стратегическим ошибкам. К тому же кому нужно такое запоздалое покаяние? — все еще сердито спросил Сталин,— Тебя, Лаврентий, зачем из Грузии в Москву взяли? Что, в Москве своих кадров мало? А тебя взяли, чтобы ты мозгами шевелил, а не задницей. Думали и надеялись, что у тебя мозги могут шевелиться.

Берия на всякий случай легонько хихикнул, подыгрывая вождю.

— Что там у тебя? — оборвал его Сталин.

Берия раскрыл папку и выудил из нее фотографию.

— Иосиф Виссарионович, вот это мы получили через нашу агентуру,— и он положил фотографию на стол.

Сталин без особого интереса взглянул на фотографию, и вдруг сердце его сжалось, нервы напряглись, и он сделал над собой гигантское усилие, чтобы скрыть свое волнение: на фотографии был изображен Яков, его старший сын, артиллерист. Рядом с ним стояли два офицера в немецкой форме, было видно, что Яков разговаривает с ними или отвечает на их вопросы. В ушах Сталина прозвучал телефонный звонок сына в первый день войны. Яков позвонил отцу и сказал, что уходит на фронт, и Сталин вспомнил сейчас, что ответил ему совсем коротко, и эта короткая фраза не содержала в себе ни пожеланий, ни напутствий: «Иди и воюй». И только теперь, в эти минуты, глядя на сына, он с тоской и поздним раскаянием подумал о том, что сказал тогда совсем не то, что надо было сказать и пожелать сыну, уходящему не на увеселительную прогулку, а на самую настоящую войну, из которой он может уже не вернуться.

— Фальшивка? — коротко спросил Сталин Берия, продолжая рассматривать снимок.

— Есть основания полагать, что нет,— сказал Берия, продолжая изображать человека, раскаивающегося в том, что принес вождю неприятную весть в самое неподходящее для этого время.— На обороте есть подпись.

Сталин перевернул фотографию. Там отчетливым писарским почерком было выведено: «Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубично-артиллерийского полка, 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов».

Берия вынул из папки листовку.

— Эта листовка напечатана немцами. Здесь сказано: «В июле 1941 года старший лейтенант и командир батареи Яков Джугашвили послал письмо своему отцу Иосифу Сталину». Вот текст письма, товарищ Сталин: «Дорогой отец, я нахожусь в плену. Я здоров. Скоро меня переведут в офицерский лагерь, в Германию. Обращение хорошее. Желаю тебе здоровья. Привет всем, Яша». А дальше — текст авторов листовки: «Следуйте примеру сына Сталина! Он сдался в плен. Он жив и чувствует себя прекрасно. Зачем же вы хотите идти на смерть, когда даже сын вашего высшего начальника сдался в плен? Мир измученной родине! Штык в землю!» Нет предела моему возмущению, товарищ Сталин! Эти бездарные писаки сочли возможным назвать великого вождя человечества каким-то «высшим начальником»! Это предел вражеской наглости! Но мы обязаны спасти Якова! Я дал задание надежным людям договориться с немцами об обмене вашего сына на любого немецкого высшего начальника, находящегося у нас в плену.

Сталин угрюмо посмотрел на Берия.

— Ты что, Лаврентий, попугай? Повторяешь вслед за Гитлером: «высший начальник»! Они есть у тебя в плену, эти высшие немецкие начальники? Ты сперва возьми в плен хотя бы немецкого капитана.

— Мы еще возьмем в плен и фельдмаршала, товарищ Сталин! — возбуждаясь от собственных смелых предположений, воскликнул Берия.— И обменяем его на Якова!

Сталин встал и медленно подошел к карте, висевшей на стене. Казалось, он совсем забыл о предмете разговора и углубился в изучение обстановки на фронтах. Столь же медленно, даже нехотя отшпилил один из флажков и прикрепил его в точке совсем вблизи Москвы.

— Сейчас, когда речь идет о судьбе нашей Родины, о жизни и смерти нашего государства, о жизни и смерти миллионов людей, не время, Лаврентий, думать о судьбе одного человека, пусть даже если этот человек — сын товарища Сталина. Чем он лучше других? — Все это Сталин произнес негромко, задумчиво, не оборачиваясь в сторону вскочившего со стула Берия.

— Я полностью разделяю вашу позицию, Сталин! — пытаясь вложить в эту фразу максимум восхищения и искренности, воскликнул Берия.— И все-таки в истории есть примеры, когда вожди в таких ситуациях позволяют себе сделать исключение из общих правил.

— В истории есть примеры,— так и не обернувшись к собеседнику, сказал Сталин,-когда вожди иной раз во имя высшей цели считали возможным убивать собственных детей. Пример тому из отечественной истории — Петр Великий,— Он сделал большую паузу,— Как он ведет себя в плену? — Не называя имени сына, будто уже вычеркнув его из числа родных людей, спросил Сталин, возвратившись к столу.

Теперь он в упор смотрел на Берия, как бы перекрывая ему возможность слукавить.

— Яков Джугашвили не опозорил своего имени, он ведет себя достойно! — убежденно заявил Берия.— Он был сильно контужен, только поэтому и попал в плен. Это произошло в бою под городом Лиозно, недалеко от Витебска…

— Мне не нужны детали! — резко оборвал его Сталин,— Для человека, попавшего в плен к нашему заклятому врагу, нет и не может быть никаких оправданий! В любом случае это не смываемый ничем позор! Говори по делу!

— В нашем досье есть протокол допроса Якова. Отвечая на вопросы, он сказал, что его захватили силой, когда его часть двенадцатого июля попала в окружение. Яков сказал, что иначе он не очутился бы в плену, который, как и вы, товарищ Сталин, он считает позором. Яков сказал, что у него не было возможности застрелиться. Эти наглецы, товарищ Сталин, даже спросили его, что произойдет, если немцы захватят Москву.

— И что же он ответил? — нетерпеливо спросил Сталин.

— Достойно ответил, товарищ Сталин. Он сказал, что Москвы им никогда не взять. Яков наотрез отказался писать вам письмо, поэтому текст письма, приведенный в листовке,— гнусная фальшивка, рассчитанная на легковерных. Немцы также пытались заставить его написать обращение к красноармейцам, чтобы они бросали оружие и сдавались в плен. Но Яков с презрением отверг эту провокацию.

Сталин раскурил трубку, долго еще вглядывался в фотографию сына, а вместо Якова на снимке будто из дымки возникало лицо его первой жены, Екатерины Сванидзе. Необыкновенно красивая, черноволосая и черноглазая. Всего три года прожил он с ней, а как надеялся не расставаться с Катей до конца своей жизни! Оставила ему, тогда совсем еще молодому, шестимесячного Яшу, а сама ушла в мир иной, вызвав в его душе немой вопрос: «Отчего Бог забирает лучших?» Захваченный вихрем революционной борьбы, Сталин совсем не знал и не ведал, как растет сын, как складывается его судьба. Он его почти не видел и вот сейчас, думая о нем, представлял себе не Якова, а самого себя в свои детские годы. Вспомнилось, как в зимний студеный день бежал он первый раз в школу в синем пальто, сапогах и войлочной шляпе. Шея обмотана широким и ярким красным шарфом. Вспомнилось, как трепетно любила его мать, Кеке…

Воспоминания детства вмиг исчезли. За что наказывает ею судьба? За что наказывает его Всевышний? Покончила с собой жена, Надежда, попал в плен старший сын, куролесит и преподносит одни неприятности младший, что-то неладное творится со Светланой, в стан врагов перебежали и многие родственники…

— Ты не думаешь, Лаврентий, что наш разговор на эту тему слишком затянулся? — сердито спросил Сталин: он с чувством удовлетворения ощутил, что сострадание и жалость, вызванные рассказом Берия о сыне, постепенно истекают из его души, уступая место твердости и жестокости.— Советские люди не должны сдаваться в плен! Последний патрон — для себя! Подготовь проект директивы, рассмотрим на заседании Государственного Комитета Обороны. Надо обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, уничтожать сдающихся в плен всеми средствами, а семьи сдающихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи.

— Прекрасное требование, готовый пункт для директивы! — восторженно отозвался Берия.— Только такими мерами мы и наведем порядок и дисциплину. Зная о столь тяжком наказании, они предпочтут смерть позорному плену.

«Какой изощренный ум! — тут же отметил про себя Берия.— Не забывает вождь думать о собственной репутации! Вот как надо уметь отводить вину от себя. Знает, что народ ропщет: били в литавры, а теперь хоть похоронный марш заказывай. Кто виноват, что армия отступает? А виноваты, оказывается, те, кто сдается в плен, вместо того, чтобы стоять насмерть».

— Надо продолжить работу по реабилитации талантливых военачальников и конструкторов,— сказал Сталин.— Пример Рокоссовского, который умело руководит войсками, подтверждает правильность и необходимость таких мер. А ведь там, в твоих «пенатах», могли сгноить такого полководца.

— Мы ведем эту работу неустанно,— заверил Берия, воспринимая эти слова Сталина как похвалу в свой адрес.

— Надо вести ее еще энергичнее,— продолжал Сталин.— Надо дать возможность талантливым авиаконструкторам, таким как Туполев, или специалистам в области ракетостроения, таким как Королев, плодотворно работать для нужд фронта.

— Многие из них уже плодотворно работают, я принял все необходимые меры…

— Плодотворно работать за решеткой не могут даже гении,— прервал его Сталин.— И если ты не можешь выпустить их на волю, сделай так, чтобы они и за решеткой ощущали себя совершенно свободными.

— Им некогда смотреть на решетки, Иосиф Виссарионович! — радостно заверил Берия.— Они так увлечены своими идеями! К тому же кормим хорошо, разрешили переписку, думаем разрешить свидания с родственниками. Так что ваши мудрые предначертания мы уже реализуем!

— И кто придумал это дурацкое слово — «предначертания»? — как бы размышляя с самим собой, беззлобно сказал Сталин.— А Королев за какие грехи у тебя сидит?

— Его еще подонок Ежов посадил,— радуясь возможности лишний раз лягнуть своего предшественника, поспешно ответил Берия.— Он даже списки на расстрел подписывал, подлец, в пьяном виде. Точнее, будучи вдрызг пьяный! А судил Королева Ульрих. Формулировка: за участие в антисоветской террористической и диверсионно-вредительской троцкистской организации. Вот фантасты! Какая может быть террористическая организация в институте Наркомата оборонной промышленности?

— А вредительство? — насторожился Сталин.

— Вредительство, конечно, возможно повсюду,— подтвердил Берия.— Ему и вменили: срыв отработки и сдачи на вооружение Красной Армии новых образцов вооружения. Это любому конструктору можно вменить, конструктор — это же не робот.

— Конструктор — тот же поэт,— задумчиво сказал Сталин.— Посетило вдохновение — готов «Медный всадник», не посетило — охотится на светских барышень. Впрочем, вменять — это у нас умеют. Вменять у нас мастера. Для этого ума не требуется. Считай, что направление работы с талантливыми учеными и конструкторами — главнейшее твое направление.

— Будет исполнено, товарищ Сталин! Королевым и Туполевым займусь в первую очередь. Кстати, наш знаменитый полководец Клим обозвал его работы по созданию ракет чушью и блажью. Сказал, что на лихом коне он скорее разобьет вражью силу и что на всякие хлопушки-погремушки не даст ни копейки.

— То, что наш Клим дурак, мы все тут знаем, главное, чтобы народ этого не знал. Что нового в Москве?

— Обстановка пока более или менее нормальная,— сказал Берия тем не менее не без озабоченности.— Но есть основания полагать, что по мере приближения немцев к столице активизируется подрывная деятельность шпионов, диверсантов, паникеров и распространителей вражеских слухов. Один любопытный факт. В Москву через Архангельск прибыл английский журналист Александр Верт, сорока лет. Из Лондона летел на гидросамолете «Каталина». Хорошо владеет русским языком. Перед отлетом его друзья выразили надежду, что он попадет в Москву раньше, чем в нее войдет Гитлер.

— Избавь меня от выслушивания всяческих дурацких баек,— раздраженно прервал его Сталин.— Говори по делу.

— Верт будет работать корреспондентом газеты «Санди таймс» и радиостанции Би-би-си.

— Какова идеологическая направленность?

— Его причисляют к прогрессивным публицистам. В узком кругу наших журналистов уже успел заметить, что ваш авторитет, товарищ Сталин, в особенности после вашего исторического выступления третьего июля, не подлежит никакому сомнению. Глаз у Верта, судя по первым данным, довольно-таки цепкий. Так, во время просмотра киножурнала «Новости дня» в кинотеатре «Колизей» он обратил внимание, что при вашем появлении на экране все зрители дружно аплодируют. Верт сказал, что, если бы у Сталина был бы не столь высокий авторитет, вряд ли люди стали бы аплодировать в темноте, если бы в действительности не испытывали бы к вам, Иосиф Виссарионович, таких возвышенных чувств.

— Это хорошо, что ты, Лаврентий, в курсе даже таких деталей. Но не забывай о главном. Немцы прут на Москву, и твои органы должны быть начеку по всей стране.

— Они начеку, товарищ Сталин! Порукой тому — ваше мудрое руководство!

— Ты знаешь, что товарищ Сталин не любит лести,— сухо заметил Сталин, вставая и протягивая руку Берия, чтобы попрощаться с ним.— Минутку,— неожиданно остановил он Берия, уже направившегося к двери.— Тут у меня одно письмо есть, возьми.— Он протянул Берия простенький конверт.— Прислала его гражданка Казинская-Грач. Она у тебя где-то в ссылке, ее еще Ежов туда законопатил. Просится на фронт.

— Этот Ежов мне уже по ночам снится,— сделал кислую мину Берия.— А если откровенно, товарищ Сталин, сейчас нам не до какой-то там Казинской-Грач. Мешаться только будет на фронте.— Берия сознательно проговорил все это, хотя и знал, что Сталин не любит даже намека на препирательство: ему важно было пронюхать, насколько серьезное значение придает Сталин этому письму и стоит ли столь же серьезно заниматься им.

— Не какой-то Казинской-Грач, товарищ Берия,— уже официально произнес Сталин,— а советской гражданки Казинской-Грач. Мы, большевики, обязаны думать о судьбе каждого советского человека, на то мы и большевики, ради этого мы совершали революцию. А помнишь, еще железный Феликс говорил: кто стал черствым, тот больше не годится для работы в ЧК.

— Виноват, товарищ Сталин, я немедленно дам ход этому письму.

— Вот и хорошо, Лаврентий, это по-большевистски,— одобрил Сталин.— Отнесись к ее просьбе со всем вниманием. Сейчас на фронте каждый новый боец представляет собой громадную ценность. А не то придется тебе, Лаврентий, задрав штаны, бежать куда-нибудь аж за Урал.

«И тебе тоже,— мгновенно мысленно отреагировал Берия.— Вместе бежать будет куда как веселее!»

— Что же касается твоего предложения, Лаврентий, обменять Якова на немецкого фельдмаршала, то его еще надо поймать. Впрочем, если ты его и поймаешь, запомни раз и навсегда: товарищ Сталин солдат на фельдмаршалов не меняет. Обмен должен быть равноценный, ну хотя бы товарища Берия обменять на господина Гиммлера. Ты же знаешь, что ты у нас — советский Гиммлер?

— Честно говоря, не хотел бы быть им,— потупился Берия, не понимая, как это в такое суровое время, когда враг рвется к Москве, вождь может тешить себя такими шуточками. То обласкает, то ушат ледяной воды на голову выплеснет…

— Зря обижаешься, Лаврентий,— усмехнулся Сталин.— Гиммлер вовсе не дурак. Гиммлер — мастер своего дела. Гитлер на такие посты абы кого не поставит.

— В таком случае воспринимаю ваше сравнение как высокую оценку моей скромной персоны, Иосиф Виссарионович,— просиял Берия, и пенсне его, в противовес настроению своего владельца, недоверчиво и зловеще сверкнуло.

— Жукова ко мне,— распорядился между тем Сталин, дождавшись, когда Берия выйдет за дверь, и позвав Поскребышева.

— Он как раз и просит принять его для срочного доклада,— сказал помощник.

— Пусть немного подождет, сейчас подойдут Маленков и Мехлис.

«Не хочет говорить один на один, хочет со свидетелями,— подумал Берия, краем уха услышавший слова Сталина.— И зачем ему такие свидетели, они же ни черта не смыслят в военном деле. Чтобы сидели и поддакивали?»

Маленков и Мехлис вошли в кабинет Сталина с настороженным и озабоченным видом, демонстрируя вождю, что они на посту и самоотверженно отдают себя делу отпора врага. Сталин бегло взглянул на рыхлое бабье лицо Маленкова, на сухое, аскетичное лицо Мехлиса, выражавшее непреклонность и решительность, готовность действовать, едва он услышит предначертания вождя. За ними четким военным шагом вошел, как всегда бодрый и подтянутый, Жуков.

— Садитесь. Товарищ Жуков доложит нам обстановку на фронтах,— сказал Сталин, и Жуков стремительно и аккуратно расстелил на столе большую крупномасштабную карту.

— На Московском стратегическом направлении,— четко, время от времени склоняясь крупной головой к карте и поводя массивным подбородком, не давая волю эмоциям, а скорее подчеркнуто сухо начал свой доклад Жуков,— немцы в ближайшие дни, видимо, не смогут провести крупную наступательную операцию, так как они понесли слишком большие потери.

— Товарищ Жуков у нас прямо-таки ясновидец,— проронил Мехлис, и при этом лицо его приняло язвительное выражение.— Откуда вам известны замыслы и планы немцев?

— Немцы будут действовать именно так, как я сказал,— сурово и непримиримо отрезал Жуков, и слова его прозвучали нарочито грубо и даже вызывающе.— Для того чтобы это понять, не обязательно быть ясновидцем, но обязательно надо быть военным специалистом,— ни разу не взглянув на Мехлиса, произнес Жуков, особо выделив слова «военным специалистом», зная, что этим выражением он особенно больно ужалит Мехлиса, прямо намекнув ему на его военную беспомощность.

Мехлис было снова открыл рот, но, увидев повелительный жест Сталина, замер.

— Продолжайте докладывать, товарищ Жуков,— сказал Сталин.

— У немцев нет сейчас крупных стратегических резервов,— еще более уверенно заговорил Жуков, зная, что теперь-то его уже не перебьют ни Мехлис, ни Маленков.— Поэтому они пока что не могут обеспечить правое и левое крыло группы армий «Центр». На Ленинградском направлении без дополнительных сил немцы не смогут начать операции по захвату Ленинграда и соединению с финнами.

Он немного передохнул и снова провел по карте массивной ладонью правой руки.

— На Украине главные сражения могут развернуться где-то в районе Днепропетровска и Кременчуга, куда вышла главная группировка бронетанковых войск противника группы армий «Юг».

Перед тем как продолжать, Жуков внимательно посмотрел на Сталина.

— Товарищ Сталин, наиболее слабым и опасным участком обороны является Центральный фронт. Армии этого фронта, прикрывающие направление на Унечу — Гомель, очень малочисленны и технически слабы. Немцы могут этим воспользоваться и ударить во фланг и тыл войскам Юго-Западного фронта, удерживающим район Киева.

— Что вы предлагаете? — в голосе Сталина прозвучала тревога.

— Прежде всего укрепить Центральный фронт, передав ему не менее трех армий, усиленных артиллерией. Одну армию получить за счет Западного направления, вторую — за счет Юго-Западного фронта, третью — из резерва Ставки. Командующим фронтом предлагаю назначить генерала Ватутина.

— Вы хорошо подумали, прежде чем докладывать нам эти предложения? — Слова Сталина тяжело падали в тишину кабинета,— И разве вам не понятно, что, осуществив ваши планы, мы ослабим направление на Москву?

— Я не считаю, что мы ослабим Московское направление,— возразил Жуков.— Пока что противник здесь не предпримет активных действий, а через две недели мы сможем перебросить с Дальнего Востока не менее восьми вполне боеспособных дивизий, в том числе одну танковую.

— А Дальний Восток отдадим на съедение японцам? — снова съязвил Мехлис.

Жуков не отреагировал на реплику Мехлиса и завершил свой доклад:

— Юго-Западный фронт уже сейчас необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы — не менее пяти укрепленных дивизий. Они будут нашим кулаком и действовать по обстановке.

— А как же Киев? — Сталин грозно уставился на Жукова.

Жуков ответил не сразу, хорошо понимая, что его ответ вызовет лишь одну реакцию Сталина: негодование. Но, понимая это, он прекрасно понимал и то, что в создавшейся критической обстановке иное решение может привести к катастрофе.

— Киев придется оставить.— Жуков произнес это твердо, будто вопрос уже был решен им самим, независимо от того, какова будет воля Сталина, и будто он вовсе не сожалел о возможной потере Киева.

Сталин откинулся на спинку стула и застыл, словно его хватил паралич.

— А в это время на Западном направлении нужно немедля организовать контрудары с целью ликвидации Ельнинского выступа фронта противника. Иначе этот плацдарм гитлеровцы могут позднее использовать для наступления на Москву.

Сталин медленно встал со своего места, отбросив в сторону стул.

— Какие там еще контрудары, что за чепуха?! — вспылил он, не желая больше слушать Жукова.— Что за бред вы несете! Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Яркая краска мгновенно залила напряженное лицо Жукова, крутой лоб покрылся испариной.

— Если вы считаете, что я как начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего,— глухо, но совершенно отчетливо, с достоинством сказал Жуков.— Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы.

— Вы не горячитесь, товарищ Жуков.— Звук «у» в фамилии Жукова сейчас в произношении Сталина больше напоминал звук «ю».— Настоящие военачальники не должны поддаваться эмоциям. Незаменимых людей у нас нет и быть не может. Если вы так ставите вопрос, мы обойдемся и без вас.

Сталин говорил все это почти бесстрастно, не выдавая кипевшего в его душе недовольства слишком занесшимся в своей гордыне крепышом в форме генерала армии.

— Я человек военный и готов выполнить любое решение Ставки,— Жуков уже успел утихомирить рвавшиеся наружу эмоции.— Но прошу учесть, что я имею твердую точку зрения на обстановку и способы ведения войны, убежден в ее правильности и доложил так, как думаю сам и Генеральный штаб.

Сталин, не глядя на Жукова, внимательно, не перебивая, слушал его и сказал уже совсем спокойно:

— Идите работайте, мы вас вызовем.

Жуков сноровисто собрал карты и, не попрощавшись, вышел из кабинета. На душе было муторно…

Едва он приехал к себе, как дежурный доложил, что его вызывают в Кремль. Теперь в кабинете Сталина сидел и Берия.

«Плохой признак,— подумал Жуков, впрочем готовый ко всему.— Сейчас сорвут знаки различия — и на Лубянку».

— Вот что,— мельком оглядев Жукова, уже без прежней приветливости, сказал Сталин,— Мы тут посоветовались и решили освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. На это место назначим Шапошникова. Правда, у него не все в порядке со здоровьем, но ничего, мы ему поможем. А вас используем на практической работе.

— Куда прикажете мне отправляться? — сухо осведомился Жуков.

— А куда бы вы хотели?

— Могу выполнять любую работу. Могу командовать дивизией, корпусом, армией, фронтом.

— Новоявленный Чапаев,— шепнул Мехлис Берия.— Смог бы командовать и во всемирном масштабе, если бы языки знал.

— Не горячитесь, не горячитесь,— остановил Жукова Сталин.— Вы вот тут докладывали об организации операции под Ельней. Ну и возьмитесь лично за это дело.

— Инициатива, как всегда, наказуема,— снова на ухо Берия тихо проговорил Мехлис, заставив того улыбнуться.

Сталин умолк, выразительно взглянув на Жукова, но тот был невозмутим, стоял перед вождем, крепко стиснув упрямые губы.

— Мы назначим вас командующим Резервным фронтом. Когда вы можете выехать?

— Через час,— коротко, не раздумывая, ответил Жуков.

— Шапошников скоро прибудет в Генштаб. Сдайте ему дела и уезжайте.

— Разрешите отбыть?

— Не торопитесь. Сейчас подадут чай. Товарищ Берия заверяет, что настоящий грузинский. Садитесь, устроим чаепитие в Кремле наподобие чаепития в Мытищах.

Жуков присел на край стула, слегка отхлебнул из чашки чай, сильно обжег губы. К печенью не притронулся. Не хотелось оставаться в кабинете ни единой минуты, хотелось на фронт, в пекло боя. «Обойдетесь без меня? — мысленно повторил он обидные слова Сталина.— Это мы еще посмотрим! Припрет — не обойдетесь!»

— Что, не понравился наш чай? — пытаясь свести весь разговор к шутке и заметив недопитую чашку у Жукова, спросил Сталин,— Мне тоже не понравился. Товарищ Берия у нас большой мастер втирать очки. Он всерьез уверен, что товарищ Сталин не способен отличить настоящий грузинский чай от того суррогата, который поставляет нам ведомство товарища Микояна. Что ж, коль вы солидарны со мной, товарищ Жуков, я вас больше не задерживаю.

Едва дверь кабинета захлопнулась за Жуковым, Берия вкрадчиво, но с неподдельным возмущением обронил:

— Какой гордец! Подумаешь, возомнил себя великим полководцем! Да таких у нас хоть отбавляй!

Сталин посмотрел на него, как смотрят на человека, сморозившего явную глупость.

— Такими, как Жуков, разбрасываться нельзя,— убежденно сказал он.— Такие, как Жуков, нам еще пригодятся. И ты, Лаврентий, как это часто с тобой бывает, бухнул в лужу.

Берия побагровел. Маленков и Мехлис захохотали.

— Беда состоит в том,— Сталин, видимо, решил сгладить явную грубость,— что такие, как Жуков, нужны тогда, когда государству угрожает опасность, иными словами, во время войны. После окончания войны такие, как Жуков, становятся опасны.

— Исключительно точная мысль,— тут же ввернул Маленков.

— Мысль, исходящая из законов диалектики,— поспешил добавить Мехлис.

— С этим Жуковым у нас еще будет морока,— угрюмо заключил Берия, ослепительно сверкнув стеклами пенсне.

Глава четвертая

Все, кто хорошо знал Берия, поражались его точности и пунктуальности, доходящей до почти немецкого педантизма. Ознакомившись с письмом Ларисы и прекрасно понимая, что Сталин, с его поистине фантастической памятью, непременно поинтересуется, выполнено ли его указание насчет того, чтобы дать ей возможность искупить свою вину на фронте, Берия сразу же предпринял необходимые меры. В Юргу полетела правительственная телеграмма, предписывавшая немедля препроводить гражданку Казинскую-Грач в Москву, к наркому внутренних дел. Разумеется, Берия мог бы распорядиться, чтобы Ларису прямиком отправили бы на какой-либо участок фронта для зачисления в штрафной батальон, но он, в силу своей профессиональной привычки, а также по врожденному любопытству, наиболее обостренному к особам женского пола, решил всенепременно встретиться с ней. Эта встреча была крайне необходима ему, чтобы попытаться выяснить, чем это так приглянулась Сталину какая-то там Казинская-Грач и почему это вождь, занятый сейчас лишь думами о том, как остановить страшное нашествие фашистов, вдруг вспомнил об этой женщине и проявил к ней столь несвойственное ему внимание. Берия был убежден, что внимание это возникло неспроста, что за этим кроется какая-то жгучая тайна, а он считал, что будет никудышным наркомом внутренних дел, если для него эта тайна, как и многие другие тайны, останется нераскрытой. Постоянно пополняя досье на всю верхушку сталинского окружения, он был убежден, что из поля его пристального внимания не может быть исключен и сам Сталин. История — не прямая линия, история к тому же изменчива, капризна и непредсказуема, вроде красивой женщины с крутым нравом, и чем черт не шутит, досье на самого Сталина может весьма пригодиться и сослужить исключительно важную службу в какой-то критический момент исторического зигзага как ценнейший и единственный в своем роде компромат.

Приказ Берия о немедленном затребовании Ларисы в Москву, однако, не был выполнен тотчас же: Лариса лежала в больнице с воспалением легких и была, по терминологии врачей, нетранспортабельна. Она пролежала на больничной койке почти месяц, после чего областное управление НКВД сразу же запросило наркомат, подтверждает ли он свое распоряжение. В те дни Берия не оказалось в столице и запрос довольно продолжительное время пролежал в папке для доклада наркому. И лишь во второй половине августа Москва подтвердила свое первоначальное требование.

В сопровождении двух конвойных Лариса была доставлена в Москву скорым поездом; местное начальство, догадываясь о том, что вызов этот не случаен, строго-настрого наказало сопровождающим обеспечить ей хорошие условия в пути и предельно вежливое обращение с ней. Она ехала в отдельном купе и была поражена тем контрастом, который отличал эту неожиданную, сокрытую от нее завесой неизвестности поездку от той поездки, которую она совершила после своего ареста несколько лет назад из Москвы в Юргу…

Из камеры внутренней тюрьмы на Лубянке, где изо дня в день, особенно по ночам, следователи мучили ее многочасовыми допросами, приходя в ярость от того, что она дерзко и даже вызывающе отвергала все обвинения, которые им хотелось навесить на нее, Ларису доставили к стоявшему в дальнем железнодорожном тупике товарняку. Вагон был набит арестантками до отказа, не было нар, и потому приходилось стоять или же с большим трудом опускаться на корточки. В вагоне висел стойкий запах коровьего навоза — видимо, в нем еще совсем недавно перевозили скот и после этой перевозки даже не удосужились подмести полы. Этот аммиачный запах густо перемешивался с запахом пота давно немытых людей и с паровозной гарью.

Чем дальше состав продвигался на восток, тем холоднее становились ночи, и легко одетые арестантки спасались от стужи лишь тем, что тесно прижимались друг к дружке. И все же после пыток и избиений в тюрьме даже этот товарный вагон, годный не для того, чтобы перевозить людей, а для того, чтобы сознательно их умерщвлять, показался Ларисе спасительным.

Состав часто останавливался в пути, арестанток трясло до рвоты, всех мучила жажда, люди уже не помнили, когда ели хотя бы жидкую похлебку, так как раздатчики пищи все время «потчевали» их черными сухарями и селедкой, которая, казалось им, вобрала в себя всю соль, имевшуюся в природе. Воду приносили редко, и то лишь тогда, когда арестантки поднимали бунт, грозя разнести вагон в щепки.

Ехали почти месяц, показавшийся целой жизнью. По дороге умерло человек двенадцать — кто от голода, кто от жажды, кто от простуды, а кто и от побоев — конвоиры не очень-то церемонились с арестантками.

В Юргу приехали уже совсем не те люди, какими они были до ареста. С трудом, помогая друг дружке, выбирались из вагонов, шатаясь, шли по ухабистой дороге к деревушке, вблизи которой разместился исправительно-трудовой лагерь. И если бы кто-либо дал сейчас Ларисе зеркальце,— она не узнала бы себя: впалые щеки, иссеченный ранними морщинами лоб, посиневшие, потрескавшиеся губы, седина в черной копне волос, изрядно «разреженных» следователями, потухшие, словно в них сыпанули горсть пепла, глаза.

У ворот лагеря, сколоченных из горбылей, обтянутых колючей проволокой, Лариса в смятении обратилась к старшему конвоя:

— Меня же приговорили к ссылке, а не к заключению в ИТЛ.

Старший конвоя — хмурый небритый старшина, измаявшийся в дальней дороге,— зло рявкнул:

— Куда попала, там и будешь сидеть!

И началась ее жизнь за колючей проволокой, и не столько истязал ее каторжный труд и всяческие другие невзгоды, сколько тоска по Женечке и по Андрею…

Сейчас ей казалось, что все происходящее с ней — сон, больное воображение, мираж,— все, что угодно, только не реальность. И лишь когда поезд плавно остановился у перрона Казанского вокзала, сердце ее затрепетало живым испуганным трепетом: она снова оказалась в городе, где уже так давно оставила своих самых любимых и родных ей людей и о судьбе которых ей ровным счетом не было ничего известно. А еще сердце трепетало от предчувствия возможной беды: а вдруг снова на Лубянку, снова допросы и пытки…

И впрямь, она снова оказалась на Лубянке. Лариса с ужасом смотрела на серую, блестевшую отполированным гранитом фундамента холодную громаду того самого здания, в котором она уже успела побывать, войдя в него в памятный своей страшной неожиданностью первомайский день, и в которое сейчас, с трудом передвигая больные ноги, шла она снова.

И в этом доме, полном неожиданностей и тайн, в доме, где человек, попавший сюда не по своей воле, расставался со своей прежней жизнью, получая взамен совсем другую жизнь, в которой было бы предпочтительнее и не жить, а умереть, Ларису ждало то, чего она не могла себе представить, даже если бы обладала самой изощренной фантазией.

В сопровождении конвойных Лариса лифтом поднялась на третий этаж и через некоторое время очутилась в кабинете самого Берия.

В первый момент она увидела не его самого, а его пенсне: при ее появлении Берия стремительно поднялся со стула, и в стеклах пенсне заплясали блики света, и потому невозможно было рассмотреть выражение его глаз. И в то же время ей сразу почудилось, что он не просто смотрит, а вглядывается в нее, словно через два больших увеличительных стекла. Чем-то обволакивающе-вкрадчивым и в то же время холодным и бесстрастным веяло от этого как бы квадратного человека и его одутловатого и тоже почти квадратного лица.

Берия предложил Ларисе сесть напротив себя, теперь их разделял только огромный массивный стол, сбоку которого на приставной тумбе громоздилось множество телефонов, и она вдруг увидела совсем другого Берия: ледяная непроницаемая маска с немигающими глазами сделалась приторно-любезной, эта маска обволакивала Ларису странным неприятным теплом, схожим с испарениями, исходящими от ядовитых растений.

На столе перед Берия лежала объемистая папка, на которой крупными типографскими буквами было напечатано: «Дело». Страдающая от неизвестности, Лариса тем не менее, даже вопреки своему состоянию, подумала о том, что слово «дело» до невероятности многозначно: это и работа, и поступок, и круг занятий человека, и промышленное или коммерческое предприятие, и деловая надобность, и сражение, когда говорят. «Он был в деле», и событие или факт, и обстоятельства, и многое другое. Но тут, на столе у Берия, слово «дело», обозначенное на папке, содержало в себе лишь один-единственный смысл: это было уголовное дело, и конечно же это было ее, Ларисы, уголовное дело.

Сразу поняв это, она подивилась лишь тому, что папка была слишком уж толстой, будто бы в ней содержалась в подробнейшем изложении вся ее жизнь — от рождения до ареста, а также протоколы допросов и показания множества свидетелей, подтверждавших, что именно она, Лариса Степановна Казинская-Грач, и есть та самая террористка, которая пыталась в день всенародного ликования на Красной площади стрелять из револьвера системы «Наган» в вождя всего прогрессивного человечества товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

Берия заметил ее удивленный взгляд и улыбнулся, растянув до предела большие и влажные тонкие губы. Это была улыбка человека, готового напасть на свою жертву.

— Да, да, это ваше следственное дело, Лариса Васильевна…— начал он, не спуская с нее глаз.

— Лариса Степановна,— поправила его Лариса.

— Простите, действительно Лариса Степановна,— небрежно, с усмешкой обронил Берия.— Дел множество, не грех и слегка ошибиться. Как вы доехали?

— Я даже подумала, что меня везут на курорт или в Кремль для вручения ордена,— не без иронии ответила Лариса.

Полагая, что привезли ее вовсе не для того, чтобы отпустить, а для того, чтобы начать новое расследование, она держалась сейчас независимо и даже гордо. В сущности, ей было все равно, как с ней поступят, лишь бы разрешили хоть одним глазочком взглянуть на Женечку и на мужа.

Берия захохотал так раскатисто и заразительно, как хохочут здоровые, сильные жизнелюбы, по своим желаниям мало чем отличающиеся от жеребцов.

— А вы у нас еще и шутница! — воскликнул он.— Это прекрасная черта, настоящая большевистская черта. Посудите сами: немцы прут на Москву, а мы, большевики, не паникуем, мы не ходим с мрачными отрешенными лицами. Мы и улыбаемся и смеемся. Люди, которых гложет тоска, люди, поддавшиеся панике, не способны победить врага. Так утверждает товарищ Сталин.

Назвав имя вождя, Берия еще более цепко вгляделся в Ларису, пытаясь по малейшим изменениям ее лица понять, как она будет реагировать на это с умыслом сделанное им упоминание.

— Значит, с комфортом доехали? — вернулся Берия к своему вопросу.— Удивительные люди эти славяне: не могут и шагу ступить без крайностей. Или заморят голодом, или будут потчевать по-царски. А как вам жилось на поселении? Такая красавица, как вы, должна была пользоваться успехом даже в сибирской глуши.

— Увы, я была не на поселении, а в исправительно-трудовом лагере,— пояснила Лариса.

— Как?! — яростно вскричал Берия.— Как они посмели? Впрочем, чему тут удивляться, все это последствия этой гнусной ежовщины! Этот алкоголик-маньяк наворотил такого, что черт ногу сломает. А товарищ Берия должен теперь расчищать эти авгиевы конюшни.— Все это он произнес трагически сокрушенно.— И как этот подлец втерся в доверие! — С заметным грузинским акцентом воскликнул он, зацокав от возмущения, но, впрочем, не уточнив, к кому втерся в доверие бывший сталинский нарком.— Представляете, даже ваш друг, а точнее, друг вашей семьи Михаил Кольцов не раскусил его. Знаете, что он писал об этом пигмее? Что Ежов — несгибаемый большевик, который дни и ночи, не вставая из-за стола, стремительно распутывает и режет нити фашистского заговора. «Не вставая из-за стола!» — презрительно фыркнул он.— Вот тут Кольцов, кстати сам оказавшийся участником фашистского заговора, попал в самую точку. Но зря не уточнил: не вставая из-за стола, уставленного бутылками и закусками.

Ларису начало утомлять и даже бесить это праздное разглагольствование, когда она ожидала поскорее получить ответы на мучившие ее вопросы: что с Андреем и Женечкой, с какой целью она, Лариса, очутилась в этом кабинете, получил ли Сталин ее письмо с просьбой отправить на фронт.

— Мы прилагаем сейчас гигантские усилия, чтобы покончить с ежовщиной, восстановить законность и справедливость,— уже деловым тоном заговорил Берия.— По моему личному указанию уже выпущены из тюрем или возвращены из ссылки несправедливо осужденные люди.— В голосе его зазвучала гордость.— Вы, Лариса Степановна, в их числе. Кстати, как вам понравился лагерь? — Он спросил это так, как спрашивают человека, вернувшегося с курорта, понравился ли ему санаторий,— Что вас там заставляли делать?

— Лагерь этот, как, наверное, и другие подобные места, можно сравнить разве что с адом,— откровенно сказала Лариса,— Неужели вы думаете, что там можно перевоспитать человека? Единственное, чего там можно добиться, так это вернуть его к состоянию питекантропа.

— Вот тут вы явно заблуждаетесь,— нахмурился Берия.— Вы заблуждаетесь насчет нашей системы перековки человека. Наш человек и в аду должен оставаться человеком. И мы помогаем ему как можно быстрее расстаться со своими антисоветскими воззрениями, с преступными замыслами и поступками и помогаем вернуться в строй созидателей социализма обновленным и очищенным от всяческой скверны и вредной накипи.

Это уже было похоже на доклад, и Лариса пожалела, что своим ответом подвигла Берия на эту напыщенную сентенцию.

— Скажите, Лариса Степановна,— медовым голосом произнес Берия, враз перескочив с одного вопроса на совершенно другой, как это любили проделывать и следователи во время допросов,— вы знакомы с товарищем Сталиным?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Лариса растерялась, но эта растерянность длилась недолго, и она тут же овладела собой:

— Простите, но ваш вопрос по меньшей мере странный. Тем более что вы и сами, наверное, знаете, кто входит в круг знакомых товарища Сталина, а кто нет.

— Я отдаю вам должное, Лариса Степановна,— не то одобрительно, не то с осуждением сказал Берия,— вы умеете отвечать на сложные и даже внезапные вопросы. Но если я вам скажу, что вы вместе со своим мужем Андреем Тимофеевичем на ноябрьские праздники в тридцать четвертом году были на квартире Ворошилова и сидели за одним столом с товарищем Сталиным?

«Это человек, от которого ничего невозможно скрыть,— подумала Лариса, решив не уклоняться от любых вопросов.— Осведомленность Берия поистине безгранична».

— Я была знакома с его покойной женой Надеждой Сергеевной,— сказала Лариса.— Но меня тогда, в тот вечер, даже не представили Сталину. О каком же знакомстве может идти речь?

— Вы говорите так, будто знакомство с товарищем Сталиным — это нечто предосудительное.

— Знакомство с товарищем Сталиным я бы сочла за великую честь,— неожиданно для самой себя прервала она Берия.

Берия снова растянул в улыбке губы, и Лариса вздрогнула: улыбающийся Берия был отталкивающе неприятен.

— Ответ, достойный человека, у которого еще сохранились патриотические чувства,— сказал он, довольный собой.— Выходит, лагерь сказался на вас благотворно. Однако уже пора и подкрепиться. Чай, кофе? Что касается меня, то я предпочитаю чай с молоком.

— Если можно, кофе,— сказала Лариса, сглотнув слюну при упоминании о еде: она уже сильно проголодалась.— А чай с молоком — это чисто по-английски.

— Вы не бывали в Англии?

— Если бы бывала, то вы об этом наверняка знали бы. Вы же знаете обо мне все.

Берия нажатием кнопки вызвал помощника.

— Кофе и чай с молоком,— коротко бросил он,— и побольше пирожных. Вы правы, Лариса Степановна, я знаю все, и не только о вас. Такова уж моя должность, иначе какой из меня наркомвнудел? Я знаю, например, что ваш муж работает в «Правде».

— Он… жив? — встрепенулась Лариса.

— Так может спрашивать только любящая жена,— отметил Берия.— И это очень похвально. Не надо так волноваться. Извините, мне надо было сразу вам об этом сказать, чтобы не испытывать ваше терпение. Жив, хотя и не знает о вашем приезде. Пусть это будет ему сюрприз.

— А моя дочь?

— С ней тоже все в порядке. Растет, ей уже семь лет, первый раз в первый класс. Я понимаю ваши материнские чувства. Ведь я тоже отец, правда, у меня не дочь, а сын, Сергей, но мы с женой зовем его Серго.

Лариса онемела от радости, ей все еще не верилось, что сказанное Берия — правда, а не какой-нибудь хитрый ход, рассчитанный на то, чтобы лишь успокоить ее перед тем, как объявить ей о чем-то страшном.

Официантка в белом фартуке с затейливыми оборками внесла на подносе чашки с кофе, чаем и вазу с пирожными. За окном на стыках рельсов скрежетали трамваи, делая круг по Лубянской площади, еще пятнадцать лет назад переименованной в площадь Дзержинского.

— Что вы прислушиваетесь? — тотчас же заметил Берия состояние Ларисы.— Обычный городской шум. Вот по ночам — другое дело. Немецкие бомбардировщики. Правда, наша противовоздушная оборона молодцом. Стервятникам нет ходу. Прорываются единицы. Ничего, мы им покажем, этим зарвавшимся асам! Пейте кофе, иначе остынет. И обязательно полакомитесь пирожными. Предполагаю, что в Юрге вас такими не угощали.

«Боже, со мной ли все это происходит?» Лариса никак не могла избавиться от нехороших предчувствий.

— Мы не закончили разговор о том, что наркому внутренних дел положено знать все. Так вот, есть один штрих в вашей биографии, Лариса Степановна, который даже для наркома оказался крепким орешком. Скажите, кем вам доводится Олег Венедиктович Фаворский?

Сейчас, когда она знала, что Андрей и Женя живы, хотя еще и не до конца верила Берия, ей не страшны были и такие вопросы, как этот.

— Сейчас — никем.

— А раньше? Он был вашим первым мужем?

— Он никогда не был моим мужем.

— Но вы жили с ним в станице Котляревской, на Тереке.

— Что из того? Я жила у мамы, и Фаворский жил у нас до своего отъезда за границу.

— Выходит, вы укрывали у себя белогвардейца?

— Он спас мне жизнь.

— Женская благодарность? — ухмыльнулся Берия.— Скажите, а пакет, который во время ареста обнаружили у вас в квартире,— этот пакет передал вам Фаворский?

— Этот пакет подсунули мне сотрудники Ежова.

— Не скажите, не скажите! — оживился Берия, страсть как любящий такого рода игры.— Да Бог с ним с пакетом, дела давно минувших дней. Тем более что никакие пакеты не спасли врага народа Тухачевского от заслуженной кары. А вот то, что Фаворский был сотрудником немецкого посольства в Москве, это, надеюсь, вам ведомо?

— Понятия не имею.

— Он был объявлен персоной нон грата и выдворен из Советского Союза. Ему еще повезло: к тому времени у нас с Германией уже был заключен известный пакт. А то бы не сносить ему головы.

— Меня его судьба не интересует.

— Поверим вам на слово. Ну да хватит об этом Фаворском, не стоит он того, чтобы уделять ему столько внимания. Лучше откровенно признайтесь, чем вас так пленил враг народа Тухачевский?

Лариса вспыхнула. Ее до глубины души возмутила бесцеремонность и наглость Берия.

— Я и мой муж воевали в армии Тухачевского,— тем не менее спокойно ответила она.— Мы были знакомы с восемнадцатого года и всегда считали его своим другом и старшим товарищем.

— Не зря говорят: избавь нас, Господи, от таких друзей, а с врагами мы и сами справимся,— хохотнул Берия.

— От таких друзей я не отрекаюсь,— с вызовом сказала Лариса. Ее передернуло от приторного смешка Берия.— К тому же я и сейчас не верю в то, что Тухачевский — изменник Родины.

— Прекратите инсинуации! — зло сказал Берия, едва не стукнув кулаком по столу.— Вы забываетесь, гражданка Казинская-Грач! Мне стоит шевельнуть пальцем, как вы снова очутитесь там, куда Макар телят не гонял!

— А вы шевельните,— невозмутимо сказала Лариса.

Берия оторопело посмотрел на нее. «Это еще та штучка! — подумал он.— Швырнуть ее снова в застенок, а Сталину доложить, что отправил на фронт? Черта с два узнает, так это или не так! Впрочем, то, что она не из трусливого десятка, делает ей честь. А до чего же красива, до чего же дьявольски пикантна, бестия! Даже лагерь не стер с нее эту неземную красоту». Он задышал глубже и учащенней, как зверь, долго гнавшийся за своей добычей и наконец настигший ее.

Лариса сразу уловила перемену в состоянии Берия, и это ужаснуло ее.

— Я писала письмо товарищу Сталину…— начала было она, но Берия не дал ей закончить фразу:

— Мы вас поэтому и вызвали. Товарищ Сталин — величайший гуманист современности. Теперь вы убедились, что он думает о судьбе каждого советского человека? Он сказал мне: вот, Лаврентий, письмо гражданки Казинской-Грач, возьми его, внимательно прочитай и поступи так, как считаешь нужным. Зачем вы так спешите на фронт? Вы разве не знаете, что там убивают? И что подумают люди о товарище Берия, если узнают, что он посылает под немецкие пули таких красавиц — золотой фонд нации? А не лучше ли вам остаться в Москве и, скажем, работать у меня в аппарате в качестве, например, секретаря-машинистки? Помните, кем вы работали у Гая? Жить будете на моей даче, вам будут созданы самые лучшие условия.

— Спасибо. Но я прошу вас только об одном — отправьте на фронт.

— Не торопитесь с ответом,— насупился Берия.— Я даю вам трое суток на размышление, говорят, что Бог троицу любит. Поживете дома с мужем и дочкой, может, и не захочется на фронт. А через три дня сообщите мне свое решение.

Лариса снова хотела наотрез отказаться от предложения Берия, она заранее предугадывала истинную цель этого предложения, но упустить счастливую возможность попасть хоть на три дня в свой дом, в свою семью было свыше ее сил.

«Хоть три дня, да мои,— подумала она,— а там видно будет».

— Хорошо,— сказала Лариса,— я подумаю.

Берия расплылся в улыбке:

— Итак, я жду вас через три дня, о времени приема вам сообщат. Рассчитываю на то, что вы будете благоразумны и сделаете правильный выбор.

Вошел помощник — тоже грузин. Берия произнес несколько отрывистых фраз на грузинском языке. Помощник ответил ему так же отрывисто и гортанно.

— Прошу со мной,— сказал помощник Ларисе.

Лариса встала и медленно, пошатываясь как на палубе корабля, пошла к выходу, зная, что Берия пристально смотрит ей вслед.

…Москва сейчас показалась ей совсем другой, совсем не той, в которой она жила до своей ссылки. Оказывается, меняются и порой становятся неузнаваемыми, особенно после продолжительной разлуки с ними, не только люди, но и города, и улицы, и дома. А может, это впечатление складывалось у нее теперь потому, что тогда, когда ее выдворяли из Москвы, стоял май, стояла весна, а сейчас в город уже пришла осень — с бодрящим ветром, золотым ворохом опавших с деревьев листьев, смутной тревогой и печалью.

Вот и Лялин переулок. Кажется, здесь совсем ничего не изменилось. Сейчас, еще минута, другая, и она, преодолев ступеньки лестницы, по которым еще недавно взбегала одним махом, увидит их, таких родных, таких любимых ею людей, самых дорогих на всем белом свете…

— Подождите в машине, я справлюсь,— сказал сопровождающий, швырнув на тротуар недокуренную папиросу. Он был раздражен то ли оттого, что принужден исполнять столь несерьезную в его положению миссию, то ли оттого, что не успел выкурить свою папиросу.

Вернулся он быстро.

— Ваш муж пошел за дочерью в школу,— еще раздраженнее буркнул он.— Я должен передать вас мужу.

«Видимо, так распорядился Берия,— подумала Лариса.— Вручить меня Андрею, чтобы с этой минуты муж отвечал за меня… Боже мой, моя доченька, моя Женечка уже школьница!»

— Простите,— обратилась Лариса к сопровождающему,— какое сегодня число?

— Первое сентября,— удивленно ответил он и посмотрел на Ларису как на дурочку.

«Первый звонок, первый урок! Тебе же говорил Берия! Какое событие для моей Женьки!»

Школа была неподалеку, и возле ее подъезда Лариса сразу же увидела Андрея. Уроки, видимо, еще не кончились, и он стоял, глубоко задумавшись, одетый в плащ и с кепкой на голове. Он бросил мимолетный взгляд на подъехавшую «эмку» и отвернулся, глядя, как на уже опавшем клене трепещет на ветру одинокий золотисто-багряный листок.

Лариса во все глаза смотрела на то, как сопровождающий быстрым, по-военному четким шагом подошел к Андрею и показал ему вынутый из нагрудного кармана документ. Андрей побледнел и отшатнулся, вероятно подумав о том, что его хотят арестовать. Сопровождающий кивнул бритой головой на стоявшую поблизости машину и что-то сказал. Андрей недоверчиво пошел вслед за ним.

Сопровождающий распахнул дверцу, и Андрей, наклонившись, увидел Ларису, чувствуя, как холодеет его сердце точно так же, как тогда, когда Ларису уводили от него в проклятый первомайский день. Лариса вышла из машины и упала Андрею на грудь.

— Моя миссия закончена,— сухо сказал сопровождающий.— Обо всем вы предупреждены. Я не прощаюсь.

Он вскочил в машину, и она тотчас же, взревев мотором, скрылась за углом школы.

— Неужели это ты? Неужели ты? — задыхаясь от счастья, он повторял и повторял свой странный вопрос.— Это ты?

— Я, это я.— Лариса боялась, что потеряет сознание и Андрею придется нести ее на руках.

И в этот момент раздалась заливчато-радостная трель школьного звонка.

— Пойдем, скорее! — возбужденно воскликнул Андрей.— Сейчас выйдет Женечка!

Андрей обнял Ларису за худые плечи и повел к дверям школы. Из них уже вырывались с хохотом, визгом и криками стайки мальчишек и девчонок с черными ученическими портфельчиками в руках. Детей было много, казалось, они бесконечно будут выбегать из дверей, но Лариса и в этом сумасшедшем потоке сразу же приметила свою Женю, едва она только показалась на крыльце. Она кинулась к ней порывисто и стремительно. Женя не успела опомниться, как уже оказалась в руках незнакомой, как ей показалось в первый момент, женщины, и, испугавшись этого, попыталась вырваться. Но Лариса прижимала ее к своему телу все крепче и крепче: теперь никакие силы не смогли бы их разъединить.

— Любименькая моя, родненькая моя, счастье мое, солнышко мое! — тихонько причитая, повторяла она все ласковые слова, какие только знала, повторяла как в бреду, как заклинание.

Подойдя к Андрею, Лариса опустила Женю на землю, и та сразу же дико вскрикнула, боясь ошибиться в своей догадке:

— Мамочка! Мамуленька! Ты вернулась?!

— Да, да, вернулась, вернулась…

И ощутила страшную тоску в душе: вернулась, но только на три дня…

Андрей и Лариса стояли обнявшись, не двигаясь с места, стояли, боясь выпустить друг друга из этих нечеловеческих крепких объятий, стояли как и тогда, на платформе Курского вокзала вьюжным декабрем двадцать девятого года. С двух сторон их обтекали стайки ребят, не очень-то спешивших домой из школы.

Все было сейчас, как тогда, в двадцать девятом, только теперь они стояли уже не вдвоем, а втроем.

— Жизнь покатилась в пропасть…— Слова, которые произнесла Лариса, прозвучали как прощание с жизнью, хотя глаза ее были при этом странно сухими.

— Нет, нет, не говори так,— ужасаясь тому, что она сказала, Андрей легонько прижал ладошкой ее губы.— Мы еще поживем! Мы же еще не старики. Тебе нет и сорока, а мне чуточку больше.

— Пролетела жизнь, Андрюша,— печально возразила Лариса.— Все, что было светлого, поглощено тьмой. Муками… Страданиями… Разлуками… А теперь все рушится этой проклятой войной…

— Мамочка! — изо всех сил приподнимаясь на цыпочках, чтобы дотянуться до ее лица, воскликнула Женя, и в больших зеленоватых глазах ее было столько мольбы, что Лариса прервала себя на полуслове.— А я? Ты забыла, что у тебя есть я!

Лариса порывисто обняла Женю, взяла ее на руки, как брала тогда, когда она была еще совсем малышкой.

— Как ты выросла, какая ты у меня уже взрослая! — Борясь со слезами и спазмами, душившими сейчас ее горло, она целовала и целовала Женю, как целуют детей, когда прощаются с ними навсегда.— Конечно, ты есть у меня! Есть! И потому надо жить и жить — и мне и папе…

Она задохнулась от слез и потому уже не могла говорить.

— Мамочка, ты совсем зацеловала меня,— засмеялась Женя.— А когда целуют, надо не плакать, а радоваться!

— Пошли домой.— Андрей не выносил женского плача,— Не надо плакать, Ларочка. Мы же опять вместе.

— Да, конечно, конечно, пошли,— постепенно успокаиваясь, сказала Лариса.— Неужели мы и взаправду пойдем домой? Я даже отвыкла от этого слова — «дом»!

Первой их встретила Берта Борисовна. Вначале она оторопело смотрела на Ларису, пребывая в скоротечном шоке, и тут же вскрикнула так громко и отчаянно, будто ее укусила змея:

— Нет, я отказываюсь верить, я вас умоляю! Ларочка, душечка, вы, случаем, не с того света? Сейчас у меня будет инфаркт!

Она бросилась к Ларисе, и они жарко обнялись.

— Сейчас я не задам вам ни одного вопроса, хотите верьте, хотите нет,-торжественно пообещала Берта Борисовна.— Что, я не знаю, откуда вы приехали? Я все прекрасно знаю и рада за вас, как за свою родную сестру. Вам надо прийти в себя, и я наберусь-таки терпения, чтобы вас не тревожить своим любопытством. Главное, что вы здесь, вы дома, вы жива и здорова, а все остальное — чепуха на постном масле! Господи, это же праздник для всех нас, что вы вернулись! — Она немного передохнула, с трудом сдерживая поток восклицаний.— А какая лапочка у вас дочурка! Ну-ка, Женечка, разве я не говорила тебе, что мамочка обязательно вернется? А ваш муж! Боже, как он страдал! Жаль, что у нас до сих пор нет своего советского Шекспира!

— А что уж говорить мне? — счастливо улыбаясь, слушала ее Лариса.— Я все еще не верю, понимаете, не верю…

— А какие новости у нас в коммуналке! Двое жильцов — один, помните, такой тихоня, Егор Гаврилович, он все молчал, как глухонемой, боялся, что его слова неправильно истолкуют, а у него любовница, Зиночка — она тут редко появлялась, так, представьте себе, как немецкие самолеты стали сбрасывать бомбы, они умчались сломя голову куда-то на восток! Без них стало так спокойно! А ваш муж уже сказал вам, что он отказался от квартиры на улице «Правды»? Не вздумайте ругать его, он очень правильно поступил. Здесь у нас больше правды, чем на ихней улице! Сейчас вы меня, наверное, спросите, почему я не уехала? Вы думаете, что мне не предлагали ехать в эвакуацию? Еще как предлагали! Только я не переношу даже этого мерзкого слова «эвакуация»! Не нужен мне никакой Ташкент, хотя он и очень хлебный! Я москвичка и москвичкой умру!

Лариса заметила, что Берта Борисовна стала еще более многословной, она говорила стремительно, возбужденно, не давая ни Ларисе, ни Андрею вставить ни единого слова, и вдруг пристально посмотрела на них и враз остановилась.

— Ой, мамочки, я вас совсем заболтала, а вы устали, вы измучились, вам надо отдыхать, вам надо выспаться! А как твой первый звонок, деточка? Имей в виду, я не цыганка, но предсказываю тебе: ты будешь отличницей! Вы не представляете, как ваша девочка логически мыслит! Куда там этим газетчикам! Да, я совсем забыла предупредить, что ночью вполне могут объявить воздушную тревогу, все бегут в ближайшее метро, но зачем, разве это бомбоубежище? Я никуда не бегу и не подумаю бежать! Если уж мне суждено умереть от немецкой бомбы, так, смею вас заверить, я от нее никуда не денусь! Вы же знаете, что тот, кому суждено сгореть на пожаре, тот ни за что и никогда не утонет!

— Милая Берта Борисовна, милая,— проникновенно и ласково сказала Лариса,— если бы вы только знали, какое счастье вернуться в свой дом. Где все осталось как прежде. И где, как прежде, есть вы.

— Минуточку, сейчас я мигом сочиню вам что-либо перекусить,— засуетилась Берта Борисовна.— Я — мигом! И посижу с вами.

— Конечно, конечно,— обрадовалась Лариса.— Вы даже не представляете, как я вам благодарна за Женечку.

— Я обижусь, я кровно обижусь, если вы будете меня благодарить! Ваша Женечка мне как родная, я боготворю ее, она вернула мне радость жизни!

Берта Борисовна убежала на кухню. Лариса, войдя в свою комнату, оглядывалась так ошалело-радостно, как смотрят верующие на землю обетованную. Все здесь было ей сейчас необычайно дорого, мило, каждую вещицу она рассматривала как дорогую реликвию, все было драгоценным и трогательным напоминанием о прошлом.

Неожиданно она увидела лошадку, ту самую деревянную лошадку в серых яблоках с золотистыми хвостом и гривой, которую она подарила Жене незадолго до своего ареста. Она схватила ее как живое существо и, погладив гриву, взглянула на Женю: та улыбалась своей отчаянно счастливой улыбкой, будто мать приласкала не лошадку, а ее саму. Женя бросилась к матери и, нагнув ее голову, принялась целовать — порывисто, горячо, словно уверовала в то, что каждый ее поцелуй исцеляет ее измученную маму.

— Мамочка, ты так долго была в своей командировке, разве можно уезжать так надолго? Больше я тебя никуда не отпущу, никуда, ты слышишь, мамуля?

— Слышу, слышу,— взволнованно повторяла Лариса, заранее приходя в отчаяние при мысли о том, что три дня, отпущенные ей Берия, пролетят как миг и снова их разъединит пропасть, через которую не перейти никому…

— Ты не писала нам писем,— с грустью сказал Андрей.— И мы столько лет ничего не знали о тебе!

— Как?! — изумилась Лариса.— Я писала! Нам разрешали одно письмо в месяц.— Она вдруг осеклась, заметив предупреждающее движение Андрея в сторону Жени.— Но ты же знаешь, в таких командировках…

— Странная командировка,— укоризненно покачала головой Женя, смутно догадываясь о том, что родители что-то скрывают от нее.

В этот момент появилась Берта Борисовна со сковородкой в вытянутой руке, на которой аппетитно розовели обжаренные ломтики вареной колбасы.

— Не расстраивайтесь, обед у нас будет более калорийным,— пообещала она.— У меня варится изумительный украинский борщ с фасолью, заправленный салом. Вы еще не учуяли его потрясающий сумасшедший запах? А сейчас я сбегаю за настойкой, у меня припасен отменный «Спотыкач»! Ларочка, оказывается, ваш Андрюша стабильный трезвенник, он даже свое горе не заливал водкой. И где вы откопали такое сокровище?

И она помчалась за «Спотыкачом».

— Что бы мы делали, если бы не Берта Борисовна? — шутливо спросила Лариса.— Ее нам Сам Господь послал!

После рюмки Ларису совсем разморило.

— И куда делась ваша казачья лихость! — вздохнула Берта Борисовна.— Как мы, бывало, опорожняли бутылочки! Да, там, в ваших командировках, умеют выжимать соки! Ну ничего, мы еще свое возьмем! Вот свалим немца и возьмем! Правда, если честно, не радуют меня наши фронтовые сводки. Как услышу по радио голос родненького Левитана, знаете, я его ласково зову Левитанчиком, так и жду как ненормальная, что он наконец скажет: погнали мы немца обратно в ихний распрекрасный фатерлянд. А Левитанчик заладил одно и то же: «Наши войска продолжали вести тяжелые оборонительные бои на таком-то направлении». А в очереди за хлебом раненый боец рассказывал: как услышите про бои на таком-то направлении, к примеру на Смоленском, так знайте, что этот самый Смоленск уже тю-тю, уже у немцев. Мол, передают так специально, чтобы паники не создавать. Да Андрюша, наверное, все лучше этого бойца знает, он вам расскажет.

— Положение на фронтах действительно очень тяжелое,— немногословно подтвердил Андрей.— Только сводки наши, Берта Борисовна, поверьте, абсолютно правдивы. А такие вот «раненые бойцы» как раз и сеют панические слухи и пораженческие настроения.

— Да вы уж этого солдатика не избивайте, он же с костылями был. А на паникеров я чихала! Все равно не верю, что немцы с нами совладают. Наполеон Москву взял, а проглотил он Россию?

— Товарищ Сталин сказал, что победа будет за нами,— поспешил поддержать ее Андрей.— А как Сталин сказал, так и будет.

…В эту ночь Андрей и Лариса почти не сомкнули глаз. Сперва, пока не уснула Женя, они лежали растерянные, словно отвыкшие друг от друга, ушедшие в свои думы, но даже молчание их не в силах было заглушить то, что им хотелось передать не словами, а трепетным движением душ. Глядя куда-то вверх, будто бы над ней нависал не потолок, превративший огромный мир в клетку, а разверзлась небесная высь, Лариса прошептала так, как шепчут молитву:

Но кто мы и откуда,

Когда из всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

— Чье это? — осторожно спросил Андрей: никогда прежде он не слышал этих стихов.

— Это Борис Пастернак.

— Пронзительные стихи,— сказал Андрей, сразу же подумав о том, что так отозваться об этих стихах он может только вот здесь, у себя в комнате, ночью, за закрытыми дверями, но конечно же не в редакции: там оценили бы эти стихи как упаднические, не зовущие на подвиг и потому мешающие нам ковать победу над врагом.

«Неужели я и взаправду трус?» От собственного вопроса его обуял стыд.

Лариса придвинулась к нему, обняла, но он лежал неподвижно и безжизненно.

«Она выше меня, лучше меня, чище, она чувствует мир совсем не так, как я… я не стою ее». Эта навязчивая мысль делала его холодным и чужим.

— Ты отвык от меня, да? — прошептала Лариса, тут же осудив себя за этот, как ей показалось, пошлый и банальный вопрос.— У меня тоже такое состояние, будто это наша первая ночь и мы еще не знаем друг друга…

Андрей повернулся к ней и стал гладить горячей ладонью вздрогнувшее от его прикосновения тело. Ласка его была бережной и нежной. Сейчас, испытывая необыкновенно сильное волнение и столь же сильное влечение к Ларисе, он, как мог, удерживал себя от того, чтобы поскорее овладеть ею, и в этом ему помогало острое чувство жалости к ней — измученной, уставшей, морально подавленной. Казалось, что ее надо просто жалеть, сострадать пережитым ею мукам, а не тешить свои мужские страсти. Он колебался, борясь с самим собой, но неожиданно сама Лариса помогла ему справиться с его нерешительностью.

— Иди ко мне, любимый,— прошептала она.— Не обижай меня своей жалостью…

«Хорошая моя, мудрая моя, ты все понимаешь, ты все чувствуешь»,— радостно подумал Андрей и жадно привлек ее к себе, желанную и родную, как это всегда бывало прежде…

Очнулись они не скоро, усталые, но счастливые, будто жизнь снова повернулась к ним солнечной стороной и будто не было войны, которая уже нависла над их домом.

— Ну как, отвык я от тебя? — не без гордости спросил Андрей.

— Нет, не отвык, Андрюша, спасибо тебе.

— Отрекаешься от своих крамольных речей?

— Отрекаюсь, милый.

— То-то же. Хочешь спать?

— Ничуточки.

— Ну, тогда рассказывай, если можешь. О каждом своем дне, каждом часе, о каждой минутке.

И Лариса принялась за свой долгий, горький и сбивчивый рассказ. Андрей сперва не перебивал ее, но потом, чувствуя, каким знобящим волнением охвачено все ее существо, время от времени просил:

— Хватит, малышка, передохни, успокойся.

— Нет, я все расскажу, все. Чтобы потом больше никогда не возвращаться в прошлое.

Да, это был очень длинный рассказ, и порой Андрею чудилось, что она не рассказывает, а читает страницу за страницей какую-то страшную книгу бытия, полную человеческого горя, страданий, добра и зла, благородства и подлости, и, когда она остановилась, бессильно и покорно прильнув к нему, Андрей впервые за все годы, прожитые с ней, сказал:

— Если обо всем этом знает Сталин, я, кажется, могу разувериться в нем…

Лариса ничего не сказала в ответ: ей не хотелось навязывать ему свои суждения, пусть постигает истину сам.

— А что же ты ответишь Берия? — неожиданно спросил он, не скрывая тревоги.

— Зачем же ты спрашиваешь? Выходит, ты совсем не знаешь меня.

— Нет, я слишком хорошо знаю тебя.

Он помолчал, не решаясь сказать то, что он был убежден, она непременно отвергнет, но все же сказал:

— А может, лучше согласиться? Ради Женечки. И ради меня. В конечном счете все будет зависеть от тебя самой.

— Нет,— твердо сказала Лариса,— ты не знаешь Берия. Там у него, в его сетях, от меня ничего не будет зависеть. Все будет зависеть от него. Вплоть до того, что он сделает заложниками Женечку и тебя, но добьется своего. Лучше погибнуть на фронте, чем в его постели.

Андрей затрясся всем телом: его била истерика. Лариса долго гладила его лицо, он вдруг почувствовал, какой шершавой была ее ладонь, зная уже, что в этих ладонях побывала и тачка, и лопата, и кирка. А она все гладила и гладила его и как маленькому ребенку шептала ласковые слова…

Так они и уснули, и спали бы, наверное, много часов, если бы вдруг, уже за полночь, из черной тарелки радиорепродуктора не ударил в уши громкий и резкий голос:

— Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Среди ночи взметнулись с постели, не поняв вначале, что происходит.

— Воздушная тревога! — настырно гремела черная тарелка.

— Успеем в метро,— предложил Андрей.

Лариса посмотрела на Женину кровать.

— Она спит, привыкла, бедняжка,— тихо сказала Лариса.— А у меня просто нет сил. Давай, как Берта Борисовна, чихнем на воздушную тревогу? Возложим свои надежды на сталинских соколов.

— Хорошо,— согласился Андрей,— авось пронесет.

— А если что, так вместе…— шепнула ему Лариса, снова укладываясь в постель.

Черная тарелка умолкла, тишина снова завладела домом, и казалось, что нет никаких воздушных тревог, все в мире спокойно и безмятежно и нет никакой войны.

Они было задремали, но тут в окно прорвался нарастающий гул моторов, где-то еще в черной вышине, подвывая, крались, как ночные разбойники, самолеты, потом тьму перечеркнули суматошные лучи прожекторов, остервенело протявкали зенитки.

— Кажется, прорвались,— встревоженно сказал Андрей.

И тут совсем близко ахнул адский грохот взрыва. С кровати вскочила испуганная, заспанная Женя.

— Мамочка, ты здесь, мамочка? — вскрикнула она в темноте.

— Я здесь, доченька. Не бойся, иди к нам.

Женя проворно перебралась на постель родителей и замерла, прижавшись к матери.

Утром Лариса повела дочку в школу сама. Было пасмурно, слегка капало с крыш. Прохожие, зябко поеживаясь, спешили на работу. Влажная листва усеяла тротуары.

Женя показывала Ларисе дорогу, и они быстро дошли до школьного двора.

— Мамочка! — панически воскликнула Женя.— А где же моя школа?!

Лариса подняла голову. В еще не совсем рассеявшемся тумане она увидела, что от того самого здания, возле которого еще только вчера она встретилась с Женей и Андреем, от того самого здания, в котором ее дочь услышала первый в своей жизни школьный звонок, от этого самого здания остались лишь обугленные развалины и груды еще дымящихся кирпичей.

Глава пятая

Несмотря на то что стоял октябрь — еще не зимний, а типично осенний месяц,— подмосковные леса уже были выбелены снегом; льдисто сверкало по-зимнему стылое солнце, утренние морозцы румянили щеки. Жуков любил такую пору: по-молодецки бодрый, горячий настолько, что чудилось, будто после того, как он пройдет, в оставленных им позади следах тает снег; наделенный самой природой отменным здоровьем, он не боялся стужи и как бы бросал ей вызов,— и тем, что не признавал валенок, и тем, что не спешил попасть в теплую избу, предпочитая ей завьюженные большаки, которые с каждым километром приближали его к передовой.

Рано нагрянувшая зима была словно бы послана небесными силами на помощь России, прознав, что немецкая армия будет застигнута на ее необозримых просторах морозами и снегопадами, от которых тонкосуконные шинели гитлеровских вояк, гордо посаженные на их арийские головы фуражки с вызывающе высокой тульей и легкие ботинки и сапоги едва ли будут мало-мальски надежной защитой.

В один из таких октябрьских дней Жуков прибыл в штаб Западного фронта, разместившийся в деревне Красновидово, в пятнадцати километрах от Можайска. Быстро разыскав избу, в которой обосновался штаб, он крепким кавалерийски-стремительным шагом, каким ходят абсолютно уверенные в себе и считающие землю своей прочной опорой люди, в распахнутом настежь полушубке, отряхнув в прихожей снег с начищенных до блеска сапог, вошел в просторную, жарко натопленную горницу.

Горница была по-довоенному чиста, занавески с русской вышивкой закрывали тронутые морозной росписью окна, и если бы не сидевшие за прочным, сработанным из дубовых досок столом хмурые военные и посреди них один штатский с еще более хмурым и озабоченным лицом, то эта горница выглядела бы еще по-довоенному приветливой.

В штатском Жуков сразу же узнал Молотова, справа от которого сидел Ворошилов, а слева — Василевский.

— Присаживайтесь,— сухо бросил Молотов, увидев вошедшего Жукова.— Мы тут разбираемся в причинах позорной катастрофы войск Западного фронта.

Жуков снял папаху и сел чуть поодаль от стола. Его так и подмывало сказать, что сейчас не время искать виновников, но он сдержался и промолчал.

Дверь отворилась, и в горницу поспешно вошел встревоженный Булганин.

— На ловца и зверь бежит,— процедил Молотов, не поднимая глаз от топографической карты.— Нам как раз и нужен член Военного совета.

Жуков едва приметно усмехнулся: строевик до мозга костей, он считал, что все эти Военные советы — пустое дело. Держать под неусыпным контролем командующих? Так члены этих самых советов ни черта не смыслят в военных проблемах. Тогда зачем? Учить солдат кричать «ура» и «за Родину, за Сталина»? Так они и без них сумеют прокричать, когда надо. Толку от этих Военных советов на фронте — ноль целых хрен десятых. Хотя бы тылы помогали организовать — и то польза. И не мозолили бы глаза. А в лучшем случае — чтобы не мешали, не путались под ногами…

— Немедленно позвони Сталину,— негромко произнес Булганин, приблизившись к Жукову.

Жуков поспешил к телефону в соседнюю комнату, где располагался узел связи. Сталин ответил тотчас же.

— Товарищ Жуков, мы решили снять Конева с поста командующего фронтом. Он виноват в том, что допустил прорыв немцев к Москве. Командующим Западным фронтом назначаетесь вы. У вас есть возражения?

«Вот приперло — и снова понадобился Жуков»,— без злорадства, но с гордостью подумал Георгий Константинович.

— Какие же могут быть возражения, товарищ Сталин? — спокойно ответил он, будто и не ожидал от Сталина иных предложений.— Надо спасать Москву. Я согласен.

— А что будем делать с Коневым?

Жуков на минуту задумался. Стоит бросить Конева на произвол судьбы, как его постигнет участь генерала армии Павлова, который по результатам работы комиссии Мехлиса на Западном направлении еще в июле был расстрелян вместе со своим начальником штаба генерал-лейтенантом Климовских и еще несколькими старшими офицерами. Прекрасно зная железный характер Молотова, Жуков не сомневался, что Коневу грозит не менее суровая кара.

— Товарищ Сталин, дайте мне Конева в заместители. Он возглавит руководство группой войск на Калининском направлении.

— Когда это военачальник Жуков успел переквалифицироваться в адвоката? — иронически спросил Сталин.— Конев что, из ваших друзей? Мы намерены отдать его под суд.

— Мы вместе служили в Белорусском военном округе.

— Возобладали приятельские отношения? — Сталин всегда настораживался в таких случаях, кого бы это ни касалось.— Ну что ж, пусть идет в ваши заместители. Учтите только, что всяк, делающий добро, непременно впоследствии может получить взамен самую черную неблагодарность.

— Это я уже проходил, товарищ Сталин, не привыкать. А пока что назначение Конева — в интересах дела.

— Хорошо. Бери под свое командование оставшиеся части Резервного фронта и резервы Ставки.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

Положив трубку, Жуков на минуту задумался. Какую черную неблагодарность со стороны Конева предсказывает ему Сталин? Нет, Конев, пожалуй, не способен на такое, тут явно сработала извечная сталинская подозрительность.

И только спустя годы Жуков вспомнит эти провидческие слова Сталина: и в сорок пятом, когда Конев возгорелся желанием первым ворваться в Берлин и возвел на Жукова всяческую хулу, и уже значительно позже, когда после хрущевского октябрьского Пленума ЦК партии, на котором Жуков был обвинен в стремлении принизить роль партии в армии, Конев выступил в «Правде» со статьей, обвиняя своего бывшего спасителя во всех смертных грехах.

Впрочем, откуда было Жукову знать, что и Сталин ответил ему за все его заслуги в войне такой же черной неблагодарностью, отправив его после войны в «почетную» ссылку — командовать второстепенным Одесским и Уральским военными округами? И Берия, вероятно, не без ведома Сталина начнет «шить» на Жукова дело по обвинению его в связях с английской разведкой.

Сейчас же, в штабе фронта, отбросив мысли о предупреждении Сталина как нечто несущественное, Жуков вернулся в горницу, где продолжала работать правительственная комиссия, возглавляемая Молотовым.

— Товарищ Сталин только что сообщил о моем назначении командующим Западным фронтом,— четко и подчеркнуто официально произнес Жуков.— Думаю, что комиссии, если у вас нет возражений, следует немедля прекратить работу.— Произнося эти слова, он заметил на себе открыто враждебный взгляд Ворошилова.— Сейчас нам не до архивных изысков. Товарищ Сталин требует от нас не пустых слов, а реальных действий.

Колючие глаза Молотова обдали его холодным блеском. В душе Молотова закипела умело сдерживаемая им ярость: он был зол на Сталина за то, что тот, зная о его нахождении в штабе фронта, тем не менее сообщил о назначении Жукова, минуя своего ближайшего сподвижника. Кроме того, Молотова выводило из себя то, что во фронтовых условиях военные порой могут брать верх над высшим эшелоном политиков и даже диктовать им свои условия, чего они никогда бы не посмели сделать в мирное время. Тем не менее указания Сталина всегда и везде были для Молотова высшим и непререкаемым законом.

— Хорошо,— угрюмо сказал он.— Мы сейчас же возвращаемся в Москву. Но имейте в виду, что правительственная комиссия не завершает свое расследование. Виновные будут непременно сурово наказаны.

Холодно попрощавшись с Жуковым, Молотов вышел. Вслед за ним торопливо последовал Ворошилов. Василевский, улыбнувшись, многозначительно пожал Жукову руку.

…Спустя два дня Молотов потребовал Жукова к телефону.

— Немцы взяли Калугу,— сухо и надменно, будто Жуков был у него в подчинении, проговорил Молотов.— Ваши войска продолжают отступать. Учтите, если вы сдадите Москву, вам не сносить головы.

— Не надо меня пугать, я уже давно пуганый! — вспылил Жуков.— Еще не прошло и двух суток, как я принял командование фронтом…

— Двое суток на войне — немалый срок, пора разобраться в обстановке и принять меры,— резко прервал его Молотов.— Вы обязаны стоять насмерть и не пустить немцев в Москву.

Жуков окончательно взорвался:

— Если товарищ Молотов считает себя способным разобраться в обстановке и отстоять Москву, милости прошу: вступайте в командование фронтом.— Раздражение душило Жукова, он говорил отрывисто и горячо.

В ответ раздались гудки: Молотов бросил трубку.

Жуков вышел на крыльцо, раскованно глотнул бодрящий воздух. Крупные хлопья снега, закрывая горизонт, устремились к земле. Было безветренно. Где-то поблизости время от времени бухали орудия.

«Красота какая! — подумал Жуков,— Даже война не может уничтожить эту красоту. Вот только в этой красоте на большаках могут увязнуть и танки, и орудия. И красота бывает опасной».

Он не заметил, как сзади к нему подошел Булганин.

— Только что перехватили немецкое радио. Гитлер, выступая в Берлине, сказал: «Сегодня я могу совершенно определенно заявить: противник разгромлен и больше никогда не поднимется!»

— Это мы еще посмотрим,— просиял Жуков своей белозубой улыбкой,— Это еще бабка надвое сказала! Деревню Стрелковку, где я родился, он, скотина, все-таки взял. Тут до нее рукой подать. А что касается Москвы, то вот! — И Жуков, изобразив крепкими пальцами внушительный кукиш, решительно выставил его в сторону Булганина.

— Чего ты мне его суешь? — Булганин громко рассмеялся,— Ты его лучше Гитлеру покажи!

— Покажу и Гитлеру! — Жуков рывком вспрыгнул на сиденье «бьюика» и с лязгом захлопнул дверцу, крикнув перед этим: — Я — на передовую. Оттуда до Гитлера ближе!

…Вернувшись с передовой уже поздно ночью, Жуков, наскоро перекусив, решил хотя бы часок соснуть. Но едва он задремал, как его позвали на узел связи. Звонил Сталин.

— Товарищ Жуков, вы уверены, что мы удержим Москву? — не поздоровавшись, спросил он без всяких предисловий.

Жуков насторожился: никогда прежде он не слышал от Сталина таких прямых, стреляющих в упор вопросов и никогда прежде он не чувствовал, чтобы в голосе Сталина столь явственно проступало волнение.

— Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Жуков молчал. Ответить бодрым, неунывающим голосом: удержим, готов поклясться, что удержим? Или сказать прямо, что Москву уже не удержать и тут же, для успокоения вождя и самого себя, добавить, что вот-де Кутузов сдал Наполеону Москву, но это же не означало, что была сдана Россия. Или напустить туману, вроде того, что вот ежели обстановка сложится так или же вот так и от этого будет зависеть… Нет, ответ должен быть только один. И, чувствуя, как нетерпеливо-жадно ждет этого ответа Сталин, Жуков отчетливо, вложив в свои слова максимум убежденности и веры, произнес в трубку:

— Товарищ Сталин, Москву, безусловно, удержим.

— Это неплохо.— Сталин долго молчал.

О чем он сейчас думает? Верить или не верить ему, Жукову? Или сомневается? Или хочет верить вопреки самым худшим предположениям?

— Это неплохо, что у вас такая уверенность,— наконец послышался глухой голос Сталина.— Главное, чтобы эта уверенность была построена на реальной почве. А не просто высказана ради того, чтобы поберечь нервы товарища Сталина.

— Я за свои слова отвечаю головой,— вынужден был все-таки высказать что-то вроде клятвы Жуков.

— Не надо головой. Ваша голова нам еще пригодится, товарищ Жуков. Какие подкрепления вам нужны в настоящее время?

— Нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков.

— Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда определить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября. Танков пока дать не сможем. Несмотря на вашу уверенность, мы приняли решение об эвакуации государственных учреждений из Москвы.

Сталин ненадолго умолк и завершил разговор:

— Могу сказать еще об одном, но только вам лично. Постановление об эвакуации требует, чтобы товарищ Сталин немедленно эвакуировался из столицы. Так знайте, что товарищ Сталин, хотя и является дисциплинированным членом нашей большевистской партии, не собирается удирать из Москвы.

— Я вас понял, товарищ Сталин.

— Желаю успеха. И помните: отступление пора прекратить. Седьмого ноября мы, как и обычно, проведем традиционный парад на Красной площади. Так что постарайтесь, пожалуйста, чтобы это был наш парад, а не немецкий парад.

Если бы мозг Жукова был создан для философских исканий или психологических опытов, а не для решения стратегических и тактических задач войны и если бы у него были время и возможности отвлекаться от того главного, чему он был самим Провидением предназначен в этой жизни, то вполне возможно, что он задумался бы в эти минуты и о том, какие чувства переживает сейчас Сталин, какие думы одолевают его, и вообще, отличается ли нынешний Сталин, который пребывал в стихии мирного времени.

И если бы Жукову каким-то чудодейственным образом передались мысли, чувства и состояние Сталина, он бы представил его не таким, каким знал прежде, а таким, каким он был теперь.

Собственно, для Сталина стихия мирного времени не была чем-то спокойным, безмятежным и застывшим; напротив, это была постоянная борьба — кровная и бескровная, но борьба не с внешним врагом, а с врагом внутренним, и в этой борьбе он неизменно одерживал победы. Но если эта внутренняя война не в состоянии была вовлечь в свою сферу весь народ, то нынешняя война с врагом внешним — фашизмом — не оставляла вне этой сферы ни единой семьи, ни единого человека. И результат этой схватки трудно, а точнее, просто невозможно было предвосхитить, и, чтобы добыть победу, нужны были гигантские усилия всего народа, а не усилия в основном партийных верхов и Наркомата внутренних дел, как это было в войне внутренней. Гигантские же усилия всего народа надо было умело направить к единой цели, сконцентрировать в один мощный кулак, мобилизовать на достижение главного в этой внешней войне — на достижение полной победы. Здесь выбора не было — или победа фашизма, или победа социализма.

Именно поэтому Сталин теперь жил только одним — войной. Только одними мыслями был занят его напряженный мозг — как сдержать врага, как измотать его в кровопролитных оборонительных боях, как заставить его споткнуться и изнемочь и сразу же после этого мощными ударами опрокинуть его, заставить повернуть вспять и, наконец, разгромить и любой ценой одержать над ним верх.

Сталин и в мирные дни не признавал какого-либо бездействия, сейчас и вовсе забыл об отдыхе. И как это ни странно, он почувствовал, что помолодел, сбросив с себя груз шестидесяти двух лет,— груз того возраста, который принято считать едва ли не стариковским. Каждые прожитые им сутки были наполнены непрерывным действием, непрерывной работой мозга, непрерывным принятием решений, касающихся положения на фронтах, положения в тылу, положения во внешних сношениях. Нужно было в кратчайшие сроки остановить врага; в кратчайшие сроки наладить производство танков, самолетов, вооружений на заводах, эвакуированных из европейской части страны на Урал и в Сибирь и начинавших свою работу с колышка, забитого посреди выстуженной морозами и занесенной глубоким снегом степи; в кратчайший срок убедить, а то и принудить союзников открыть второй фронт в Европе; в кратчайший срок выковать новые кадры — в армии, в промышленности, в партии. Двери его кабинета теперь практически не закрывались. Покидали кабинет командующие фронтами — приходили авиаконструкторы; уходили наркомы — появлялись конструкторы танков; уходили ученые — возникали зарубежные деятели и дипломаты. То и дело шли заседания, встречи, совещания — то в узком, то в расширенном кругу, рождались директивы, приказы и распоряжения, подлежащие немедленному исполнению, за нарушение которых следовала самая жестокая кара; беспрерывно стрекотали телеграфные аппараты «Бодо», звенели трели телефонных аппаратов, спецкурьеры везли на Всесоюзное радио все новые и новые сводки Совинформбюро…

В редкие минуты, оставаясь наедине, Сталин предавался невеселым, часто горестным раздумьям. Особенно страдал он из-за того, что душу раздирали мучительные противоречия: он хорошо понимал, что ему лично крайне необходимо побывать на фронте, на месте событий; сообщение об этом придало бы веры и стойкости войскам, и он мысленно рвался на фронт, но в то же время сознавал, что такая поездка мало что изменит, как мало изменяет исход боя то, что командир, выхватив наган, увлекает за собой бойцов, вооруженных винтовками, на танки противника. И конечно же такая поездка отвлечет его, Верховного Главнокомандующего, от решения стратегических задач, более важных и оказывающих определяющее влияние на ведение войны.

Сталин предвидел, что его «московское сидение» будет потом, после него, истолковано ретивыми историками как слишком преувеличенная забота о безопасности своей личности. Но соображения дела перевешивали все иное. Бог с ними, с историками, они всегда будут дуть в ту дуду, звуки которой ласкают слух правителя, которому они служат. В конце концов, главное не в том, что о тебе скажут после твоей смерти — все равно хорошего ничего не скажут, более того, сделают на поношении твоего имени блестящую политическую карьеру и прослывут мужественными борцами за правду, может быть, даже будут наречены совестью народа. Так стоит ли думать об этом: пускай лягают, коль не способны ни на что другое!

Сталин продолжал жить на своей любимой даче в Кунцеве, хотя немцы уже пытались ее бомбить во время воздушных налетов на столицу. Он и сам не мог понять, почему, словно магнит, притягивает его к себе эта кунцевская дача. Ничего примечательного и особенно комфортного для жизни здесь не было: с севера к даче примыкал сосновый лес, его рассекало Можайское шоссе, откуда в окна то и дело доносился гул и гудки машин; поблизости, с западной стороны, приютилась деревушка Давыдково, вечерами нарушавшая покой визгом гармошек; с юга — главный возмутитель спокойствия — товарная станция Киевской железной дороги, где непрерывно лязгали при сцепке буфера вагонов и неугомонно возвещали о своей неутомимой работенке маневровые паровозики «овечки».

Да и сама дача мало походила на виллу или на дворец. Просторный дом в один этаж, семь комнат, двадцатиметровая спальня, в которой стояла полутораспальная деревянная кровать. Стены были обшиты мореной фанерой — под дуб. Радовал глаз лишь превосходный паркетный пол в зале да приносила удовольствие баня, в которой он очень любил попариться. Было время, парился в баньке вместе с Сергеем Миронычем, да где он теперь, Мироныч… Как бы он был сейчас кстати, в эту военную страду!

Так чем же притягивала его к себе эта ближняя дача?

Может, просто близостью к Москве? Или желанием иногда побыть наедине, подумать, помечтать? Или тем, что напоминала ему о мирных днях и о годах, когда он был моложе, когда на даче кипела жизнь, когда он мог позволить себе сыграть в городки, а главное, был всецело обуян грандиозностью планов, таких, что захватывало дух?

Сейчас вокруг дачи все дышало близкой войной: вокруг дома, укрытые маскировочной сетью, стояли, устремив в студеное небо хищные стволы, дальнобойные морские зенитки. Дачу, воспользовавшись тем, что Сталин какое-то время не приезжал на нее, заминировали. Охрана попыталась напугать его тем, что в рощу, рядом с дачей, угодила авиабомба, которая, к счастью, не взорвалась.

— Не принимать во внимание,— хмуро изрек Сталин, выслушав доклад начальника охраны генерала Власика,— И ты, Власик, не переживай: наша бомба мимо нас не пролетит. И немедленно разминируйте все к чертовой бабушке!

…Оборона Москвы держалась на волоске, и все же Сталин принял решение побывать на одном из участков фронта. Посоветовавшись в Генштабе, он остановился на Волоколамском направлении…

Стояла глубокая ночь, когда небольшой кортеж машин, среди которых был тяжелый бронированный «паккард» Сталина, вырвался из притихшей настороженной Москвы на Волоколамское шоссе. По мрачному небу, сыпавшему на землю смесь снега с дождем, панически метались жадные щупальца прожекторов, изредка хлопали зенитки.

Кортеж миновал утонувший во тьме Красногорск, затем вытянувшееся вдоль шоссе Нахабино. В Дедовске уже отчетливо слышалось злое рявканье минометов, осветительные ракеты, непрерывно взлетавшие над лесными массивами, будто вознамерившиеся навсегда оторваться от земли и уйти в космические дали, достигнув предельной для них высоты, нехотя возвращались на землю и, не долетев до нее, тихо угасали. На смену им взлетали с равными промежутками новые ракеты, их зеленоватый призрачно-холодный свет таил в себе невероятное сочетание праздничной ослепительной красоты и зловещей угрозы.

Машины остановились в деревушке с разухабистым названием Лупиха. Здесь нашел себе пристанище штаб дивизии генерала Белобородова.

Невысокий, подвижный и деятельный Афанасий Павлантьевич Белобородов, безудержно храбрый по натуре, увидев Сталина, оробел столь отчаянно, что не мог унять дрожащие пальцы, когда, приставив ладонь к папахе, рапортовал Верховному Главнокомандующему.

— Прекрасное название — Лупиха,— сказал Сталин, выслушав рапорт.— Вот тут вы, Афанасий Павлантьевич, и призваны лупить гитлеровских оккупантов.

— Постараемся, товарищ Верховный Главнокомандующий! — в тон ему по-военному рьяно повторил Белобородой. Он подивился тому, что Сталин, оказывается, знает имя-отчество его, простого командира дивизии, каких в армии множество. Да еще такое замысловатое!

— Белобородов слов на ветер не бросает,— заметил Жуков, желая в глазах Сталина поднять авторитет комдива.

— Товарищ Белобородов вряд ли нуждается в наших похвалах,— не любящий постороннего вмешательства в подобных обстоятельствах, одернул его Сталин.— Товарищ Белобородов — закаленный сибиряк, дальневосточник, а это — свидетельство крепости не только тела, но и духа. Пожелаем ему успеха,— А вы, товарищ Жуков, чем надо помогите Белобородову.

В блиндаже комдива Белобородов принялся в стремительном темпе докладывать обстановку, водя пальцем по разложенной на столе карте, докладывать по привычной и уже знакомой Сталину схеме: противник, свои силы, соседи справа и слева, тылы. Сталин внимательно слушал, не перебивая комдива, дождался, когда тот сформулирует свое решение, и сказал:

— Главное — ни шагу назад. Отдать Москву в руки противника — опозориться перед всем миром.— Он оглядел присутствующих тяжелым взглядом, как бы проверяя, какое воздействие на них оказали произнесенные им слова.— В таких кровопролитных боях, какие вы ведете, товарищ Белобородов, обычно бывает много раненых. Как обстоит дело с уходом за ними и их лечением?

— Тяжело раненных отправляем в Москву, в госпитали, товарищ Верховный Главнокомандующий,— четко ответствовал комдив.— А для легко раненных развернули полевой медсанбат в Дедовске.

— Думаю, что нам следует побывать в вашем медсанбате,— сказал Сталин, взглянув на свои ручные часы.

— Надо успеть до рассвета, товарищ Сталин,— поняв жест Верховного, тут же вставил начальник охраны Власик.

— Власик у нас очень не любит бомбежки,— усмехнулся Сталин: ему доставляло удовольствие выставить кого-либо из своего окружения в неприглядном свете,— не надо бояться, Власик, наша мина мимо нас не пролетит.

Все негромко рассмеялись, довольные удачной шуткой вождя.

Пока шел этот разговор, Белобородое успел сменить «декорацию»: его помощники моментально убрали со стола карту и на ее месте появились бутылки с водкой, коньяком и закуски.

— Товарищ Верховный Главнокомандующий,— засуетился Белобородов, опасаясь, что Сталин отнесется к его затее отрицательно,— просим в честь вашего исторического приезда принять наши фронтовые сто грамм…

Сталин удивленно посмотрел на вмиг преобразившийся стол и улыбнулся.

— Афанасий Павлантьевич у нас прямо-таки чародей,— сказал он,— Думаю, можно принять его гостеприимное предложение?

Все согласно поддержали Сталина. Белобородов поднял рюмку:

— Позвольте поднять этот тост за великого, гениального вождя и полководца…

Сталин повелительным жестом руки остановил его:

— Пейте не за товарища Сталина, а за победу над врагом.— Он тоже поднял рюмку: — За победу, товарищи! За то, чтобы выстояла наша Москва!

Все дружно опорожнили рюмки. Белобородов поспешно наполнил их снова.

— А вот это уже ни к чему, товарищ Белобородов,— остановил его Сталин, все еще улыбаясь.— Вы предлагали фронтовые сто грамм? Мы свою фронтовую норму выполнили. А это уже будет явный перебор. Наш рассудок должен быть незамутненным. Чтобы победить врага, надо иметь ясный ум и стойкий характер, не говоря уже о храбрости. Да и других тостов нам сейчас не надо.

Сталин и все сопровождающие вышли из блиндажа. Казалось, что ночь стала еще темнее.

— Разрешите, я поеду впереди? — спросил Белобородов.

— А вы садитесь в мою машину,— предложил Сталин, и Белобородов сноровисто юркнул в ее темную пасть.

Кортеж, развернувшись, двинулся в обратную сторону.

Вскоре кортеж втянулся в Дедовск и остановился у ближнего корпуса больницы, в котором и разместился медсанбат.

Вслед за Белобородовым Сталин прошел в невысокое строение и уже в коридоре сразу же ощутил ударивший в нос запах йода, хлороформа и еще каких-то лекарств. Выбежавший навстречу человек в белом халате, надетом поверх полевой военной формы, не разобравшись, что за гости вторглись на территорию его медсанбата (телефонная связь со штабом была нарушена, и Белобородов не смог заранее предупредить о приезде Верховного), отчаянно замахал руками:

— Сюда нельзя! Часовой, почему пропустили?

И тут же осекся, разглядев вошедших, хотя желтоватый свет то и дело мигающей лампочки был крайне тускл.

— Доложите Верховному Главнокомандующему! — рявкнул Белобородов, как истинный вояка, не переносящий такого рода «проколов»,— Вы что, ослепли?

— Товарищ Верховный…— осторожно, спотыкаясь на каждом слове, начал было человек в халате.

— Не надо никаких докладов,— отмахнулся Сталин.— Ведите нас в палату к раненым.

— Слушаюсь! — Начальник медсанбата порывисто распахнул дверь ближайшей палаты.

Сталин перешагнул через порог. В призрачном свете он увидел несколько рядов железных кроватей, на которых в самых разнообразных и даже причудливых позах спали раненые. Из дальнего угла доносился тяжелый храп. Кто-то прерывисто бормотал во сне.

Врач щелкнул выключателем. На койке, стоявшей у самого прохода, потревоженный этим светом, зашевелился раненый. Сгоняя сон, он покрутил крупной стриженой головой, наполовину перевязанной бинтами, и сонными глазами уставился на пришедших из-под густых, цвета спелой ржи, бровей. Сразу сообразив, что перед ним высокие военные чины, он попытался было свесить ноги с койки и встать, но подошедший к нему вплотную Сталин мягко опустил свою ладонь на плечо бойца.

— Не надо вставать, лежите,— сказал он негромко,— Как ваша фамилия?

Раненый, в упор глядя на Сталина, все еще не веря, что перед ним действительно Сталин, а не кто-то другой, молчал, словно потерял дар речи.

— Доложите Верховному Главнокомандующему! — с громким возгласом метнулся к нему Белобородов.

— Сержант Брусникин, товарищ Сталин! — У раненого наконец «прорезался» голос, и он выкрикнул это так громко, что на соседних койках испуганно взметнулись бойцы.

— Потише,— остановил его Сталин,— Иначе мы поднимем на ноги весь медсанбат. Брусникин, Брусникин,— он несколько раз повторил эту фамилию.— Есть такая хорошая ягода — брусника. Особенно много ее в Сибири.

— Так точно, товарищ Сталин! — все так же громко выпалил сержант.— У нас в Сибири ее хоть косой коси!

— А я, между прочим, товарищ Брусникин, сразу догадался, что вы сибиряк. Вон какой великан.— Сталин обернулся к Жукову и Белобородову, стоявшим у него за спиной,— С такими богатырями можно воевать! А где вас ранило?

— Под Истрой, товарищ Сталин!

— И каково ваше самочувствие, товарищ Брусникин?

— Нормальное, товарищ Сталин! — широко улыбаясь, отчеканил Брусникин, и щеки его, щедро обсыпанные веснушками, зарделись,— Да я хоть завтра в бой! Валяться на печи да жрать калачи нынче недосуг!

— Хорошо сказано,— одобрил Сталин,— Впрочем, калачи вам перед боем не помешали бы, а вот что касается того, что валяться на печи недосуг, тут вы, товарищ Брусникин, попали в самую точку,— Он немного помолчал, все пристальнее всматриваясь в понравившегося ему бойца и будто вознамерившись отгадать его истинные мысли, а не услышать только то, что сержант говорит вслух,— И как вы считаете, товарищ Брусникин, отдадим мы немцам Москву?

Брусникин заморгал рыжими ресницами и непонимающе уставился на Сталина.

— Москву? Немцам? — переспросил он, подозревая, что Сталин просто решил подшутить над ним,— Да ежели мы Москву сдадим, то грош нам цена в базарный день!

Сталин протянул Брусникину руку и ощутил в своей ладони его горячую, крепкую, по-мужицки грубую ладонь.

— Власик,— сказал Станин,— дайте мне орден Красной Звезды.— И, приняв из рук подскочившего Власика орден, прикрепил его к больничному халату раненого.

Брусникин, памятуя запрещение вставать, радостно выпалил сидя:

— Служу Советскому Союзу!

— С такими бойцами грех отступать,— сказал Сталин,— Товарищ Жуков заверял меня, что Москву не отдадим. Честно говоря, товарищу Брусникину я верю даже больше, чем товарищу Жукову. Пусть товарищ Жуков на меня не обижается.

— Не обижаюсь, товарищ Сталин,— улыбнулся Жуков,— Солдат — главный кузнец победы.

На выходе из палаты Сталин приметил в коридоре стоявшую в сторонке женщину в белом халате. Она была стройна, красива, из-под белой шапочки выбивались густые черные волосы. Что-то трудносоединимое светилось в ее по-молодому блестевших глазах: удивление, испуг и затаенная печаль. В вытянутых руках она держала поднос со множеством лекарств в пузырьках и коробочках. Видимо, это была медсестра, готовившая лекарства для утреннего приема.

Что-то неуловимо знакомое почудилось Сталину в облике медсестры. Сталин смотрел на нее немигающими глазами, пытаясь заставить свой мозг восстановить в памяти, где и когда он уже видел эту женщину. Но усилия эти были тщетны: память подсказывала ему разные варианты, но он, убедившись в их недостоверности, отбрасывал эти догадки прочь.

— Власик,— обернулся Сталин к начальнику охраны.— У вас есть медаль «За отвагу»?

— Найдется, товарищ Сталин!

— Дайте.

Власик поспешно протянул ему медаль.

Сталин медленно подошел к медсестре и бережно, стараясь не задеть рукой поднос с лекарствами, прикрепил медаль к ее халату. Она потрясенно смотрела на вождя.

— Спасибо,— тихо прошептали ее похолодевшие губы.

— Не по-уставному отвечаете, медсестра! — сердито проронил Белобородов: этот медсанбат подводит его на каждом шагу!

— Ничего,— остановил его Сталин.— Чем можно лучше выразить благодарность, как не русским словом «спасибо»? Не надо зря нападать на женщин, товарищ Белобородов. Это мы должны говорить им спасибо за то, что вместе с нами воюют. Если хотите, мы их должны на руках носить.

— Будем носить, товарищ Верховный Главнокомандующий! — все так же рьяно заверил Белобородов.

— Не уроните,— улыбнулся Сталин.

«А как она похожа на мою Светланку,— что-то трогательное вспыхнуло в его душе.— Правда, постарше и, кажется, красивее. Но где я мог ее видеть прежде? — не давала ему покоя навязчивая мысль.— И сколько их, таких Светланок, на всем этом безбрежном фронте…»

— Власик, оставшиеся награды передайте Белобородову, он ими распорядится лучше нас,— приказал Сталин.

— Да у меня их чуть-чуть…— начал было Власик.

— Надо было взять побольше,— сердито сделал ему внушение Сталин.— И не надо жадничать. Никакая самая высокая награда не стоит и одной капли крови, пролитой защитниками Москвы.

…Когда кортеж устремился к столице, Сталин с облегчением подумал о том, что наконец-то он лично побывал на передовой, к тому же не на обычной, а на передовой главного направления, на котором наступают гитлеровцы. Пусть теперь попробуют упрекать его в том, что он сторонится фронта! Каждый его шаг будет запечатлен в истории и останется в ней, как не подвластное времени эпохальное событие, как и эта ночная поездка в деревню, хотя и со странным, но тем не менее символическим названием Лупиха, и в городок тоже со странноватым названием Дедовск. Причем поездка не в победные часы войны, а в часы, когда решается судьба Москвы, а значит, и всей России…

Въезжая на рассвете в Кремль, Сталин вздрогнул. Его неожиданно осенило: медсестра, которую он так безуспешно пытался опознать, была той самой женщиной, которую он видел на праздничной вечеринке у Ворошилова девять лет назад, той, которая, по версии наркомвнудельцев, готовила против него, Сталина, террористический акт, той, которую он велел Берия отправить на фронт. А теперь вот наградил медалью, да еще — «За отвагу»!…

…Несмотря на заверения Жукова, Сталин понимал, что в обстановке, когда противник придвинулся почти вплотную к Москве и готов был совершить на нее последний бросок, возможны любые повороты событий, и к любому повороту событий нужно быть готовым. Размышляя над этим, Сталин не исключал и такого исхода, при котором Москва окажется в руках немцев, как когда-то она оказалась в руках французов. И все же для самого себя он твердо решил: в любом случае не покидать Москву до последней возможности, ибо и армия и народ уверовали в то, что, если он, Сталин, в Москве, значит, ничего катастрофического с ней не произойдет.

Сталин верил Жукову, верил в его неистребимую энергию, в его умение принимать молниеносные решения и добиваться их осуществления, в его поразительную способность сохранять спокойствие и уверенность в самой катастрофической обстановке. Чем опаснее была обстановка, тем крепче была его воля и неотразимее устремленность к победе. Сталин с радостью обнаруживал в Жукове те черты характера, которые были типичны и для него самого. Не склонный к мифотворчеству, Сталин все же верил в счастливую звезду этого твердого, как кремень, строптивого, как молодой бык, в высшей степени самолюбивого человека, способного протаранить любую преграду — чем она была крепче, тем лучше. Сталин открыл в Жукове несомненный полководческий талант, соединявший в себе искрометную военную хватку Суворова и мудрую хитрость Кутузова. Порой Сталин проникался чувством зависти к Жукову, пытаясь в процессе принятия важных стратегических решений перенять его знания, опыт и хватку и утвердить себя в роли Верховного Главнокомандующего не просто как некую символическую фигуру, а как реального стратега. Ценил он и начальника Генерального штаба Шапошникова, прошедшего школу еще царской армии, по характеру резко отличавшегося от Жукова. Борис Михайлович был человеком мягким, до крайности уравновешенным, неспособным высекать искры при столкновении прямо противоположных мнений, стремившимся обязательно сгладить острые углы. При всем этом он отличался мудростью и умело противостоял всяческим крайностям, способным бросать человека от одной ошибки к другой.

Чтобы не слишком выпячивать себя (Сталин знал, что это сделает за него его окружение) и чтобы подчеркнуть, что решения, принимаемые им по наиболее сложным стратегическим, а порой и по тактическим вопросам, суть не просто плод его личного озарения, но плод коллективной мысли, он объявил о создании Ставки Верховного Главнокомандования. Однако все, и прежде всего Жуков, понимали, что решения, выдаваемые за решения Ставки, есть решения самого Сталина. Для обсуждения неотложных вопросов Ставка, за редким исключением, не собиралась. Сталин действовал самостоятельно, вызывая в Ставку военачальников тогда, когда он сам считал это необходимым. И вовсе было не важно, был ли это член Ставки или просто командующий. Сталин вызывал нужного ему человека в Ставку вместе с начальником Генерального штаба или его заместителем и выслушивал их мнение. Ставка — это Сталин, Государственный Комитет Обороны — тоже в основном Сталин. Постепенно, приобретая военный опыт, он уверовал в то, что способен принимать единственно правильные стратегические решения, хотя изначально эти решения порой формулировались военачальниками, а затем уж становились решениями, исходящими от Сталина, если эти решения приводили к нужному результату. Решения же, выполнение которых оборачивалось неудачами и даже поражениями, всегда можно было списать за счет промахов Ставки или соответствующих командующих фронтами. Главное же состояло в том, что сейчас, когда вся жизнь страны была подчинена войне, Сталин командовал всем и всеми, он был главным дирижером всего, что происходило и на полях сражений, и в глубоком тылу, и на «фронтах» международных отношений.

Как-то в доверительном разговоре с Шапошниковым Жуков спросил:

— Существует ли у нас Ставка? Или это некий загадочный символ?

Шапошников улыбнулся своей тихой неброской, доброй улыбкой, в которой можно было всегда прочесть гораздо больше, чем он позволял себе высказывать вслух:

— Разумеется, Ставка существует. Но вы же знаете, голубчик, что ставка — это старинное русское название походного шатра, в котором располагался высший военный начальник, не более того.

— В таком случае у нас многовато этих «шатров»,— буркнул Жуков, впрочем не ожидавший от Шапошникова, что тот хотя бы краешком заденет Сталина или намекнет на странный стиль его руководства.— Один «шатер» — Кремль, второй — кунцевская дача, третий — бомбоубежище на Кировском, четвертое — в здании Генштаба…

— Это не самое главное, голубчик,— устало произнес Борис Михайлович, не погасив, однако, своей тихой улыбки.— Главное, что «шатер» существует и в «шатре» есть Верховный Главнокомандующий.

— Но исполнителям порой приходится круто, сразу не сообразишь, кому что исполнять. Вчера, например, Верховный приказал оформить мое предложение как решение Ставки, а неделю назад — как директиву ГКО.

— Не переживайте, голубчик,— успокоил его Шапошников.— Исполнителям ведь тоже надо иногда шевелить мозгами и все схватывать на лету. Это же какое счастье, что во время такой войны у нас есть стальной предводитель, а не какая-нибудь тюха-матюха вроде Керенского. Думаю, что и вы, Георгий Константинович, такого же мнения. Хотя нам с вами и достается частенько на орехи.

— Мнение у нас единое.— Жуков привычно зажал ладонью мощный подбородок.— Однако иной раз стальная воля выходит нам боком. Эти злополучные контрудары в районе Волоколамска и Серпухова…

Шапошников согнал с лица милую, доброжелательную улыбку: он-то знал, что идея этих контрударов исходила от него самого.

— Да, голубчик, но что поделаешь? — дипломатично изрек Борис Михайлович.

Нанести контрудары под Волоколамском и Серпуховом потребовал от Жукова лично Сталин: Шапошников, видимо, боялся, что строптивый командующий фронтом не выполнит указаний начальника Генштаба. Сталин же, осведомившись у Жукова, как ведет себя противник, и выяснив, что немцы завершают сосредоточение своих ударных группировок и, по всей вероятности, в ближайшее время начнут наступать, поинтересовался, где противник может нанести главный удар по нашим войскам.

— Из района Волоколамска,— ответил Жуков, сразу догадавшись, почему Сталин задает ему именно такой вопрос.— Что касается танковой группы Гудериана, скорее всего, она нанесет удар в обход Тулы на Каширу.

— Мы с Шапошниковым считаем, что нужно упредить противника и нанести ему контрудары.— И Сталин ткнул дымящейся трубкой в Волоколамск и Серпухов, обозначенные на карте, расстеленной на столе.

Жуков нахмурился. Что ответить Сталину? Что сил, способных нанести такие контрудары, у него попросту нет? Что даже оборону, которую удалось с грехом пополам организовать из частей, не попавших в окружение, нескольких дивизий народного ополчения, спецчастей да курсантов военных училищ, вряд ли можно было считать неприступной.

— В районе Волоколамска используйте правофланговые соединения армии Рокоссовского, танковую дивизию и корпус генерала Доватора. В районе Серпухова контрудар нанесет кавалерийский корпус Белова, танковая дивизия Гетмана и часть сил Сорок девятой армии.

Жуков набычился: все, что сейчас говорил Сталин, противоречило здравому смыслу. Неужели этот тишайший Борис Михайлович внушил Сталину такую бредовую идею?

— Товарищ Сталин, этого делать сейчас нельзя,— стараясь быть спокойным, тем не менее упрямо возразил Жуков,— Бросать последние резервы фронта на какие-то сомнительные контрудары? Мы ослабим свою оборону, и противник без особого труда прорвет ее.

— Западный фронт располагает шестью армиями. Вам этого мало? — Тихая ярость уже клокотала в душе Сталина.

— Линия обороны Западного фронта растянута более чем на шестьсот километров,— продолжал упираться Жуков.— К тому же в глубине, особенно в центре фронта, мы располагаем самыми скудными резервами.

— Ваши доводы, товарищ Жуков, совершенно неубедительны,— отрезал Сталин.— Вопрос о контрударах считайте решенным. Сегодня к двадцати ноль-ноль доложите план.

Жуков стремительно вышел и тут же отправился в штаб фронта. Там его встретил взволнованный Булганин.

— Сейчас звонил Сталин и устроил мне форменный разнос. Сказал: «Вы там с Жуковым зазнались. Но мы и на вас управу найдем!» Требует немедленно организовать контрудары.

— Ты хоть раз принес мне хорошую весть? — буркнул Жуков.— Теперь я вижу, в чем заключается роль члена Военного совета,— поддел он Булганина.— Впрочем, всю эту кашу Шапошников заварил. Это легко проигрывать на карте, в тиши кабинета. Думает, что контрудары Жукова под Ленинградом можно повторить под Москвой. Но под Москвой совсем другая обстановка и совсем другой расклад сил.

— А что делать? — растерянно спросил Булганин.— Ослушаемся — быть беде.

— Ударим! Контрударом! — со злостью воскликнул Жуков.— Сейчас отдам приказ Рокоссовскому. Вот уж и впрямь подумает: Жуков свихнулся.

Когда Рокоссовский получил приказ контратаковать, причем на подготовку этой контратаки отводилась всего одна ночь, при всей своей выдержке он едва не схватился за голову. Малочисленным войскам предстояло выйти из обжитых траншей и окопов, в которых они способны были отразить атаки немцев, и устремиться под пули и снаряды противника, изготовившегося к броску.

Как и следовало ожидать, контрудары окончились провалом. Пользуясь внезапностью, нашим войскам удалось на несколько километров вклиниться в расположение противника и тут же, встретив шквальный огонь, пришлось откатиться, неся громадные потери.

Немцы начали стремительное наступление из района Волоколамска на Клин. На армию Рокоссовского ринулась мощная танковая группа Гёпнера. Рокоссовский выбрал для обороны район Истринского водохранилища. Река Истра и холмистая местность, поросшая лесами, представляли собой превосходный естественный рубеж для организации обороны. Сюда Рокоссовский и предполагал заблаговременно отвести свои войска. Но Жуков был неумолим.

«Не отходить ни на шаг!» — таков был его приказ.

Рокоссовский уже созвонился с Шапошниковым, чтобы заручиться согласием Генштаба занять новый рубеж обороны. Об этом демарше стало известно Жукову. Реакция была молниеносной:

— Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю! Приказываю обороняться на занимаемом рубеже и стоять насмерть!

И в результате немцы отбросили армию Рокоссовского на восточный берег Истры и захватили там новые плацдармы, еще более приблизившись к Москве.

Так, столкнувшись лбами, Сталин и Жуков оказались в одной упряжке, и это стоило нашим войскам многих жертв. На мягкий упрек Шапошникова Жуков ответил категорично и резко:

— Если бы я поступил иначе, немцы могли бы раскусить мои замыслы. И двинули бы войска не на Рокоссовского, где их удалось изрядно измотать, а рванули бы туда, где у меня в окопе нет ни единого солдатика.

Тем временем Сталину доложили, что немцы взяли город Дедовск. Сталин вздрогнул: Дедовск? Тот самый Дедовск, который еще совсем недавно был наш, в котором он, Сталин, недавно побывал и который с особой силой, уже не теоретически, а чисто практически напомнил ему: немцы всего в тридцати восьми километрах от столицы! Сталин никак не мог совместить в своих мыслях тот факт, что он совсем недавно лично был в Дедовске и, следовательно, уже одним своим пребыванием не мог не укрепить дух бойцов, его оборонявших, и тот факт, что сейчас в этом же самом Дедовске засели немцы, предвкушавшие близкую победу и как бы издевающиеся над ним, Сталиным. Этого нельзя было перенести.

Сталин схватил телефонную трубку:

— Жукова!

— Я вас слушаю, товарищ Сталин!

— Вам известно, что занят Дедовск?

— Нет, товарищ Сталин, неизвестно.

— Кажется, вы у нас командуете Западным фронтом? Или я ошибаюсь? Если не ошибаюсь, то хочу напомнить: командующий обязан знать, что у него творится на фронте. Немедленно отправляйтесь в район Дедовска и контратакой верните его!

«Опять эти чертовы контратаки!» — поморщился Жуков.

— Товарищ Сталин, в такой критической обстановке покидать штаб линии фронта было бы с моей стороны крайне неосмотрительно,— попробовал отговориться Жуков.

— Кажется, я говорю по-русски,— рассвирепел Сталин,— Или вам нужен переводчик? Мы тут как-нибудь справимся, а за себя на время своего отсутствия оставьте Соколовского.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И сразу же позвоните мне.

Жуков тут же связался с Рокоссовским. Оказалось, что Дедовск немцам не сдан. Сталину, вероятно, сообщили о деревне Дедово. О чем Жуков тут же и доложил Верховному.

— Немедленно отправляйтесь в Дедовск! — Жуков явственно ощутил негодование Сталина.— Возьмите с собой командующего артиллерией пятой армии Говорова и во что бы то ни стало верните нам Дедовск.

«Провалился бы пропадом этот треклятый Дедовск!» — мысленно выругался Жуков и помчался в машине по Волоколамскому шоссе.

В штаб командира 9-й гвардейской стрелковой дивизии прибыл к его приезду и Рокоссовский. Белобородов удивленно вглядывался во внезапно появившихся высоких гостей, не понимая, чем вновь вызван столь повышенный интерес к его дивизии.

— Утром я намерен наступать на деревню Селиваниху,— доложил Белобородов, отвечая на вопросы Жукова.— А деревня Дедово еще дальше, за Селиванихой.

— Взять это чертово Дедово и доложить мне в штаб фронта! — приказал Жуков.

И тут в блиндаже Белобородова раздался звонок. Трубку взял Рокоссовский. Жуков сразу же заметил, как враз побледнели разрумянившиеся на морозе щеки командарма.

— Что случилось? — нетерпеливо спросил Жуков.

— Гитлеровцы прорвались в Крюково.

Жуков поспешно застегнул полушубок.

— Вот тебе и Дедовск.— Ему хотелось от души матюгнуться, но он сдержался,— Не Дедовск, выходит, надо отбивать, а Крюково. Впрочем, это тоже сорок километров от Москвы. Я поехал!

Глава шестая

Вышло так, что Лариса прожила дома не трое суток, как ей было отпущено, а целый месяц. Казалось, о ней все забыли, и главное — забыл Берия, и она уже хотела поверить во что-то несбыточное, как за ней прислали из НКВД.

На этот раз Берия был трогательно любезен.

— Ну как вам мой сюрприз? — открывая в сочной улыбке желтоватые зубы, спросил он, поздоровавшись с Ларисой за руку.— Можно сказать, вы побывали в отпуске. Я решил сделать вам щедрый подарок, как принято у нас на Кавказе,— На самом же деле в создавшейся прифронтовой суматохе, в обстановке едва ли не панической эвакуации Берия все это время было просто не до нее.— А отдых пошел вам на пользу! Теперь никто не скажет, что вы почти четыре года отбухали в лагере.

— Я очень тронута,— сдержанно сказала Лариса.— Вы только забыли добавить, что я отбухала четыре года в лагере, будучи ни в чем не виновной.

Берия загадочно усмехнулся:

— Самые матерые враги народа обычно клянутся, что они ни в чем не виноваты. Ну, не будем об этом. Вы обдумали мое предложение?

— Обдумала.

— И что вы решили?

— Только на фронт.

Одутловатое лицо Берия враз помрачнело и сделалось еще более желчным.

— Удивительно, как это люди совершенно сознательно умеют вредить сами себе,— насупившись, сказал Берия,— Вот объясните мне, куда вы торопитесь? Если бы я позволял себе грубости, то спросил бы напрямую: куда вас черт несет? Вы, кажется, думаете, что война — это веселая прогулка. Думаете, что это как в фильме «Если завтра война». Война, кстати, обещает быть очень затяжной, всяческий оптимизм по этому поводу — просто блеф. И почему вы так боитесь обосноваться у меня на даче в качестве секретаря-машинистки? Вы сможете бывать у себя дома, общаться с мужем и дочерью. Какая же вы после этого мать, если хотите бросить на произвол судьбы свою дочь?

— Тысячи женщин оставили на произвол судьбы своих детей и пошли защищать Родину,— возразила Лариса.— Чем я лучше их? К тому же моя дочь будет с отцом и дедушкой.

— А вы уверены, что у отца и у дедушки всегда будет все в порядке? — Он ослепил ее блеском своего пенсне.

— А это уже зависит от вас.

— Увы, я не столь всемогущ, как вы себе представляете.— Берия словно кокетничал перед ней.— Значит, вы решили поменять комфортабельную дачу на фронтовой окоп? Очень выгодный обмен. Впрочем, я предполагаю, что вы боитесь меня. Уже небось представили в своем женском воображении, что я буду домогаться вашей благосклонности. Что ж, признаюсь честно, я люблю женщин, и вы мне очень нравитесь. Но Берия — человек высоких нравственных принципов.

И тут же, цепким взглядом перехватив легкую усмешку Ларисы, заговорил горячо и приторно:

— Вот говорят, что Берия — бабник. Гнусная клевета! Берия, если уж на то пошло, не бабник, а тонкий ценитель женщин. Кто может оценить женщину и поставить ее на пьедестал славы, как не настоящий мужчина? Не зря ведь Бог специально для Евы создал Адама. И если уж на то пошло, то не будь на свете так называемых бабников — человечество давно бы вымерло. Следовательно, даже такое на первый взгляд негативное слово, как «бабник», должно звучать не как осуждение, а как высшая похвала! К тому же не такой уж я знаменитый бабник, как это утверждают злые языки. Конечно, я не аскет вроде Феликса Эдмундовича, но и не маркиз де Сад, каким меня пытаются изобразить. Угощайтесь апельсинами! — Берия указал на вазу с фруктами.— Мои грузинские друзья иногда балуют меня дарами юга.

Он встал и прошелся по кабинету грузноватыми шагами, не спуская глаз с Ларисы.

— Вам не приходилось читать Жоржа Сименона? Нет? Очень жаль. А я, знаете ли, страшно увлекаюсь детективами. Так вот, он признался кому-то из своих друзей, что у него было десять тысяч любовниц. Вот это размах, вот это масштабы! Впрочем, возможно, это не более чем хвастовство.

— Все это меня мало интересует,— устало сказала Лариса.

Он вдруг почти вплотную приблизился к ней, заставив похолодеть от страха.

— Лариса Степановна, умоляю вас, поедем ко мне на дачу. Послушаем Рахманинова. У меня большая коллекция пластинок с записями классической музыки.

— Вы совсем забываете, что я замужняя женщина,— отчужденно сказала Лариса.

Берия вернулся на свое место.

— Смотрите, пожалеете. Еще ни одна женщина не отказывала мне во взаимности. На этом фронте я не терплю поражений и неудач.

— Вот поэтому я и прошусь совсем на другой фронт.

— Я вас вызволил, спас, и за это — такая благодарность? Вы конечно же и не догадываетесь, что Ежов хотел вас расстрелять. И если бы я вовремя не сменил его, вас бы уже не было в живых. Ну что же,— как бы подводя итог, сказал Берия уже холодным официальным тоном,— отправляйтесь на фронт, если уж вам так приспичило. Но я разрешу вам это лишь при одном условии. Вы будете передавать нам, в наркомат, в таких ситуациях мы именуем это Центром, информацию, которая нам будет необходима.

— Какую информацию? — встрепенулась Лариса.

— Самую простейшую. Для ее сбора вам не надо будет прилагать никаких усилий или действий. Вам понадобятся лишь уши, которые хорошо слышат, и глаза, которые хорошо видят. Слушайте и смотрите. Смотрите и слушайте. А всем, что увидите и услышите,— поделитесь с нами. Нет ничего проще. Зато вы принесете государству неоценимую пользу.

— Но, вероятно, вас будет интересовать далеко не все из того, что я увижу и услышу?

— Вы очень догадливы. Все, не имеющие ценность и выходящее за пределы нашего любопытства, должно быть отсеяно. Эту работу вы уж предоставьте нам, специалистам. Вы будете информировать нас о том, как живут и ведут себя во фронтовой обстановке некоторые интересующие нас военачальники, о чем они говорят друг с другом.

— Иными словами, я должна буду шпионить за ними?

— Зачем такие неприятные термины? Своих людей мы называем разведчиками. И это в корне меняет дело. Разведчик — это уже почетная миссия. И если вы будете хорошо работать, мы это оценим. Даже рассмотрим вопрос о снятии с вас прежних обвинений. Вы сможете рассчитывать даже на орден!

— Вряд ли из меня получится такая, какая вам нужна… как бы это помягче сказать… доносительница, что ли. Это не в моей натуре, мне даже подумать об этом мерзко.

Берия взбесили ее слова, но он сдерживал закипавшую в нем ярость, решив доиграть свою роль до конца в той же тональности, в какой начал.

— То, что делается в интересах государства,— наставительно произнес он,— не может иметь негативной окраски. Вам достаточно внушить себе эту мысль, и я уверен, что все будет так, как надо.

— И за кем же я должна буду шпионить? — Лариса, казалось, задалась целью окончательно вывести Берия из себя.

Берия ответил не сразу. Он до предела растянул влажные губы в улыбке и смотрел на Ларису обвораживающе и загадочно.

— Сами вы даже не догадываетесь. Но я вам предложу в качестве объекта ваших интересов птицу очень высокого полета. Это большой военачальник. И чем меньше мы о нем будем знать, тем он опаснее для государства. История знает случаи, когда даже великие полководцы изумляли мир тем, что нежданно-негаданно могли переметнуться на сторону противника. Причем из-за какого-нибудь пустячка, вроде того, что их, видите ли, слегка обидел глава государства. Потому мы и обязаны постоянно держать их под своим прицелом. Теперь вам понятно, сколь благородной и ценной будет ваша миссия?

— И все-таки за кем я должна буду следить? — нетерпеливо спросила Лариса.

— Вам знакома такая фамилия — Жуков?

Лариса обомлела. О Жукове она знала не очень-то много. Знала, что он одержал победу над японскими самураями на Халхин-Голе, знала, что он командует сейчас Западным фронтом, что приказом Сталина ему поручена оборона Москвы на дальних подступах, но и этого было достаточно, чтобы понять, что Жуков — военачальник действительно большого масштаба. Неужели Берия охотится даже за такими людьми, как Жуков, который конечно же пользуется доверием самого Сталина?

— Вы говорите о генерале Жукове? — уточнила Лариса.

— Умница,— просиял Берия.— Редко бывает, чтобы красавица оказалась еще и умницей. Сообразительность, острота и гибкость ума — фундамент любого разведчика. Вас детально проинструктируют мои люди, и вам останется лишь одно — точно следовать этим инструкциям. Мы будем держать с вами связь. И я все же льщу себя надеждой, что еще смогу лицезреть вас и восхищаться вами на своей даче. Ожидание этого счастливого момента — уже само по себе счастье.

Берия вышел из-за стола и протянул Ларисе свою пухлую ладонь. Она была влажной.

— Желаю успеха. И постарайтесь держаться подальше от передовой. Вы нужны нам живая.

Он вернулся к столу и вызвал помощника. Тот провел ее в кабинет, который был значительно меньших размеров, чем у Берия, но все же выглядел довольно внушительно. Здесь с ней повел продолжительный разговор тучный упитанный грузин в штатском костюме. Булькатые глаза его были подернуты масленой пленкой, а сам он источал сплошную учтивость.

— Вы не сразу попадете к Жукову,— без долгих предисловий и расспросов сказал он, с трудом справляясь с одышкой.— Не надо, чтобы там сразу догадались, что вы прямиком из Москвы. Сперва мы направим вас в дивизию генерала Белобородова. Это на Волоколамском направлении. Там вы какое-то время поработаете в медсанбате. Они, кстати, просили помочь им с медсестрами, в дивизии большие потери. А уж потом мы под благовидным предлогом переведем вас поближе к Жукову, скорее всего, в его штаб. Нам известно, что вы превосходная машинистка. Такое положение даст вам возможность много слышать и много видеть. Никаких записей вести не надо, все держите в голове. У вас будет связник, которому при встречах вы и будете передавать информацию. А чтобы ваши встречи со связником не бросались в глаза, вам придется сыграть роль его ППЖ.

— ППЖ? — не поняла Лариса.— Это еще что такое?

— ППЖ — означает «походно-полевая жена»,— осклабился ее инструктор,— Но это же чисто формально. Это вас ни к чему не будет обязывать.

Инструктаж этот длился долго и нудно, потом Ларису угостили бутербродами с языковой колбасой, чаем с молоком и отправили домой.

А в середине октября, в разгар немецкого наступления на Москву, Лариса оказалась в медсанбате, в Дедовске, где ее и увидел Сталин. Андрей, проводив Ларису (она уезжала на «газике», посланном в Москву по служебным делам из дивизии), стал каждый день надоедать своему шефу с просьбой отпустить его в народное ополчение. Его мучительно грызла совесть: Лариса на фронте, в пекле боев, а он, мужчина, отсиживается в тылу. Новый его шеф Поспелов, сменивший Мехлиса, не сдавался, напоминая собой крепость, которой не страшны никакие осады. Каждый раз он повторял одно и то же: на фронт Андрей поедет только в качестве военного корреспондента «Правды». В порыве человеколюбия и сострадания он даже пообещал, что командировки Андрея часто будут совпадать с маршрутами дивизии, в которой находится Лариса, и только это обещание на какое-то время побуждало Андрея умолкнуть. Сдерживала его и Женя, за которой нужен был постоянный присмотр, и хотя Тимофей Евлампиевич и Берта Борисовна наперебой брали на себя все заботы о девочке, Андрей понимал, что мать и отец — это одно, а дедушка и чужая тетя — это нечто совсем другое.

Уезжая, Лариса обещала писать как можно чаще, ей рассказывали, что полевая почта, несмотря на тяжелые бои, работает исправно. Но как трудно оказалось ей выполнить обещание! Раненых в медсанбате было великое множество, и их все подвозили и подвозили с передовой — на машинах, на лошадях, запряженных в розвальни, а то и приносили на носилках: поле боя было совсем рядом. И потому было не до писем.

Уже перед самым наступлением, когда в обстановке под Москвой наступил перелом и немцы под мощным напором наших частей стали откатываться назад, медсанбат посетил незнакомый Ларисе майор, довольно быстро разыскавший ее. Отозвав ее в сторонку и убедившись, что поблизости никого нет, он негромко сказал:

— На днях вас переведут в штаб Западного фронта, он сейчас в Перхушкове. Приказ уже получен. Так что не удивляйтесь и не сопротивляйтесь. Моя фамилия Бурлаков, буду держать с вами связь. В Перхушкове повстречаемся. Но считайте, что вы меня не видели и понятия обо мне не имеете. Я вам ничего не говорил. Все понятно? У вас хорошая зрительная память?

— Не жалуюсь.

— Вот и отлично. Постарайтесь меня запомнить. Ну и там, в штабе, будет проще. Как-никак вы будете моей ППЖ.

— Всю жизнь мечтала об этом,— с вызовом вздернула плечами Лариса.

— Кажется, не такой уж я уродливый,— улыбнулся Бурлаков.

Лариса более внимательно, уже с чисто женским любопытством оглядела его: он и впрямь не был уродом. Напротив, лицо его было аристократически породистым, темные глаза таили в себе что-то мечтательное и загадочное. Казалось, весь его благородный вид входил в резкое противоречие с той работой, которую он исполнял.

«Ему бы в поэты, а не в особисты,— подумала Лариса.— И что могло привести его в НКВД? Однако быстро же он тебя вычислил! Кажется, уже не вырваться из лап этого вездесущего Берия! Даже в такое время, когда немцы едва не взяли Москву, он занимается черт знает чем!»

А дальше все произошло именно так, как и сказал ей Бурлаков, и она еще раз имела возможность убедиться, насколько филигранно отработана система охоты за людьми и насколько прочны сети, которые неутомимо плетет ведомство Берия.

В Перхушково ее привезли морозным вечером. В высоком черном небе обжигающими угольками перемигивались звезды. Холодная луна бесстрастно смотрела на сошедшую с ума землю, видимо довольная тем, что земля так далеко от нее, и все, что происходит на ней — кровавые битвы, огненные взрывы, скрежет и лязг танковых гусениц, злой лай минометов, надсадный рев авиационных моторов, гибель и адские страдания людей,— все это ее, луны, совершенно не касается.

Несколько суток подряд в Подмосковье свирепствовала вьюга, избы, уцелевшие от бомбежек, стояли понуро, тяжело придавленные с крыш огромными копнами снега. В редком окошке подслеповато и трепетно дрожал огонек самодельного ночника, приспособленного из стреляной латунной гильзы.

Сани, в которых привезли Ларису, остановились у довольно высокого кирпичного дома. Здесь размещался штаб. Она поднялась по обледенелому крыльцу, возле которого в овчинном тулупе стоял часовой с автоматом на груди. Часовой вызвал дежурного, и Лариса оказалась в горнице, посреди которой стояли большой стол с телефонами и несколько табуреток. Дежурный проверил ее предписание и буднично сказал:

— Сейчас я доложу помощнику начальника штаба. А пока вас определят на ночлег. Утром придете в штаб, приступите к работе.

Так началась новая страничка в ее фронтовой биографии. Она снова печатала на машинке приказы, телеграммы, предписания, листовки, распоряжения, донесения, и ей чудилось, что вернулась молодость, вернулись и снова вторглись в ее жизнь и далекая отсюда станция Охотничья, и бой под Симбирском, и салон-вагон командарма Тухачевского, и плен у белых, и Олег Фаворский, и главное — ее Андрей, ее Женечка, которые были, в сущности, совсем-совсем близко и в то же время — будто бы совсем на другой планете.

Постепенно Лариса привыкала к фронту (и даже научилась спать под гул остервенелой артиллерийской канонады), к морозам и снежным сугробам, в которых порой увязала не только техника, но все преодолевающая пехота; к стону и бреду раненых, к стенаниям и плачу беженцев, к густому ядреному мату, к драконовским приказам, в которых свирепствовала угроза, к плотоядным взглядам бойцов, изголодавшихся по женской ласке. Не могла она только свыкнуться с тоской, терзавшей ее душу оттого, что часто очень долго не было весточек от Андрея и приложенных к ним коротеньких, но до слез трогательных писулек или открыточек Женечки. Не могла свыкнуться и с тем, что ей все время было мучительно стыдно и совестно смотреть на Жукова, когда он появлялся в штабе и все особисты, как люди, застигнутые в поле грозой, притихали, зная крутой нрав своего командующего. Ей чудилось, что Жуков, едва взглянув на нее, уже знает о ней все — и всю ее жизнь, и самые потайные думы, и даже то, что она приставлена к нему Берия, чтобы неусыпно следить за ним и доносить о каждом его слове и каждом его шаге. И потому, завидев Жукова, она спешила отвести от него смущенные глаза, повторяя про себя одни и те же слова, схожие с клятвой: никогда и ни за что она не скажет об этом человеке, на плечах которого лежит сейчас столь тяжелая ноша ответственности за Москву, а может, и за всю Россию,— никогда и ни за что она не скажет о нем ни единого слова хулы.

Прошла неделя после того, как Лариса перебралась в Перхушково, как неожиданно ее позвали к «газику», тормознувшему у штаба. Накинув на плечи ватник, она выбежала на крыльцо, пытаясь угадать, какую неприятность ей вновь уготовила судьба.

И тут же вскрикнула от радостного изумления, не услышав своего голоса: такое бывает во сне, когда человек, увидев или страшный или радостный сон, кричит во всю мочь, но его крика не слышит никто — ни он сам, ни окружающие. Такого она не могла себе даже и нафантазировать: из машины в новеньком полушубке выпрыгнул Андрей, за ним появился высокий худощавый человек в валенках, которые несуразно выглядели на его по-журавлиному длинных ногах. Из машины вышел и еще кто-то третий, но Лариса уже не видела и не воспринимала никого, кроме Андрея, который уже бежал к ней.

Он схватил ее в охапку и понес к избе. Лариса онемела от счастья и бессильно, как ребенок, повисла у него на руках, все еще думая, что все происходящее рождено лишь ее воображением.

Андрей опустил ее на крыльце и, кивнув на приехавших с ним людей, сказал:

— Знакомься, это Фадеев.

— А мы знакомы! — смеясь, воскликнул Фадеев.— Лариса Степановна, ваш муженек до смешного забывчив!

— А это — Борис Полевой,— Андрей кивнул на черноволосого и черноглазого военного.

— Так вот вы где скрываетесь, терская казачка! — Фадеев, кажется, уже был слегка навеселе.— И фронт вам, так сказать, не сглазить бы, пошел впрок, да, да! Андрей, твоя жена становится все более красивой!

В штабе в это раннее утро никого из начальства не оказалось — все были на передовой. Помощник дежурного по штабу, совсем еще юный лейтенант, узнав, что приехал такой знаменитый писатель, тихо и восторженно повторял Андрею:

— Фадеев? Неужели сам Александр Фадеев? Да мы же его «Разгром» еще в школе… Я же сочинение о Морозке и Мечике писал… Неужели сам Фадеев? Сейчас я мигом организую завтрак…

Фадеев и Полевой зашли в дом, а Лариса с Андреем остались на улице. Она была укрыта глубоким снегом, лишь протоптанная дорожка змеилась между тихих изб. Они медленно двинулись по улице, жадно вглядываясь друг в друга. И хотя они расстались не столь уж давно, теперь, когда время разделилось на беспощадные понятия: до войны и во время войны,— им обоим казалось, что после расставания прошло уже много-много лет.

Лариса возбужденно расспрашивала Андрея о Женечке, о том, как они живут, как у них со здоровьем, что у них нового, как они управляются без нее, каковы успехи у Женечки в школе, расспрашивала так стремительно, что он, еще не успев ответить на предыдущий вопрос, уже должен был отвечать на следующий.

— Главное, что все здоровы,— и ты, и мы тоже,— говорил Андрей.— У Женечки в школе все хорошо. Ты знаешь, у нее такая тяга к книгам! Читает запоем, благо у дедушки их хватает. Кстати, они передают тебе привет и очень просили поцеловать за них. Что я с великой радостью готов исполнять без конца.

Он опять — в который уже раз! — звучно расцеловал Ларису и осторожно прикоснулся к ее мокрым от радостных слез глазам.

— Ты знаешь, я все время прошусь на фронт,— сказал он,— И все получаю отказ. Прошу всех, кого только знаю из влиятельных друзей, чтобы уговорили Поспелова. Вот и Фадеев обещал на него нажать. Я все равно добьюсь!

Лариса взяла его ладонь в свою.

— Не надо, Андрюша,— с мольбой в голосе сказала она,— Не надо оставлять Женечку одну. Тимофей Евлампиевич — прекрасный дедушка, но ему это уже не под силу. Может, мне удастся вырваться. А может, скоро война кончится. Видишь, как мы наступаем! Оказывается, можно бить этих непобедимых фрицев!

— Сумасшедшая,— остановил ее Андрей.— Это война — надолго. До Берлина еще так далеко!

— А знаешь, мне рассказывали, одну учительницу в подмосковной деревушке немцы спросили, далеко ли отсюда до Москвы. И как она им ответила! До Москвы, говорит, отсюда в тысячу раз дальше, чем до Берлина! Представляешь?

— И немцы это стерпели?

— Расстреляли…

— Я так и думал. Еще бы! Они уже готовили парад на Красной площади. А парад устроили мы. Я был там, какое это потрясающее зрелище! А как прекрасно выступал Сталин! Он вспомнил и Александра Невского, и Дмитрия Донского, и Кузьму Минина, и Дмитрия Пожарского, и Суворова, и Кутузова! Так и сказал: пусть осеняет вас знамя наших великих предков!

— Да,— сказала Лариса, почему-то вздохнув,— в России так исстари повелось. Когда худо, когда невмоготу, когда страшная беда — вспоминать о предках. А надо бы всегда держать их в сердце. Тогда, может быть, и не обрушивалось бы на Россию столько напастей.— Она немного помолчала.— А как там у тебя в редакции, что нового?

— Редакция — как штаб Смольного. Работы невпроворот. Военные корреспонденты, прибывая с фронта, тут же отстукивают свои корреспонденции. В кабинетах жуткая холодрыга. Работаем в полушубках и валенках. Часто ночуем в редакции, прямо на диванах да на столах. И мне приходится, благо что отец удрал из Старой Рузы от немцев ко мне в Москву.

Они не заметили, как очутились у церкви. Она стояла на косогоре, устремив пламенеющий на солнце крест, жалкая в своей заброшенности. Лариса, глядя на купол, будто вспыхнувший от пожара, перекрестилась. И тут их окликнул посыльный из штаба, приглашая на завтрак.

Фадеев и Полевой уже сидели за столом и с поистине фронтовым аппетитом уплетали все, чем их потчевали. Молоденький лейтенант по-прежнему продолжал объясняться в любви к Фадееву и читал ему наизусть отрывок из «Разгрома», как бы желая этим окончательно доказать писателю, что восхищен его творениями, а значит, и им самим.

— Как там в Москве? — Лариса обратилась к Фадееву, усаживаясь за стол.

Фадеев дожевал бутерброд с ветчиной и принялся за клюквенный чай. Обжигаясь, он смешно дул в чашку, почти не прерывая разговор.

— Москва осталась Москвой, на то она и Москва,— он тут же укоризненно повертел головой, оценив свое вступление как не очень-то удачное по стилю.— Представьте, Лариса Степановна, вовсю работает Большой театр. Да, да, будто, так сказать, и нет никакой войны! Правда, в театре собачий холод, изо ртов зрителей валит пар, сидят они, бедолаги, в полушубках и ватниках, но, представьте, без шапок — как в храме, да, да! Но как слушают оперу! Это надо видеть, это никакими словами не изобразишь, слушают, будто в последний раз в жизни. А вот вам еще штришок из столичной летописи наших дней. В Наркомате иностранных дел английский корреспондент боксерским приемом едва ли не нокаутировал американского коллегу. И знаете за что? Тот опрометчиво ляпнул, что немцы не взяли Москву лишь потому, что им помешал генерал Мороз, то бишь русская зима. А между тем оба они были приглашены к Молотову, чтобы взять у него интервью. Молотов, приметив синячище под глазом у американца, поинтересовался, на каком участке фронта его так разукрасили. А тот смеется и говорит, что это ему «подарок» от союзника. Потом, правда, они в буфете выпили на брудершафт. А что творится на заводах! Головокружительный трудовой героизм, да, да! Работают в три смены, тут же, у станков спят… Потрясающий патриотизм, да! да!

Полевой отбросил назад гриву черных волос, включился в разговор.

— Сюжетов хватит на целые тома. Мы уже писали в нашей фронтовой газете, как одна молодая женщина и кассир, уже старый человек, кстати, оба беспартийные, пробирались по тылам немцев от самого Себежа, от старой границы аж до Калинина и тащили на себе целый мешок с деньгами и государственными ценностями, чтобы сдать их в банк. Представляете?

— Я тут успел побывать в истребительном, так сказать, полку,— подхватил Фадеев.— До чего хваткий неунывающий народ! У них, оказывается, такой неписаный закон. Если собьешь немецкий самолет к обеду, то к положенным фронтовым ста граммам военторг обязан добавить от себя еще сто пятьдесят. И вот летчик, сбив фрица, вернувшись, делает над военторгом круг — своего рода директива начальнику военторга Раппопорту: «Готовь дополнительную порцию!» Вот это придумка, вот это полет фантазии! И называется это «разбудить Раппопорта». Монументально! Только, чур, в свои писания не вставлять, уже вставлено, да, да!

И Лариса снова услышала заразительно-заливистый фадеевский смех. Она тоже рассмеялась. Фадеев, взглянув на Ларису, просиял:

— А как это здорово, что здесь, на фронте, можно встретить такую женщину!

— Господи, да я уже почти старуха! — воскликнула Лариса.

— А знаете, какой-то, так сказать, умный человек сказал: в двадцать лет у женщины такое лицо, какое ей дал Бог, в тридцать — то, какое она сумела себе создать, а в пятьдесят лицо надо заслужить. Но, видит Всевышний, вам еще так далеко до пятидесяти! Жаль, за завтраком не было фронтовой чарки, а то бы я вам еще не такой комплимент выдал! Ничего, мы, так сказать, дождемся Жукова, мы еще свое наверстаем!

Лишь вечером Андрей и Лариса смогли уединиться в крохотной комнатке, «пожертвованной» им для ночлега в одной из крестьянских изб. И тут Андрей заметил на груди у Ларисы медаль.

— Я вижу, ты уже отличилась? — радостно спросил он,— «За отвагу»…

— И знаешь, кто мне ее вручил? — интригующе-таинственно спросила Лариса.— Никогда не поверишь!

— Жуков?

— Бери выше. Твой любимец — товарищ Сталин.

— Вот в это я и впрямь не могу поверить,— изумился Андрей.

— Клянусь. Еще в Дедовске, в медсанбате. Если бы он только знал, кому вручает награду!

— Значит, Сталин выезжал на передовую? Вот видишь, я всегда говорил, что он человек величайшего мужества. Он не узнал тебя?

— Думаю, что нет. И если так, то, наверное, к лучшему.

— А может, узнал? И вернет тебя в Москву?

— Вряд ли. Разве ему до таких, как я? Он — стратег. У него мировые проблемы. А я — винтик.

— Милая, тебе здесь, наверное, страшно? Ты очень боишься?

— Кажется, не так, как тогда, под Симбирском. Представь себе, теперь больше всего боюсь мышей. Ты не поверишь, в избах их тьма-тьмущая. И наглые, хуже фрицев.

— Я жду тебя. Я всегда тебя жду…— тихо проронил Андрей, обнимая ее за плечи,— И за какие грехи нас с тобой все время разлучают?

— Видно, грешные мы, Андрюша. Земные и грешные. И так уж написано на роду… Боже, как я страдаю без Женюрки, она мне все время снится… И без тебя…— Она долгим взглядом посмотрела на Андрея и, увидев в его глазах смертную тоску, сказала бодро и даже весело: — Ничего, родной! Вот кончится война, как мы заживем! Как заживем, совсем не так, как жили до войны! И жизнь будет другая, и мы сами будем другими — чище, правдивее, светлее…

Андрей все еще с той же неизбывной тоской посмотрел на Ларису, будто смотрел на нее в последний раз.

— Ты знаешь…— стыд душил его.— Я чувствую себя подлецом. Оставляю тебя в аду…

Через два дня после отъезда Андрея ее «навестил» Бурлаков. В штабе его все знали как военного корреспондента.

— Поверьте, я старался не тревожить вас попусту. Но о вас там, наверху, неожиданно вспомнили. Вечерком зайдите ко мне в гости, я тут в соседней избе.

Когда Лариса пришла, Бурлаков «скучал» один.

— Вот вам бумага, ручка, чернила. Садитесь и пишите.

— А зачем писать? Вы спрашивайте, я вам отвечу.

— Охотно бы послушал вас,— сказал Бурлаков.— Но не могу. Знаете поговорку: есть бумага — есть человек, нет бумаги — нет человека. У нас только так. Слова к делу не пришьешь.

Лариса подвинула к себе бумагу, на минуту задумалась и начала стремительно писать, почти без передышки. Исписав весь лист с обеих сторон, она сказала коротко:

— Вот, пожалуйста.

Бурлаков жадно приник к листу. Чем дальше он углублялся в чтение, тем сильнее расширялись от удивления его и без того большие глаза.

Вот что он прочитал:

«Была глубокая ночь. Войска Западного фронта продолжали наступать. Неожиданно откуда-то с передовой в штаб возвратился генерал армии Жуков. Прежде я никогда не видела его таким бодрым, энергичным, с сияющим от счастья лицом. Еще бы: впервые его войска не оборонялись, а наступали! Жуков прошел в горницу, и я даже не сразу заметила, что в его руках оказался баян. Он пристроился в темном уголке горницы, на табуретке, и вдруг заиграл. Растянул мехи и заиграл! Да еще как мастерски. И под мелодию баяна стал подпевать:

Живет моя отрада в высоком терему,

А в терем тот высокий нет хода никому…

Вы даже не представляете себе, как мне захотелось подпеть ему!

А Жуков на минуту оборвал песню, всмотрелся в меня да и спрашивает: «И откуда ты взялась здесь слишком прыткая?» Оказывается, я действительно стала ему подпевать! «А с луны свалилась,— ответила я.— Сейчас как раз полнолуние. Уже столько дней ваши приказы на машинке отстукиваю, а вы и не заметили?» — «Ну подпевай, подпевай,— сказал Жуков,— в наступлении можно и с песней!» Так я и узнала, что Жуков — не только командующий, но еще и баянист. Думаю, что об этом следует немедленно проинформировать товарища Сталина».

— Вы с ума сошли! — Бурлаков не мог скрыть своего удивления от прочитанного, хотя на лице его не было заметно возмущения.— Вы всерьез уверены, что такая информация пройдет бесследно для вас?

— Но это же ценнейшая информация! — Лариса старалась все это говорить на полном серьезе.— Уверена, что ни Лаврентий Павлович, ни тем более товарищ Сталин даже и не подозревают о том, что командующий Западным фронтом, вместо того чтобы разрабатывать планы дальнейшего наступления, то есть заниматься своими прямыми служебными обязанностями, тратит время на легкомысленную игру на баяне. Тем более что исполняет не патриотические песни, а нечто кафешантанное.

— Вы это серьезно? — Ларисе показалось, что Бурлаков вот-вот расхохочется.— А что, может, в вашем толковании этой необычной игры на баяне и есть своя логика. Часто бессмыслица и абсурд оказываются сильнее здравого смысла.

— Скажите,— вдруг набралась наглости Лариса,— вам нравится ваша работа?

Бурлаков, не ожидавший такого вопроса, как-то странно посмотрел на нее. В этом взгляде сквозила обида, и она поняла, что сделала ему больно.

— А вам нравится? — задал он встречный вопрос — Разве мы сами выбираем свою судьбу? Чаще всего она сама выбирает нас.

Он хотел еще что-то добавить, но передумал и замолчал.

— И все же к этому баяну,— он неожиданно улыбнулся,— добавьте что-нибудь посерьезнее. В ваших же интересах. Пусть что-либо даже не очень существенное.

— А что вы считаете существенным?

— Если откровенно, то дело не во мне. Вы же не забыли о том, кто дал вам это задание. Думаю, что там,— он ткнул пальцем в потолок,— больше всего интересуются истинными настроениями Жукова в отношении Верховного Главнокомандующего. Дело в том, что Жукову частенько от него влетает.

— Так это должно быть ясно и без моей информации. Не думаете же вы, что Жуков рад-радешенек, получая нагоняй от Верховного?

— Да, но нужны доказательства, а не предположения. У нас контора серьезная.

— Хорошо,— согласилась Лариса.— Могу дописать, что Жукову нравится, когда его хвалит Верховный, и не нравится, когда тот его ругает. Это вас устроит? И готова это написать не ради себя, а ради вас. Вам же соорудят хорошенькую выволочку, если моя информация не устроит ваших начальников? — Лариса и впрямь слышала, как Жуков после разговора по телефону высказывал недовольство какими-то распоряжениями Сталина.

— Еще какую выволочку! — подтвердил Бурлаков.— Впрочем, может, это будет и к лучшему…— как-то загадочно добавил он и, почему-то безотчетно доверяясь Ларисе, решился на откровенность: — В нашей конторе часто бывает так: за комаром с дубиной, на волка с иголкой, а на льва с гребенкой.

Лариса слушала его крамольные слова с изумлением.

— Если вы искренни, то мы оба — и вы и я — плохие помощники Лаврентию Павловичу, ну прямо-таки никудышные.— В глазах ее заиграли смешинки,— И по крайней мере от нас он так и не узнает о Жукове ничего плохого.

— Думаю, что мы с вами — не единственные, кто выполняет аналогичную миссию,— серьезно сказал Бурлаков,— И придет день, когда Жукова вдруг объявят агентом одной из иностранных разведок.

«Он это искренне? Или хочет, чтобы я ему поддакивала, а потом изобразит все это на подметной бумаге, как высказанное не им, а мной?» Лариса уже не раз испытывала на себе «игры» ведомства Лаврентия Павловича и потому решила не очень-то откровенничать с непонятным ей Бурлаковым.

Перед тем как отпустить Ларису, Бурлаков сказал:

— Могу вам пожелать только одного: всегда оставаться такой, какая вы есть.

Глава седьмая

Безоблачным и еще по-летнему жарким августовским днем 1942 года Андрей по заданию редакции приехал на Центральный аэродром имени Чкалова вблизи Ленинградского шоссе. Еще накануне редактор сообщил ему, что ожидается прилет премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля.

— Задание чрезвычайно ответственное,— придав своему и без того серьезному лицу соответствующее выражение, сказал редактор.— Встречать Черчилля будет Сталин. Надеюсь, этого достаточно, чтобы вы осознали всю полноту ответственности?

— Безусловно, Петр Николаевич, я уже осознал.

— Держите себя крайне осмотрительно. Хоть вы и сотрудник центрального органа партии, вам не надо высовываться. И в то же время вы должны получить максимум информации.

Хотя и сам шеф, и Андрей хорошо понимали, что на страницы газеты попадет лишь официальная информация ТАСС, в которой будут выверены и взвешены не только каждая строка, но даже и каждое слово, вплоть до знаков препинания, а затем все это, выверенное и взвешенное, завизируется десятками подписей высоких должностных лиц,— оба делали вид, что без личного участия в предстоящей сенсационной встрече представителя «Правды» не обойтись. По той простой причине, что нежданно-негаданно свыше могут потребовать дать более подробную картину встречи, чего всегда избегают в официальном сообщении.

На аэродроме, благополучно миновав многочисленные посты охраны, Андрей представился ее начальнику — кряжистому полковнику. Тот заметно поморщился; но Андрей был корреспондентом не какой-то там малозначащей газетенки, с которой можно было бы и не считаться, а самой «Правды», и он слегка разговорился и ввел Андрея в курс дела.

— Самолет вылетел из Тегерана в шесть тридцать утра,— сообщил он, глядя куда-то мимо Андрея,— Он пересечет Каспий, затем пройдет над Баку, минует дельту Волги в обход Сталинграда и на Москву пройдет через Куйбышев. В Куйбышеве возможна промежуточная посадка. Следовательно, в Москве самолет Черчилля приземлится где-то в районе семнадцати часов. Примерно через два часа начнут съезжаться встречающие. Погуляйте пока. И учтите, никаких интервью!

«Это уж не твоя забота,— храбро подумал Андрей.— Хочешь отвести мне роль манекена?»

И он твердо решил, чего бы это ему ни стоило, взять интервью именно у Черчилля. А там будь что будет, может, скорее отправят на фронт, чтобы поубавить ему наглости и отбить охоту нарушать запреты.

Андрей походил между стоявших у здания аэродрома людей, но не увидел среди них ни одного знакомого газетчика. Лишь два фоторепортера нервно вглядывались в синее безмятежное небо, на котором не было ни единого облачка. Чуть позже Андрей заметил высокого, спортивного вида мужчину с громоздкой кинокамерой в руках и сразу же узнал его: это был кинооператор Роман Кармен. Велико было желание подойти к нему, но Андрей решил не отвлекать его: тот старательно возился с наладкой звуковой камеры. Отлично, значит, Кармену разрешили взять у Черчилля интервью. А коль так, то интервью будет и у Андрея в блокноте.

Шло время, и постепенно на зеленом поле аэродрома прибавлялось машин. Андрей наблюдал за тем, как из них выходят английские и американские военные. У них был такой гордый вид, будто именно они и могли повлиять не только на торжественность предстоящей встречи, но даже и на исход переговоров в Кремле. По сравнению с ними наши офицеры держали себя гораздо скромнее.

Андрей увидел, как из черного лимузина легко выпростал свое крепкое тело американский посол Стенли. Он был одет в шляпе черного цвета с широкими полями и показался Андрею очень схожим с ковбоем. За ним прибыл сэр Арчибальд Кер, английский посол, сразу же принявший стойку боксера. Андрей усмехнулся: что это его вдруг потянуло на дешевые сравнения? В ожидании встречи на таком высоком уровне надлежало быть более серьезным и думать главным образом о том, «привезет» ли с собой Черчилль второй фронт или не «привезет»?

Один за другим прибывали на аэродром и наши высокие деятели. Сперва появился Шапошников — высокий, с болезненно-бледным продолговатым лицом. А вот и черный «паккард» Молотова. Его прибытие было верным признаком того, что долгожданный самолет должен вскоре приземлиться.

Андрей испытывал к Молотову чувство большого уважения, проистекавшее, видимо, из того, что нарком своей невозмутимостью, железной выдержкой и небывало устойчивым спокойствием внушал такое же спокойствие и уверенность окружающим его людям. Да и как можно было не уважать человека, которого уважает и ценит сам Сталин, доверяющий ему такие важные, ответственные посты в государстве и не менее ответственные миссии!

Несмотря на жаркий и душноватый день, Молотов был в темном костюме и в такой же темной шляпе. Лицо его, как всегда, было непроницаемо, и невозможно было понять, радуется ли он прилету Черчилля или же воспринимает его появление скорее как некий формальный акт международных отношений, который вряд ли принесет какие-либо существенные результаты.

Когда терпение встречающих уже достигло высшего предела, в воздухе показалась быстро приближающаяся к аэродрому группа самолетов. Один из них, как позже пояснили Андрею, был бомбардировщик «либерейтор», брюхатый и громоздкий, как сам его знатный пассажир; казалось, при приземлении он проползет на этом брюхе по посадочной полосе.

Но все обошлось благополучно, самолет мягко, будто нехотя, не желая расставаться с воздушным простором, плюхнулся на посадочную полосу и, переваливаясь, потащился по ее бетонному покрытию. Воздушная свита, состоявшая из советских истребителей (Андрей насчитал их более десяти), сделав круг почета над аэродромом и обрушив на головы встречающих свирепый рев моторов, тут же исчезла где-то за крышами домов.

«Либерейтор» тяжело вздрогнул всем своим массивным корпусом и, качнув тяжелыми крыльями, замер на полосе. Встречающие тесной группой устремились к нему. Впереди шел Молотов.

В нижней части самолета медленно открылся люк, из него на землю опустилась металлическая лесенка. Еще минута, и на ее верхней ступеньке появились грузные ноги в увесистых кожаных ботинках, потом — трость, нащупавшая землю. Из-под брюха самолета показалась полусогнутая тучная фигура человека в коротком форменном пальто военно-воздушных сил. Это и был сэр Уинстон Черчилль. На его массивной голове была плотно напялена форменная фуражка, а пухлые отвисшие губы крепко сжимали потухшую сигару.

Приблизившись вплотную к Черчиллю, Молотов снял шляпу и крепко пожал ему руку, приветливо улыбнувшись: с Черчиллем он познакомился еще весной во время своего пребывания в Лондоне.

— Как вы себя чувствуете, господин премьер-министр, после столь длительного перелета? — В голосе Молотова, задавшего этот тривиальный вопрос, чувствовалось необычайное по сравнению с его традиционно деловым тоном тепло.

Черчилль, щурясь от солнечных лучей, просиял широкой улыбкой доброго и слегка уставшего льва.

— Великолепно! — громко воскликнул он.— Я получил истинное удовольствие!

Его свежее, бодрое лицо, скорее присущее молодому, полному сил человеку, чем почти семидесятилетнему премьеру, подтверждало, что его слова — не просто казенный оптимизм.

Оглядевшись вокруг, он с еще большим воодушевлением добавил:

— Москва оказалась такой приветливой! Это глубоко символично!

Вслед за Черчиллем из самолета вышел специальный посланник президента США Аверелл Гарриман — поджарый, крепко и точно скроенный, с лицом, наделенным истинно мужской красотой.

Грянул военный оркестр, исполнивший три гимна: британский, американский и советский. Черчилль левой рукой тяжеловато оперся на трость, правой полусогнутой ладонью взял под козырек.

Оркестр умолк. Черчилль вместе с Молотовым приблизился к почетному караулу и с нескрываемым любопытством оглядел недвижно стоявших красноармейцев в касках, с зажатыми в руках винтовками. Потом он медленно, по-бычьи нагнув громоздкую голову, пошел вдоль строя, устремляя на каждого красноармейца свой тяжелый испытующий взгляд. И так как он буквально пронизывал колючими въедливыми глазами каждого парня в красноармейской форме, этим ребятам стоило большого труда выдержать необычный экзамен.

«Черчилль, кажется, хочет прочитать на их лицах ответ на свой главный вопрос: уверены ли они, что Россия выстоит в этой кровавой битве. Думаю, что теперь у него исчезнут всякие сомнения»,— подумал Андрей, заранее прикидывая, что такие или примерно такие фразы будут и в его репортаже.

Снова грянул оркестр, и почетный караул, чеканя шаг, промаршировал мимо высокого гостя и стоявшего рядом с ним Молотова.

Едва последняя шеренга проследовала мимо, к Черчиллю с камерой, боясь потерять драгоценные минуты, ринулся Кармен. Воспользовавшись этим, постарался подойти как можно ближе к микрофону, установленному на летном поле, и Андрей.

Кармен, обратившись к Черчиллю, быстро проговорил что-то по-английски. Черчилль в ответ важно кивнул головой и подошел к микрофону. Андрей, в свое время окончивший курсы английского языка, успел понять из его короткой речи главное:

— Мы полны решимости продолжать борьбу рука об руку, какие бы страдания, какие бы трудности нас ни ожидали, продолжать рука об руку, как товарищи, как братья до тех пор, пока последние остатки нацистского режима не будут превращены в прах, оставаясь примером и предупреждением для будущих времен.— Эту длинную, витиеватую фразу Черчилль произнес на одном дыхании.

Кармен поблагодарил и протянул микрофон Гарриману. Тот обаятельно улыбнулся, будто встретил давнего и приятного знакомого.

— Президент Соединенных Штатов Америки,— сказал Гарриман высоким звучным голосом,— поручил мне сопровождать премьера Великобритании во время его важнейшей поездки в Москву в этот решающий момент войны. Президент США присоединится ко всем решениям, которые примет здесь господин Черчилль. Америка будет стоять вместе с русскими рука об руку на фронте.

Официальная часть встречи была закончена. Андрей увидел, как Черчилль грузно усаживался в черный лимузин с зеленоватыми стеклами. Задержавшись перед тем как опуститься на заднее сиденье, он, явно позируя перед кинокамерой Кармена, улыбнулся и поднял вверх два пальца — средний и указательный,— изобразив ими латинскую букву «V».

«Это, наверное, означает второй фронт, значит, второй фронт союзники откроют в этом году!» — с ликованием подумал Андрей, делая судорожные пометки в своем блокноте.

Если бы он знал, как заблуждается! Два пальца, вскинутые кверху Черчиллем, означали вовсе не второй фронт, а латинскую букву «V», призванную обозначать слово «виктория», в переводе на русский — «победа».

Летное поле аэродрома быстро пустело, Андрей тоже поспешил к своей машине, чтобы мчаться в редакцию и готовить сенсационный материал: тот самый Черчилль, который и во сне видел, как бы задушить Советы, впервые приехал в Россию, чтобы сражаться вместе с ней против фашистской Германии.

…Машина же, в которой находились Черчилль и Молотов, в эти минуты мчалась по пустынным улицам Москвы на государственную дачу номер семь, находившуюся в тринадцати километрах от столицы.

Желая глотнуть свежего воздуха, Черчилль опустил боковое стекло. Стекло было очень толстым; наметанным глазом он прикинул: более двух дюймов.

— Эта толщина превосходит все известные мне рекорды,— обращаясь к переводчику Павлову, сказал Черчилль.

— Министр говорит, что это более надежно,— пояснил ему Павлов.

Черчилль еще пристальнее взглянул на Молотова и мысленно оценил его как человека выдающихся способностей и хладнокровно беспощадного. Сейчас ему совсем вблизи были хорошо видны черные усы на плоском лице Молотова, его невозмутимо-проницательные глаза. Еще при встрече в Лондоне Черчилль отдал должное стойкой выдержке Молотова, его холодной улыбке, взвешенности каждого произносимого им слова и любезным манерам. Разговаривать с ним было непросто, а без словесной эквилибристики и туманных выражений, к которым то и дело прибегал Черчилль, и вовсе приходилось туго. Но если таков Молотов, то каков же тогда Сталин, которому ему, Черчиллю, предстояло сказать то, что не только не могло быть воспринято мало-мальски терпимо, но то, что могло вызвать с его стороны взрыв негодования.

Впрочем, размышлял Черчилль, пытаясь найти себе оправдание, Сталин должен винить прежде всего самого себя. В свое время, заключив пакт с Гитлером, он, Сталин, проявил полное безразличие к участи западных держав, дал Германии возможность захватить все Балканы. Война, по глубокому убеждению Черчилля,— это всегда по преимуществу список ошибок и опрометчивых действий, но в истории, пожалуй, не найдется ошибки, равной той, которую допустил Сталин и его окружение, когда они, понадеявшись на заверения сатаны, безучастно ждали, когда этот сатана набросится на них. Будто лишенные разума, они, казалось, и не подозревали, что Гитлер принял решение уничтожить Советы. Мы, англичане, размышлял Черчилль, до этого считали их расчетливыми эгоистами. Но вскоре поняли, что они оказались к тому же простаками, которых Гитлер просто-напросто облапошил. Иначе чем объяснить, что Сталин не соизволил даже ответить на его, Черчилля, письмо еще в июне 1940 года с предложением улучшить англо-советские отношения. И вот — расплата за ту ненависть и презрение, которые питал Сталин к западным демократиям. Да, Немезида не дремлет, она разрушает всякое неумеренное счастье, обуздывает сопутствующие ему самонадеянность и карает особо тяжкие преступления. Впрочем, сейчас Черчилль послал мысленный упрек и в свой адрес: тогда, в преддверии войны, он считал, что Гитлер и Сталин скорее заключат сделку за счет Великобритании, чем будут воевать друг с другом. А Сталин, видимо, был уверен, что Гитлер не нападет на СССР, пока не закончит войну с Англией.

Теперь вот Сталин поумнел, поняв, что без западных стран ему не обойтись, и заговорил с ними совсем другим языком. Теперь он взывает к союзникам, по существу умоляя их помочь, и побыстрее. Но это по существу, а по форме Сталин — молодец, он не ставит себя в унизительную роль попрошайки. И хотя знает, что такие его еще прошлогодние стенания, как: «В итоге мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда» или же «Советский Союз стоит перед смертельной угрозой» — вряд ли способны разжалобить союзников, он прибегает к запугиванию их такими, например, доводами: «Немцы считают вполне возможным бить своих противников поодиночке: сначала русских, потом англичан». Намек более чем прозрачный!

Благодаря Черчилля за согласие кроме обещанных ранее двухсот самолетов-истребителей продать Советскому Союзу еще столько же, Сталин все же счел необходимым заметить, что эти самолеты, которые, как видно, могут быть пущены в дело не скоро и не сразу, а в разное время и отдельными группами, не смогут внести серьезных изменений на Восточном фронте.

Черчилль почти дословно восстановил в памяти фрагмент из послания Сталина, помеченного третьим сентября 1941 года:

«Здесь уместен вопрос, каким образом выйти из этого более чем неблагополучного положения?

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с Восточного фронта 30 — 40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября сего года и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних).

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своими активными действиями на фронте борьбы с гитлеризмом.

Я понимаю, что настоящее послание доставит Вашему превосходительству огорчение. Но что делать? Опыт научил меня смотреть в глаза действительности, как бы она ни была неприятной, и не бояться высказать правду, как бы она ни была нежелательной».

Вот так, ни больше и ни меньше. Черчилль, изредка поглядывая на Молотова, вспоминал, как около трех месяцев назад он доказывал ему, что высадка десанта на побережье при наличии сильной неприятельской авиации — совершенно неразумное предприятие. У Англии не хватает специальных десантных судов, и он, Черчилль, уже обратился к Рузвельту с просьбой помочь в строительстве судов, способных перевозить танки. Разве вы сможете ощутить нашу помощь, спрашивал Черчилль Молотова, если высадка десанта окончится катастрофой?

«Я, можно сказать, старый морской волк,— не без гордости заявил Черчилль, попыхивая сигарой между очередными порциями коньяку,— И я знаю лучше других, к чему приводит плохо подготовленное десантирование войск». Он вдруг не к месту улыбнулся, вспомнив, что конфиденциальные письма на имя Рузвельта он неизменно адресует: «Бывший военный моряк — президенту Рузвельту».

После встречи в Лондоне Черчилль, как всегда обстоятельно, проинформировал Рузвельта о результатах переговоров. Он сообщил ему, что они, Черчилль и Молотов, хорошо поработали и подписали договор в атмосфере большой сердечности с обеих сторон. Черчилль похвально отозвался о Молотове, как о настоящем государственном деятеле, обладающем свободой действий, весьма отличной от той, которую Рузвельту и ему, Черчиллю, приходилось наблюдать у его предшественника Литвинова.

По результатам переговоров появилось коммюнике, в котором отмечалось, что была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году.

И вот теперь Черчилль совершил головокружительный перелет в Москву, чтобы сказать, глядя прямо в глаза кремлевскому диктатору: второго фронта в Европе в 1942 году не будет.

…Прежде чем начать беседу, Сталин и Черчилль какое-то время пристально вглядывались друг в друга, словно бы пытаясь найти или подтверждение своего заочного представления друг о друге, или же, напротив, неожиданно обнаружить, что эти представления не соответствуют реальности. Сталин несколько разочаровал Черчилля, который ожидал увидеть более внушительную фигуру, какой, по его мнению, должен обладать такого рода диктатор. В облике Черчилля Сталин тоже приметил немало такого, что вызывало разочарование, особенно в первый момент встречи: бульдожье лицо, тяжелая челюсть, отвисшая нижняя губа, колючий настороженный взгляд. Но как дети не выбирают себе родителей, так и сильные мира сего принуждены иметь дело не с такими людьми, с какими бы им хотелось и какие были бы им приятны, а с такими, каких выбрала сама история.

— Господин Сталин,— первым начал Черчилль,— я хочу говорить с вами настолько откровенно, насколько это возможно в человеческих взаимоотношениях.

Сталин сразу же насторожился: если бы Черчилль больше не промолвил бы ни единого слова и тут же улетел бы в свой Лондон, ему, Сталину, и так уже все стало предельно ясно. Но он сделал вид, что не заподозрил во вступлении Черчилля никаких подводных рифов.

— Я ожидаю от вас, господин Сталин, такой же откровенности. Я ни за что не приехал бы в Москву, если бы не был уверен, что смогу обсуждать реальные вещи.

Черчилль остановился, все еще не решаясь сказать самое главное, и каким-то внутренним чутьем почуял, что Сталина начинает раздражать эта затянувшаяся прелюдия.

— Когда господин Молотов был в Лондоне,— Черчилль все еще старался оттянуть самую неприятную часть своего сообщения,— я говорил ему, что мы основательно планируем высадку наших войск на французское побережье. Однако я не давал заверений, что мы успеем подготовить эту операцию в нынешнем году.

Черчилль увидел, как при этих словах Сталин напрягся, лицо его сделалось каменным.

— Мы стоим уже на пороге сентября. А сентябрь, как известно, последний месяц, в течение которого можно полагаться на благоприятную погоду, способствующую успеху операции. Поэтому мы сейчас готовимся к очень масштабной операции в будущем году. Размах подготовки колоссален! Будущей весной на сборные пункты Великобритании ожидается прибытие более миллиона американских солдат, и мы сможем скомплектовать экспедиционную армию в двадцать семь дивизий, в которую английское правительство готово добавить двадцать одну дивизию. Почти половину этих войск составят бронетанковые части.

Сталин рассеянно слушал называемые Черчиллем цифры и все более мрачнел.

— Я хорошо понимаю,— продолжал Черчилль,— что этот план не дает никакой помощи России в текущем году. Но я убежден, что, когда план тысяча девятьсот сорок третьего года будет готов, немцы будут иметь более сильную армию на Западе, чем теперь.

Сталин при этих словах саркастически усмехнулся, ему не терпелось прервать Черчилля и высмеять его планы, но он не позволил себе этого.

— У меня есть самые серьезные доводы против того, чтобы осуществлять высадку экспедиционного корпуса в этом году.— Черчилль старался крутиться вокруг одной и той же мысли, оборачивая ее к собеседнику разными сторонами, хотя и видел, что эти попытки абсолютно не убеждают Сталина.— Сейчас у нас очень мало десантных судов, их хватит лишь для высадки первого эшелона десанта — это не больше шести дивизий. Побережье сильно укреплено…

Сталина не только не убеждали доводы Черчилля, но он, зная из данных разведки, об истинном положении английских войск, просто не верил ему; больше всего его раздражало и бесило то, что английский премьер, видимо, думает, что Сталин — простак и что ему очень легко втереть очки. Он едва сдерживал себя, чтобы не выпалить в лицо Черчиллю данные о том, что Англия в зоне Ла-Манша уже сейчас имеет значительное превосходство и в воздухе и на море. И что англичане могут уже сейчас высадить не шесть дивизий, а значительно больше. И что десантных средств для этого вполне достаточно. И что тридцатикилометровый пролив — не столь уж страшное препятствие для высадки десанта. И что вместо операции на французском побережье, которая сразу же оттянула бы большое число немецких дивизий с Восточного фронта, эта хитрая лиса намерена направлять тринадцать своих дивизий и восемьсот пятьдесят кораблей к черту на кулички, в Африку.

Но Сталин, держа в голове все эти данные, не стал говорить о них Черчиллю и лишь задал с виду совершенно невинный вопрос:

— Не считает ли господин Черчилль возможным атаковать хотя бы какую-либо часть французского побережья?

Черчилль извлек из своей папки карту и с тем оживлением, с каким полководцы хотят поведать миру о своих уже достигнутых победах, принялся доказывать, насколько трудно создать воздушное прикрытие где-либо, кроме как непосредственно по ту сторону Ла-Манша. Время от времени отрывая свои возбужденные глаза от карты, Черчилль все более убеждался, что и этот его порыв в должной мере не оценен Сталиным и вызывает у него разочарование.

— А каков радиус действия ваших истребителей? — спросил Сталин, думая о своем.— Разве они не могли бы, например, все время прилетать и улетать?

Черчилль посмотрел на Сталина как на ученика, не понимающего смысла в четырех действиях арифметики.

— Они могли бы, разумеется, прилетать и улетать, но при таком радиусе у них не осталось бы времени, чтобы вести боевые действия. Воздушное прикрытие необходимо держать развернутым для того, чтобы оно приносило какую-то пользу.

— Но во Франции, по нашим данным, нет ни одной сколько-нибудь сильной немецкой дивизии,— заметил Сталин.

— Ничего подобного! — с жаром воскликнул Черчилль, и глаза его вспыхнули горячими огоньками.— Во Франции находится двадцать пять германских дивизий, причем девять из них — это дивизии первой линии. На вашем месте, господин Сталин, я бы уволил вашего главного разведчика, поставляющего столь неверные сведения, или, на худой конец, устроил бы ему хорошую головомойку.

— С нашим разведчиком мы разберемся сами,— усмехнулся Сталин.— Из всех ваших пространных объяснений, господин премьер-министр, я уяснил, что вы не сможете создать второй фронт и не хотите высадить хотя бы шесть дивизий. Я правильно вас понял?

Черчилль кивнул головой.

— Впрочем,— тут же произнес он,— мы могли бы высадить эти шесть дивизий, но, уверяю вас, господин Сталин, что их высадка принесла бы больше вреда, чем пользы, ибо она сильно повредила бы большой операции, намечаемой на будущий год. Война — это война, а не безрассудство, и было бы глупо навлечь катастрофу, которая не принесет пользы никому…

— Мы придерживаемся совсем другого мнения о войне,— нервно прервал его Сталин.— Человек, который не готов рисковать, не может выиграть войну. Чем объяснить, господин Черчилль, что вы так боитесь немцев? Наш опыт доказывает, что войска должны быть испытаны в бою, нельзя получить никакого представления о том, какова их ценность, если войска не испытать в бою.

Из всей этой тирады Сталина Черчилля больше всего взбесили слова о том, что он, Черчилль, боится немцев. И это говорят ему, прямому потомку воинственного герцога Мальборо, ему, старому морскому волку, чья храбрость известна каждому англичанину? Нет, большего оскорбления для себя он не мог и представить! Но он напряг всю свою выдержку, чтобы оставаться внешне невозмутимым.

— А не задавался ли когда-нибудь премьер Сталин вопросом, почему Гитлер не вторгся в Англию еще в тысяча девятьсот сороковом году?

Сталин молчал, и Черчилль поспешил продолжить:

— В то время мощь Гитлера была наивысшей, и все же он не вторгся. Гитлер испугался этой операции. Не так-то легко преодолеть Ла-Манш.

— Не вижу здесь повода для аналогии,— бросил в ответ Сталин, чем еще сильнее взбесил Черчилля.— Высадка Гитлера в Англии встретила бы сопротивление английского народа, и он это хорошо понимал. В случае же английской высадки во Франции народ будет на стороне англичан.

— А если нашим войскам придется отступить? — насупился Черчилль,— Французский народ окажется перед угрозой мести Гитлера, и мы, таким образом, потеряем людей, которые будут нам нужны во время большой операции в следующем году.

Наступило гнетущее зловещее молчание. Казалось, ни Сталин, ни Черчилль уже не в состоянии продолжать этот тягостный для обоих разговор.

— Если вы не в состоянии провести высадку во Франции в этом году,— наконец глухо и отчужденно, но с достоинством произнес Сталин,— я, разумеется, не вправе требовать этого или настаивать на этом. Но я должен ответить вам откровенностью на вашу откровенность: я не согласен ни с одним доводом, высказанным вами.

И Черчилль понял, что сейчас ему остается лишь одно: как можно ярче нарисовать кремлевскому вождю картину готовящейся на будущий год операции «Торч», чтобы тот окончательно не разочаровался в союзниках.

— И все же второй фронт будет открыт! — Черчилль постарался придать своему восклицанию максимум убедительности.— Я имею в виду операцию «Торч». Ради того, чтобы посвятить вас, господин премьер, в этот грандиозный план, я и прибыл в Москву. Но мне сразу же хотелось бы оговориться, что план этот совершенно секретный, кроме меня и Рузвельта, о его существовании не знает никто.

Сталин привстал со своего места и прошелся по кабинету, лукаво взглянув на присутствовавшего во время беседы Молотова.

— Надеюсь,— сказал Сталин,— никакие сообщения о плане «Торч» не появятся в английской печати?

Черчилль широко осклабился, отдавая должное удачной шутке Сталина. Тот снова занял свое место за столом.

— Насколько я разбираюсь в английском языке, «Торч» означает «факел»? — спросил Сталин.

Черчилль поспешил подтвердить это предположение: он был рад, что удалось отвлечь Сталина от мрачного состояния духа.

— У вас в генеральном штабе, оказывается, есть поэты,— снова пошутил Сталин.

— Цель операции,— принялся разъяснять Черчилль,— захватить плацдарм в Северной Африке и в последующем силами высаженных армий во взаимодействии с восьмой британской армией на Африканском континенте. Возглавит операцию генерал Дуайт Эйзенхауэр. Высадка будет осуществлена внезапно. Мы привлечем для вторжения в Северную Африку тринадцать дивизий, а также четыреста пятьдесят боевых кораблей и транспортных судов.

Сталин терпеливо выслушал пространное объяснение Черчилля. Конечно, «Торч» это тоже кое-что, лучше, чем ничего, но это же не высадка во Франции!

— Если к концу года мы сможем овладеть Северной Африкой, мы могли бы угрожать брюху гитлеровской Европы! — вдохновенно заверил Черчилль.

Он взял со стола лист бумаги и быстро нарисовал весьма забавного крокодила.

— Сейчас мы атакуем его жесткую морду.— Черчилль показал рисунок Сталину.— А затем мы атакуем его мягкое брюхо.

— Весьма наглядная иллюстрация,— улыбнулся Сталин, и Черчиллю показалось, что операция «Торч» заинтересовала Сталина в большей степени, чем прежде.

— Поверьте моему чистосердечному признанию,— решив окончательно склонить Сталина на свою сторону, сказал Черчилль, любуясь собственным рисунком,— Мы хотим облегчить бремя, которое несут русские. Если мы попытаемся действовать в Северной Франции, то неизбежно натолкнемся на сильный отпор. Если же мы предпримем попытку в Северной Африке, то у нас будут хорошие шансы на победу, и тогда мы могли бы помочь в Европе.

Черчиллю показалось, что в настроении Сталина произошел некоторый перелом. И в самом деле, он вдруг сам перечислил основные доводы в пользу операции «Торч». Во-первых, это нанесет удар Роммелю с тыла; во-вторых, это запугает Испанию; в-третьих, это вызовет борьбу между немцами и французами во Франции; в-четвертых, это поставит Италию под непосредственный удар.

Черчилль слушал Сталина с восхищением. Черчилль не смог бы назвать никого из известных ему политиков, кто вот так, с ходу, в считанные минуты, смог бы оценить преимущества плана, над которым его генштаб бился на протяжении ряда месяцев. Сталин же оценил все это молниеносно. Ну и голова у этого азиатского сфинкса!

Во время весьма длительной беседы говорили лишь Сталин и Черчилль. Молотов благоразумно помалкивал. Лишь в конце он осторожно спросил, нельзя ли осуществить «Торч» уже в сентябре.

Беседа близилась к концу, когда Сталин подошел к большому глобусу, стоявшему у него в кабинете. Черчилль последовал за ним. Водя толстым указательным пальцем по гладкой, будто отполированной поверхности глобуса, он снова стал убеждать Сталина в тех преимуществах, которые дает освобождение Средиземного моря.

— Господин Сталин,— сказал Черчилль, завершая беседу,— если вы снова захотите увидеться со мной, чтобы обсудить новые важные проблемы, знайте, что я всегда в вашем распоряжении.

Морщины на лбу Сталина слегка разгладились.

— По русскому обычаю гость должен сказать сам о своих желаниях. Что касается меня, то я готов принять господина Черчилля в любое время.

«Теперь он знает самое худшее,— облегченно подумал Черчилль,— и все же остается доброжелательным ко мне. Сегодня я могу поспать спокойно: лед сломлен и установлен человеческий контакт».

Но как он ошибался! На следующий день Черчиллю доложили, что Сталин, если это устраивает высокого гостя, готов принять его в одиннадцать часов вечера. Для Черчилля этот день, тринадцатое августа, всегда был «днем Бленгейма»: именно в битве при этом баварском городке в 1704 году англичане и австрийцы под командованием предка Черчилля Мальборо и Евгения Савойского нанесли поражение французам и баварцам. Черчилль ответил согласием.

На этот раз английский премьер был несказанно удивлен агрессивным поведением Сталина.

— Вы слишком боитесь сражаться с немцами,— Сталин и не подумал скрывать своего раздражения,— Если бы англичане попытались это сделать подобно русским, то убедились бы, что это не столь страшно. Англия нарушила обещание открыть второй фронт в этом году. Англия не выполнила обещаний в отношении поставок России.

Черчилля так и подмывало наговорить Сталину множество всяких колкостей, но он, набычившись, слушал, не перебивая собеседника. Видимо, за ночь военные здорово «поднакачали» Сталина!

— Англичане и американцы имеют все возможности для того, чтобы высадить шесть или даже восемь дивизий на Шербурском полуострове. Вы обладаете господством в воздухе. Если бы английская армия также много сражалась с немцами, как русская армия, то она бы не боялась так сильно немцев. Русские и, конечно, английская авиация показали, что немцев можно бить. Английская пехота могла бы сделать то же самое при условии, если бы она действовала одновременно с русскими.

— Господин Сталин,— воспользовавшись паузой, заговорил Черчилль, сдерживая свое возбуждение,— я согласен с вами: русской армии храбрости не занимать. Но предложение о высадке в Шербуре совершенно не учитывает наличия Ла-Манша.

— Легко понять,— нахмурился Сталин,— что отказ правительства Великобритании от создания второго фронта в Европе в текущем году наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта. Кроме того, этот отказ осложняет положение на фронте и наносит ущерб планам советского командования.

Они спорили не меньше двух часов. Черчилль не переставал удивляться: вчера все закончилось вроде бы мирно, а сегодня — взрыв! Наконец Сталин сказал:

— Продолжать разговор на эту тему нет никакого смысла. Я буду признателен господину Черчиллю, если он примет наше предложение прибыть завтра в восемь часов вечера на обед, который мы устраиваем в его честь.— Эти слова Сталин произносил, глядя не на Черчилля, а на переводчика Павлова.

Принимая предложение, Черчилль сказал, что намерен вылететь из Москвы пятнадцатого числа, рано утром. Сталин озабоченно спросил, не сможет ли Черчилль остаться подольше. В ответ он услышал, что Черчилль готов это сделать, если это принесет какую-либо ощутимую пользу.

— Я вынужден сказать, господин Сталин, что в вашей позиции не чувствуется стремления к партнерству! — не выдержал Черчилль, не скрывая досады.— Я проделал столь большой путь, чтобы установить хорошие деловые отношения. Мы сделали все возможное, чтобы помочь России, и будем продолжать это с еще большей энергией. Мы были в полном одиночестве в течение целого года в борьбе против Германии и Италии. Теперь, когда три великие нации стали союзниками, победа обеспечена при условии, если мы будем едины во взглядах и целях.

Черчилль еще долго и возбужденно говорил в том же духе, пока не заметил, что, по мере того как Павлов переводил его полную обиды речь, Сталин менялся и становился спокойнее. Казалось, ему даже понравилась эта напористая самозащита Черчилля.

— Так я еще раз прошу вас прибыть на торжественный прием,— напомнил Сталин, расставаясь с Черчиллем.

«Человеку, руководящему страной, которую уже почти завоевали немцы, следовало бы вести себя менее гордо и заносчиво и, скорее, просить помощь, а не требовать ее, как это позволяет себе этот настырный азиат»,— подумал Черчилль, садясь в машину.

…Накануне отлета Черчилля из Москвы Сталин, прощаясь с ним, сказал сердечным тоном, поразившим гостя:

— Вы уезжаете на рассвете. Еще есть время. Почему бы нам не отправиться ко мне домой и не выпить немного?

— В принципе, я всегда сторонник такой политики,— сразу взбодрился Черчилль.

Сталин повел его через коридоры, затем они вышли на кремлевский двор и наконец пришли в квартиру хозяина. Черчилль был обескуражен, увидев небольшие комнаты, обставленные с удивившей его простотой. Комнат было всего три — столовая, кабинет, спальня.

Они уселись за стол, ожидая, пока пожилая экономка накроет его. Вскоре появилась миловидная рыжеволосая девушка.

— Моя дочь Светлана,— представил ее Сталин.— Она главная хозяйка в этом доме.

— И, судя по всему, отличная хозяйка,— заулыбался Черчилль.

Светлана поцеловала отца в щеку и принялась помогать экономке. Сталин взялся открывать бутылки с вином и коньяком.

— А не позвать ли нам Молотова? — неожиданно спросил Сталин.— Он занят вместе с Кадоганом составлением коммюнике. Пожалуй, за этим столом мы его составим быстрее. Кстати, у Молотова есть одно особенное качество — он умеет пить.

— Мне в это не очень верится,— принимая шутливый тон Сталина, сказал Черчилль,— Вчера на официальном обеде я обратил внимание, что даже после произнесенных тостов вы и ваши коллеги пили чисто по-европейски — слегка отпивали из крошечных рюмок лишь по маленькому глотку.

Он хотел добавить, что уже не раз слышал глупые истории о том, что все эти официальные обеды превращаются в попойки, но посчитал, что такое добавление может обидеть Сталина.

— Между тем за военные успехи следует опорожнить рюмки до дна, или, как говорят немцы, «цум воль»,— авторитетно заявил Черчилль.

— У нас пока нет военных успехов, если не считать контрнаступления под Москвой,— сказал Сталин.— Вот начнем одерживать победы — тогда и можно будет осушать рюмки до дна. Особенно за успехи второго фронта.

«Ну и язва этот Сталин»,— подумал Черчилль, а вслух произнес другое:

— Надеюсь, что, соединив наши усилия, мы достигнем военных успехов. Русская армия не отдает без боя ни единого клочка своей земли. Я верю, что настанет момент, и она перейдет в наступление.

— Дай-то Бог,— коротко отреагировал на эти слова Сталин.— Мне хотелось бы высказать свое суждение о конвоях ваших судов, направляемых в Россию. Мне кажется, что они не очень хорошо организованы. В июне почти полностью уничтожен немцами ваш арктический конвой. Разве у английского флота нет чувства гордости?

Пожалуй, ничто не могло так чувствительно задеть Черчилля, как это вроде бы вскользь оброненное замечание.

— Вы должны мне верить, что английский флот действует правильно и высоко держит свою честь,— хмурясь, возразил Черчилль.— И поверьте, я действительно знаю много о флоте и войне на море.

— Это означает,— тут же вклинился в его речь Сталин,— что я ничего не знаю о флоте и о войне на море.

— Вы скромничаете. Хотя истины ради надо сказать, что Россия — это прежде всего сухопутный зверь, а англичане — это звери морские.

Было уже около трех часов утра, когда Черчилль сказал, что ему пора ехать. У него трещала голова. Он попросил Молотова не провожать его на аэродром. Тот с укоризной посмотрел на Черчилля, и в этом взгляде премьер прочел: «Вы могли подумать, что я не провожу вас?»

В Москве всю ночь свирепствовал ливень. Над аэродромом стоял густой туман. Громоздкий «либерейтор» нехотя вполз на старт. Черчилль, попрощавшись с провожающими и особенно тепло с Молотовым, тяжело поднялся по лесенке в самолет, и вскоре все увидели в окошке его усталое, с набрякшими веками лицо и два пальца, обозначавших латинскую букву «V» — «виктория»!

Самолет взмыл в воздух, а в голове Черчилля уже складывались строки послания бывшего военного моряка президенту Рузвельту:

«В целом я определенно удовлетворен своей поездкой в Москву. Я убежден в том, что разочаровывающие сведения, которые я привез с собой, мог передать только я лично, не вызвав действительно серьезных расхождений. Эта поездка была моим долгом. Теперь им известно самое худшее, и, выразив свой протест, они теперь настроены совершенно дружелюбно. Это несмотря на то, что они переживают самое тревожное и тяжелое время».

А Сталин, оставшись один, еще долго не ложился спать. Прокручивая в голове все, что было сказано Черчиллем во время их продолжительных бесед, он как бы оценивал заново их смысл, открывая в словах английского премьера то хитроумные недомолвки, то двусмысленности, а главное — стремление уйти от прямых ответов.

«Этого старого боевого коня не проведешь,— все же отдавая должное Черчиллю, подумал Сталин.— Но и товарищ Сталин тоже не из разряда простаков. Товарищу Сталину совершенно ясно: эти храбрые союзники не откроют второго фронта до тех пор, пока их штабисты, переквалифицировавшись в поэтов, не придумают операции по вторжению какое-нибудь сногсшибательное лирическое название. И главное, пока товарищ Сталин не начнет в одиночку дубасить и гнать в шею немецких захватчиков. Вот тогда-то эти храбрецы и спохватятся».

Молотов, вернувшись в Кремль, узнал, что Сталин еще бодрствует, и зашел к нему, чтобы рассказать об отлете Черчилля.

— Кажется, Вячеслав, Черчилль тебя просто обворожил,— усмехнулся Сталин.— А между тем не следует забывать, кто такой Черчилль и кто такие наши союзники англичане. Им ничто не добавляет большего удовольствия, как обвести своих союзников вокруг пальца. Во время Первой мировой войны они постоянно обманывали русских и французов. А Черчилль? Черчилль — это человек, который у тебя из кармана копейку утащит, если ты уши развесишь. Да, да, копейку утащит из кармана! Ей-богу, утащит из кармана копейку. Рузвельт не таков. Этот руку запускает только за крупной монетой. А вот Черчилль — Черчилль и за копейку готов…

Глава восьмая

Война вторглась в жизнь Сталина как мощный взрыв, который не может не ошеломить и не изменить человека, каким бы сильным и волевым он ни был. И чем дольше продолжалась эта война, тем глубже и упорней входила она в его душу, в его образ мыслей, в его повседневную жизнь, вновь вовлекая его в не затихающую ни на миг борьбу, в то состояние, без которого он не мыслил себя как личность.

Война с реальным внешним врагом вполне отвечала духу и характеру Сталина: она не давала ни минуты передышки, обеспечивала постоянный образ врага, непрерывно звала в ожесточенную битву, в стихию кровавых баталий, в схватку не на жизнь, а на смерть.

Любимыми детищами его мозга во время войны были издаваемые им приказы и директивы. Они были естественным порождением склада его ума и нравились ему уже тем, что кардинально отличались от постановлений и распоряжений мирного времени. В постановлениях обычно содержалось до неприличия много воды, они были до тошноты многословны, часто туманны и расплывчаты, их можно было при желании толковать по-разному, вкривь и вкось, и не столь уж затруднительно находить причины, объясняющие их невыполнение, а то и прямое игнорирование. Приказы же были лаконичны, суровы, и каждая строка, каждое слово и, казалось, даже каждый знак препинания гипнотизирующе действовали на всех, кто читал эти приказы, моментально приводя к пониманию того, что всякое инакомыслие, всякое обсуждение приказа и тем более неисполнение его грозит неизменной карой — смертью. Самим приказом человек уже становился на грань хорошо известного выбора: выполнил — грудь в орденах, не выполнил, ослушался — голова в кустах.

В длинной череде приказов, подписанных Сталиным за годы войны, самым любимым его приказом был приказ номер двести двадцать семь от двадцать второго июля 1942 года. Особенно грозно и торжественно звучала его начальная строка: «Войска Южного фронта покрыли свои знамена позором». Да, позором, ибо пустили гитлеровцев не только в предгорья Кавказа, но и позволили их горным егерям подняться на вершину самого Эльбруса!

В своем приказе Сталин требовал в корне пресекать разговоры о том, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог. Пора кончать отступление! Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Сталин требовал, чтобы войска остановились на занимаемых ими рубежах и затем отбросили и разгромили врага, чего бы это ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев,— значит обеспечить нам победу. Можем ли выдержать удар, а потом отбросить врага на Запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов. Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, в полках, в дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину. Отныне, подчеркивал Сталин, железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование: ни шагу назад без приказа высшего командования. Сталин гордился тем, что его грозный приказ предоставлял право каждому командиру и красноармейцу расстреливать на месте любого паникера, покинувшего рубеж обороны, невзирая на чины, звания и ранги.

Он неоднократно перечитывал текст приказа, наслаждаясь суровой, даже жестокой его музыкой, заранее веря в то, что приказ, будучи зачитан перед окаменевшими, затаившими дыхание строями рот, батальонов и батарей сыграет роль всесильной клятвы, вдохнет мужество и страх в души слабовольных и отчаявшихся, зарядит сердца бойцов и они лягут костьми, но не отойдут со своих позиций. Он видел перед собой лица бойцов — хмурые, ожесточившиеся, с сомкнутыми обветренными губами, жадно внимающие каждому слову его приказа.

И в то же время он понимал, что приказ — это всего лишь требование, изображенное на бумаге; приказ достоин попасть на страницы военной истории, если он будет выполнен. И пока он, Сталин, ставит свою подпись под историческим приказом, его армии откатываются все дальше и дальше на восток, и вот уже немцы осаждают город, названный его именем.

Сталин никак не мог дать логическое объяснение тому, что наши войска, столь успешно громившие немцев под Москвой, снова не выдержали натиска гитлеровцев. Это его бесило.

Как и тогда, когда немцы вот-вот готовы были ворваться в Москву, а несколько их мотоциклистов даже «погостили» в подмосковных Химках, Сталин в дни обороны Сталинграда не раз спрашивал Жукова:

— Скажите честно, способны ли мы отстоять Сталинград, или немцы возьмут его?

Жукову в ответ хотелось сказать, что он не пророк и не ясновидящий, что все будет зависеть от множества факторов, от того, как сложится обстановка на Сталинградском направлении, но он знал, что Верховный ждет от него не такого ответа, а точно такого же, какой он, Жуков, дал в период Московской битвы. И он сказал:

— Сталинград носит ваше имя, товарищ Сталин. Разве мы имеем право отдать его на поругание врагу?

Он подумал, каким бы примером подкрепить эту уверенность, и добавил:

— Один наш боец, сталинградец, конвоировал группу немцев, взятых в плен. И по дороге перебил их всех, кроме одного. Спрашивают его, когда он прибыл к месту назначения: «А где остальные?» А он в ответ: «Выполняю приказ Верховного Главнокомандующего: перебить их всех до одного».

Сталин улыбнулся, довольный, однако заметил:

— Пример, товарищ Жуков, не очень удачный. Ваш боец не должен был расправляться с пленными, это надо делать в открытом бою.

— Бойцы говорят,— продолжал Жуков,— выстояли под Москвой, выстоим и под Сталинградом.

— Не успокаивайте себя подобными заверениями,— посерьезнел Сталин.— Докладывайте план действий. Надо не только выстоять. У стен Сталинграда надо устроить немцам такое, чтобы они своим внукам и правнукам заказали, как нападать на Россию.

— Устроим, товарищ Сталин,— уверенно произнес Жуков.

— Что-то товарищ Василевский помалкивает,— Сталин хитровато взглянул на него.— Он у нас хоть и сын священника, а проповедей не любит.

— Вы точно заметили, товарищ Сталин,— грузно приподнимаясь со стула, сказал добродушный Василевский,— Учимся у вас — больше дела, меньше слов.

— Хорошо,— сказал Сталин, будто не замечая лести или же не придавая ей значения.— Раскладывайте свои карты, а то когда-нибудь, глядишь, и найдутся умники, которые будут утверждать, что товарищ Сталин воевал по глобусу.

И они углубились в план операции с таким напряженным интересом, словно это была какая-то чрезвычайно занимательная игра.

— На бумаге выглядит гладко,— сказал Сталин, отрываясь наконец от карты.— Но немцев мало бить умением. Их еще надо брать и хитростью. Их тактика шаблонна. Немец скорее помрет, чем отступит от параграфа устава. Вы никогда не задумывались, почему в Германии невозможно совершить революцию?

Жуков и Василевский отрицательно покачали головами.

— Потому что им пришлось бы мять траву на газонах,— довольный своей шуткой, пояснил Сталин, лукаво сверкнув глазами,— А вот что как-то Джилас мне рассказывал. Разговаривают турок и черногорец в один из редких моментов перемирия. Турок интересуется, почему черногорцы все время затевают войны. «Для грабежа,— отвечает черногорец.— Мы люди бедные, вот и смотрим, нельзя ли где пограбить. А вы ради чего воюете?» — «Ради чести и славы»,— отвечает турок. На это черногорец говорит: «Ну да, каждый воюет ради того, чего у него нет».— Сталин первый засмеялся.— Ей-богу, глубокая мысль: каждый воюет ради того, чего у него нет. Не напоминают ли вам немцы этих турок? — И сам же с сомнением покачал головой.— Впрочем, немцы воюют скорее для того, чтобы пограбить.

Сталин вдруг решительно поднялся из-за стола:

— Ну ладно, хватит нам байками пробавляться. То, что вы предлагаете,— хороший план обороны Сталинграда. Но нам этого мало. Нам нужен план нашего контрнаступления, окружения и уничтожения сталинградской группировки немецко-фашистских войск.

Жуков и Василевский переглянулись между собой: да, Сталин образца конца сорок второго года неузнаваемо отличался от Сталина образца сорок первого!

— Чему удивляетесь? — усмехнулся Сталин.— Воюя под Сталинградом, надо помнить о Берлине. Кто там у нас, на Сталинградском фронте, командует армией, которая наиболее стойко выдерживает натиск врага?

— Чуйков,— ответил Василевский.

— Вот этот самый Чуйков и будет принимать капитуляцию берлинского гарнизона.— Сталин произносил это так непререкаемо, будто немцы под Сталинградом уже были разгромлены, а Берлин уже взят.

В кабинет тихо вошел Поскребышев и положил на стол лист бумаги — радиоперехват обращения Гитлера к так называемой «старой гвардии».

— Прочтите, товарищ Поскребышев.

— «Я хотел достичь Волги у одного определенного пункта. Случайно этот город носит имя самого Сталина. Но я стремился туда не по этой причине. Я шел туда потому, что это весьма важный пункт. Через него осуществлялись перевозки тридцати миллионов тонн грузов, из которых почти девять миллионов тонн нефти. Туда стекалась с Украины и Кубани пшеница для отправки на север. Туда доставлялась марганцевая руда. Именно это я хотел взять, и — вы знаете, нам много не надо,— мы его взяли! Остались незанятыми только несколько точек. Некоторые спрашивают: а почему же вы не берете их побыстрее? Потому что я не хочу там второго Вердена. Я добьюсь этого с помощью небольших ударных групп».

— Бесстыжий хвастун,— оценил этот опус Сталин.— К тому же еще и лгун. Он хочет во что бы то ни стало взять этот город, потому что он носит имя товарища Сталина. Именно поэтому!

Оставшись один, Сталин задумался. Странным и непостижимым было то, что этот город на Волге второй раз в жизни вождя призван был ответить на вопрос: победа или поражение, быть или не быть? Гитлер нацелился на Сталинград вовсе неспроста: это не только большой и в экономическом плане важный населенный пункт: повергнуть в прах Сталинград для Гитлера означает повергнуть в прах самого Сталина, и потому фашистский диктатор бросил в приволжские степи самые отборные свои армии, самых талантливых своих полководцев. Он конечно же знал из истории, что Сталину удалось отстоять Царицын, но был фанатически убежден, что Сталину не удастся отстоять Сталинград. Покончить со Сталинградом означало то самое главное, что составляло цель фюрера: покончить с коммунизмом. А уж после этого ему не будут страшны никакие спесивые Америки, никакие «владычицы морей» Великобритании. Глобус будет вращать только он, Гитлер, и этот глобус будет вращаться только так, как этого захочет великий фюрер великой Германской империи.

Сталин очень хорошо понимал все это, и потому битва под Сталинградом была для него не просто битвой за обычный город: это была битва, призванная доказать, что коммунизм непобедим, а значит, непобедим и он, Сталин.

Почти всю ночь он просидел над картой, на которой Сталинград был почти со всех сторон окружен хищными, нацеленными прямо в его сердце синими стрелами. Город тоскливо и обреченно прижимался к голубой полоске реки, к Волге, словно надеялся не столько на своих защитников, сколько на великую русскую реку, которая убережет его от гибели, а также на свое знаменитое, ко многому обязывающее название.

Каким родным и близким сердцу стал сейчас ему этот город! В нем, бывшем Царицыне, он, тогда еще сравнительно молодой (каким сильным, крепким телом и духом был он тогда, в свои тридцать девять лет!),— он закалился в огне боев, он переживал расцвет своей жизни, испытал истинную любовь к Надежде, совсем еще девчонке, и мечтал о том, что любовь эта будет согревать его сердце всю жизнь. И потому Царицын оставил в его душе светлые, чистые и счастливые чувства, и, даже став Сталинградом, он оставался для него тем, прежним, Царицыном. В сущности, имя его должно было бы достойно украсить и не такой уж захолустный город, он оставался все равно провинцией, куда ему до Москвы! Москва — другое дело. Носился же Каганович с идеей переименовать Москву в город Сталин, хорошо, что вовремя умерил его прыть.

Постоянно внушая себе мысль о том, что он не верит во всяческие приметы и стараясь, чтобы это знало все его окружение, Сталин тем не менее загадал: если город, носящий его имя, падет, то падет и его государство; если город этот выстоит — значит, выстоит и его государство.

И когда после долгих и мучительных дней и ночей ожидания ему доложили, что Сталинград выстоял, а вся группировка немецко-фашистских войск зажата в стальном кольце окружения, он, оставшись наедине с собой, истово перекрестился и прошептал:

— Слава Богу! Это — великий перелом. Это — путь к победе. Теперь Гитлеру — крышка! Понятно тебе, паршивый ефрейтор?

Он уже чувствовал себя победителем, зная, что до дня Великой Победы грядет еще множество кровопролитных сражений. Он понимал, что война будет еще долгой, и потому строки очередного праздничного приказа, складывавшиеся сейчас в его голове, уже не содержали того несбывшегося обещания, которое он перед всем народом давал еще совсем недавно. А обещание было таким: еще полгода, может быть, годик, и Германия будет поставлена на колени. Тогда, увлекшись поиском наиболее точных и вселяющих надежду словечек, он возрадовался, что вместо слова «год» нашел самое подходящее к своему предсказанию слово «годик». Вроде бы пустячок, а какой психологический и моральный заряд вместил в себя этот удачно найденный «годик», вроде бы «годик» по продолжительности то же самое, что и «год», а все же не одно и то же: не огромный продолжительный год, а маленький и даже какой-то малокровный годик.

Теперь он уже не позволит себе таких опрометчивых предсказаний. Теперь он предостережет всех, что хотя враг и потерпел поражение под Сталинградом, он еще не побежден. Немецко-фашистская армия переживает кризис, но это еще не значит, что она не может оправиться. Борьба еще не кончена, она только развертывается и разгорается. Глупо было бы полагать, что немцы покинут без боя хотя бы километр нашей земли.

В пику Рузвельту и Черчиллю, которые все еще не открыли второй фронт, он, Сталин, в своем приказе не будет высказывать им какие-либо комплименты, как это бывало прежде. Пусть наконец поймут, что их помощь ничтожно мала, что Красная Армия по-прежнему несет одна всю тяжесть войны и то, что делают союзники по сравнению с победой русских под Сталинградом, не стоит и ломаного гроша. Он знал, что этим обозлит англичан и американцев, что «старый боевой конь» Черчилль закусит удила, и заранее предвкушал удовольствие от своего демарша.

Еще шла война, а Сталин уже думал о послевоенном устройстве мира. Он не сомневался в том, что его нынешние союзники, последними ввязавшиеся в кровавую драку, первыми примчатся на дележ праздничного пирога. Но ничего у них не выйдет! Он, Сталин, сделает Москву центром Вселенной, и не он будет ездить в Вашингтон, Лондон или Париж, а к нему в Москву, как в новую Мекку, будут ездить и американские президенты, и английские премьеры. Товарищ Сталин не поедет ни в Вашингтон, ни в Лондон, товарищ Сталин, повелитель державы, свалившей фашизм, не станет ни перед кем унижаться, как приходилось ему унижаться, когда он едва ли не вымаливал открыть второй фронт. Пусть теперь все эти президенты просятся на прием к нему!

Скорее бы добиться победы — и тогда все эти Германии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Румынии, Югославии, Албании и прочая и прочая станут плясать под дудку товарища Сталина и славить его в веках. И пусть в них будут «суверенные» правительства — фактически все они будут составлять его, сталинскую, империю, перед которой будет трепетать весь мир.

Сталин со своими соратниками спустился в кинозал и потребовал крутить кинофильм «Мы из Кронштадта». Он не единожды смотрел эту картину. Особо ему нравился балтийский матрос Артем Балашов, который после победы грозно вопрошал вслед посрамленной английской эскадре: «А ну, кто еще хочет на Петроград?!»

Вот так и он, только не матрос, а генералиссимус Сталин, спросит весь этот заносчивый, агрессивный, слишком возгордившийся Запад: «А ну, кто еще хочет на Москву?!»

Глава девятая

Немецкий городок, в котором весной сорок пятого года разместился штаб 1-го Белорусского фронта, восхитил Ларису. Коттеджи за ограждениями из мелкой металлической сетки, окруженные деревьями, кустарниками и цветниками, хотя и были построены на один манер, радовали глаз своими чистотой и красотой. По существу, это был пригород Берлина, и Лариса сравнила эти коттеджи с нищими бревенчатыми избами в пригородах Москвы, стоявшими там, казалось, еще со времен Ивана Грозного; разница была столь ощутима, что вызывала боль в сердце за нищую Россию. Здесь, в этом почти игрушечном городке, все — и дороги, выложенные мозаичной брусчаткой, и строгая планировка улиц, и вроде бы даже кичащиеся своей добротностью коттеджи,— все кричало о немецком достатке и благополучии. «Им всего этого было мало,— подумала Лариса,— им нужна была еще и Россия».

Присмотревшись получше, она заметила, что и этот городок не обошла стороной война — иные коттеджи зияли пустыми глазницами окон, на иных черепичных крышах были видны черные, опаленные огнем пробоины от артиллерийских снарядов, там и здесь горбилась брусчатка, вздыбленная гусеницами танков, то и дело попадались груды кирпича от обвалившихся стен. И все это изо всех сил старалась скрыть весна, одаривая уставших, взмыленных, ожесточившихся в боях людей ошеломляющими запахами сирени и жасмина, цветущих и словно бы вознамерившихся затмить собой запах гари, бензина и порохового дыма. Даже при всем при том, что по городку основательно прошлась война, он и сейчас являл собой образец преуспеяния, которым так дорожили немецкие бюргеры.

И все же при воспоминании о России сердце Ларисы сладостно и горько щемило, а сознание того, что столь долгая и, как ей чудилось, едва ли не во всю человеческую жизнь война должна была вот-вот завершиться (счет уже шел даже не на дни, а на часы), все сильнее разжигало желание поскорее вернуться домой. Ведь там, на родной до боли земле, ее нетерпеливо ждали любимый муж и любимая дочь, лица которых так же пронзительно ярко проступали в ее воображении, как и тот последний день, в который она прощалась с ними. И очень часто, особенно по ночам, она слышала их голоса, слова любви, обращенные к ней.

Такого праздника, какой принесла с собой победа, Лариса не знавала никогда — ни на свадьбах, ни на новогодних встречах, ни на торжественных юбилеях. Гремели духовые оркестры, выводили хватающие за душу мелодии трофейные аккордеоны, наяривали русские гармошки, навевали легкую желанную грусть гитары, задиристо бренчали балалайки, неведомо откуда взявшиеся здесь, в немецком городке, звенели протяжные голосистые песни — на поверженную Германию вместо выстрелов низвергалось море музыки, песен, частушек и плясок.

Едва занялся багровым заревом вечер, как в покинутом немцами ресторане собрались отметить небывалое торжество штабисты. Здесь звучал «Голубой Дунай» Штрауса.

Ларису, как и других женщин, работавших в штабе, наперебой приглашали танцевать. Она очень любила вальс и самозабвенно кружилась по залу в своих легких хромовых сапожках, в защитной, почти новенькой, армейской гимнастерке. Талию туго перетягивал кожаный офицерский ремень, на пышных, тщательно вымытых волосах каким-то чудом держалась пилотка.

Вальс возвращал ее в юность, слегка заглушая тоску, и Лариса заранее решила, что, вернувшись в Москву, она обязательно уговорит Андрея поехать вместе с ней в Сокольники и там попросит музыкантов сыграть этот же самый вальс, который она слышала сейчас в этом немецком городке, в каких-то двух десятках километров от самого Берлина.

Лариса была сейчас в том приподнятом, взволнованном состоянии, какое испытывают люди, после долгого периода невезения вдруг осознавшие, что судьба вскоре повернется к ним совершенно другой, светлой стороной.

Совсем недавно ей удалось с оказией передать Андрею свое письмо. Оказией этой был фотокорреспондент «Правды», представившийся Виктором Теминым. Это был невысокий, стремительный в движениях человек, непоколебимо убежденный, что именно он и делает главное дело на войне — запечатлевает для истории события, которые народ просто не имеет права забывать, и он, Темин, призван не давать ему возможности впасть в историческое забытье.

Темин был из породы тех вездесущих, крайне пронырливых и удачливых журналистов, которые знают абсолютно все и абсолютно всех, для которых не существует никаких тайн и которые своим адским динамизмом как бы опережают время. Он несказанно ошеломил и обрадовал Ларису: оказывается, он уже и сам знает, что она — жена Андрея Грача, и Грач — один из его лучших друзей, и что у него, Андрея, все в полном порядке, и что не далее как месяц назад он видел Андрея вместе с дочуркой, которая прекрасно, насколько это возможно в военное время, выглядит, и даже запомнил, что ее зовут Женей. Для Ларисы это был такой драгоценный подарок, что она, услышав все это, бросилась к Темину и расцеловала его.

— Жаль, что некому запечатлеть,— с притворной досадой сказал Темин, сверкнув той озорной улыбкой, при которой улыбаются и глаза, и губы, и все лицо.— А то я смог бы вручить этот исторический документ Андрюшке. Представляю, как бы взъярился этот ревнивец!

— Он тут же вызвал бы вас на дуэль,— шуткой на шутку ответила Лариса.

— И пожертвовал бы своей жизнью! — засмеялся Темин.— Я же первоклассный стрелок!

— А если я попрошу вас вручить ему мое послание? — с надеждой, что Темин не откажет, вцепилась в него Лариса.

— С превеликим удовольствием! — охотно согласился Темин.— Я страшно люблю делать людям добро! Жаль, что я не успел повидаться с Андреем перед отлетом из Москвы. Я так спешил, так боялся опоздать к штурму рейхстага! А то обязательно привез бы вам его письмо. Пишите, только скорее, особенность моей профессии и конечно же моей натуры состоит в том, что я могу внезапно испариться! Сейчас вершится мировая история!

Лариса схватилась за карандаш, время от времени поглядывая в ту сторону, где сидел Темин, готовый, как ей казалось, исчезнуть в любую минуту. Мысли ее путались, она боялась упустить главное, а Темин, будто желая обозначить свое присутствие, говорил и говорил, не думая о том, что сбивает ее, не давая ей сосредоточиться. Словно издалека долетал до нее его рассказ о том, что еще до войны, во время поисков дирижабля «Италия», он плавал на ледоколе «Красин», бывал у Папанина на льдине в Арктике, снимал нашумевшие на весь мир перелеты Водопьянова, Чкалова, Гризодубовой, фотографировал знамена, водруженные советскими воинами на сопке Заозерной у озера Хасан, а теперь вот сделал главный снимок в своей жизни: запечатлел Знамя Победы над рейхстагом в Берлине. Говорил и том, что «лейка», которой он делал свои знаменитые снимки, была подарена ему Максимом Горьким.

Едва Лариса вручила ему письмо, как он, церемонно поцеловав ей руку, тут же исчез, будто его никогда и не было в штабе. А на другой день Лариса невзначай услышала, как маршал Жуков сердито говорил своему начальнику штаба:

— Этот Темин — авантюрист и анархист самой высшей пробы! Представляешь, позвонил мне, сказал, что у него в кассетах исторические снимки, и попросил как можно скорее переправить его в Москву. Стремление понятное: «Правда» должна первой из мировой прессы дать снимок Знамени Победы на куполе рейхстага. Я дал ему самолет до города Янув, что в Польше, а там велел пересесть на бомбардировщик, который возвращался в Москву. И что ты думаешь, какой конек выкинул этот махровый авантюрист? Он не сел в Януве, а погнал мой самолет прямо в Москву.

— Так он же пересекал границу! — ахнул начальник штаба.— Без пароля, без уведомления московской зоны ПВО! Его же могли запросто ухлопать наши зенитчики!

— В том-то и дело! — еще сильнее разгорячился Жуков.— И все-таки, бродяга, приземлился-таки в Москве! — Трудно было понять, возмущен ли Жуков или же восхищен удачливой наглостью Темина.— И вчера вернулся как ни в чем не бывало! Хотел его примерно наказать, а он, стервец, мне под нос «Правду» сует со своим снимком. Да еще и бахвалится, что сам Сталин, мол, в восторге от этой фотографии, Поспелову якобы звонил. Наверняка брешет, разбойник!

— И что же вы ему припаяли, Георгий Константинович? — Рассказ Жукова позабавил начальника штаба.

— А что? Сказал ему, что за такую оперативность заслуживает Героя, а за то, что угнал самолет, пойдет под арест.

— Неужто и впрямь арестовали?

Жуков добродушно усмехнулся и махнул рукой:

— Такого разве арестуешь? Такие из воды сухими выходят. Вручил ему орден Красной Звезды.

И Лариса, слушая этот разговор, радостно подумала о том, что этот чудесный пройдоха Темин, если будет жив, обязательно доставит ее письмо Андрею, и уж представляла себе, как обрадует мужа и дочь эта ее не жданная ими весточка…

Вальс сменился фокстротом, и к Ларисе, сидящей за столиком, быстрым шагом приблизился незнакомый офицер. Он легким, изящным кивком головы пригласил ее на танец. Лариса уже готова была отказать ему, ей уж очень хотелось немного передохнуть после утомительного вальса. И тут, всмотревшись в офицера, поняла, что перед ней стоит Бурлаков. За те годы, что они не виделись (а Бурлаков после того, как Лариса написала ему шуточный «донос» на Жукова, увлекающегося игрой на трехрядке, больше не попадался ей на глаза), Лариса уже успела начисто позабыть его, и это неожиданное появление особиста привело ее в некоторое смятение. Неужели снова будет домогаться информации о том, как ведут себя высшие военные чины, и прежде всего, конечно, Жуков?

Бурлаков же стоял перед ней и смотрел на нее так трогательно и восхищенно, будто, потеряв ее в водовороте войны, вновь отыскал, хотя и не надеялся отыскать.

— Это вы? — изумленно спросила Лариса, не скрывая своей иронической улыбки.— Вот уж не думала… Каким ветром вас сюда занесло?

— Ветром победы! — Глаза его вспыхнули радостью.— И, как видите, занесло не зря. Я снова встретил вас.

— А я никуда и не пряталась,— Своим подчеркнуто равнодушным тоном она стремилась охладить его радость: недоставало еще, чтобы этот бериевский служака снова начал обхаживать ее.

— Не откажите потанцевать с вами,— Он произнес это с мольбой в голосе, и Лариса не смогла ему отказать.

Повинуясь быстрому ритму фокстрота, они оказались в центре зала, и Бурлаков, умело ведя Ларису в танце, увлекал ее в дальний, слабо освещенный угол. Не прерывая танца, он, наклонившись к ней, негромко произнес:

— Лариса Степановна, нам надо сейчас же уйти отсюда.

— С какой стати?

— Вам угрожает опасность. Берия вновь заинтересовался вами. Я хочу помочь вам уйти от его ищеек.

— Какая еще опасность? — возмущенно спросила Лариса.— Что за вздор вы несете? Нет никаких причин для того, чтобы меня преследовали.

Она не желала верить предостережению Бурлакова и хотела даже оттолкнуть его от себя, но он, чувствуя это, сказал с той предельной искренностью, которая не оставляла сомнений в его желании помочь ей:

— Поверьте мне, клянусь вам! Пойдемте скорее, иначе будет поздно!

И Лариса нехотя повиновалась ему. Они незаметно для танцующих покинули зал и вышли на улицу. Было уже темно, прохладно, в небе беспокойно и нервно перемигивались звезды.

— Там, за углом, моя машина,— тихо сказал Бурлаков,— Нам надо немедленно скрыться.

Быстрыми шагами они пошли по темной, неосвещенной улице. Лариса судорожно дышала, будто опасалась, что ей не хватит воздуха.

Бурлаков подвел ее к машине. Вдруг к ним подскочили два человека в черных плащах.

— Ни с места! — рявкнул один из них, и Лариса увидела в его руке пистолет.— Вы — Казинская-Грач?

— Да, я,— Лариса едва смогла произнести два этих коротких слова, чувствуя, что холодеет и теряет дар речи. Впрочем, зачем она утвердительно ответила на его вопрос?

— Вы арестованы.

— Не имеете права! — резко и зло выкрикнул в ответ Бурлаков и стремительно извлек пистолет из своей кобуры.

— А вы тут при чем? Кто вы такой? — вскинулся на него неизвестный.

— А вот при том! — ледяным голосом произнес Бурлаков и выстрелил в неизвестного.

И тут же раздался второй выстрел. Бурлаков, странно взмахнув руками, повалился на землю.

Неизвестный схватил Ларису за руку:

— А ну за мной, сука!

Он потащил ее к машине, стоявшей поодаль, и, распахнув дверцу, грубо втолкнул ее в салон. Взревел мотор, и машина рванула с места в густую непроглядную тьму улицы.

Машина долго петляла по оглохшему от тишины ночному городку и наконец резко затормозила у небольшого особняка. Ни в одном его окне не горел свет, они казались безжизненными. Незнакомец приказал Ларисе выйти из машины и повел ее в дом, открыв запертую дверь своим ключом. Поднявшись по каменным ступенькам крыльца, они вошли в темную переднюю, и тут мужчина включил фонарь. Луч света заметался по старинной мебели и картинам в тяжелых багетовых рамах, висевших на стене.

— Куда вы меня привезли? — Голос Ларисы дрожал от волнения.— По какому праву вы меня арестовали? Я буду жаловаться маршалу Жукову!

В комнате царил сумрак, но, даже не видя лица незнакомца, Лариса почувствовала его усмешку.

— Вы арестованы по указанию руководства НКВД,— нервно ответил он.— И потому не трепыхайтесь. Вам никто не поможет, маршал Жуков тем более. Вряд ли он испытает радость или желание заступиться за вас, если узнает, что в его штабе работала агент абвера.

— Да вы что, совсем с ума спятили? — вскинулась на него Лариса.

— Полегче на поворотах,— зло посоветовал энкаведист.— В обвинительном заключении вам приплюсуют еще и то, что вы были связаны с бывшим майором Бурлаковым, который еще с прошлого года объявлен во всесоюзном розыске как изменник и предатель. Кроме того, из-за вас погиб наш сотрудник. Для «вышки» вполне достаточно. Да вы садитесь, у нас будет долгий разговор.

Лариса медленно опустилась на стул. Что это? Сон? Или то, что с ней происходит,— результат потери рассудка? Она была настолько парализована, что превратилась в безмолвное, лишенное нервов и памяти существо, недвижимо, как изваяние, застывшее на стуле. В опустошенном мозгу назойливо кричали когда-то созвучные ее душе строки:

Напрасно все: душа ослепла,

Мы червю преданы и тле;

И не осталось даже пепла

От русской правды на земле.

Всю войну Лариса боялась, что ее убьют и она оставит на этой яростной земле свою кровинку, свою Женечку, покинет ее одну в этом холодном жестоком мире. Победа окрылила ее: теперь Женечка снова будет под ее надежной материнской защитой. И вот — новый безжалостный, немилосердный поворот судьбы. А Андрей… Темин конечно же доставит ему письмо, полное радостных надежд и предчувствия встречи; вместе с Женечкой они, наверное, уже считают дни, часы и даже минуты, оставшиеся до ее возвращения. А она снова в сетях всесильного Берия, который, как она сейчас поняла, не простит ей ничего…

— В соседней комнате — кровать. Отдохните. За вами придут. И не вздумайте бежать — охрана надежна,— как сквозь сон услышала она слова чекиста.

Шатаясь, Лариса пошла в спальню, присела на край кровати.

«Бурлаков, Бурлаков…— Она задрожала всем телом, вновь переживая весь ужас случившегося.— Значит, он — хороший человек. Прошел всю войну и не погиб, а взялся спасти тебя — и погиб.— Она беззвучно заплакала, содрогаясь от своего бессилия.— Нет, нет, все это привиделось тебе в кошмарном сне. Или ты перепила на вечере? Этого не могло быть, этого не может быть, все это — видения твоей больной фантазии…»

Лариса внушала себе эти мысли, с ужасом понимая, что пытается обмануть саму себя. Уже это доказывало, что она теряет рассудок.

Она прилегла на кровать, и тут же зыбкая дремота охватила ее. Все плыло, колебалось, смешивалось в ее сознании, ей чудилось, что она плывет на утлом суденышке по бурным морским волнам.

Лариса очнулась лишь тогда, когда кто-то, невидимый в темноте, грубо растолкал ее, бесцеремонно схватив за плечи.

— Вставайте,— жестко приказал разбудивший ее человек — Идите за мной.

Он привел ее в комнату, где неярко, желтоватым колеблющимся огнем светила большая керосиновая лампа-трехлинейка. Лариса осмотрелась. У одной стены громоздились книжные полки, часть книг россыпью валялась на полу. У окна, плотно задернутого массивной шторой, стоял письменный стол с причудливыми витыми ножками. На стенах висели портреты каких-то немецких вельмож.

За столом монументально восседал высокий худой человек с аскетическим узким лицом, крючковатым носом и бескровными тонкими губами, слегка приоткрывавшими зубы.

— Следователь Валдаев,— представился он сухо, и по его голосу Лариса поняла, что это не тот человек, который арестовал ее и застрелил Бурлакова.— Вы, гражданка Казинская— Грач, обвиняетесь по статье пятьдесят восьмой в измене Родине. Отвечайте мне всю правду и распишитесь вот здесь, что за дачу ложных показаний будете нести уголовную ответственность, о чем и предупреждены.

Лариса не узнавала себя: на нее накатила страшная в ее положении апатия. Лариса бесстрастно расписалась на листке, который пододвинул ей следователь, и по ее угасшему, постаревшему, почти неживому лицу тот понял, что она морально сломлена.

— Как вам удалось проникнуть в штаб Жукова? — спросил Валдаев после того, как скрупулезно записал все биографические данные Ларисы.

— А никак,— отчужденно проронила Лариса.— Я и не собиралась проникать в штаб маршала Жукова.

— Это первое ваше ложное показание,— с натугой произнес Валдаев, и худые впалые щеки его зарумянились, будто это не Лариса, а он сам вместо правды говорил ложь.

— А вы спросите об этом у товарища Берия,— Ларисе настолько осточертели настырные преследования и козни этого бериевского ведомства, что она ожесточилась до той степени, при которой исчезает всякий страх.

— Будете наглеть — пожалеете,— сразу круто предупредил он ее.

— Какой же вы, к дьяволу, следователь, если у вас нет ни капельки терпения? Может, не терпится поскорее получить за меня орденок? Тогда записывайте: я шпионила одновременно в пользу Америки, Англии и Японии. Можете еще добавить от себя: и Турции. Вам этого достаточно?

— Вас еще никогда не пытали? — осведомился Валдаев, и в его словах сквозила явная угроза.— Могу доставить вам это удовольствие, если вы будете так хамить.

— В нашем советском НКВД не существует пыток,— с видом человека, осведомленного во всех тайнах этого ведомства, заявила Лариса,— Вы прекрасно знаете, что это грубое нарушение социалистической законности.

— Вы лучше потрудитесь отвечать на вопросы, философ в юбке,— зло проворчал Валдаев, шмыгнув носом, будто ему не хватало воздуха,— Я вас еще раз спрашиваю, как вы проникли в штаб Жукова, с кем были связаны и кому передавали секретную информацию?

— Я уже ответила,— невозмутимо сказала Лариса.— В штаб меня определил сам Лаврентий Павлович Берия, информацию я передавала майору Бурлакову, сотруднику НКВД, которого вы зверски убили, за что должны понести суровую ответственность.

— Это не вашего ума дело! — рявкнул он,— В свое время вы уже арестовывались за попытку осуществить террористический акт во время демонстрации на Красной площади?

— Вы и сами знаете, что это обвинение — сущий вздор, оно ничем не доказано. И то, что по личному указанию товарища Сталина я была направлена на фронт,— лучшее тому подтверждение.

— Не надо ссылаться на высокие авторитеты,— поморщился Валдаев.— Вам вменяется в вину и то, что вы, получив важное и ответственное задание от руководства НКВД, полностью провалили его. Зато использовали свое пребывание в штабе Жукова совершенно для других целей, снабжая секретной информацией гитлеровский абвер.

— Это уже полный идиотизм!

— Вы опять за свое? — Голос Валдаева снова приобрел грозную интонацию.— Сейчас я вам устрою очную ставку с одним арестованным диверсантом, и вы, я уверен, запоете совсем по-другому.

Лариса насторожилась. О каком еще диверсанте он ведет речь? И при чем тут она? Кажется, эти ребята из НКВД и впрямь решили устроить ей какую-то ловушку и хотят под конец войны украсить свои груди орденами за разоблачение мифической немецкой шпионки!

Валдаев встал из-за стола и рукояткой пистолета постучал в стену. Через минуту солдат-конвоир ввел в кабинет человека в поношенной и изодранной военной форме. У него был изможденный, страдальческий вид. Оголенное плечо и лицо были в кровоподтеках и синяках. По всему было видно, что этого человека уже не раз подвергали пыткам.

Валдаев взмахом тяжелой руки отпустил конвоира и велел арестованному подойти к столу. Потом он рывком отдернул штору. В окно ворвался майский рассвет. Первые лучи солнца ударили в стекла, в кабинете стало светло. И тут Лариса напрягла всю свою волю, чтобы не вскрикнуть от изумления: перед ней, прищурив глаза от внезапного света, стоял Олег Фаворский.

Валдаев звучно дунул в стекло лампы, и она погасла, распространяя вокруг легкую копоть и запах керосина.

— Садитесь,— Валдаев указал человеку на стул, который, видимо, был заранее поставлен так, чтобы Лариса и Фаворский оказались друг против друга.

Фаворский сразу же узнал Ларису, и по тому, как он резко зажмурил глаза и так же резко открыл их, она догадалась, что он подает ей некий знак, и скорее всего это повеление не узнавать его.

— Очная ставка,— почти торжественно объявил Валдаев.— Подсудимый Фаворский, вам знакома эта женщина?

Фаворский поднял голову и посмотрел на Ларису отчужденным и даже враждебным взглядом.

— Эту женщину я вижу первый раз в жизни,— он с трудом произнес эту фразу сухими, с запекшейся на них кровью губами.

— Гражданка Казинская-Грач, вам знаком этот мужчина?

— Этого мужчину я вижу первый раз в жизни.— Лариса намеренно повторила почти слово в слово ответ Олега.

— Решили прикинуться незнайками,— почему-то радостно подытожил этот незатейливый диалог Валдаев,— Ну фокусники, ну маги, ну кудесники! Забыли, что вы не в цирке, не на манеже? Здесь этот номер не пройдет! — Он открыл лежавшую перед ним толстую картонную папку, выудил из нее небольшую фотокарточку и поднес ее едва ли не к самому носу Фаворского,— Может быть, вы не знаете, кто изображен на этой фотографии?

Фаворский долго вглядывался в снимок.

— Понятия не имею,— наконец сказал он, потеряв к фотокарточке всякий интерес.

Валдаев обдал его ехидной усмешкой и протянул снимок Ларисе. Это была ее фотография!

— И вы тоже, конечно, понятия не имеете? — В иронии Валдаева уже проступала угроза.

— Да, не имею понятия,— глядя прямо в глаза следователю, отрезала Лариса.

— Будете утверждать, что на фотографии не вы? Тут же сходство один к одному, это любой эксперт подтвердит.

— Мало ли на свете двойников,— отмахнулась от его назойливых вопросов Лариса.— И какое отношение к делу имеет эта злосчастная фотка?

— Кажется, здесь следователь я, а не вы. И все же скажу вам, что отношение к вам эта фотка имеет исключительное.— Эти слова он произнес со смаком.— Она была обнаружена при аресте агента абвера Фаворского, которого вы имеете возможность лицезреть сейчас перед собой. И этот факт со всей очевидностью подтверждает, что вы были с ним знакомы, более того, находились с ним в преступной связи.

— Это какой-то бред! — воскликнула Лариса.

— Не смейте оскорблять! — Валдаев грохнул тяжелым кулаком по столу,— В моем лице вы оскорбляете наши славные органы НКВД. Мы и это приплюсуем к вашему обвинению.

— А мне теперь уже все равно,— махнула рукой Лариса.— И все же я требую, чтобы вы дали мне возможность встретиться с товарищем Берия. И он убедится, что дело это состряпано вами в корыстных целях. Хотите на мне сделать свою карьеру?

Валдаев смерил ее уничтожающим взглядом:

— Вы даже не представляете себе, насколько серьезно ваше дело.— Валдаев все же удержал себя, чтобы не сорваться на крик.— Подследственный Фаворский обвиняется в том, что он замышлял совершить террористический акт против товарища Сталина. Фаворский, вы подтверждаете свои прежние показания?

— Да, подтверждаю.

— Повторите их, пусть ваша сообщница тоже послушает.

— Я отметаю ваши утверждения,— негромко, но упрямо произнес Фаворский,— И еще раз заявляю, что сидящая передо мной женщина никогда не была моей сообщницей. Прошу это занести в протокол допроса. Более того, я ее совершенно не знаю.

— А фотокарточка? — вскинулся Валдаев.

— Это ваша работа или ваших подчиненных,— спокойно ответил Фаворский.— Не надо пришивать к моему делу невинных людей. Жалею только лишь об одном: о том, что мой святой и праведный замысел не удался.

— В чем состоял ваш замысел, какие цели вы преследовали? Повторите то, что уже показали на следствии.

Сгорбившийся до этого Фаворский выпрямился, видно было, каких неимоверных усилий это ему стоило, он едва не застонал от адской боли.

— Цель моего задания,— начал он,— состояла в том, чтобы убить палача и тирана Сталина. Задание было разработано в ведомстве главы службы безопасности Шелленберга. Пройдя необходимую подготовку в разведцентре, я под видом майора фронтовой контрразведки СМЕРШ был переброшен через линию фронта. Меня снабдили документами, из которых явствовало, что я являюсь Героем Советского Союза, кавалером многих боевых орденов. Фамилия моя значилась в Указе Президиума Верховного Совета СССР, напечатанном в газете «Правда», которая была при мне. Разумеется, этот номер газеты был фальшивым. Вместе со мной был напарник, радист. Мы должны были приехать в Москву и совершить покушение на Сталина.

— И как вы все это намеревались осуществить? — Ответы на все эти вопросы уже были хорошо известны Валдаеву, кроме того, они были занесены в протоколы многочисленных допросов, покоящихся сейчас в его толстой папке, но он задавал их, чтобы Лариса осознала, с каким матерым террористом она была в преступной связи.

— Я должен был изучить маршрут, по которому наиболее часто ездит Сталин, и обстрелять его автомобиль бронебойными снарядами. В секретной лаборатории абвера было разработано оружие, названное «Панцеркнакке». В переводе с немецкого это означает «прогрызающий броню». «Панцеркнакке» крепилось ремнями к правой руке, и достаточно было нажать кнопку, чтобы оружие сработало. Был предусмотрен и запасной вариант: меня снабдили магнитной миной особо большой мощности с прибором для дистанционного взрыва. Эту мину я рассчитывал пронести в помещение, где должно было проводиться совещание высшего армейского командования.

— Почему вам не удалось осуществить этот злодейский преступный план?

— Была допущена целая серия ошибок.— Фаворский с трудом разжимал пересохшие губы,— Можно воды? — с надеждой, что следователь не откажет ему, попросил Фаворский.

— Обойдетесь,— буркнул Валдаев, хотя графин с водой стоял у него на столе.

— В таком случае я прекращаю давать показания.

— Тогда я продолжу за вас,— крикнул Валдаев.— Первая ваша ошибка состояла в том, что в Риге вы заказали в пошивочной мастерской кожаное пальто и попросили правый рукав сделать шире левого. Откуда вам было знать, что портной работал на советскую разведку. За вами установили слежку. И за отелем, в котором вы остановились. Вторая ошибка. После приземления самолета в тылу советских войск вы ехали на мотоцикле в сторону Москвы. Задержавший вас патруль поинтересовался, откуда вы едете. И вы назвали населенный пункт, в котором всю ночь лил дождь. А ваш мотоцикл, как и ваша одежда, были абсолютно сухими. Это вызвало подозрение. Отправляясь в путь, вы уже были в капкане у чекистов. Были и другие ошибки…

Валдаев помолчал, довольный собой.

— Хорошо, на этом закончим. Сегодня же вы оба будете отправлены в Москву. Обвинения против вас настолько серьезны, что вами займутся следователи по особо важным делам.

В Москве Лариса снова оказалась во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. Фаворского увезли в Лефортово. Он улучил момент и шепнул ей:

— Прощайте… Ни в чем не признавайтесь. И простите меня… За все…

Лариса не успела ответить. За что он просит у нее прощение? Он же ни в чем не виноват перед ней. Сохранил ее фотографию на свою беду? Но разве это вина? И вот настал момент, когда жизни их, соединившись было в вихре Гражданской войны, разошлись в их горькой судьбе, теперь уже навеки. Теперь он уже не сможет спасти ее, а она не сможет спасти его…

Следователи, сменяя друг друга, изощрялись изо всех сил, стараясь выбить у нее нужные им показания. Им хотелось, чтобы она предстала перед ними как злодейка, посвятившая свою жизнь одной преступной цели: убить товарища Сталина. Лариса, как могла, отметала все их обвинения и наконец добилась, чтобы ее привели к Берия.

Берия со знакомым ей плотоядным любопытством долго всматривался в нее, и в его лице смешались непостижимым образом самоуверенность, кичливость и осторожность.

— Кажется, вы доигрались,— наконец сказал он ей.-Тут уж придется отвечать по всем правилам закона. И товарищ Берия не в силах вас защитить.— Он перенял манеру Сталина говорить о себе в третьем лице,— Как бы вы ни отвергали предъявленные вам обвинения, ваша виновность полностью доказана материалами следствия. Я внимательно ознакомился с вашим делом. Теперь совершенно ясно, что Фаворский завербовал вас еще в Котляревской. Угораздило же вас связаться с махровым контрреволюционером! А какие перспективы открывались перед вами!

И Лариса поняла, что ничего не сможет доказать этим людям, если их можно было назвать людьми: они все решили за нее, они уже вынесли ей приговор и будут теперь хвастаться перед товарищем Сталиным, какой коварный и злодейский заговор против вождя всего прогрессивного человечества они раскрыли. В отчаянии она почувствовала, что летит в бездонную черную пропасть…

— Мы живем, значит, мы умираем,— тихо, почти про себя прошептала она.

— Что вы сказали? — встрепенулся Берия, ему показалось, что Лариса хочет во всем сознаться и покаяться: кто устоит перед угрозой смерти?

— Нет, нет, ничего,— спокойно ответила она,— У меня только одна просьба: разрешите отправить письмо мужу и дочери.

Берия поморщился: такие «крепкие орешки» способны испортить настроение. Что он доложит товарищу Сталину? Что не смог «расколоть» какую-то бабу? Впрочем, доложить можно так, как выгодно ему, Берия, и возглавляемому им наркомату. И тут же признался самому себе, что кара, которую они уготовили Ларисе,— это кара вовсе не за то, что она, как ей приписали его рьяные следователи, была агентом абвера, все это сущий вздор, а за то, что она отвергла его, Берия, лишила его радости обладания еще одной приглянувшейся ему женщиной.

— Такого рода разрешение входит в компетенцию суда,— сердито проронил он,— Думаю, что суд не разрешит переписки, ибо дело ваше относится к разряду государственных преступлений.

Когда Ларису выводили из его кабинета, Берия вслед ей сказал:

— А вы, Лариса Степановна, ко всему прочему, большая проказница! Сочинить такой донос на товарища Жукова! Он, видите ли, играет на гармошке! Вы бы посмотрели, как хохотал товарищ Сталин, когда я ему рассказал о ваших проделках!

…Собственно, суда над Ларисой в привычном понимании этого слова и не было. Три хмурых, озабоченных и словно бы на всю жизнь обиженных человека уже далеко за полночь допросили ее в крохотном, похожем на каземат кабинете и зачитали короткий приговор…

Ларису привели в мрачный сырой подвал. Каждый шаг по цементному полу гулко ударял в стены и низкий потолок, на котором призрачно светилась одинокая лампочка. Конвоиры приказали ей стать к стенке и пытались завязать глаза каким-то грязным платком. Но она брезгливо сдернула его со своего лица.

Второй раз в ее жизни — такой короткой и молниеносной, что ей казалось, будто она еще и не жила на этой родной и страшной земле,— ей выпадало быть расстрелянной. Тогда, еще в каком-то совсем другом мире, когда красные и белые схватились в яростном непримиримом поединке, свято веруя, что идут на смерть ради грядущего счастья людей,— тогда рука судьбы отвела от Ларисы нацеленный на нее револьвер. И отвел его «вещий Олег», белый поручик Фаворский. Теперь, три десятилетия спустя, в этом подвале, похожем на склеп, от смерти ее мог бы спасти только Андрей. Но он даже и не догадывался, куда исчезла его Лариса, обещавшая вернуться сразу же после войны.

Она смотрела прямо в нацеленные в нее стволы пистолетов, повторяя про себя имена мужа и дочери и моля Бога, чтобы он послал им не такую судьбу, какую послал ей.

«Простите, простите меня…— в последний миг вспыхнуло в ее сознании.— Женечка… Андрюша… Мамочка… Тимофей Евлампиевич… Все-все… И храни вас Господь. Боже мой, как я вас всех подвела! Как подвела…»

Глава десятая

— Ну, как там поживает ваша Старая Руза? — заинтересованно спросил Сталин Тимофея Евлампиевича, когда они устроились на просторной террасе.— Надеюсь, ваш архив не пострадал от рук немецко-фашистских оккупантов?

— К счастью, все в целости, Иосиф Виссарионович,— ответил Тимофей Евлампиевич.— Как вы знаете, немцы в нашем городе хозяйничали недолго. К тому же мне удалось заблаговременно и надежно упрятать свои материалы и рукописи.

— Вот и хорошо,— не то с одобрением, не то с досадой сказал Сталин.— Значит, вы имеете возможность продолжить свои исторические изыскания.

— Да, но я, кажется, начинаю терять к ним интерес.

— В чем же причина такой перемены?

— Жизнь так нещадно вторглась в мой дом, что занятия историей кажутся детской забавой.

Сталин недоверчиво взглянул на Тимофея Евлампиевича и никак не прокомментировал высказанную им мысль.

— Итак,— сказал Сталин после длительного молчания,— кажется, пришло время подвести итоги наших неоднократных дискуссий. Победоносное окончание войны дает нам всесторонние возможности сделать это.

Тимофей Евлампиевич согласно кивнул головой.

— Что вы теперь, товарищ Грач, скажете о диктатуре и диктаторах? — Сталин произнес эту фразу спокойно, не вкладывая в нее победного пафоса. Всем своим умиротворенным обликом он показывал, что расположен к длительной и пространной беседе.— Не кажется ли вам, что, если бы не воля диктатора, не видать бы нашему народу победы над заклятым врагом — фашизмом? В самом деле, на что годны ваши любимые, так называемые демократические государства? Может быть, перед Гитлером устояла демократическая Франция? Может быть, перед Гитлером устояли демократическая Польша и не менее демократическая Чехословакия? Кажется, даже сам Черчилль уже готов был, наскоро собрав свои пожитки, ретироваться в Канаду и укрыться там, за океаном? Так называемые демократические правительства проболтали, промитинговали и проспали, если не выразиться более грубо, свои страны, сдав их на милость Гитлеру. Играть в демократию очень даже интересно, если на небе светит солнышко, но если в небе полыхает и грохочет гроза,— извините, демократия вас не защитит.— Сталин лукаво взглянул на Тимофея Евлампиевича и достал из большого накладного кармана своей домашней куртки заветную трубку.

Тимофей Евлампиевич уже давно приметил, что Сталин вспоминает о трубке, когда предвидит неизбежный спор, когда крайне удовлетворен ходом своих мыслей или же когда убежден, что нокаутировал своего собеседника.

— Отсюда напрашивается вопрос: кому нужны такого рода демократии, которые не способны сплотить свои народы в единое целое? — Сталин держал в зубах нераскуренную трубку.— И чем в таком случае демократия предпочтительнее диктатуры? Тем, что дает возможность неисправимым болтунам развязывать свои поганые языки? Даже Черчилль признал, что демократия — отвратительная вещь.

— Но он же сказал, что человечество пока не придумало ничего лучшего,— вставил Тимофей Евлампиевич.

— Однако зададимся вопросом: кто победил Гитлера — диктатор Сталин или демократ Черчилль? Демократия — фиговый листок, которым монополисты, воротилы бизнеса прикрывают свои разбойничьи делишки. С помощью так называемых демократий они втирают простым людям очки, создают видимость свободы. Себе они оставляют свободу грабить страну и купаться в роскоши, а простому народу — свободу лаять из подворотни и нищенствовать. Народ же питается иллюзиями, вроде той, что он тоже якобы допущен к штурвалу государственного корабля. Между тем это более чем фикция! Демократы давно выбросили знамена свободы за борт и стали лакеями империалистических акул.— Сталин немного передохнул.— Итак, кто является победителем во Второй мировой войне? Ответ напрашивается сам собой: победителем является Советский Союз, возглавляемый диктатором Сталиным. А демократ Рузвельт и демократ Черчилль открыли второй фронт лишь в сорок четвертом году, когда убедились, что исход вооруженной борьбы на советско-германском фронте решен в пользу Советского Союза.

— Иосиф Виссарионович, не в пример Гитлеру, вы удачливы,— выслушав довольно продолжительный монолог Сталина, сказал Тимофей Евлампиевич.— А значит, удачливей и все мы. Вам очень повезло с народом. Вы получили в свое распоряжение народ до такой степени живучий, терпеливый и послушный, что самое жестокое порабощение не повергло его в прах. Вы получили землю настолько богатую, что ее не смогло истощить даже ужасное расточительство. Вы получили союзников, без которых вряд ли смогли победить и которые не смогли бы победить без вас.

— Если следовать вашей логике, то, пожалуй, можно было бы и согласиться с вами. Но все дело в том, что ваша логика не покоится на прочном фундаменте фактов. Разве Гитлер получил в свое распоряжение не менее послушный народ? Или не менее храбрый народ? На первое место по храбрости, разумеется, следует поставить русского солдата. А разве Гитлер не располагал огромными ресурсами оккупированной им Европы? И разве его союзники — такие как Япония, Италия, Испания, Финляндия, Румыния, Венгрия, Турция — не оказывали ему помощь? Анализ этих бесспорных фактов дает нам основание утверждать, что причина нашей победы — в социалистическом строе и пролетарской диктатуре.

Сталин, слегка прищурившись, взглянул на Тимофея Евлампиевича, пытаясь понять, убедил ли он его своими доводами или нет.

— А вы знаете, товарищ Грач,— настолько проникновенно сказал Сталин, что это сразу же отразилось на его дотоле серьезном лице,— я пришел к убеждению, что если бы Иисус Христос жил в эпоху социализма, он не только был бы его ярым сторонником, но и обязательно бы вступил в коммунистическую партию.

Он помолчал, довольный своей находкой и своим откровением.

— Вам нравится такая погода? — неожиданно спросил Сталин, и Тимофей Евлампиевич воспринял этот переход к совершенно другой теме как стремление не дать своему собеседнику возможности оспаривать мысль о Христе, желающем вступить в коммунистическую партию, и, таким образом, оставить ее как мысль неоспоримую и единственно правильную.— Такая погода располагает к размышлениям философского порядка.

— Иосиф Виссарионович, по мне это лучшая погодка, какую только можно придумать. Я же грибник, а что может быть лучше для грибника, чем такой тихий, ласковый дождичек? Идешь по лесу, с веток капает на брезентовый плащ, грибки отлично видны, шляпки словно умылись специально для грибника. Это надо видеть своими глазами!

— К сожалению, у меня нет возможности любоваться природой… Не представляю себе, какое чувство может вызвать у человека увиденная им в лесу мокрая шляпка гриба. У людей, посвятивших себя политике, иные пристрастия, природа для них — всего лишь фон, нечто ирреальное. Как декорации в спектакле.

— Иосиф Виссарионович, война, к счастью, закончилась, можно позволить себе и отдохнуть.

— Отдохнуть? — Сталина крайне удивила эта фраза Тимофея Евлампиевича.— А кто будет восстанавливать страну? Вся европейская часть лежит в руинах. А кто будет создавать атомную промышленность? Без атомной бомбы нас слопают и косточек не оставят. О каком отдыхе может идти речь?

— Но, кажется, мир теперь наступил надолго. Немцы не оправятся и за полсотню лет.

— Вы рассуждаете как законченный идеалист. Немцы оправятся, и очень скоро. Германия — высокоразвитая индустриальная страна с очень квалифицированным рабочим классом и технической интеллигенцией. Лет через двадцать, от силы — пятнадцать они снова будут на ногах. И потому нам крайне необходимо единство славян. Если славяне будут едины — никто и пальцем не пошевельнет!

Сталин повертел пальцем едва ли не перед самым носом Тимофея Евлампиевича.

— Война кончилась, через два десятка лет мы оправимся, а затем — снова.

— Как снова? — изумился Тимофей Евлампиевич.— Неужто опять война?

— Не исключено,— спокойно ответил Сталин.— Покуда существует империализм, существует и опасность войны. Вы думаете, Запад потерял аппетит и не захочет нас проглотить?

— И каков будет ваш дальнейший курс? — поинтересовался Тимофей Евлампиевич.

— Товарищ Сталин, в какие бы шторма ни попадал наш государственный корабль, не предаст власти, созданной Лениным.— Сталин произнес это так твердо и убежденно, словно Тимофей Евлампиевич склонял его к иному решению.

— Значит, речь идет об еще большем усилении диктатуры? С мечтами о демократических свободах, о свободной прессе, о возможности свободно думать и говорить придется расстаться? — обеспокоенно спросил Тимофей Евлампиевич.— И значит, опять наш удел — страх и безропотное повиновение?

— Апостол сказал: «К одним будьте милостивы, отличая их, других же страхом спасайте, исторгая из огня». Видите, даже апостол повелевает спасать страхом. Хочешь не бояться власти, так будь послушен и делай добро, а если заболел инакомыслием или делаешь зло — бойся. Помните, нечто подобное писал Иван Грозный изменнику и отступнику Андрею Курбскому? А еще он писал: «Подумай, какое управление бывает при многоначалии и многовластии и как погибли эти страны! Это ли и нам посоветуешь, чтобы к такой же гибели прийти? И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам? Одно дело — спасать свою душу, а другое дело — заботиться о телах и душах многих людей; одно дело — отшельничество, иное монашество, иное — священническая власть, иное — царское правление». Вот вас, товарищ Грач, можно, пожалуй, отнести к отшельникам, а товарищ Сталин этого удовольствия себе позволить не может. В монахи уходить товарищ Сталин тоже пока не собирается. И приходится товарищу Сталину заботиться не столько о своей душе, сколько о телах и душах многих людей.

Сталин говорил все это, глядя куда-то вдаль, будто старался разглядеть что-то невидимое сквозь непрерывную сетку дождя и будто бы совсем забыв о присутствии Тимофея Евлампиевича.

— Иисус Христос сказал: «Если царство разделится, то оно не может устоять»,— неторопливо и даже отрешенно продолжал он.— Какое дерево будет расти, если у него вырваны корни? Русские цари делали одно хорошее дело — сколотили огромное государство до Камчатки. Мы это государство получили в наследство. И мы впервые в истории сплотили это государство как единое и неделимое, причем не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих государство. Тот, кто пытается нарушить это единство,— враг, заклятый враг советского народа. И мы будем уничтожать каждого такого врага, кем бы он ни был, хотя бы и старым большевиком,— мы будем уничтожать не только его самого, но и весь его род, всю его семью!

Последнюю фразу Сталин почти выкрикнул, и оттого сейчас, в слабом шепоте тихого дождя, она показалась Тимофею Евлампиевичу еще более страшной.

— Иосиф Виссарионович, вы конечно же знакомы с сочинениями Платона?

— Что вы имеете в виду? — Сталин сразу же обернулся к Тимофею Евлампиевичу,— Его утверждение, будто тирану для сохранения власти придется уничтожить всех врагов и что в конце концов у него не останется ни врагов, ни друзей? Но может ли общество быть сильным и прочным, если в нем не поддерживать непрерывно высокий накал борьбы?

— Это и предвидел Платон, писавший, что когда тиран примирится кое с кем из своих врагов, а иных уничтожит, первой его задачей будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводителе. Значит, вам, Иосиф Виссарионович, теперь все время нужны будут войны внутренние, чтобы постоянно будоражить всех посредством войны и держать народ в напряжении.

— Надо отдать должное Платону, Платон был не дурак. Но заметьте, товарищ Грач, что главное — не в диктатуре, главное — не в товарище Сталине. Главное — в идее. Благодаря идее миллионы считают и будут считать своего высшего руководителя за бога и благодарить его, ибо он, этот высший руководитель, согласился над ними господствовать.

— Значит, идея классовой борьбы остается и война ничего не изменила,— поникшим голосом произнес Тимофей Евлампиевич,— Но с кем будет воевать новый класс, который вы создали?

— Что вы имеете в виду?

— Новый класс — это политическая партийная бюрократия во главе с партийной верхушкой.

— Если бы мы не создали партийного аппарата, мы потерпели бы неудачу,— жестко сказал Сталин, словно Тимофей Евлампиевич посягал на права этого аппарата.— Но что это вам взбрело в голову именовать партийный аппарат классом?

— Потому что у этого аппарата монополия на управление государством,— ответил Тимофей Евлампиевич.— Это и есть класс, которого доселе не знала история. А его ядро — партия, особая партия. Именно она создала класс, а теперь, когда этот класс сформирован, он сам нуждается в партии как в своем фундаменте. Выходит, что идея построения бесклассового общества на практике не состоялась. И не состоится. К власти этот новый класс вознесли рабочие и крестьяне, а теперь эти рабочие и крестьяне интересуют новый класс лишь как работники и как его опора для подавления непокорных и инакомыслящих.

— А почему вы сбрасываете со счетов, что этот новый класс, если признать правоту ваших рассуждений, как раз и составляют рабочие и крестьяне?

— Вы лукавите, Иосиф Виссарионович. Основа этого нового класса — партийная элита. А что в нем есть рабочие и крестьяне, так это скорее исключение из правила.

Сталин как-то по-новому посмотрел на Тимофея Евлампиевича: так смотрят на достойного противника.

— Оставим теорию теоретикам. Я не люблю проповедовать, я сторонник принятия решений. А вы что это до сих пор не прикоснулись к вину? Оно куда приятнее, чем крепкие напитки.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович, я уже нахожусь в том возрасте, когда предпочтительнее кино, вино и домино, а не водка, лодка и молодка.— Он осушил бокал превосходного грузинского.— Ваша сила, Иосиф Виссарионович,— в чувстве действительности, в реализме. Как оратор вы, конечно… несколько уступаете, скажем, Троцкому.

— Не напоминайте мне о Троцком! — со злобой прервал его Сталин.— Этот христопродавец четырнадцать лет блуждал среди меньшевиков, обвинял большевиков во всех смертных грехах — в узурпаторстве, сектантстве, в организации государственного переворота, а когда увидел, что перевес на стороне большевиков, мгновенно приполз к ним на брюхе. Вы не задумывались, товарищ Грач, почему Троцкий, несмотря на свой блестящий ораторский талант, не смог захватить власть в партии и пробраться к ее руководству?

— Сам Троцкий, насколько я помню, объяснял это тем, что партия слепо идет за Сталиным.

— Вот-вот! И по-барски именовал эту партию голосующим стадом баранов. Скажите, какой выискался аристократ! К тому же имел наглость ставить себя вровень с Лениным. Да он не стоит и сапога Ленина!

Сталин занялся трубкой.

— Вот вы и вам подобные, товарищ Грач, третируете товарища Сталина как основоположника террора и репрессий. А между тем, если подходить к этому вопросу непредвзято, следует раз и навсегда запомнить, что основоположником террора и репрессий был не кто иной, как Троцкий. В одном из своих выступлений в декабре восемнадцатого года в Курске сей архиреволюционер, говоря о положении в партии, утверждал, что в ней много слюнявых интеллигентов, которые не имеют никакого представления о том, что такое революция. По наивности, по незнанию или по слабости характера они восстают против объявленного партией террора. И этот блестящий оратор доказывал, что революцию такого размаха, как наша, в белых перчатках делать нельзя, и ссылался на пример Великой французской революции. И как хитро, даже искусно он обосновал необходимость террора! Троцкий разглагольствовал в том духе, что старые правящие классы свое искусство и мастерство управлять государством получили в наследство от дедов и прадедов. А мы, пришедшие к власти, еще неопытны. Чем же нам компенсировать нашу неопытность, спрашивал Троцкий. И отвечал: только террором, террором последовательным и беспощадным. И если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи людей, то теперь пришло время уничтожить их десятки тысяч. Больше того, сей ортодокс доказывал, что у нас нет времени и возможности выискивать действительных врагов, мы вынуждены стать на путь физического уничтожения всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти потенциальные враги нашей власти,— Сталин победоносно оглядел собеседника,— А вы говорите — Сталин. Да Сталин по этой части и в подметки Троцкому не годится.

— Я убежден, что сама идея классовой борьбы уже содержит в себе необходимость террора,— сказал Тимофей Евлампиевич,— У Маркса эта идея была только в голове и на бумаге. Мы ее испытали на своей шкуре. Вы же знаете, Иосиф Виссарионович, что в вас очень много от Петра Великого и Ивана Грозного?

Сталин самодовольно улыбнулся: это звучало для него высшей похвалой.

— Хотите подарить товарищу Сталину комплимент? А что плохого в том, что Петр «уздой железной Россию поднял на дыбы»? А чем плох, во-вашему, Иван Грозный? Он сломал сопротивление бояр ради укрепления государства. Во имя этого казнил многих бояр, пролил немало крови, однако в народной памяти остался не как тиран, а именно как Грозный, как царь, устрашающий всех врагов Руси. С таким же успехом можно и Петра причислить к тиранам. Чего стоит одна лишь казнь стрельцов или казнь царевича Алексея. Но стрельцы — дезертиры, покинувшие боевые позиции, осмелившиеся выступить против правительственных войск. Разве кара, которую обрушил на них Петр, не была заслужена ими? А царевич Алексей? Он стал на путь измены, чтобы позвать иноземцев помочь ему вернуть Россию в прошлое. Разве у Петра был иной выбор? Он должен был или пожалеть родного сына, или пожалеть Россию. И он выбрал Россию. Разве не в этом величие Петра? Разве можно на основании этих фактов причислять его к тиранам?

По всему было видно, что это излюбленная тема Сталина и что он не только любуется своими кумирами, но и откровенно завидует им.

— Чего стоит лишь один приказ Петра генерал-прокурору Ягужинскому! — ухватился Сталин за припомнившийся ему исторический факт.— «Напиши именной указ, что если кто и настолько украдет, что можно купить веревку, то будет на ней и повешен». Да, недаром и Пушкин, и Герцен, и Белинский, и даже декабристы восхищались Петром и считали его истинным патриотом и национальным героем.

— Иосиф Виссарионович, в наши дни, особенно после великой победы, ваш культ достиг наивысших пределов,— Тимофея Евлампиевича так и подмывало «завести» вождя,— Отдать вам должное как творцу победы — разумеется, дело естественное. Но вас уже так обожествили, что вы затмили собою Бога. А вспомните, после разгрома Наполеона Сенат решил преподнести Александру Первому в знак его особых заслуг по спасению Отечества титул «Благословенный». И что ответил на это царь? Отказавшись от титула, он сказал: «Когда мы с Богом, то и Бог с нами». А теперь послушайте, что принародно изрекает ваш сподвижник Хрущев: «Сталин — друг народа в своей простоте. Сталин — отец народа в своей любви к народу. Сталин — вождь народов в своей мудрости руководителя борьбой народов».

— Могу вам откровенно сказать, товарищ Грач, что товарищ Сталин очень спокойно относится к такого рода славословиям, ко всяческой аллилуйщине. Более того, не раз еще в довоенные годы товарищ Сталин убирал прочь с дороги всякого рода лукавых царедворцев. Товарищ Сталин знает им истинную цену. Если у вас, товарищ Грач, коротка память, я позволю себе напомнить, к примеру, такой опус.

Сталин выудил из ящика стола лист бумаги, и Тимофей Евлампиевич подумал: этот лист вождь заранее приготовил и принес сюда, на террасу, полагая, что он может пригодиться ему в их беседе.

— Вот, извольте набраться терпения и выслушать,— сказал Сталин,— «На Мавзолее Ленина, окруженный своими ближайшими соратниками — Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Калининым, Орджоникидзе — стоял Сталин в серой солдатской шинели. Спокойные его глаза смотрели в раздумье на сотни тысяч пролетариев, проходящих мимо ленинского саркофага уверенной поступью лобового отряда будущих победителей капиталистического мира. К сжатой, спокойной, как утес, фигуре нашего вождя шли волны любви и доверия, шли волны уверенности, что там, на Мавзолее Ленина, собрался штаб будущей победоносной мировой революции». А кто автор?

— Догадываюсь, кто-то из лукавых царедворцев, но кто?

— Карл Радек, который думал одно, говорил другое, а делал третье. И что же, товарищ Сталин пощадил его за эту неприкрытую лесть? Товарищ Сталин хорошо знал — Карл Радек из тех, кто говорит, что верит в Христа, а сам ходит молиться в мечеть.

— Что касается проницательности, тут вам надо отдать должное,— улыбнулся Тимофей Евлампиевич.

— Иван Грозный, как известно, срубил головы многим боярам, своим ярым противникам. И что же? Кто сейчас помнит имена этих бояр? Никто, кроме дотошных историков вроде товарища Грача. А Грозного помнят все, включая школьников младших классов, и величают его великим государем всея Руси.

— И все же я осмелюсь призвать вас быть добрым к нашему народу. Тем более что он, этот народ,— победитель. Зачем вы вызволенных из плена наших людей снова бросаете теперь уже в свои концлагеря? Разве это милосердно?

— Какое может быть милосердие к изменникам и предателям? — вскинулся Сталин.

— Человеку свойственно стремиться к накоплению, по мысли Толстого. Это может быть накопление денег, картин, лошадей… А накопление одно только нужно: добра.

— Мечты о добром правителе — весьма заманчивые мечты,— задумчиво произнес Сталин, на минуту покоряясь тому, что говорил его собеседник.— Вы думаете, я против добра? Вы думаете, моя душа соткана только из зла и ненависти? Чтобы нести добро, нужно уничтожить зло. Вот потому-то диктатор не имеет права быть добрым. Разве не ненавистью мы победили в войне? Разве добро помогло нам создать великую империю?

— Но зачем нам великая империя? — Тимофей Евлампиевич давно хотел поговорить со Сталиным на эту тему.— Все великие империи неизбежно гибли, рушились. И под их обломками страдали и гибли народы. Кому нужна империя? Народу, по моему разумению, лучше жить в самостоятельной и благополучной Рязани, если бы она таковой стала. Империя нужна императорам, диктаторам, чтобы стать властителями громадных частей земного шара. Чем могущественнее империи, тем больше страдает народ, ибо ему приходится расплачиваться за свое призрачное могущество. Удел народа в любой империи — либо безмолвствовать, либо бунтовать. Если безмолвствует — он остается рабом. Если бунтует — он становится разрушителем и мучеником. Вот кончилась одна из самых беспощадных войн в истории человечества. И что же ожидает победителей? Разумеется, кроме голода и других бедствий. Снова — классовая борьба, снова погоня за ведьмами?

— Не хотите ли пройтись по аллее? — Сталин, по-видимому, устал от длительного разговора.— Кажется, дождь слегка приутих.

Они надели плащи и спустились с крыльца. Было сыро, туман обволакивал кусты, аллея выглядела сумрачно и заброшенно.

— Вот вы рассуждаете: зачем империя? — заговорил Сталин, обходя лужицы на асфальте.— Ответ абсолютно ясен: империя — это сила. А сила — закон мировых взаимоотношений. Все остальное — партнерство, джентльменские ужимки — наивный бред. На Потсдамской конференции Трумэн прозрачно намекнул мне, что американцы создали оружие невиданной разрушительной силы. И что же, мы должны хлопать ушами, а потом плясать под дудку сильнейшего? Нет, мы создадим такое же оружие, и еще более мощное. Будет у нас и атомная бомба, и еще кое-что посильнее.

— И начнется безумная гонка вооружений, которая разорит государство и народ,— заметил Тимофей Евлампиевич.

— Другого выхода нет. Лучше затянуть пояса, чем идти в услужение мировому капиталу. Борьба — основа и двигатель человеческой жизни, ее высшее проявление, стимул прогресса. Вы, товарищ Грач, как и многие другие вам подобные, видимо, опьянены победой в войне и всерьез думаете, что отныне и навсегда наступил благословенный мир. Нет ничего ошибочнее такой точки зрения.

— Очень хотелось бы надеяться, что в конце концов разум победит и у нас установятся нормальные, а может, и дружеские отношения с Западом.

— Дружба с Америкой? — едва не фыркнул Сталин,— До чего же вы наивны, товарищ Грач. Такого рода наивность возникает всегда, когда предается забвению классовый подход. Вы хотите, чтобы американцы, как вредоносные бациллы, проникли во все поры нашего общества и заразили его неизлечимой болезнью накопительства, проникли и вторглись в экономику, в политику, стали обладателями наших военных и государственных секретов, отравили наших людей ядом тлетворной буржуазной культуры? Да они мигом наводнят нашу страну своими агентами. И не потребуется никакой войны, никакой атомной бомбы… Они без единого пистолетного выстрела взорвут наш социалистический строй изнутри.

— Но нельзя же нам жить в отрыве от мировой цивилизации,— возразил Тимофей Евлампиевич.— Человечество едино, а мы хотим быть чем-то вроде монахов-затворников…

— Противостояние между Востоком и Западом имеет глубокие исторические корни. Еще колонисты-пуритане объявили, что Божественным Промыслом именно им предначертано создать на земле Царствие Божие. Отсюда пошла идея, не дающая Америке покоя и доныне,— идея об особом избранничестве Нового Света, идея американского мессианства. Если хотите, мессианство и вытекающий из него экспансионизм — официальная доктрина Соединенных Штатов. Все президенты США, сменяя один другого, неизменно заявляли, что Америка — это мировой лидер, что американская политическая система неизбежно станет образцом для всего мира. А идеологические подпевалы прямо провозглашали, что англосаксы, подобно народу библейского Израиля,— избранный Богом народ. Возможно, вам приходилось читать откровения Вильсона? Этот бывший профессор Принстонского университета, ничтоже сумняшеся, заявил, что перед Америкой открывается новая эра, и отныне только она должна руководить миром.

Они дошли до конца аллеи и повернули назад.

— Да что там Вильсон, это уже история. Вы лучше познакомьтесь с мыслями нынешнего американского президента Трумэна. Воспроизведу по памяти. Хотим мы этого или не хотим, говорит Трумэн, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром. Что вы на это скажете? Можем ли мы дружить с людьми, которые, мило улыбаясь нам, в то же время мертвой хваткой держат нас за горло? Неужели не понятно, что мессионизм Америки носит исключительно агрессивный характер? И потому задача товарища Сталина — оградить советский народ от этих новоявленных мессионеров.

— В этом с вами, пожалуй, можно согласиться,— вздохнув, сказал Тимофей Евлампиевич.— Но в результате такого адского противостояния жизнь нашего народа не станет лучше.

— Не до жиру, быть бы живу,— Сталин тоже вздохнул,— Придет время, когда мы с Америкой будем на равных, вот тогда и заживем лучше и веселее. Нам не обойтись без «железного занавеса». Только это и спасет Советский Союз от подрывных действий наших «друзей». Вспомните, кого породила Отечественная война тысяча восемьсот двенадцатого года?

— Декабристов.

— Вот именно, декабристов. А почему же нынешняя война не пожелает породить нам такого же рода смельчаков, готовых посягнуть на существующий строй и замахнуться на великие завоевания нашего народа? Они попытаются проникнуть в партию, собственно, они уже проникают в нее. Пример — сепаратизм ленинградских партийных функционеров, возомнивших, что пуп Земли — не в Москве, а в Питере. Нам еще со многими предстоит разобраться,— многозначительно произнес Сталин,— Вот мне недавно товарищ Берия докладывал весьма любопытные вещи. Он утверждает, что располагает неопровержимыми данными о том, что Молотов — английский шпион. Товарищ Берия утверждает также, что Жуков — тоже шпион, только американский. Если предположить, что товарищ Берия прав и шпионы у нас уже орудуют на самом верху, то что же творится у нас внизу?

— Но все же это похоже на фантастику! — воскликнул Тимофей Евлампиевич.— Этого просто не может быть! Жуков — да это же спаситель Отечества! Молотов — ваш вернейший и преданнейший соратник!

Сталин посмотрел на Тимофея Евлампиевича как на несмышленыша.

— А известно ли вам, товарищ Грач, что у моего вернейшего и преданнейшего соратника товарища Молотова жена, по фамилии Жемчужина, уже давно и весьма активно сотрудничает с сионистскими кругами? Дошло до того, что компетентные органы вынуждены завести на нее уголовное дело. А товарищ Жуков не нашел ничего лучшего, как подружиться с американским генералом Эйзенхауэром отнюдь не на деловой почве.

— Вы имеете в виду поездку маршала Жукова и Эйзенхауэра в Ленинград? Но разве в этом что-то предосудительное? Кстати, у меня в досье уже имеется текст тоста, произнесенного сыном Эйзенхауэра Джоном на торжественном приеме в Ленинграде.

— Вот уж не думал, что вы коллекционируете такие пустяки, как тосты, да еще произнесенные каким-то молокососом Джоном.

— Представьте себе, Иосиф Виссарионович, этот молокосос произнес самый удачный тост из всех, какие мне доводилось слышать.

— И чем же поразил мир и вас этот Джон? — заинтересовался Сталин.

— Он сказал,— продолжил Тимофей Евлампиевич,— что находится в России уже несколько дней и услышал много тостов. В этих тостах много говорилось о мужестве и заслугах каждого союзного руководителя, каждого выдающегося маршала и генерала… Я хочу, сказал он, провозгласить тост в честь самого важного русского человека во Второй мировой войне…

— Опять хвала товарищу Сталину?

— В том-то и дело, Иосиф Виссарионович, что это был тост не в вашу честь. Джон сказал: «Джентльмены, я предлагаю выпить вместе со мной за рядового солдата великой Красной Армии!» Вы бы слышали, какая овация прокатилась по залу! А Жуков сказал Эйзенхауэру, что он и его друг Эйзенхауэр, должно быть, стали стареть, если им пришлось ждать, пока молодой лейтенант не напомнит им, кто в действительности выиграл войну.

— Мы, кажется, отвлеклись от главного. Вы тут объявили Жукова спасителем Отечества, великим полководцем. Помнится, на такую же роль претендовал небезызвестный Тухачевский. Все эти полководцы хороши и нужны во время войны, там, на полях сражений, они имеют возможность заниматься делом, в котором вполне компетентны. А в мирное время им было бы более сподручно сидеть где-нибудь в глухой провинции, на берегу озера с удочкой или бродить по лесу с грибным лукошком. Пусть бы их уши отдыхали от грохота боев.

— Но у таких, как Жуков, еще огромный потенциал, еще есть порох в пороховницах! — Тимофей Евлампиевич был поражен столь откровенным и суровым суждением Сталина.

— Вот пусть товарищ Жуков со своим порохом в пороховницах и проявит себя на каком-нибудь не столь уж первостепенном военном округе, скажем, в Одессе или Свердловске. Тем самым мы проявим о нем отеческую заботу и поможем сохранить ему уже основательно растраченную энергию.

— Иосиф Виссарионович, но это… если не расправа, то почетная ссылка.

— А хотите знать правду? Если бы товарищ Сталин не заступился за товарища Жукова, он был бы уже там, где находятся Тухачевский и иже с ним. Как у вас поворачивается язык говорить о расправе? — На лице Сталина было написано явное удивление, хотя Тимофей Евлампиевич заметил, что желтоватые глаза его сверкнули плутовским блеском.— Вы повнимательнее посмотрите на товарища Жукова. Разве мы плохо отметили его заслуги? Посмотрите на его богатырскую грудь — она вся в орденах. Даже если бы товарищ Сталин задумал отметить его новой наградой, ее просто некуда было бы прикрепить.

Он покрутил недоуменно головой и поморщился.

— А им все мало, все мало, им подавай новые награды, еще более высокие должности, более внушительные привилегии. А там, глядишь, они и вовсе распояшутся и скажут товарищу Сталину: «А не пора ли тебе, товарищ Сталин, убираться со своего поста, не пришла ли пора сменить тебя, скажем, товарищем Жуковым?»

— Уверен, Иосиф Виссарионович, на ваш пост никто не посмеет замахнуться.

— Еще как посмеют! Они, конечно, прекрасно знают, что товарища Сталина голыми руками не возьмешь. И потому используют любое оружие — и бомбу, и кинжал, и яд… Вот уж тогда, товарищ Грач, вам и таким, как вы, будет раздолье! Вот уж насочиняете про товарища Сталина, что на ум взбредет! Впрочем, к вам, товарищ Грач, это не относится. Вы и живому товарищу Сталину спуску не даете. Вернемся-ка в дом,— предложил Сталин.— Хватит мокнуть под дождем.

На террасе они опустошили бутылку сухого вина и продолжили разговор.

— Итак, борьба и еще раз борьба! — заговорил Сталин, испытывая приятное утомление после прогулки,— Борьба должна простираться не только в сфере политики, экономики или в военной области. Что особенно важно, она должна пронизывать всю духовную сферу.

— И какие же бои в духовной сфере нам предстоит вести? — поспешил выяснить Тимофей Евлампиевич.

— Ближайшее сражение — с безродными космополитами,— не задумываясь, ответил Сталин.

— Не понимаю, чем это нам угрожают безродные космополиты?

— Не будем залезать в дебри теории,— охотно начал пояснять Сталин.— Я вам растолкую свою мысль на конкретном примере. Знавал я одного ученого.— Сталин проговорил это с затаенной усмешкой.— Профессор, светлая голова, почти гений, а перед каким-то иностранцем-засранцем, который на три головы ниже его, мизинца его не стоит, шапку снимает, поклоны бьет, на цыпочки становится, в рот заглядывает. Где же наше национальное достоинство? Наша отечественная интеллигенция страдает одной очень нехорошей и заразной болезнью-болезнью низкопоклонства и обезьянничанья. Это еще от Петра Великого идет. А скорее всего, от тех, кто призвал варягов. Петр вершил грандиозные дела, да вот только любил на коленях перед иностранцами ползать. И поперли к нам немцы, потом французы. А русский ум ни в грош не стали ставить. Ломоносов в этой атмосфере едва не задохнулся. Вот и наши современные интеллигенты, как иностранец — так бух перед ним: «Чего изволите?» Пора бы нашим интеллигентам перестать быть лакеями на побегушках, мальчиками для бритья. И это придется вдалбливать не один год, может, тогда что-нибудь поймут наши Иваны, не помнящие родства. Советский патриотизм не утвердится сам по себе, его надо внедрять, не останавливаясь перед крутыми мерами. Здесь нам предстоит жестокая борьба, пожалуй, не легче, чем с оккупантами. Космополиты — те же оккупанты, если не хуже. Фашистские оккупанты захватывали территорию и уничтожали нас физически, а отечественные космополиты оккупируют наши души и убивают нас духовно.

— Но и тут нас ждут неизбежные перегибы,— посетовал Тимофей Евлампиевич.

— А где и когда вы видели революционную борьбу, если это действительно революционная борьба, без перегибов? Главное, чтобы она была справедлива в своей основе. Вы, конечно, осведомлены, что я часто критиковал теоретические вольности Бухарина, но некоторые его мысли я разделяю и сейчас.— Он произнес это так, будто Бухарин и поныне был жив и с ним можно было и соглашаться и спорить как с живым.— Он утверждал, что мы создаем такую цивилизацию, перед которой капиталистическая цивилизация будет выглядеть так же, как выглядит «собачий вальс» перед героическими симфониями Бетховена.

— Но это произойдет лишь в том случае, если не топтать культуру тоталитарным сапогом,— тут же ввернул Тимофей Евлампиевич.— Пока же у нас было так: чем ниже уровень культуры человека, тем больше у него шансов проникнуть в правящую верхушку.

— Да у вас интеллигентская зависть и интеллигентская спесь,— парировал Сталин.

— Тот же Бухарин заявлял, что мы будем штамповать интеллигентов и вырабатывать их как на фабрике. И таких «интеллигентов» уже столько наштамповано! А истинные интеллигенты — изгои и страдальцы. Я солидарен с Бердяевым, который говорил, что судьбу народа выражает гений.

— Гений редок,— желчно сказал Сталин.— Вот, к примеру, Шолохов… Тут как-то товарищ Фадеев плакался мне в жилетку, жаловался на своих писателей. И такие, мол, они и сякие. Пришлось ему прямо сказать, что у товарища Сталина других писателей нет,— Он поднял бокал с вином.— Вы, товарищ Грач, совсем мало стали пить, даже не требуете своего любимого коньяка. Что у вас нового в жизни? Какие личные проблемы вас одолевают?

Сталин не мог не заметить, каким хмурым, печальным и отрешенным сделалось изрядно постаревшее за эти годы лицо Тимофея Евлампиевича.

— Проблемы у меня, Иосиф Виссарионович, те же, что и у многих миллионов наших людей,— скорбно ответил он, чувствуя, как его опора — мысли о диктатуре и демократии покидают его, оставляя наедине с реалиями жизни.— Наш дом тоже посетила беда — сын мой получил извещение: его жена, которая благодаря вашему содействию была в свое время отправлена на фронт, пропала без вести. Представляете, какой удар для сына, для моей внучки и конечно же для меня. Мы даже скрыли эту горькую весть от девочки, и она часто бегает на Белорусский вокзал в надежде встретить мать.

— Однако сообщение о том, что ваша сноха пропала без вести, еще не означает, что она погибла.— В голосе Сталина прозвучали нотки утешения.— Поэтому, если следовать житейской логике, не следует терять надежды.

— Спасибо на добром слове, Иосиф Виссарионович, хотя это и слабое утешение.

Сталин с сочувствием посмотрел на Тимофея Евлампиевича:

— Знаете такую народную мудрость: ложь во спасение? Бывают обстоятельства, когда ложь оказывается во сто крат сильнее и нужнее правды. Хотите пример? Когда шла война в Испании, Илья Эренбург разъезжал там с кинопередвижкой по частям республиканцев и крутил им для поднятия духа фильм «Чапаев». Кстати, превосходный фильм, наша советская классика. И вы знаете, что фильм этот заканчивается тем, что Чапаев тонет в реке. Так вот, Эренбург взял да и вырезал из киноленты финальные кадры. И получилось, что Чапаев не тонул. Ложь? Смотря как это оценить. И что бы могло дать такой заряд оптимизма и веры в победу, как не эта заведомая ложь? Иными словами — ложь во спасение.

Заметив, что Тимофей Евлампиевич крайне рассеянно слушает его, Сталин продолжил:

— Я хорошо помню вашу сноху. Кстати, мне довелось вручать ей медаль «За отвагу». Это было в Дедовске, под Москвой, в декабре сорок первого года. Имейте в виду, что она, как награжденная боевой медалью, считается отныне полностью реабилитированной.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович,— растроганно отозвался Тимофей Евлампиевич, пытаясь унять нервную дрожь.— Сын мне рассказывал… Он был так рад за нее, так счастлив! Он у меня однолюб, Лариса Степановна — первая и последняя женщина, которую он любил и любит.

— Ваш сын — настоящий советский человек,— с одобрением сказал Сталин,— Он действительно однолюб — и по отношению к женщине, и по отношению к нашей партии. Он никогда не сможет стать перевертышем. На таких держится наше государство. Мы думаем предложить ему работу в Центральном Комитете нашей партии, он того заслуживает.

— Это высокое доверие, товарищ Сталин, но, боюсь, он не возрадуется такому предложению. Его любимое дело — журналистика.

— А в нашем боевом штабе — Центральном Комитете — очень нужны хорошие, преданные партии журналисты,— Сталин сразу же отвел попытку Тимофея Евлампиевича отстоять сына от его перехода на административную работу,— Кажется, я уже утомил вас своими разговорами. Что поделаешь, хоть какое-то спасение от одиночества,— развел руками Сталин,— Я дам поручение товарищу Берия навести о вашей снохе справки. А вы, товарищ Грач, возьмите себя в руки. Теперь, после нашей великой победы, грешно ходить с мрачным лицом. Вернется ваша сноха, обязательно вернется!

Стараясь воодушевить Тимофея Евлампиевича, Сталин не лукавил: Берия скрывал от него все, что касалось судьбы Ларисы.

— Возможно, товарищ Грач, это наша с вами последняя встреча,— прощаясь с Тимофеем Евлампиевичем, сказал Сталин с несвойственной ему грустью.— Спасибо вам, что не кривили душой и не скрывали своих убеждений, как это делают многие мои так называемые друзья. Все пространство вокруг меня наводнено льстецами, лицемерами, подхалимами и двурушниками. Разве можно им верить? Они ждут не дождутся, когда товарищ Сталин уйдет в мир иной. Но они не дождутся!

— Увы, это выше человеческих возможностей,— вздохнул Тимофей Евлампиевич.

— Не буду ввязываться в новую дискуссию,— миролюбиво сказал Сталин.— Знайте, я доволен нашими встречами. Вы помогали мне выверять свои позиции и неизменно убеждаться в своей правоте.

Сталин довел Тимофея Евлампиевича до ожидавшей его машины.

— Вы думаете, все эти Трумэны, все эти Черчилли уже стали вегетарианцами? — неожиданно он вернулся к прежней теме разговора.— Если вы так думаете, то это непростительная ошибка.

Сталин долго смотрел на Тимофея Евлампиевича пристальным, испытующим взглядом, будто не желал его отпускать.

— Попомните мои слова,— проникновенно и убежденно сказал он.— Уйдет диктатор, не станет товарища Сталина — и земной шар окажется в руках дяди Сэма. И наше государство упадет к его ногам, как падает с дерева червивое яблоко. Вот тогда-то вы все, может быть, вспомните товарища Сталина.

— Иосиф Виссарионович,— растроганно сказал Тимофей Евлампиевич,— мы в книге рока — на одной строке.

И сам смутился оттого, что невпопад процитировал Шекспира: сейчас цитата выглядела слишком выспренной.

Глава одиннадцатая

Богиня победы — Нике долго парила над миром, вызывая ликование в стане победителей, но ликование это было соединено с безутешным плачем матерей, потерявших своих сыновей, жен, потерявших своих мужей, детей, оставшихся сиротами. Безрадостным и горьким был День Победы для Андрея, Жени и Тимофея Евлампиевича. Да, победила их страна, победил народ, это вызывало в душах чувство безмерной гордости, но победа не возвратила им Ларисы — их любимой Ларисы.

Шли дня, месяцы, годы, Лариса не возвращалась, будто ее никогда и не было на этой земле, и все старания Андрея разыскать ее или хотя бы навести о ней справки оборачивались обещаниями, которые никто не спешил выполнять, или разбивались о холодную стену равнодушия чиновников, или же вовсе оказывались гласом вопиющего в пустыне. Отовсюду приходили короткие, сухие безжалостные ответы вроде: «такая-то в списках не значится», «о такой-то ничего не известно», «местонахождение такой-то не установлено» и так далее, в том же духе. Андрей тщательно скрывал эти отписки от Жени, оставляя их у себя на работе в ящике письменного стола и посвящая в их содержание лишь отца. Одним из последних ответов было официальное письмо из Министерства обороны о том, что Лариса числится «пропавшей без вести». Это ошеломило Андрея и в то же время слегка успокоило его, особенно после того, как Тимофей Евлампиевич привел ему несколько примеров чудодейственного воскрешения людей, которые тоже числились пропавшими.

— Это еще вовсе не означает, что Лариса погибла,— Тимофей Евлампиевич почти слово в слово повторил то, что ему говорил Сталин.— Чует мое сердце, вернется она, вернется!

В минуты отчаяния Андрей попробовал утопить свое горе в вине и с радостью почувствовал, что способ этот, старый как мир, хоть на какое-то время, но помогает. Отец сначала не придавал значения тому, что сын стал возвращаться с работы позже обычного и почти всегда под хмельком, но вскоре понял, что если Андрея вовремя не остановить, он так и покатится по наклонной вплоть до дна человеческой жизни, откуда уже почти невозможно вернуться. Но как остановить его? Тимофей Евлампиевич хорошо знал, что проповеди и нравоучения — слишком слабое, а то и вовсе никудышное средство для того, чтобы вызволять человека из беды в подобных обстоятельствах. Тогда что же? Проблемы с выпивкой не существовало: палаток и ларьков, где можно было принять сто граммов в разлив, а при желании не единожды повторить эту норму, было множество, легче было купить водку, чем хорошую книгу.

Тимофей Евлампиевич был в полном замешательстве. Что делать? Пойти в редакцию и поговорить с секретарем партбюро, попросить повлиять на сына? Но таким шагом, хоть он и мог оказаться эффективным, очень легко можно было испортить сыну карьеру. Обычно все эти партбюро спят и во сне видят, как на их очередное заседание приносят папку с чьим-нибудь «персональным делом», тут выведать все тайны, вплоть до интимных, вывернуть наизнанку всего человека и уже заранее предвкушать, что в результате их партийных санкций может освободиться местечко, да не просто какого-нибудь рядового клерка, а должность номенклатурной величины.

Стало быть, «поход» в редакцию отпадал. Может «заразить» сына какой-нибудь творческой работой? Ведь пытался же он написать воспоминания о Гражданской войне. Но разве в том состоянии подавленности, тоски и отчаяния, в каком пребывал ныне Андрей, он способен будет взяться за перо? Вряд ли.

Так неужели же нет никакого выхода? Тимофей Евлампиевич метался от одной идеи к другой, но все его старания оказывались тщетными.

Единственным его утешением была Женечка. Внучка росла, превращаясь из «гадкого утенка» в «лебедушку», и Тимофей Евлампиевич полюбил ее с такой силой, с какой, как ему казалось, не любил еще никого, даже сына. Забросив свои папки, рукописи и талмуды, он занялся ею всецело: водил в школу, посещал родительские собрания, вел длительные разговоры с учителями, организовал в школе исторический кружок, помогал внучке выполнять домашние задания, бегал по магазинам за продуктами, выстаивая длинные озлобленные очереди, готовил обеды, завтраки и ужины, водил внучку на прогулки, в кинотеатры, театры и музеи. Вызывал врачей, когда внучка болела, а во время школьных каникул увозил ее в свою любимую Старую Рузу. Вот уже где было раздолье для Жени! Тимофей Евлампиевич передал ей свою фанатичную любовь к природе, научил различать голоса птиц, цветы и травы, до самозабвения увлекаться грибной «охотой» и рыбалкой. Вместе с дедом Женя радовалась восходу солнца и голубоватому таинственному свету луны, недвижимо нависшей над черным лесом, тропинкам, змеившимся в высокой луговой траве, кваканью лягушек и курлыканью журавлей, стремительному, как росчерк молнии, полету стрижей и даже жужжанью комаров в малиннике.

Несмотря на то что Тимофей Евлампиевич постоянно наказывал Андрею приезжать по воскресным дням к нему, тот, вначале изредка выполнявший просьбы отца, вскоре и вовсе перестал бывать у него. Попытки Тимофея Евлампиевича связаться с ним по телефону успеха, как правило, не имели, а Берта Борисовна неизменно отвечала, что Андрея нет дома и что он часто не приходит ночевать.

— Представьте себе, Тимофей Евлампиевич, он подружился с Фадеевым и живет у него в Переделкине на даче,— сообщила Берта Борисовна.— Вы что, думаете это пойдет ему на пользу? Я прекрасно знаю, как проводят время наши знаменитые писатели! — Она говорила об этом так уверенно, будто всю жизнь только и делала, что жила вместе со знаменитостями.— Да, Фадеев — живой классик, этого никто не станет отрицать, даже если бы и очень захотел, но кто сказал, что если ты классик, то ты лишен дурных наклонностей? Я слышала, что Фадеев — большой поклонник Бахуса, вам это ничего не говорит? — Она сокрушенно вздыхала, чем еще больше огорчала Тимофея Евлампиевича.— Я все время ломаю голову: как помочь вашему любимому сыну? Как бы мы с вами ни старались, он уже не верит в то, что Лариса жива. Честно говоря, я тоже уже не верю в это, если бы это было иначе, она бы давно объявилась. Но ваш Андрюша такой преданный своей единственной любви! Вот в чем трагедия, это же все равно что Петрарка и Лаура, Ромео и Джульетта!

Андрей действительно привязался к Фадееву и часто после работы уезжал к нему на дачу. Фадеев в то время писал свою «Молодую гвардию». Андрей как-то сказал, что его приезды, наверное, мешают работать. Однако тот даже рассердился на него:

— Ни звука больше на эту тему, да, да! Ты спасаешь меня от одиночества. А я, возможно, спасаю тебя.

Однажды они сидели на веранде и услышали звук подъехавшего к воротам дачи автомобиля. Фадеев вздрогнул:

— Это не иначе как по мою душу.

Подъехавший оказался фельдъегерем из ЦК. Поздоровавшись, он протянул Фадееву пакет с сургучными печатями и тут же, не вдаваясь в разъяснения, уехал.

Фадеев вернулся на веранду, сел за стол и вскрыл пакет заметно дрожавшими длинными пальцами. Прочел вслух:

«Товарищ Фадеев! Товарищ Сталин просит Вас быть завтра между 5 и 6 часами на его даче на обеде. Машина будет за вами послана. Поскребышев».

И без того красное лицо Фадеева (а оно обычно мгновенно краснело от первой же выпитой стопки) сделалось багрово-малиновым.

— Нет, нет! — отчаянно вскрикнул он, будто его ужалила змея.— Я не могу быть там. Я занят, я писатель, черт побери, а не свадебный, так сказать, генерал! В конце концов, я болен, да, да, болен!

Андрею трудно было понять, чем вызвана такая реакция.

— Ты так протестуешь, будто тебя хотят повезти на казнь. И будто тебя каждый день приглашают на дачу к Сталину. Я бы на твоем месте поехал. Это же такая честь.

— Иди ты к дьяволу! — разошелся Фадеев.— Тебя это, так сказать, не касается, да, да, абсолютно не касается!

— Иди-ка ты сам туда же! — рассердился Андрей, вставая из-за стола: он был уже во хмелю, его легко было обидеть.

Фадеев схватил его за плечи:

— Не уезжай. И не сердись, прости меня. Ты понимаешь, Андрюша, я не хочу, чтобы мной вертели как игрушкой, я им не марионетка, да, да! Я человек, понимаешь, человек! Так будьте добры обращаться со мной как с человеком.— Он вдруг скривился, словно увидел перед собой что-то отвратительное и мерзкое.— Там же обязательно будет этот подонок Берия. Я не могу, не хочу его видеть! Он сказал Сталину, будто я — резидент английской разведки.

— Что за чепуха! — воскликнул Андрей.

— Вот ты говоришь — чепуха,— продолжил Фадеев.— А меня не так давно вызывал Сталин. Вхожу к нему — на нем его довоенный френч. А это первый признак того, что Хозяин не в духе. Когда у него хорошее настроение, он обязательно в форме маршала. Чувствую, предстоит неприятный разговор. И — как в воду смотрел. Усадил меня и говорит: «Слушайте, товарищ Фадеев, вы должны нам помочь». Я ему в ответ: «Товарищ Сталин, я коммунист, а каждый коммунист обязан помогать партии и государству». Ты бы видел, какую он ядовитую мину скорчил, будто я какую-то антисоветчину ему ляпнул. «Что вы там плетете — коммунист, коммунист. Я вам серьезно говорю, что вы должны нам помочь как руководитель Союза писателей». Я ему повторяю: «Это мой долг, товарищ Сталин». А он еще сильнее обозлился. «Э, вы все там, в Союзе писателей, талдычите: «Мой долг, мой долг». А что вы сделали, чтобы не на словах, а на деле помочь государству в его борьбе с врагами? Ни черта вы не сделали. Вот вы — руководитель Союза писателей, а не знаете, кто с вами работает». Я начал уверять, что знаю, особенно тех людей, которые составляют мою опору, кто помогает мне в работе. А Сталин этак грозно на меня посмотрел: «Вот мы вам присвоили громкое звание генерального секретаря, а вы даже не знаете, что у вас орудуют, причем абсолютно безнаказанно, крупные шпионы иностранных разведок». Представляешь, Андрюха?

Фадеев опрокинул еще одну рюмку.

— Ну что я мог сказать ему в ответ на такое страшное обвинение? Говорю, что готов помочь разоблачить этих шпионов, если таковые есть среди писателей. А сам стою как солдат по стойке «смирно». Сталин так махнул рукой, что едва не выронил свою трубку. «Это все болтовня! — говорит да мне с еще большим возмущением.— Какой же вы, к дьяволу генсек, если не замечаете, что крупные международные шпионы сидят рядом с вами, да еще небось и выпиваете с ними». Тут уж я вовсе ошалел, стою ни жив ни мертв. Кто же эти шпионы, спрашиваю, а сам чувствую, что голос не мой. А он усмехается в свои усы такой, знаешь ли, усмешечкой, от которой можно разрыв сердца получить. И заявляет мне: «Недоставало еще, чтобы товарищ Сталин сообщал вам имена этих шпионов. Но следовало бы предположить, что имена этих шпионов вы, как генсек, обязаны знать сами. Но если уж вы такой слабый человек, товарищ Фадеев, и к тому же болеете идиотской болезнью, которая именуется беспечностью и ротозейством, то я вам подскажу. Во-первых, крупный шпион ваш ближайший дружок Павленко. Во-вторых, неужели вам неизвестно, что крупным международным шпионом является Илья Эренбург? И, наконец, неужели вы настолько слепы и глухи, что до сих пор не увидели в Алексее Толстом крупного английского шпиона? Вот и хочу вас спросить: почему генсек товарищ Фадеев ничего об этом не знает, а если знает, то по какому праву помалкивает? Разве это можно назвать большевистской позицией? Почему вы не сигнализируете нам о происках врагов народа? Можете идти. У меня больше нет времени разговаривать с вами. И смотрите, чтобы мы окончательно не разочаровались в вашем назначении». Ну как, Андрюшечка, может, так сказать, позавидуешь Сашке Фадееву? Позавидуешь?

— О какой зависти ты говоришь? — Андрей никак не мог поверить во все то, что рассказал ему Фадеев.

— Ты понимаешь, Андрюша, это же просто какая-то маниакальная болезнь: кругом шпионы, кругом враги. Если так пойдет и дальше, он начнет бояться самого себя, да, да! Но я все же думаю, что все это — интриги Берия, этот паук плетет вокруг Сталина зловещую паутину. Но что бы там ни было, как можно жить в такой атмосфере? Как жить?!

И Фадеев, уронив голову на стол, беззвучно зарыдал. Теперь Андрей по-дружески обнял его:

— Успокойся, Саша. Он же не сказал тебе, что и ты — шпион.

— А разве и без этого не ясно? Он во всем верит Берия. Я тебе не рассказывал, как я у Берия на даче гостил? Сам пригласил, не смог я, так сказать, отвертеться. Ужинали вместе. Берия — сама любезность. Угощение и обслуживание — на высшем уровне: изысканные вина, лососина, икра, предусмотрительная до тошноты обслуга. Да только яства его не лезли мне в горло, да, да! О литературе вдохновенно рассуждал. И, знаешь, ему не откажешь в интеллекте. Тем он коварнее и опаснее! Ну, захмелел я слегка и в упор его спросил, ты меня знаешь, я не из робкого десятка. Лаврентий Павлович, говорю, как это вы додумались до такой ереси, будто Фадеев — английский шпион? А он усмехается и помалкивает, только пенсне сверкает, злыми такими, понимаешь, огоньками. Веришь, и такое бывает: сам улыбается, лицо — воплощение доброты, а глаза злые, да, да! Я ему снова: значит, по-вашему, и Эренбург шпион, и Павленко? А он мне: «Успокойся, Сашок, у нас всегда возможны версии, мы нужные объекты разрабатываем. Без версий наше ведомство жить не может, не имеет права. А версии — это еще не истина. Пойдем лучше погоняем в бильярд». Ну, там, в бильярдной я с ним окончательно разругался, не позволю, говорю, так обращаться с советскими писателями. Какие, к чертям собачьим, книги они будут писать, если их доносами затерзали, вызовами в «компетентные органы» задолбали, в прессе дьявольской проработкой до самоубийства доводят. Говорю ему: в таком аду литература погибнет, вы ее задушите любовью удава! А он мне: «Вы что, товарищ Фадеев, хотите нам ставить палки в колеса, хотите ослабить государственную безопасность?» Тут я ему и выдал! Вы, говорю, скоро всех писателей зачислите во враги народа! Так он, скотина, швырнул кий и ушел в столовую, дверью хлопнул так, что едва стекла не вылетели.

Фадеев, вспомнив об этом, вдруг некстати взвизгнул:

— Думал, что я как раб, понимаешь, как последний лакей помчусь за ним, да, да! Черта с два, он забыл, с кем имеет дело! Выскочил я на крыльцо — и давай Бог ноги, рванул прямо на Минское шоссе. И тут слышу сзади себя рев мотора, и фары плесканули прямо в глаза! Ну, думаю, собьют, а потом доложат Сталину, что был пьян, сам под колеса угодил. Едва успел в кусты сигануть, как мимо меня «виллис» промчался, а в нем четыре человека. Я залег, а потом, когда все утихло, пошел не по Барвихинскому шоссе, а двинул на Волоколамку. А там сел в автобус — и в Москву. С тех пор он меня перестал к себе звать. Но — следят, да, да, они и сейчас следят, все вынюхивают, так сказать, все! И то, что ты ко мне зачастил, наверняка уже Лаврентию донесли.

Андрей слушал Фадеева рассеянно, все помыслы его были обращены к Ларисе. Страх за самого себя уже не имел для него ровно никакого значения.

— Саша, друг,— с отчаянной мольбой в голосе произнес Андрей, глядя на Фадеева таким исступленным, горящим взором, каким смотрят на икону истинные верующие.— Поезжай к Сталину, умоляю тебя! Он же тебя сам приглашает! И поговори с Берия, расспроси его, может, он хоть что-то расскажет о Ларисе. Поезжай, другой такой случай, может, не скоро выпадет. Как брата родного тебя прошу!

— Хорошо,— растроганный просьбой Андрея, согласился он.— Так и быть, поеду. Но особых надежд на этот визит я не возлагаю, да, да! Ты же знаешь, так сказать, какие отношения у меня с этим вурдалаком.

Фадеев сдержал свое слово и в назначенное время отправился на дачу к Сталину. На другой день, уже ближе к вечеру, он позвонил Андрею.

— Приезжай. Есть новости.

Андрей поспешно собрался в дорогу, заказал по телефону такси.

— Папуля, не уезжай,— повисла у него на шее Женя.— Мы тебя совсем не видим дома.

— Твой отец совсем отбился от рук,— присоединился к внучке и Тимофей Евлампиевич.

— Я сегодня же вернусь,— едва ли не клятвенно заверил их Андрей.— В крайнем случае, завтра утром. У меня очень важная встреча, очень важная, поверь мне, отец.

И он помчался на такси в Переделкино. Несмотря на то что писательский дачный поселок почти притулился к Москве, дорога в этот раз показалась Андрею нескончаемо долгой. И когда такси, шурша шинами по гравию, затормозило у фадеевской дачи, Андрей, суетливо расплатившись с водителем, почти бегом устремился к крыльцу.

Фадеев уже расположился ужинать и, увидев Андрея, растерянно и даже испуганно поспешил к нему навстречу. По его лицу, лишенному признаков радости, Андрей понял, что его ждет горькая весть.

— Ну что? Как? Ты поговорил? — Андрей, не скрывая своего нетерпения, забросал его вопросами.

— Да ты присаживайся, так сказать,— Фадеев жестом руки пригласил его к столу,— Перекуси сперва, поужинаем…

— О чем ты? — рассердился Андрей,— Какие там перекуси! Да мне кусок в горло не полезет…

— Присядем,— сказал Фадеев, не умея скрыть грусть.— Поговорил я с ним. Да что хорошего… Ты слушай, слушай, тут, брат, и радость и горе — все вместе, все перемешалось, да, да… Главное — она жива, жива твоя Лариса, Лаврентий заверил меня, он три раза мне это повторил, понимаешь ли, три! Вот это для тебя, Андрюша, главное…

— Но где же она, где, если жива? Почему молчит?

— Сказал, что сидит в лагере. Еще с сорок пятого. Десять лет. Так что осталось совсем немного. Она вернется к тебе, старик, твоя Лариса, да, да!

Андрей, слушая Фадеева, во все глаза смотрел на него и не мог объяснить себе, почему он, говоря о радостном, охвачен какой-то странной печалью, из-за чего в то, что он сейчас говорил, не хотелось верить. «Да он, кажется, и сам не верит, не верит в то, что говорит!» — опалила Андрея ужасная для него мысль.

— Но за что ее посадили, за что?

— Лаврентий был вусмерть пьян, может, потому и открылся. Увел меня во двор, на свежий воздух, пойдем, говорит, подышим. А сам, каналья, прекрасно знает, что на даче все прослушивается его же ребятами, ты думаешь, он Сталина не прослушивает? Еще как прослушивает!

— Ну, ну,— торопил его Андрей.

— Ну и сказал, что Ларису посадили якобы за то, что ее на фронте завербовал абвер.

— Абвер?! — схватился за голову Андрей.— Но это же просто дикая чушь!

— Ну разумеется! Ты послушай, это еще не все. Будто она снова замышляла покушение на товарища Сталина. С каким-то Фаворским.

— С Фаворским?! — Андрей был вконец морально раздавлен.— Да они там с ума посходили!

Фадеев удивленно взглянул на него: о ком это он? О Сталине и Берия или о Ларисе с Фаворским?

— Ну и дьявол с ними! — Фадеев, как мог, старался успокоить его.— Главное, что не дали «вышку», запросто могли бы дать «вышку», да, да!

Андрей онемел, язык не повиновался ему. Он схватил бутылку, плеснул водку в стакан и залпом выпил.

— И знаешь, что он еще сказал? Никогда не угадаешь! Что Жуков — шпион! И Молотов — английский шпион! Ты понимаешь, Андрюша, что происходит.— Фадеев позабыл, что об этом он уже рассказывал Андрею и потому повторялся.— В таком случае и мы с тобой, так сказать, шпионы. Почему нет? Ты — немецкий шпион, потому что связан с Ларисой, а я конечно же английский шпион, так как не раз встречался с Жуковым и даже фронтовую чарку с ним выпивал! — И Фадеев залился тонким пронзительным смехом, походившим скорее на истерический всплеск эмоций, вырвавшихся из души.

— Что же мне делать, что мне делать? — Андрея охватило паническое чувство полного бессилия.

Фадеев на минуту задумался.

— А знаешь что? — вдруг озарило его.— Сходи к нему, сам сходи!

— К кому?

— К Лаврентию. Ты должен все узнать сам, да, да, сам, понимаешь, из первых рук. Хочешь, я попрошу его, чтобы он тебя принял?

Андрей судорожно ухватился за эту идею.

…Прошел целый месяц, прежде чем Фадеев позвонил Андрею и сказал, что Берия назначил ему день и часы приема.

И когда этот день настал, Андрей ощутил себя человеком с совершенно парализованной волей. Он шел в кабинет Берия, боясь, что не дойдет до него.

Берия принял Андрея преувеличенно радостно, словно давно хотел увидеться с ним и вот наконец эта желанная минута наступила.

— Товарищ Фадеев говорил мне о вас.— Берия весь благоухал, и у Андрея возник проблеск надежды: а вдруг этот страшный человек, который, чудилось, таил в себе нечто зловещее, порадует его благой вестью. Однако его ждало разочарование.

— Что я могу сказать по поводу вашей жены? — Произнося эту фразу, Берия небрежно листал лежавшее перед ним дело.— Вашей бывшей жены,— неожиданно поправился он.

«Бывшей? Почему он сказал «бывшей»?» Это слово больно ужалило Андрея.

— Следствием установлено,— между тем деловито и спокойно, будто речь шла о сущих пустяках, продолжал Берия,— что немецкий агент, некий Фаворский, бывший колчаковец, завербовал осужденную Казинскую Ларису Степановну еще в Симбирске, когда она попала в плен к белым. Боясь оказаться в руках красных, он увез ее в станицу Котляревскую, что на Северном Кавказе. Фаворский разработал план, по которому Казинская должна была под благовидным предлогом перебраться в Москву и там впоследствии принять участие в покушении на товарища Сталина. Этот благовидный предлог был найден: Казинская узнала, что в Москве работает в редакции «Правды» ее первый муж, с которым ее разлучил плен. Разыграв перед вами, товарищ Грач, роль влюбленной, этакую Кармен, она таким образом осела в Москве, ожидая инструкций от Фаворского, который к этому времени устроился работать в германском посольстве.— Берия сделал длительную паузу, чтобы убедиться, какую реакцию производят на собеседника приводимые им факты.— В тридцать седьмом году,— продолжил он еще более внушительно,— Фаворский под дипломатическим прикрытием появился в Москве и вышел на связь с вашей женой, поручив ей передать секретное письмо для Тухачевского, в котором последний предупреждался о его возможном аресте. Однако благодаря бдительности сталинских чекистов коварные замыслы врага были сорваны.— Голос Берия зазвучал патетически.— Затем Казинская и Фаворский встретились на фронте, и ваша бывшая жена передавала абверу совершенно секретные сведения, к которым она имела доступ в штабе Жукова. Фаворский же в последующем вовлек ее в подготовку террористического акта против товарища Сталина.— Он отодвинул от себя папку.— Ну как, товарищ Грач, теперь-то вам, надеюсь, понятно, что вы потеряли бдительность и стали, по существу, соучастником преступлений, совершенных Казинской?

— Но я никогда не поверю в эту фантастическую ложь,— наконец с трудом разжал губы Андрей.

— Это уж ваше личное дело,— сурово нахмурился Берия.— Могу лишь вам сказать, что только заступничество товарища Сталина, величайшего гуманиста всех времен и народов, не дает мне возможности взять под стражу и вас. И если бы не товарищ Сталин, я не тратил бы драгоценное время, нужное мне для исполнения важных государственных дел, на разговор с вами. Тем более что вы, вместо того чтобы благодарить товарища Сталина да и заодно товарища Берия, ведете себя как законченный наглец! — Слово «наглец» прозвучало в его устах как удар хлыста: он явно хотел как следует припугнуть Андрея и отбить у него охоту сомневаться в правдивости того, что он ему изложил.— Исходя из всего сказанного, явствует, что круг преступной деятельности вашей бывшей жены замкнулся. Она полностью изобличена, призналась во всем содеянном, чистосердечно раскаялась и получила по заслугам. Теперь даже товарищ Сталин не сможет ее реабилитировать.

«Нет, нет, все, что он говорит,— ложь, гнусная клевета! — Андрею хотелось выкрикнуть все это прямо в лицо Берия.— Моя Лариса чиста, верна, она не могла быть другой, она не способна на предательство! Она дана мне свыше, самим Провидением, и потому она — идеал чистоты, верности и любви».

— Разрешите вопрос, товарищ нарком,— помертвевшие губы плохо слушались Андрея,— Если моя жена находится в заключении, то почему я не получил от нее ни одного письма? И почему вы называете ее бывшей женой?

— А вы хотите, чтобы женщина, разоблаченная как агент абвера, оставалась вашей женой? — Каждое его слово было переполнено сарказмом,— Что касается писем, то об этом надо спрашивать не меня, а ее,— Всегда, когда его собеседники страдали и мучились, он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, и власть, которой он обладал, казалась ему еще более желанной и притягательной.

— Могу ли я узнать хотя бы ее адрес? — спросил Андрей, заранее предчувствуя, что получит отказ.

— Вы думаете, наркому внутренних дел больше нечего делать, как сообщать адреса заключенных? — раздраженно спросил Берия.— Наведите справки в приемной НКВД на Кузнецком мосту. Желаю вам всяческих успехов. И старайтесь оправдать доверие товарища Сталина!

…Поздно вечером, когда Женя уснула, Андрей рассказал о своем визите отцу.

— Ты непременно должен справиться в приемной.— В душу Тимофея Евлампиевича снова проник леденящий ветер тревоги.— Не откладывай, сделай это завтра же.

Андрей провел бессонную ночь и утром помчался на Кузнецкий мост. Выждав очередь к окошку, он в ответ на свой вопрос услышал:

— Казинская-Грач осуждена на десять лет с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере усиленного режима.

— Скажите, пожалуйста, ей разрешена переписка? — В ожидании ответа Андрей напрягся как перед прыжком в бездну.

Дежурный полистал какую-то толстую книгу:

— Да, разрешена.

«Разрешена, а она молчит!» Слова дежурного отозвались в нем острой болью. Андрей недоверчиво смотрел на него, а сзади уже подпирали очередники.

— По какому адресу я могу ей написать? — Он едва не забыл спросить самое главное.

— Мы никаких адресов не даем. Это компетенция соответствующих органов. Обращайтесь к руководству НКВД.

Андрей медленно пошел к выходу из приемной. «Обращайтесь к руководству! Да он только вчера обращался к самому Берия!»

Он еще не успел взяться за ручку двери, как его позвали к окошку.

— Я должен принести вам извинения,— сказал дежурный, и по его виду чувствовалось, с какой неохотой он извиняется.— Насчет переписки. Я посмотрел не в ту графу. Гражданка Казинская-Грач осуждена без права переписки.

Услышав эти слова, Андрей едва устоял на ногах. Сердце замерло и тут же заколотилось с бешеной скоростью: уж он-то знал, что означает это «без права переписки»!

Шатаясь, он вышел на улицу. Не было солнца, не было неба, не было света, вокруг него был один черный зловещий мрак. И та Москва, которую он так любил, и даже та земля, на которой он жил, стали ему чужими, враждебными и совершенно ненужными.

«Без права переписки… Без права переписки… Без права переписки…» Чудилось, что это громко, надрывно повторяют и повторяют люди, дома, деревья, птицы…

Андрей не помнил, как добрался домой. Там никого не было: Женя еще не вернулась из школы, отец, видимо, застрял где-то в магазине, в нескончаемой очереди.

Торопливо, как-то по-воровски, боясь, что они вот-вот вернутся домой, Андрей открыл ключом нижний ящик письменного стола. Судорожно схватил небольшой, но тяжелый сверток, развернул его. Непостижимо весело блеснуло вороненое дуло револьвера. Он поднес его совсем близко к глазам, прочитал знакомую надпись: «А. Т. Грачу от Реввоенсовета 1-й Красной Армии».

«Проклятый наган! — В нем бушевала и кричала ярость.— Из-за тебя у меня отняли Ларису! Будь проклят этот Тухачевский! Это его сатанинский подарок! Мертвые хватают живых!…»

И все же нечто более сильное и властное, чем эта вспышка ярости, притягивало его к этому револьверу, как к существу, без которого невозможно жить дальше.

«Надо избавиться, избавиться от этого дьявола,— противореча самому себе, принял решение Андрей.— Но куда, куда его деть? Если выбросить где-то в городе, его найдут и узнают, кому он принадлежит — он же именной!»

И неожиданно пришла совершенно простая мысль: сейчас он поедет в Старую Рузу! Может, там он воспрянет из этого сплошного ненавистного мрака, может, там оживет его мертвая душа? И там можно будет избавиться от нагана — закопать в лесу или выбросить в реку. Он и сам не ответил бы себе на вопрос, почему ему надо было ехать так далеко, чтобы осуществить свой замысел. Сейчас его звала к себе Старая Руза, будто именно в ней его ждало избавление и будто именно там его ждет вызволенная из неволи Лариса…

Решительно схватив наган, он сунул его в карман брюк. Ломая карандаш, нацарапал на чистом листке несколько слов: «Папа и Женечка, я скоро вернусь. Целую вас, мои самые любимые, самые родные на этом свете. Андрей». И тут же стремительно выбежал из комнаты.

Старая Руза встретила его ливнем. Потоки дождя низвергались с небес, будто вознамерились затопить землю. Все вокруг звенело, шумело, плакало. Андрей не мог и не хотел бежать, он шел к дому отца тяжелыми шагами изможденного и измученного жизнью человека, не обращая внимания, что промок насквозь.

Наконец он поднялся на мокрое крыльцо, долго возился с ключом, с трудом распахнул тяжелую дверь и, чтобы не упасть, прислонился плечом к косяку. Из прихожей потянуло чем-то нежилым, затхлым, чудилось, что здесь уже давно никто не живет.

Андрей вошел в гостиную, оставляя на полу мокрые следы, и по-стариковски опустился в кресло. Голова была пуста, словно никакие думы уже никогда не могли зародиться в ней, пуста была и душа. Казалось, что глаза не видят, уши не слышат, а мозг выключен навсегда, и в его тайниках бьется, пытаясь вырваться из черепной коробки, единственная неотвязная мысль: «Пора… Пора… Пора…»

И тут на стене, как раз над письменным столом отца, он увидел портрет Сталина в форме генералиссимуса. Кто повесил его здесь? Неужели отец?

Хватаясь за спинки кресел, Андрей подошел к столу, приник глазами к портрету. В самом низу на портрете виднелась надпись: «Товарищу Грачу в память о наших встречах и вечных дискуссиях. Все-таки plain — диктатура! И. Сталин». И число, месяц, год.

Ноги не держали Андрея, и он снова повалился в кресло.

«Сталин… Он принес тебе зло,— впервые в жизни признался он себе.— Лариса… А сколько еще таких, как она, не вернулись из лагерей? И таких, которые, как и она, «без права переписки»… Я должен возненавидеть его! — И он тут же испугался этой крамольной мысли,— Нет, нет,— исступленно возражал он сам себе,— да если бы он уничтожил и тебя самого — все равно он велик! Он — гений человечества! Такие, как он, рождаются раз в тысячелетие! Он не тиран и не палач! Тогда и Петра надо записать в палачи, и Ивана Грозного, и Робеспьера! Ты останешься верен ему даже там, в другом мире… Ты никогда не предашь Сталина, его невозможно предать, если бы ты даже хотел этого! Сталин — утес, который неподвластен человеческой стихии!»

Он вдруг вспомнил о нагане. Надо скорее избавиться от него, не теряя ни минуты. Он почувствовал, что обретает силу, и тут увидел в раскрытом шкафчике бутылку с армянским коньяком, без которого не мог обходиться отец. Порывисто раскупорил бутылку и стал жадно глотать его прямо из горлышка.

«Вот теперь тебе хорошо. Совсем хорошо…— Андрей возрадовался тому, что, несмотря ни на что, он не проклял Сталина. Пусть живет, пусть повелевает, пусть ведет за собой народы мира в светлое будущее, пусть люди навеки распростятся с той жизнью, в которой они живут сейчас!»

Андрей выбежал на крыльцо. Ливень не утихал. Хмурое мертвое небо вздыбливалось громадами туч.

В сарайчике возле дома он нашел лопату и, озираясь по сторонам, быстро пошел к лесу и вскоре достиг опушки.

Перед ним стояла притихшая, сдавшаяся на милость дождю, высокая красивая ель. Он присмотрелся к ней и судорожно закрыл лицо мокрыми ладонями.

«Это же та самая елочка… Тут мы встречали Новый год с Ларисой и отцом… Как она боялась тогда, что отец срубит ее, как боялась! Ель стоит, а Ларисы нет…— Он обошел ель вокруг и неожиданно на одной из ее зеленых лап обнаружил безжизненно повисшую ленточку — ту, что осталась от давнего украшения.— Она, она!» Андрей возрадовался так, словно эта выгоревшая на солнце за многие годы ленточка может каким— то чудом превратиться в Ларису.

Как она постарела, как изменилась их елочка! Еще бы, столько лет пронеслось, поразительно, что сохранился обрывочек той самой новогодней ленточки! И стоит эта повзрослевшая, уже стареющая ель, будто ждет, что ее снова украсят, как тогда, в канун нового, теперь уже сгинувшего во мраке времени тридцатого года…

Андрей взялся было за лопату, чтобы выкопать ямку и расстаться со своим злосчастным наганом. И в тот же миг с ужасом понял, что никогда уже, никогда в этой жизни его Лариса не подойдет к этой елке и не украсит ее, чтобы встретить еще один Новый год. Он отшвырнул лопату, бережно извлек из кармана револьвер. Крутанул большим пальцем барабан, машинально пересчитал патроны. Их было три.

«Зачем мне столько?» — с какой-то неземной лаской посмотрел он на револьвер, как на своего спасителя.

Зачем ему жить теперь на этой земле без Ларисы? Как посмотрит он в лицо дочери, он, не сумевший сберечь ее мать? Что ответит отцу, когда тот скажет, что Ларису убил Сталин?

И ему почудилось, что сейчас во всем мире нет уже ни единой живой души, и даже он, Андрей, стоящий сейчас со своим именным револьвером в руке, тоже уже мертв. На всей земле, на всей такой огромной, когда-то цветущей, а сейчас страшной планете остался лишь один человек, заменивший собой даже самого Бога. В голове Андрея языками пламени высветилось имя этого человека — Сталин. И что же, оставаться на этой планете один на один со Сталиным?!

Андрей приставил револьвер к виску. Еще миг, и он повалится на эту несказанно родную ему ель, дерево его молодости и его счастья…

Он медленно нажимал на спуск. «Стой, остановись, на кого ты покидаешь Женечку?!» — вихрем метнулось в его душе, но было уже поздно.

Сейчас, когда ливень разъярился еще сильнее, никто окрест не слышал ни выстрела, ни предсмертного стона Андрея.

И в эти же самые минуты Иосиф Виссарионович Сталин, глядя из окна своего кремлевского кабинета на потоки дождя, грозившие смыть Красную площадь, думал:

«Разве нам приятно осуждать, казнить, уничтожать людей? Нет, нам это очень неприятно, это грязное дело. Лучше было бы находиться вне политики и сохранить свои руки чистыми.— Он не мог оторвать своего пристального тяжелого взгляда от разбушевавшейся стихии,— Однако мы не имеем права оставаться вне политики, если хотим освободить порабощенных людей. А когда соглашаешься заниматься политикой, то уже все делаешь не для себя, а только для государства. Государство требует, чтобы мы были безжалостны».

И, удовлетворенный тем, что ему удалось наиболее точно выразить сложную, мучившую его мысль, Сталин слегка ткнул концом дымившейся трубки в толстое оконное стекло, будто этим жестом ставил точку в затянувшемся споре истории.

Глава двенадцатая

Сталин умирал, как умирают все простые смертные, но до последнего вздоха был убежден, что не умрет, что своей стальной волей он непременно одолеет смерть. Безраздельно властвуя над людьми, он уверовал, что точно так же сможет властвовать и над самим собой. В уже угасающей памяти вспыхнуло воспоминание о том, как Горький, принимая его у себя в особняке, читал вслух свою «Девушку и смерть» и как он, Сталин, написал на книге: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете. Любовь побеждает смерть». «Какая сильная мысль,— подумал сейчас Сталин,— но гораздо точнее сказать: власть побеждает смерть». Он подумал и о том, что нынешние и особенно будущие шутники изойдут сатирической слюной, издеваясь над великим вождем, который, управляя великой империей, оказывается, слегка хромал в грамоте, написав слово «любовь» без мягкого знака, и обозвал поэму основоположника социалистического реализма «штукой». Пусть смеются, пусть истекают ядовитой слюной! А мысль — гениальная: существуют в природе силы, способные одолеть даже всесильную смерть. И если это способна сделать любовь, то тем более способны победить смерть воля человека и власть.

Временами его охватывало отчаяние. Он всегда считал, что умирать могут и просто обязаны умирать другие, все, кроме него самого. Зачем же тогда была дана ему эта жизнь? Он принес ее в жертву тому, чтобы достичь высшей власти, чтобы править огромной, все еще полудикой империей, чтобы повелевать, одерживать великие победы «на всех фронтах строительства социализма и коммунизма», заразил верой в коммунизм многомиллионный народ не только в своей стране, но и далеко за ее пределами, на всем земном шаре,— и что же? Цель еще не достигнута. Как не вовремя он умирает!

Счастье Ленина состояло в том, что его преемником стал он, Сталин. А кто будет его преемником? Таких в природе не существует. Такой, как он, Сталин, еще не родился. А может, такой никогда и не родится. Скорее всегда, именно так.

Какой-то умник сказал, что в мире нет ничего, кроме жизни и смерти. И что если жизнь — это состояние счастья, то смерть — уничтожение этого счастья. И вот, кажется, смерть подобралась к нему, Сталину, чтобы уничтожить его счастье. Но нет, нельзя позволить костлявой одолеть его!

Он на миг представил себе, что будет лежать в земле, в той самой земле, в которой лежат миллионы, а может, и миллиарды людей, и что это новое состояние уравняет его со всеми остальными — с королями и нищими, с гениями и бездарями, с друзьями и врагами. И ему стало страшно. Там, в этой общей земле, никакие заслуги не помогут тебе возвыситься над другими мертвецами, и уже невозможно будет ни казнить, ни миловать, ни награждать, ни низвергать,— останется в памяти людей только его имя.

Все его существо восстало против такой несправедливости. Нет, он и после смерти будет не таким, как все, он останется таким же великим, каким был на этой земле, прославляемый одними и проклинаемый другими. Все, кто останется жить, нынешние и грядущие поколения, как бы они ни старались, не смогут отделаться, откреститься от него, он будет всюду, куда бы ни устремляли они свои думы, свои мечты, какие бы воздушные замки нового социалистического устройства ни возводили в своих разгоряченных безумных головах,— он будет незримо сопровождать их, повелевать ими, манить их к себе, заражать жаждой власти и убеждать в том, что без диктатора им все равно не обойтись. Пусть попытаются отречься от него, от диктатора,— неминуемая кара настигнет их, они передерутся между собой, они низвергнут на страну смуту и развалят великую империю на мелкие удельные княжества, чтобы потом, поняв всю бессмысленность своих демократических иллюзий, снова вернуть все на круги своя, но уже только с помощью кровопролитных войн. Тогда он, Сталин, снова восстанет из праха, из небытия, и они призовут его к себе как единственного спасителя и избавителя от страшных нескончаемых потрясений.

Сознание Сталина то угасало, то снова вспыхивало огнем воспоминаний, и каждый раз, когда мозг вновь повиновался ему, он ощущал себя человеком, решившим подняться на Эверест. Он с фанатичным упорством взбирался по отвесным скалам, и на каждом шагу путь ему преграждали враги, пытаясь сбросить его в пропасть.

Троцкий… Великий мастер разрушения! Своей демонической патетикой, революционной фразой стремился зажечь массы, призывая их свергнуть и сокрушить старое. Но повести их за собой, чтобы созидать, строить новое, он не мог, это было ему не дано. «А мне дано»,— тут же отметил про себя Сталин, и радостное чувство обожгло его душу. Троцкий увяз в своих догмах, как жук в навозе, и не мог выбраться из этого навоза. Он ни фига не понимал в психологии народа, и народ за ним не пошел. А какого пророка мнил из себя! Видите ли, Советский Союз — это государство Сталина и это государство рано или поздно потерпит крах, даже если фашисты не нападут на него. Жалкие надежды!

Да, Льву Давидовичу слишком легко далась его популярность, не то что ему, Сталину. Там, где ему, Сталину, пришлось карабкаться вверх и, цепляясь за уступы, кровенить пальцы, Троцкий легко, почти играючи взбегал на очередную вершину, и альпинистское снаряжение ему с успехом заменяло его потрясающее краснобайство. Ему больше ничего не требовалось, кроме трибуны, с которой гремели его речи, похожие на ослепительный фейерверк. Ослепленные этим дьявольским блеском, завороженные гипнозом его слов люди не могли, да и не умели разглядеть фальшь и демагогию, которой они были начинены.

Евреи создали бессмертную легенду об Иуде. Троцкий — самый настоящий иуда. Это клеймо поставил на него сам Ленин, и тут он попал в самое «яблочко». Троцкий — фейерверк, гаснущий и исчезающий без следа. Он, Сталин — огонь, который не погасить никому, как никому не дано погасить солнце.

Апологеты, да и просто подхалимы Троцкого охрипли от своих восторгов, прославляя своего кумира. Он-де высокообразован, красочен, остроумен, он блестящий, непревзойденный оратор, его озаряют стратегические идеи, он прекрасно говорит на многих языках. Сравните Троцкого со Сталиным, и вам сразу станет ясно, что это сравнение великана с пигмеем, блестящего интеллектуала с бездарным и тупым неучем,— вот лейтмотив всех, кто держался за фалды сюртука Троцкого. Ничего, пусть утешают себя хоть этим! Да, он, Сталин, не столь образован, как этот Троцкий, духовные семинарии, естественно, не выпускают из своих стен энциклопедистов. Но он, Сталин, не сын землевладельца, как этот Троцкий, он — выходец из самых низов, и ему незачем искать пути к сердцу этих низов, он среди них с колыбели. Троцкий надеялся на свою ловкость, на трюкачество, на свое краснобайство… Все это бенгальские огни. Он, Сталин, обладает неизмеримо более ценным даром — стальной логикой, простотой решения архисложных вопросов. Он нетороплив, даже монументален, он ценит каждое слово, будто это не слово, а золотой слиток. Потому народ и дорожит каждым его словом, каждая его фраза становится афоризмом и высекается на скрижалях истории. Его слово — факел, освещающий путь. Где Сталин — там и победа! Как Сталин сказал, так и будет! Это не он, Сталин, навязал народу. Это сам народ так оценил его!

Троцкий хотел (или делал вид, что хочет), чтобы революция охватила весь земной шар. А разве он, Сталин, не хотел бы этого? Но он, Сталин — реалист, а не бесплодный мечтатель, не авантюрист от революции. И потому он, Сталин, доказал, что социализм можно и нужно построить в одной стране.

Когда-то Троцкий сказал: «Смерть никого не щадит, даже диктаторов». Небось вообразил, что высказал умную мысль, а между тем ляпнул сущую глупость, намеренно упустив, что дело не в физической смерти. Диктаторы не умирают, от них остается не только имя, высеченное на мраморе… «Мы отвергаем культ не только живых, но и мертвых» — ишь куда его занесло! Да, дураки не исчезли, они просто совершенствуются. То, что Троцкий считал себя великим человеком, это, конечно, не требует доказательств. Но чтобы партия и народ считали Троцкого великим человеком, в этом следует усомниться.

А как бахвалился этот провинциальный трагик! «Ленина везли в революцию в пломбированном вагоне через Германию. Меня помимо моей воли привезли на пароходе «Ильич» в Константинополь. Поэтому свою высылку я не считаю последним словом в истории». Не считаю! Один удар альпенштока — и конец твоей истории!

А Бухарин… Это, бесспорно, умная голова, ничего не скажешь, хоть и великий путаник, романтик и охотник за женщинами. С ним конечно же можно было бы идти вместе,— ведь дружили, общались семьями, жили в кремлевских квартирах по соседству. Но, видно, бес попутал Бухарчика, и неизбежно пришел момент, когда он стал опасен.

Из всех, кого пришлось убирать прочь с дороги, Бухарин мог бы остаться в соратниках. Что-то отдаленно похожее на запоздалую жалость шевельнулось сейчас в душе Сталина, ему пришла на память записка Бухарина, посланная им из тюрьмы перед самым расстрелом: «Коба, зачем тебе понадобилась моя смерть?»

И как этот неисправимый романтик Бухарчик дошел до того, что назвал его, Сталина, интриганом самого худшего пошиба? А еще как-то посмел сказать, что он, Сталин, готов в любой момент изменить свои теории только для того, чтобы от кого-то избавиться.

Зиновьев… Этот проходимец не раз говорил, что когда он прикладывает ухо к земле, то слышит шаги истории. И потому уверен в безошибочности своей линии. Не зря он, Сталин, посоветовал Зиновьеву и его дружкам лечить свои уши, не зря! Какой из Зиновьева революционер, скажите на милость? Что-то товарищ Сталин не встречал его ни в подполье, ни в тюрьмах, ни в ссылках. А как любил цитировать Блока: «Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых нежных наших лапах?» То и дело бичевал себя за прошлые ошибки, а как чувствовал, что вот-вот ухватят за задницу, спешил славить прозорливость и мудрость вождя партии товарища Сталина. Буровил что-то возвышенное о триумфе руководства. Чертовски живучий инстинкт самосохранения!

А Каменев, что он говорил? Мол, ему, Сталину, незачем восхвалять самого себя, это за него сделают не только друзья, но и враги. «Та эпоха, в которую мы живем, в которую происходит этот съезд, есть новая эпоха… она войдет в историю — это несомненно — как эпоха Сталина, так же, как предшествующая эпоха вошла в историю под именем эпохи Ленина… на каждом из нас, особенно на нас, лежит обязанность всеми мерами, всей энергией противодействовать малейшему колебанию этого авторитета». Разве не Каменев это говорил? А незадолго до этого в разговоре со своими единомышленниками обозвал его, Сталина, «свинцовым дикарем». Да уж, они старались перещеголять друг друга и когда поливали грязью товарища Сталина, и когда его восхваляли. Зиновьев изобрел «кровавого осетина», а Бухарин обозвал его, Сталина, неучем.

Чего уж тут вспоминать и перебирать этих мертвецов, все они одним лыком шиты! Не лучше ли подумать о нынешних, о живых, кто числится в его соратниках. Кто из них окажется преданным ему сейчас, когда он, парализованный, борется со смертью и когда еще не ясно, кто победит?

Молотов? Да, пожалуй, этот не предаст. Хоть и пытался Лаврентий причислить его к международным шпионам, хоть мы и посадили его жену,— он будет верен тебе даже после твоей смерти. «Сталин как грузин-инородец может позволить себе такие вещи в защиту русского народа, на какие на его месте русский руководитель не решился бы»,— тонко он это подметил, и главное — справедливо.

Берия? Этот возликует: наконец-то! И ринется очертя голову в схватку за его, Сталина, трон. Чудак-человек, всерьез воображает, что Россия может выдержать еще одного грузина. Для того чтобы претендовать на этот трон, ему, Лаврентию, следовало хотя бы как минимум родиться русским. Но разве он примет во внимание эти тонкости? Что ему стоит объявить всех сторонников такого умозаключения великодержавными шовинистами, да мало ли еще какие термины его подручные изобретут! Да, Лаврентий предаст, всенепременно предаст с тем же рвением, с каким служил.

Ворошилов? Хоть и конник, с пикой наперевес и с шашкой наголо, теперь, в этой ситуации, на рожон не попрет, приспособится к любому правителю, пока не уберут за ненадобностью. О Микояне и говорить нечего…

Хрущев? Рабски преданно заглядывал в глаза товарищу Сталину, ловил каждое слово и, как собачонка кость, тащил его в массы народа; не дослушав указаний вождя, мчался как угорелый выполнять их; лихо отплясывал гопака на даче у своего повелителя… Теперь же, если товарищ Сталин не одолеет смерть,— еще более лихо, с присвистом, спляшет гопака на его костях…

Да, с тоской и бессильной яростью подумал Сталин, будущие перевертыши все свалят на тебя, а сами постараются предстать перед партией и народом невинными ягнятами. Так же, как в Германии все постарались свалить на Гитлера.

Сейчас перед мысленным взором Сталина прошли все: и те, кто его породил, и те, с кем его на протяжении всей жизни сводила судьба; те, кого он вознес, чтобы потом сбросить в пропасть; те, кого он любил, чтобы потом возненавидеть; те, кому он прочил завидное будущее, чтобы потом сломать и изуродовать их настоящее; те, кто любил его, чтобы потом раскаяться в этой любви; те, кого он делал своими друзьями, чтобы потом объявить их врагами народа… И сам вдруг подивился тому, что не испытывает ни малейшего желания ни покаяться перед теми, кому изуродовал жизнь, ни раскаяться в том, что совершил в своей жизни сознательно, целенаправленно и упрямо. Если он уйдет в иной мир, то уйдет с верой в свою великую правоту, в историческое предназначение той миссии, которую он выполнял на этой огромной территории, составляющей шестую часть мира

Да, он уничтожил миллион, но сделал это во имя победы коммунизма, а вовсе не во имя своих личных интересов, да, он послал еще миллионы и миллионы умирать с его именем на устах, ну и что же? Разве государство не стало от этого еще крепче, еще мощнее, еще величественнее?

Если бы сейчас помог Всевышний и он, Сталин, встал бы на ноги и почувствовал себя таким же победоносным, бодрым, счастливым и молодым душой, как тогда в июне сорок пятого, на Параде Победы!

Он снова забылся, и ему почудилось, что его, лежащего ничком посреди необъятной по размаху и шири земли, медленно, но неумолимо окружают плотным живым кольцом громадные массы людей, одетых в полосатые арестантские одежды, худых, костлявых, изможденных, с горящими безумными глазами. Губы этих людей были сухие, потрескавшиеся от жажды, намертво сомкнутые, казалось, уже никогда не способные разжаться хотя бы для того, чтобы сказать хоть единое слово, могущее не только опалить, но и сжечь его душу. Люди эти были безмолвны, они лишь медленно, шаг за шагом, грозно наступали на него, окружая со всех сторон, и вот наступил неотвратимый миг, в который он уже ощутил их горячее хриплое дыхание, их жгучие взгляды, нацеленные только в него, и самое страшное состояло в том, что он не мог, несмотря на все свои старания, определить истинное значение этих взглядов и истинные намерения этих огромных масс людей.

Рот Сталина приоткрылся, губы вздрогнули, и он издал нечленораздельный звук, полный испуга и бессилия.

И свершилось чудо: услышав этот стон, массы людей рассеялись в наступившем мраке, исчезли в один миг, как исчезают видения. Сталин, разомкнув тяжелые свинцовые веки, пораженный, увидел, что сейчас перед ним стоит лишь один человек, одетый в черную сутану, с черной шляпой на голове, плотно, до отказа надвинутой на почти квадратный, каменной крепости лоб. Сталин вгляделся в него немигающими, почти остановившимися в ужасе глазами и лишь по яростному сверканию квадратных линз пенсне догадался, что перед ним стоит Берия.

— Я спас тебя, Коба.— Голос Берия показался Сталину схожим с железным скрежетом.— Они хотели раздавить тебя, растоптать и уничтожить, они хотели надругаться над тобой. Но у тебя есть верный друг, ты слышишь, Коба, у тебя есть преданный тебе Лаврентий. Кому, как не Лаврентию, передашь ты бразды правления, перед тем как уйдешь в мир иной?

— Прочь! — Сталину казалось, что он крикнул так, что его услышал весь мир, на самом же деле он лишь слабо пошевелил губами…

Через несколько дней состоялись похороны Сталина, а затем тело его поместили в Мавзолей. Теперь он лежал рядом с Лениным. На мраморных плитах Мавзолея рядом с именем «Ленин» появилось имя «Сталин». Отныне они были абсолютно равны и неразлучны.

Вся страна замерла в ожидании перемен…

И никто — даже безмолвные, будто окаменевшие часовые у входа в Мавзолей, не видели, как однажды в полночь, с последним ударом часов на Спасской башне, произошло невероятное: Сталин легко встал со своего ложа, поднялся по мраморным ступенькам на трибуну и остановился на том месте, где стоял всегда, когда Красная площадь заполнялась морем людей, флагов, транспарантов и портретов. Он поднял руку в привычном приветствии, и в глубокой ночи раздался его голос, его сталинский голос — негромкий, струящийся, как горный ручей, с легким грузинским акцентом, с нечетким звучанием окончаний слов, но тем не менее его голос, который нельзя было спутать ни с чьим другим. Он звучал все громче, разносясь далеко окрест, по всей России.

— Что вы сделали с моей империей без меня? — грозно спросил Сталин.

Ответом ему было глухое и страшное безмолвие.

Тогда он сам ответил на свой вопрос:

— Я вам оставил великую империю, перед которой трепетал мир, а вы превратили ее в удельные княжества. Я вам оставил мир, а нашел смуту и войны. Я оставил вам несметные богатства, а нашел нищету. Я оставил вам победы, а нашел поражения. Я оставил вам одну сильную партию, а нашел множество партий и партиек, раздираемых дьявольской борьбой за власть. Я оставил вам государство крепкое и прочное, как монолит, а нашел президентов едва ли не в каждой деревне. Я снова спрашиваю вас: что вы сделали с моей империей без меня?!

Молчала Красная площадь. Молчала Москва. Молчала гигантская страна…

Эпилог

И там, на пороге торжественной юной зари,

Ныряя в студеные волны рассвета,

Услышите вы, как звенят колокольчики где-то.

А значит — бессмертные есть на земле звонари!

Галина Безрукова

В Москву поезд прибывал на рассвете, но Женя уже не спала. Впрочем, она не спала почти всю ночь, еще разделявшую ее от встречи со столицей, которую она не видела уже столько лет! Собственно, даже и не Москва влекла ее к себе теперь, когда она, привыкнув к жизни в крохотном поселке в ста верстах от Томска, на берегу своенравной реки Томи, отвыкла от столицы, а таящаяся где-то в глубине ее метущейся души слабенькая и хрупкая надежда на то, что в городе, где ей суждено было родиться, бегать в школу и влюбляться, она сможет встретить хотя бы кого-то из своих родных или сверстников. Надежда эта, как Женя время от времени пугала себя, была совершенно несбыточной, разве что волшебник мог превратить ее в реальность, но она, умудренная опытом горькой и уже успевшей опостылеть ей жизни, привыкла сознавать, что чудеса всегда совершаются с какими-то другими, безвестными ей людьми, но только не с ней. И все-таки, даже не веря в это чудо, она вознамерилась, может быть в последний раз, попытать счастье! Кто знает, кто ведает, что произошло на самом деле и с ее мамой, и с отцом, и с дедушкой? Может, люди, которые в разное время сообщили ей о их смерти, ошибались, может, почерпнули эти горькие вести из третьих рук, может, говорили ей совсем о других людях, а не о ее родных?

Обдумывая все это, Женя наметила план своих действий в Москве. Нет, она не будет любоваться красотами города, который принес ей столько несчастий, сполна хвативших бы и на десяток людей. Первым делом она отправится в Лялин переулок, чтобы выяснить все, что возможно о матери и отце, потом поедет в Старую Рузу, чтобы разузнать о дедушке Тимоше, «дедуле», как любила она называть его, когда была еще совсем маленькой. Боже мой, какое бы это было счастье, какая чудодейственная награда за все ее муки, если бы дедушка остался в живых! Пусть она уже стала взрослой, она, как прежде, прыгнула бы ему на шею, прижалась к нему, как к своей надежной опоре. Нет, все-таки наперекор всему он должен быть жив! Ведь от многих попыток Берия расправиться с ним его оберегал сам Сталин, который, следуя каким-то своим непостижимым прихотям, долгие годы оставлял на свободе свою жертву, своего столь явного и бесстрашного политического противника.

Увидеться с бабушкой Марией Петровной было уже невозможно: Женя сама видела телеграмму, полученную из Котляревской от ее мужа, в которой сообщалось, что она скончалась от инфаркта: конечно же она не перенесла горя, обрушившегося на ее дочь.

По всем приметам — и по тому, что вдоль железнодорожного полотна уже громоздились в хаотическом беспорядке всевозможные склады и базы, и по тому, что березовые леса сменились редкими перелесками, и по тому, что поезд то и дело «скакал» на стрелках и заметно замедлял ход, Москва была уже где-то совсем рядом. Женя прижалась к вагонному окну с чувством человека, который только-только родился и впервые в жизни видит все, что способны увидеть его глаза. Еще пустынные, с одинокими прохожими, московские улицы, внезапно возникшие за окном, казались ей улицами какой-то другой планеты, на которую ей предстояло ступить. И ей стало страшно от мысли, что сейчас, еще совсем немного, и поезд замрет у платформы, и ей придется выходить из своего за несколько суток пути обжитого вагона на землю, где ее никто не ждет, никто не встречает и никто не обрадуется ей.

Она мысленно перебрала сверстников, с которыми училась в школе. На одной парте в первом ряду, прямо у учительского стола, с ней рядом сидела Лида Некрасова. Она была верной, но слегка легкомысленной подругой, слабо реагировавшей на сложности и тонкости жизни и чисто по-детски не умеющей хранить сокровенные тайны. Правда, Женя была ей очень благодарна за то, что она с удовольствием, проистекавшим, видимо, от неуемного любопытства, играла для нее роль «почтальона»: передавала ей заложенные в учебники записки от влюбленного в Женю одноклассника, сидевшего на последней парте, Славика Маркова. Где он сейчас, Славик Марков, мечтательный и слишком уж застенчивый мальчик, самой судьбой предназначенный не для бытовых забот, а для высоких философских изысков? Когда Женю уводили из дома, чтобы отправить в ссылку, Славик не знал об этом и не смог прийти к ней проститься, так как с первых дней каникул уехал в пионерский лагерь под Звенигород, где он был вожатым: родители Славика были сильно стеснены в средствах и эта работа его здорово выручала.

Любила ли она Славика? Ей трудно было ответить на этот вопрос: настоящая любовь, видимо, к ней еще не пришла, просто Славик очень нравился Жене, с ним было легко и интересно дружить, в нем ее привлекала надежность и неумение кривить душой; он всегда мог убедить ее в том, что с грустью и тоской жить на свете нельзя, даже позорно, ибо человек рождается для того, чтобы в любых условиях и в самых трагических ситуациях преодолевать себя, чтобы вновь и вновь устремляться к счастью. Кроме того, Славик, не понимавший, как это человек способен хотя бы один день прожить без книги, пристрастил к чтению и ее, Женю, причем к самому беспорядочному и бессистемному. Вдвоем они доводили бедную школьную библиотекаршу до состояния полного изнеможения: она уже не знала, где найти книгу, которую страсть как хотелось им прочитать, и иногда ей казалось, что такой книги вообще не существует на свете и еще не родился писатель, способный ее написать. Женя таким и запомнила Славика — высокого узкоплечего юношу с волнистыми дымчатыми волосами, мечтательными глазами, в круглых очках в черепаховой оправе и с неизменной книгой в руке.

Может быть, ей следует навестить Славика? А вдруг он уже женат, обременен семьей и, увидев будто с небес свалившуюся Женю, не сможет скрыть неприятие ее персоны, естественное после столь долгого ее отсутствия. Или просто побоится общаться с бывшей ссыльной. И Женя решила, что идти к Славику на Арбат было бы по меньшей мере смешно и даже глупо.

Кого она еще хорошо помнила из своих одноклассников? Пожалуй, почти всех, впрочем, она тут же поправила себя, что конечно же не всех, ведь учиться приходилось в разных школах.

Из подруг ей в одно время ближе других девчат была Люся Краснопевцева, которая, в отличие от тоненькой, как тростинка, Жени, уже в девятом классе являла собой вполне сложившуюся, с пышными формами, девушку. Люся была чистый законченный меланхолик и своим характером, видимо, уравновешивала эмоциональное буйство Жени. Однако с тех пор как Люся неожиданно влюбилась в Жору Летунова, сидевшего за партой как раз позади нее, она как-то заметно отделилась от Жени, ревнуя ее к своему избраннику, особенно проявив эту ревность после того, как любивший всласть потрепаться Жора опрометчиво признался Люсе, что питает особое влечение к брюнеткам. Люся же была ярко выраженной блондинкой. Она так и не выпустила слабовольного Жору из своих пухлых, но оказавшихся весьма цепкими рук и впоследствии вышла за него замуж.

Когда Люся ненароком проведала, что у Жени арестована мама, она и вовсе перестала замечать свою подругу, будто ее не существовало вовсе. Впрочем, предательство Люси Женя переживала недолго, оказалось, что система не могла допустить, чтобы дети репрессированных родителей продолжали учиться в своей школе, тем более что она считалась привилегированной. Женю тут же выдворили из школы, не допустив к выпускным экзаменам.

Тимофей Евлампиевич ринулся к самому Сталину, но тот, прежде сам приглашавший его к себе, теперь снизошел лишь до того, чтобы согласиться выслушать его по телефону. Он терпеливо ждал, когда Тимофей Евлампиевич наконец завершит свой сбивчивый рассказ и изложит просьбу, но так и не дождался и потому прервал собеседника.

— Так вы говорите, что мать вашей внучки арестована уже давно, внучка продолжала учиться в своей школе, а теперь, когда пришла пора выпускных экзаменов, ее отчисляют? — переспросил Сталин с таким напряженным любопытством, словно он и впрямь был не только удивлен таким оборотом дела, но и не мог воспринять его как дело справедливое.

Тимофей Евлампиевич вновь повторил свой взволнованный рассказ.

— Не надо отчаиваться, товарищ Грач.— Голос Сталина прямо-таки обволакивал Тимофея Евлампиевича своим участием.— Я понимаю ваше желание оставить ее в той школе, где она училась, тем более в период сдачи выпускных экзаменов.— Он умолк, а Тимофей Евлампиевич воспрял духом.— И все же наиболее правильным решением будет решение о переводе вашей внучки в другую школу,— неожиданно сказал Сталин.— Такая мера необходима, чтобы вокруг вашей внучки не возникла некая полоса отчуждения. Это может ее травмировать.

— И все же я очень прошу вас, Иосиф Виссарионович…

— А вам никогда не приходило в голову, товарищ Грач, что ваша внучка уже не ребенок, она достигла совершеннолетия и в одно прекрасное время вознамерится отомстить за свою мать?

Этот внезапный вопрос Сталина обескуражил Тимофея Евлампиевича, и он не нашелся сразу, что ему ответить.

— Вот видите, не задумывались,— укоризненно произнес Сталин.— А товарищу Сталину приходится задумываться и над такими вопросами.

— Мне можно надеяться на визит к вам? — трепетно спросил Тимофей Евлампиевич.— При личной встрече я вам все объясню…

— Я позвоню вам в Старую Рузу,— прервал его Сталин, не уточняя, однако, когда можно будет ожидать его звонка.

— Сейчас я живу с внучкой в Лялином переулке,— сказал Тимофей Евлампиевич. — Внучка осталась без родителей… Оставлять ее одну было бы не совсем осмотрительно.

В ответ Сталин громко хмыкнул:

— Это в восемнадцать-то лет? Вполне зрелый и самостоятельный возраст. Вряд ли ваша внучка нуждается в такой обременительной для нее опеке. Впрочем, я уже вторгаюсь в ваши личные дела, вам самому виднее. Итак, я вам позвоню в ваш Лялин переулок.

— Мы живем в коммунальной квартире, Иосиф Виссарионович. Может быть…

— Такие уважаемые люди за все годы советской власти не заслужили отдельной квартиры? — Голос Сталина выразил искреннее удивление.— Странный парадокс! Наши партийные и советские чинуши несколько обюрократились, что перестали ценить людей и заботиться об их нуждах. Хотите, я распоряжусь насчет квартиры?

— Лучше помогите моей внучке! — взмолился Тимофей Евлампиевич.

— Это уже похоже на торг, товарищ Грач,— Тимофей Евлампиевич почувствовал, что Сталин всерьез рассердился за то, что ему не дали сыграть роль благодетеля.— Торг здесь неуместен. Я вам позвоню,— и он повесил трубку.

Всю неделю Тимофей Евлампиевич не выходил из квартиры, ожидая звонка. Порой ему казалось, что он сходит с ума. Но он брал себя в руки, чтобы не волновать Женю, усердно готовившуюся к экзаменам. Теперь, когда он потерял сына и сноху, вся его жизнь замкнулась на судьбе внучки.

И вдруг в субботу, уже поздно вечером, зазвонил телефон. Тимофей Евлампиевич опрометью бросился к нему.

— Товарищ Грач, вы слушаете? — осведомились на другом конце провода.

— Да, да, я слушаю! — дребезжаще ответил Тимофей Евлампиевич.

— С вами будет говорить товарищ Сталин.

— Я слушаю! — не зная, радоваться ли ему или корчиться в муках, воскликнул Тимофей Евлампиевич.

— Товарищ Грач? — послышался в трубке знакомый голос — глухой, с хрипотцой.— Говорит Сталин. Ничего, что побеспокоил так поздно? Должен вам сказать, что органы народного образования настаивали на том, чтобы перевести вашу внучку в другую школу. Но мне удалось, хотя и с трудом, их переубедить. Пусть сдает экзамены в своей школе. Желаю вам всего доброго.

И трубка умолкла. Тимофей Евлампиевич поспешил обрадовать Женю. Но она крепко спала. Ночь была теплая, влажная, и Женя во сне сбросила с себя одеяло, распластавшись на простыне как на пляже.

«Господи, как она обрадуется утром!» — не веря своему счастью, подумал Тимофей Евлампиевич и впервые за всю неделю спокойно уснул.

А на рассвете за Женей пришли двое, представившиеся сотрудниками НКВД. Женя, вскочив с постели в одних трусиках, бросилась к дедушке и вцепилась в него:

— Дедуля! Родной мой! Не отдавай меня! Не отдавай!

Тимофей Евлампиевич попытался отвести беду.

— Товарищи, это явное недоразумение, это какая-то непостижимая моему уму ошибка! Вчера вечером мне звонил лично товарищ Сталин и заверил, что внучка может продолжать учебу в своей школе. В понедельник у нее первый экзамен!

Хмурый, по-видимому, невыспавшийся чекист усмехнулся в ответ и пристально оглядел Тимофея Евлампиевича как человека, внезапно тронувшегося умом.

— Вам звонил лично товарищ Сталин? — злорадно переспросил он,— Не рассказывайте нам басни дедушки Крылова! А первый экзамен ваша внучка будет сдавать у нас на Лубянке.

Они схватили Женю, вцепившуюся в дедушку, и с силой толкнули в стоявшее поблизости кресло. Потом велели собрать вещи и повели Женю на улицу. Тимофей Евлампиевич ринулся было вслед за ней, но чекист резко оттолкнул его:

— Не сметь! Все справки — в приемной НКВД.

Через несколько дней в приемной ему наконец сказали, что Грач Евгения Андреевна осуждена к высылке в Сибирь сроком на пять лет и что переписка ей разрешена.

То, что внучке была разрешена переписка, стало для Тимофея Евлампиевича единственной радостью, которую у него еще не успели отнять…

Поезд, в последний раз лязгнув буферами, остановился у платформы вокзала. Женя не торопилась выходить, хотя все ее мысли были уже в Лялином переулке, в маленькой, похожей на пенал комнатке, которую она так самозабвенно любила прежде, когда все они — мама, папа, дедушка и Женя — были вместе и верили в то, что ничто их никогда не разлучит. Этой неспешностью она оттягивала, насколько могла, тот момент, в который узнает, может быть, самое страшное, что ее ожидает и что уже невозможно будет ни исправить, ни изменить. И потому вышла из вагона последней, хотя ей все время старались уступить дорогу. Вещей у нее практически не было, если не считать маленького фанерного чемоданчика, обтянутого зеленым дерматином. В чемоданчике лежали ее нехитрые пожитки: смена белья, запасное зеркальце, пачка дешевого печенья да неизвестно как попавшая к Жене книга «Робинзон Крузо», которую она читала еще в детстве, а потом еще вместе со Славиком. О зеркальце она уже с давних пор почти позабыла, не любила в него смотреться и считала совершенно лишним предметом в своем обиходе.

Толпа пассажиров, вывалившаяся из поезда, уже схлынула и растворилась в привокзальной сутолоке, и Женя быстро выбралась из тесных объятий вокзала на просторную площадь, успев прочитать рекламу, призывно кричавшую со щита на одном из высоких домов: «Покупайте камчатские крабы! Дешево, вкусно и питательно!»

Женя ускорила шаг, быстро пересекла Садовое кольцо, опасаясь угодить под машины, от которых в таежном поселке почти вовсе отвыкла, и успела вскочить на троллейбус, шедший в сторону Покровских ворот, откуда было рукой подать до Лялина переулка.

Она сразу же узнала его, свой родной переулок, в котором прожила столько счастливых беззаботных лет! Он был все таким же тихим, приветливым и безмятежным, будто никакие бури не коснулись его. И будто находился не вблизи сумасшедшего Садового кольца, а где-то далеко, на самой окраине Москвы. Когда-то это был прекрасный островок ее детства, пока не обрушились на него, подобно сокрушительному цунами, несчастья, страдания и муки. По весне, когда еще люди не съезжали на подмосковные дачи, здесь, как, наверное, и на других улицах и в других переулках, не знали отдыха громкоголосые сипловатые патефоны. Из распахнутых настежь окон гремели фокстроты и танго, в переулке будто навечно поселились Леонид Утесов и Вадим Кожин, Лидия Русланова и Клавдия Шульженко, Сергей Лемешев и Изабелла Юрьева… Из палисадников струился дурманящий и вызывающий любовное томление аромат нагретой солнцем сирени, казалось, что мир прекрасен, ни у кого нет никаких забот, кроме одной: слушать и слушать эту чудесную, никогда не приедающуюся музыку. Тем более что, сменяя фокстроты и танго, патефоны, словно подчиняясь единой команде, бодро возвещали: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» И разве кто-либо посмел бы в этом усомниться! Хотя, впрочем, мама, когда у нее было мерзкое настроение, то и дело повторяла: «Я задыхаюсь!» — и Женя с изумлением смотрела на нее, не понимая, почему она задыхается. Как это можно было умудряться задыхаться, если окно распахнуто настежь, в него врывается прохлада, воздух свеж и полон запахов весны, а сердце у мамы на редкость здоровое, да и к тому же звучит и звучит, не переставая, патефон, утверждая неопровержимое: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!»

Заранее трепеща, точно на улице повеяло осенним холодом, Женя вошла в знакомый подъезд, медленно поднялась на второй этаж. Несмело, будто не по своей воле, а по чьему-то приказу, притронулась пальцем к кнопке звонка. Тишина. Она позвонила еще раз. И лишь после третьего звонка услышала за дверью шаркающие шаги.

«Может, это дедуля?!» — Сердце у Жени затрепетало, готовое вырваться из груди.

Дверь медленно раскрылась, да и то лишь наполовину. В дверях стоял маленький, поджарый, уже немолодой небритый мужчина в мятом пиджаке и тапочках. Грудь его была схожа с иконостасом, так как на пиджаке хаотично светились разными красками ордена и медали. Человек этот уставился на Женю почти немигающим взглядом, в котором читалось откровенное раздражение и неприязнь.

— Тебе кого? — скрипуче процедил человек.

— Здравствуйте,— как можно приветливее произнесла Женя, силясь улыбнуться.— Я пришла справиться о жильцах третьей квартиры. Я здесь жила…

— Жилец третьей квартиры — это лично я! — с подчеркнутой гордостью выпалил человек, давая понять, что его слова неопровержимы и не подлежат обсуждению.— Я — это значит Еремей Прокофьевич Синегубов, инвалид Великой Отечественной войны, кавалер ордена Славы, участник штурма Будапешта.— Гордость так и перла из его уст.— Квартирку, между прочим, получил по законному праву, а не по блату, как некоторые. За выбытием проживающих здесь врагов всего советского народа, и никому не позволю! Телом своим закрою амбразуру, но занятой позиции не сдам никому! — уже с неприкрытой угрозой закончил он.

— Извините меня, Еремей Прокофьевич,— как можно вежливее сказала Женя,— но я вовсе не собираюсь претендовать на эту квартиру…

— Еще чего — претендовать! — Он так возвысил голос, будто Женя силой пыталась ворваться в свою бывшую квартиру.— И слово это паршивое выкинь из головы! Претендуй не претендуй — мое дело правое, все претенденты будут разбиты, победа будет за мной!

Только сейчас Женя уразумела, что Синегубов уже с утра пребывает под значительным градусом.

— Я только хотела узнать…

— А чего узнавать-то? — возмутился Синегубов.— Жили здеся в кои-то веки какие-то проходимцы. Оказалось к тому же — враги, оказалось — заговорщики супротив самой советской власти. Мы за нее на фронте кровь проливали, а они, здеся, в закуточке, свои паучьи сети плели. Вот их всех товарищ Сталин и под корень, чтоб другим неповадно было!

Женя стояла перед ним, и хотя уже за свою короткую жизнь успела натерпеться хамства и бессердечия, Синегубов, кажется, превзошел всех доселе известных ей мерзавцев. Но главное, чем больше он говорил, тем меньше оставалось у Жени надежды на какую-то благоприятную для нее весть.

— Да ты зайди,— вдруг смягчившись, предложил Синегубов, видимо уверовав в то, что Женя не намерена выселять его из квартиры.— Я сейчас в этой коммунальной богадельне — самый наиглавнейший! Все передо мной ползают на карачках! А что? Я заслуги имею! Все по закону.— Он указал пальцем на стену: — Во, гляди! Как они тут, террористы несчастные, без меня жили — даже портрета великого вождя мирового пролетариата товарища Сталина не удосужились на стенку повесить! Значит, не хотели его признавать? А я взял и повесил! В первый же день, как поселился, еще и поздоровкаться со всеми не успел. И такого шороху нагнал — до сих пор трясутся!

И он, довольный, расхохотался каким-то странным, с сумасшедшинкой, смехом.

Действительно, высоко на стене висел цветной портрет Сталина в форме генералиссимуса.

— Тут одна дюже умная старуха пыталась портрет этот стащить,— продолжал Синегубов с видимым удовольствием, как какую-то заманчивую, едва ли не детективную историю.— Представляешь, ночью! Не тут-то было, Синегубов во фронтовой разведке служил! Я ее, проститутку, выследил, до утра в карцер засадил, а портретик возвернул на его законное место!

— В какой карцер? — удивилась Женя.— Вы уже и карцер успели оборудовать?

— А как же? В государстве без карцера невозможно. Какое это государство, ежели без карцера? Мой карцер — в уборной. Пущай сидит там всю ночь и нюхает. На самого Сталина руку подняла, подлюга!

Когда Синегубов упомянул о старухе, покушавшейся на портрет Сталина, Женя сразу же подумала о Берте Борисовне. Неужели она, всегда восхищавшаяся Сталиным, считавшая его своим кумиром и в этом очень походившая на отца, решилась на такой отчаянный поступок?

— Мне надо поговорить с Бертой Борисовной,— решительно сказала Женя.

— А что с ней говорить? — насторожился Синегубов, почуяв какой-то подвох — Валяется она, тунеядка, можно сказать, цельными днями и ночами на диване, так мало того, провоцирует меня на политику. Только Синегубов — стреляный воробей, его не спровоцируешь, он на провокации не поддается, как товарищ Сталин учит!

Женя переступила порог, даже слегка оттеснив с дороги Синегубова. Он не ожидал такой храбрости, оторопело смотрел на нее.

— Я хочу с ней поговорить,— повторила она и тут же постучала в соседнюю комнату.

— Заходите! — Женя с трудом узнала голос Берты Борисовны и сразу же вошла, плотно прикрыв за собой дверь.

Окно в комнате было зашторено, и в полумраке Женя едва узнала Берту Борисовну. Лицо ее, и без того круглое, совсем расплылось, темные обводья оттеняли глаза, придавая им выражение печали, большая грудь потеряла свою былую упругость, во взгляде уже не было искрометного любопытства.

— Женечка! — и радостно и испуганно вскричала она, тяжело поднимаясь с потертого, обветшалого дивана.— Неужели это ты? Жива, жива, красоточка моя!

И она обняла Женю холодными слабыми руками. Женя заплакала.

— Не плачь, я умоляю тебя, Женечка, не плачь! Поверь мне, моя хорошая: чтобы выплакать все наше горе, слез не хватит. Я уже их все-все выплакала и хочу заплакать, а не могу — глаза сухие…— Она так и стояла, обняв Женю, не выпуская ее из рук, словно боялась, что она снова исчезнет.— Для чего мы живем, для чего, Женечка? Для того только, чтобы прийти в этот мир, как на сцену, сыграть свою роль и уйти навсегда? Для чего нам столько желаний, к чему нам столько страданий, чтобы потом все равно умереть? Вот тот тиран, которого этот мерзавец Синегубов, купивший на рынке чужие ордена и медали, повесил вместо иконы, был уверен, что он бессмертен. И что? Он тоже ушел на тот свет, но сколько безвинных жертв он унес с собой! Будь прокляты матери, рожающие палачей и убийц, тиранов и диктаторов!

Берта Борисовна так разволновалась, что даже не спросила у Жени, откуда она взялась здесь вот так внезапно, в Лялином переулке, и продолжала свой монолог, который, видимо, уже повторяла не раз, как актер в спектакле, который идет на одной и той же сцене уже много лет подряд.

— Как я рада вас видеть! — трогательно сказала Женя.— Рада, что вы в добром здравии и что вас не коснулся этот ужасный смерч.

— Это я в добром здравии? — вскричала Берта Борисовна.— Да я врагу своему не пожелаю такого здравия! У меня не осталось никаких нервов! А смерч меня еще коснется, этот стукач Синегубов все равно спихнет меня на Лубянку. Все равно — буду ли защищать Сталина или проклинать его. Вот помяни мое слово, деточка!

Она вдруг умолкла, села на диван. Женя устроилась рядом с ней.

— Да, Женечка, перед тобой совсем не та Берта Борисовна, которую ты знала. Той, прежней Берте Борисовне, симпатизировал твой папа и даже дедушка, меня за мою кристальную порядочность уважала и, смею сказать, любила твоя мамочка…

— Вы что-нибудь знаете о них? — с дрожью в голосе спросила Женя.

Берта Борисовна возбужденно фыркнула все еще пухлыми, хотя уже некрашеными губами. Этим фырканьем она всегда старалась показать, что очень удивляется людям, которые недооценивают ее способности обладать самой свежей, самой точной и самой нужной в данный момент информацией.

— К сожалению, Женечка, я знаю о них все!

Она пристально посмотрела на Женю.

— Деточка, заранее хочу сказать,— то, что я расскажу, не облегчит твою душу. Но что делать, если на нашу долю выпал звериный век? Ты даешь мне слово, что не побежишь вешаться или топиться в Москве-реке?

Женя молчала Берта Борисовна обняла ее за плечи рыхлой рукой:

— Если ты хочешь, Женечка, чтобы я дала тебе совет, так слушай эту старую дуру, которая всю жизнь мечтала о вечной молодости. Какое дикое заблуждение! Поимей в виду мое мнение: надо знать всю правду и не утешать себя ложью во спасение. Ложь еще никогда никого не спасала. Даже великого Сталина!

— Так где же они, где? — торопила ее Женя.— Хоть кто-то остался в живых?

«Зачем я спрашиваю, зачем, если и так все ясно?» — укоряла она себя, но все равно с нетерпением, как погибающий от жажды умоляет дать ему хоть глоток воды, ждала ответа.

— Деточка моя, они там, где будем и мы с тобой, хоть и в разное время. Они там, Женечка, откуда еще никто не возвращался. И пусть им будет Царствие Небесное…

Женя оцепенело смотрела на Берту Борисовну, ставшую ей сейчас ненавистной за то, что она так спокойно, почти равнодушно высказала ей жестокую, бессердечную правду.

— Не верю! Я вам не верю! — дико вскрикнула Женя и закрыла лицо ладонями. Тонкие пальцы ее судорожно тряслись.

Берта Борисовна ласково, по-матерински погладила ее по голове, как гладят сумасбродную дочь.

— И правильно! Ой как правильно! — радостно повторяла и повторяла она.— Не верь, никому не верь! Пока жива ты, они тоже будут живы!

Странно, но именно эти слова подействовали на Женю как чудодейственное лекарство, снимающее нервный стресс. Она притихла, почувствовав, как душу наполняет умиротворение и покой. Ей даже стало страшно: а вдруг это желанное умиротворение сменится равнодушием ко всему, что ждет ее в этой жизни.

— Папа и дедушка скрывали от тебя, что маму расстрелял Берия. А дедушка скрывал, что папа твой застрелился. Но сейчас уже нет и дедушки…

Женя уткнула голову в колени Берты Борисовны. Она готовила себя к самому страшному, но, по крайней мере, в ее душе все еще теплилась надежда, теплилась, пока не прозвучали эти убийственные слова…

— Жить, деточка, будешь у меня,— между тем решительно говорила Берта Борисовна.— Ты не представляешь, какой радостью наполнится моя жизнь, когда рядом со мной будешь ты! — Она едва не задохнулась от предчувствия нежданного счастья.— Нет, нет! — тут же воскликнула она.— Ты только, ради Бога, не подумай, что я уже воспылала мечтой превратить тебя в свою прислугу! Я еще вполне самостоятельное существо, и когда меня спрашивают слишком любопытные человеческие особи, как я живу, то я им с гордостью отвечаю, что живу вертикально! А уж если придет время и я перейду в горизонтальное положение, то можешь считать, что тете Берте пришел конец. У тебя есть паспорт, тебе разрешено жить в Москве?

— Да, Берта Борисовна,— вытирая оставшиеся на щеках слезы, ответила Женя.

— Тогда считай, что ты уже прописана на моей роскошной жилплощади.

— Спасибо,— растроганно поблагодарила Женя,— Зачем же я вас буду стеснять? Разве что до тех пор, пока я поступлю в институт и устроюсь в общежитии. Я хочу сдавать экзамены уже этой осенью.

— Никаких общежитий! — непререкаемо провозгласила Берта Борисовна.— Мой дворец — это твой дворец! Моя хижина — это твоя хижина! Тебе нравится лозунг «Мир хижинам, война дворцам»?!

— Когда-то я восхищалась им,— призналась Женя.— А сейчас мне он кажется совершенно бесчеловечным.

— Запомни, милая Женечка, когда идут войной на дворцы, горят и хижины. Только каннибалы, а по-русски людоеды, могли сочинить такой лозунг. Вместо того чтобы поджигать дворцы, не лучше ли тем, кто живет в хижинах, стремиться к тому, чтобы и самим построить дворцы? А теперь нам внушают, что только в коммуналках и может вырасти истинный советский человек, который сразу объявит, что человек человеку — брат. А ты попробовала бы представить себе, что твой брат — Синегубов? Да от него сбежишь на край света, если таковой существует!

— Да, Берта Борисовна, из Синегубова брата не сделаешь. Лучше уж жить с волками, как Маугли. А сколько таких синегубовых! И как вы можете жить с ним под одной крышей?

— А что поделаешь, деточка, в наших славных коммуналках соседей себе не выбирают. Но ничего, мы с тобой создадим этому паразиту такую сладкую атмосферу, что он по своей воле в один прекрасный день сиганет в окно. Ой, деточка, я же совсем забыла, у меня есть для тебя очень важные бумаги! Мне передал их твой отец. Думаю, что это письма, Боже, в кого я превратилась! Я прекрасно помню все, что было со мной сто лет назад, а что было вчера или десять минут назад — моментально вышибает из головы! Ты уж прости меня, деточка. Я сейчас поищу.

Женя с нетерпением ждала, когда Берта Борисовна разыщет письма, все еще не веря, что поиски эти увенчаются успехом. Берта Борисовна суматошно рылась в ящиках стола, потом в дорожном бауле, сохранившем пыль, пожалуй, еще с прошлого века, потом в старинном комоде, ящики которого вытаскивались с таким скрипом, что Женя зажимала уши. Все было тщетно: письма не находились.

— Лучше бы я, старая идиотка, не говорила тебе о них! — в сердцах воскликнула Берта Борисовна и, тяжело дыша, присела на краешек дивана.— А то ты теперь такого нафантазируешь! И знаешь, Женечка, в моем возрасте такая физзарядка уже противопоказана. Но я все равно их разыщу, провалиться мне на этом месте! А сейчас я тебя должна покормить, потом ты ляжешь отдыхать с дороги, а я продолжу поиски…

— Нет, нет,— решительно отказалась Женя, считавшая, что она и так непростительно долго задержалась здесь, потеряв столько ценного для себя времени.— Я поела еще в поезде. А сейчас я хочу съездить в Старую Рузу.

— Сумасшедшая! — то ли обрадовалась, то ли возмутилась Берта Борисовна.— Как ты напоминаешь мне девушку по имени Берта! Я тоже в твои годы была отъявленная фанатичка! Но все-таки,— неужели ты думаешь, что, скажем, завтра твоя Старая Руза переместится на другое место или вовсе исчезнет?

— Берта Борисовна, поймите меня…

— Да я понимаю, деточка,— печально сказала Берта Борисовна.— Поезжай… Но на дорожку — хоть чашечку чая. Кстати, у меня есть батончик превосходной любительской колбаски. Ты вернешься сегодня?

— Скорее всего, завтра.

— Хорошо, а я тем временем сбегаю в паспортный стол хлопотать о твой прописке. В этом мире ничего нельзя откладывать на потом.

Женя была очень растрогана, она чмокнула Берту Борисовну в щеку. Выйдя в коридор, она заметила, как из приоткрытой двери ее бывшей комнаты за ней хищноватым ястребиным взглядом следит Синегубов. Женя еще не успела выйти на лестничную площадку, как он, будто выступая на митинге, сипло прохрипел:

— Ни хрена у этой госпожи Боргянской не выйдет! Пусть забудет и выкинет это из своей безмозглой головы! Никаких прописок! За вами что — и смерть не придет? Еще как! А в тот же час ваша комната станет моей. Я имею законное право, я заслужил! Я кровь проливал, когда они тут в закуточках хихикали да про товарища Сталина анекдотики рассказывали! Я их всех разоблачу, всех! Подумаешь, Берта, имя-то немецкое, небось Гитлеру подпевала, Гитлера ждала, обломок империи! — Женя остановилась на пороге. Она искала глазами какой-нибудь тяжелый предмет, хотя бы утюг, чтобы запустить им в Синегубова. Тот по ее воинственному виду понял, что шутки плохи, и стремительно захлопнул свою дверь, предусмотрительно щелкнув ключом.

— Женечка, умоляю вас, не обращайте внимания на этого вурдалака,— удивительно спокойно сказала Берта Борисовна.— Ваша прописка — это не его собачье дело. Пока что я хозяйка своей собственной комнаты. Поезжайте спокойно, не теряйте времени. А я после обеда схожу в паспортный стол.

И Женя поехала на Белорусский вокзал. К счастью, ей сразу же подвернулась электричка, идущая до Тучкова. Оттуда она рассчитывала доехать до Старой Рузы автобусом.

В поезде она снова окунулась в нахлынувшие на нее воспоминания. В прошлые, счастливые годы, как бы растаявшие отныне во мгле, она в летнюю пору вместе с родителями в выходные дни с рюкзаками за плечами отправлялась к дедушке Тимоше. И когда наконец, усталые, возбужденные, они добирались до калитки его дома, это был для Жени настоящий праздник.

Сейчас же она ехала туда с опустошенной душой, будто вся радость, которая была отпущена ей судьбой на этой земле, была полностью израсходована в годы детства и отныне ей уже не суждено будет испытывать даже слабое подобие этого бесценного чувства.

В этот день Жене везло: на пристанционной площади пассажиры уже штурмовали как раз тот автобус, который был ей нужен, и через полчаса она, стиснутая со всех сторон горячими телами людей, уже въезжала в Старую Рузу.

Она быстро нашла дом дедушки, хотя он неузнаваемо преобразился, как преображается молодой пригожий человек в сгорбленного и неприглядного старика, печально доживающего свой век. Бревна дома почернели, железная крыша местами проржавела, закрытые дряхлыми уже ставнями окна были крест-накрест заколочены горбылем. Да и весь дом на старом фундаменте с зияющими в цоколе трещинами как бы слегка накренился на один бок, словно собирался прилечь отдохнуть, устав от жизни. Покосившаяся калитка была распахнута настежь.

Женя проворно взбежала на скрипучее крыльцо, но дверь оказалась запертой. Она обошла дом вокруг. Отовсюду на нее кричаще полыхнуло запустением. Только старые яблони и сливы порадовали ее хотя и редковатым весенним цветом да вымахавшие едва ли не до самой крыши кусты сирени источали сладостный аромат.

— Вам кого? — послышался певучий женский голос из соседнего двора.

Женя растерянно оглянулась. За забором стояла молодая женщина в цветастом сарафане, с живым добрым лицом, отмеченным той притягательной красотой, которой отличаются женщины среднерусской полосы. Белокурая, с длинной косой, ярким румянцем на щеках, она как бы источала собой спокойную мудрость и затаенную радость, распознать которую можно не вдруг, а лишь пообщавшись с ней продолжительное время.

— Здравствуйте! — Женя обрадовалась появлению в этом запустении живой души.— Может быть, вы знаете, где сейчас хозяин этого дома?

— А вы заходите,— приветливо сказала женщина, и уже по тому, что она не сразу ответила на вопрос, Жене стало понятно, что ничего обнадеживающего ее не ждет.

Женя послушно пошла на ее зов, как движется человек по велению гипнотизера. Палисадник у дома благоухал цветами, но Женя даже не взглянула на них.

— Сядем в тенечек, на скамеечку,— предложила женщина.— Солнышко печет как в июле. И комары совсем осатанели, даже жары не боятся.

Они присели на деревянную скамью. Женщина сломала веточку березы, протянула Жене.

— Отмахивайтесь от комаров. Чистые кровопийцы. Вы кто же будете Тимофею Евлампиевичу?

— А вы его знаете?

— Еще бы не знать…— Женщина пристально всмотрелась в Женю.— Господи, Женечка! Как же я вас сразу не признала!

— Да, я Женя. А вы?

— Неужели запамятовала? Да и чему удивляться, вы тогда еще совсем маленькая были, да и я была помоложе. Наталью Сергеевну не помните?

— Помню, как не помнить,— смутилась Женя.— Да вы и сейчас совсем молодая.

И они вдруг заплакали, словно, наконец-то узнав друг дружку, смогли дать волю слезам — от радости, от горя или же от радости и горя вместе.

Нежданно откуда-то с улицы, через калитку, к ним как вихрь ворвалась девчушка лет семи в беленьких трусиках. Кучерявенькая, ладненькая, босоногая, она источала одно непрерывное веселье. Смеялись ее глаза, губы, даже ямочки на щеках.

— Мамка! — Голосок у нее был звучный и звенел как колокольчик.— Обедать скоро? Я кушать хочу!

— Скоро,— улыбнулась Наталья Сергеевна.— Скоро борщ будет готов. Возьми пока хлебушка, ты же горбушечки любишь.

Девчушка умчалась, сверкая пятками, и вскоре вернулась с горбушкой черного хлеба в руке. Она пытливо уставилась на Женю. Цвет ее глаз был удивительно схож с синевой весеннего неба, сиявшего сейчас над ними.

— А ты откуда взялась, тетечка? — Казалось, ее вот-вот разопрет от любопытства.— Как тебя зовут? Ты скоро уедешь? Или здесь будешь жить?

Женя невольно рассмеялась: уж очень были похожи ее вопросы на те, что задавал ей дедушка Тимоша, когда Женя приезжала к нему погостить.

— Меня зовут тетя Женя.

— Дашенька, и тебе не стыдно такие вопросы задавать? — постыдила ее мать.— Это доченька моя,— почему-то потупилась Наталья Сергеевна, словно сказала что-то постыдное.

— А мой папа уехал,— сказала Даша.— Он не скоро приедет. А мамка у меня хорошая.

— Да, папа далеко,— раздумчиво произнесла Наталья Сергеевна.— Очень далеко…

— А что вам известно о Тимофее Евлампиевиче? — Женя нахмурилась: ее уже начинало раздражать, что все, к кому она обращается со своими вопросами, уклоняются от прямых ответов, словно бы опасаясь, что разбередят ее душу, а скорее всего, стараются сберечь свое собственное спокойствие.

— Не знаю, Женечка, как и ответить вам, лучше бы кто другой ответил, только не я…

— Может, вы себя жалеете? — грубовато спросила Женя.

— Мне не себя жалко,— голос Натальи Сергеевны звучал очень искренне,— Мне вас жаль, Женечка…

— Не надо меня жалеть! — рассердилась Женя.

— Хорошо, хорошо, я расскажу,— Наталья Сергеевна заговорила так, точно ее обвинили в чем-то нехорошем и она спешила оправдаться.— Значит, так. Было то осенью, дай Бог память, какого года. Вас весной забрали, а это случилось в тот же год, только осенью. Уже лес голый стоял, с утра сильный заморозок был. Спустилась я к реке белье полоскать, думаю, успеть, пока снова ледком не затянуло. Много тогда стирки у меня собралось.

«Господи, да что это она, о чем, о какой стирке»,— с нарастающим раздражением подумала Женя, но видом своим не показала, что недовольна столь пространным рассказом, в котором утонул ответ на ее главный вопрос.

— Оторвала я это голову от воды, ну прямо-таки на секундочку приподняла, сердце, видать, подсказало. Глядь, а он на мосту идет, рукой мне машет.

— Кто? — словно выстрелила Женя.

— Да кто же, он, Тимофей Евлампиевич, кто же еще,— удивляясь недогадливости Жени, сказала Наталья Сергеевна.— Бросила я свое бельишко да как была босая да непричесанная, так и побежала его встречать. Еще бы, считай, полгода, с самой весны не появлялся и знать о себе не давал. Подбежала я к нему и не признала: лицо почернело, глаза ввалились, щеки запали. Совсем другой человек, совсем не Тимофей Евлампиевич! Руки худые, плечи костлявые, ровно голодовал человек. Трясется весь, смотрит на меня дикими глазами, я уж подумала, не умом ли тронулся. Заговорил, а губы дрожат: «Наташенька, говорит, жить не хочу, свет белый не мил. Отняли у меня всех, ради кого жил». И рассказал, что тебя в ссылку отправили. О том, что мамочку твою загубили, а папочка твой на себя руки наложил, об этом он еще раньше рассказывал. «Нет, говорит, теперь у меня и внученьки, солнышка моего, а как без солнышка жить?» — Наталья Сергеевна утерла ладонью слезы,— Выплакались, я его спрашиваю, совсем приехал? Нет, говорит, переночую, кое-какие бумаги нужные возьму, а завтра обратно в Москву. Вдруг, говорит, внученька нежданно объявится или письмецо пришлет, она, говорит, у меня с правом переписки. Ты, говорит, Наташенька, прости меня, не могу я по-другому поступить.

Наталья Сергеевна вздохнула и как-то виновато посмотрела на Женю.

— Ну вот, утром он распростился со мной и уехал. Да до Москвы, видать, не суждено ему было добраться. В автобусе его схватило, на полпути до станции. Пока «скорая» подоспела, он уже не дышал. Привезли его ко мне, а я поверить в его смерть не могу. Какой-то час назад был живой, и нет его. Сказали: кровоизлияние в мозг.

— Инсульт,— как во сне прошептала Женя, и на какой-то миг дедушка Тимоша предстал перед ее глазами как живой, ей почудилось, что она прижалась к его груди и отчетливо слышит, как гулко и тревожно бьется его сердце…

— Он самый, инсульт,— подтвердила Наталья Сергеевна.— Все глаза свои я тогда выплакала, да разве слезами человека с того света вернешь? А какой человек был! — Наталья Сергеевна заревела навзрыд.

Женя сидела неподвижно, как истукан. Слез не было, глаза были совсем сухие, точно их высушила раскаленная от солнца пустыня. Все уже было выплакано, выстрадано, не осталось никаких живых чувств…

— А папа мой приезжал? — после долгого молчания спросила Женя.

— Хочешь, сходим на кладбище, поклонимся их праху, они рядышком лежат. Приезжал твой папа, он еще допрежь дедушки приезжал. Дождь тогда проливной был, увидела я твоего папу случайно, когда он в сторону леса шел. Ко мне не заходил самой, я подумала, мне в его дела встревать негоже. Пошел он в лес с лопатой, я еще подивилась, зачем она ему? А как стемнело, поглядела — в окнах у него света нет, забеспокоилась. Утром, чуть свет, помчалась к лесу, гляжу, а он, сердечный, возле елки лежит, а рядом — наган…

Она снова зашлась в горестном плаче.

— Не плачьте,— сказала Женя.— От наших слез им на том свете еще горше станет…

— И то правда,— унимая слезы, сказала Наталья Сергеевна.

Они долго сидели на скамье, пока не стало припекать солнце. Потом встали и пошли на кладбище. Вместе с ними увязалась и Даша. Женя взяла ее за ручонку. Ладошка оказалась широкой, крепенькой, и Жене подумалось, что когда она была еще совсем маленькой, у нее, наверное, были такие же ладошки, недаром же мама называла их «лапистыми».

Кладбище размещалось неподалеку от леса, все поросло деревьями и кустарником. Здесь стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь посвистом иволги да тоскливым в своем неразгаданном таинстве кукованьем кукушки откуда-то из чащи леса.

Наталья Сергеевна подвела Женю к двум заботливо ухоженным могилкам, обрамленным живыми цветами. Над могилками возвышались уже слегка почерневшие от времени деревянные кресты.

— Вот туточки они и лежат, родимые,— сдавленным голосом произнесла Наталья Сергеевна.— Смерть их помирила. А то, бывало, наскакивали друг на дружку, как петухи, каждый свое доказывал.

Она стала на колени, поклонилась могилкам, перекрестила их. Женя вслед за ней опустилась на траву. Даша положила на могилки сорванные по дороге на кладбище полевые цветы.

— Вечная им память,— прошептала Наталья Сергеевна.— Одно утешение, что придет час, встретимся с ними.

— Да, встретимся,— как эхо повторила Женя,— Ничего нет на земле сильнее смерти, ничего.

Они так и стояли на коленях, будто вознамерились остаться здесь навсегда. Первой встала Наталья Сергеевна.

— Пойдем, Женечка, помянем их, выпьем по рюмочке за упокой души. Царствие им Небесное…

Чтобы поднять с колен Женю, ей пришлось взять ее за руку и с силой оторвать ее от земли. Женя встала и пошла, пошатываясь, не очень хорошо понимая, где она и что с ней происходит. Немного очнулась лишь в доме, когда Наталья Сергеевна усадила ее за стол. В открытое окно и сюда доносилось загадочное «ку-ку!» неугомонной кукушки из ближнего леса. Женя прислушалась и мысленно загадала, как в детстве: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить?» Кукушка долго не отвечала, Женя едва не позабыла про свою загадку, как вдруг мудрая птица ожила и стала куковать. Она прокуковала семь раз и умолкла. «Всего семь лет,— подумала Женя, и какая-то сумасшедшая нечеловеческая радость охватила ее.— Вот и хорошо, вот и чудесно. Без них мне все равно не жить. Вот и хорошо, вот и чудесно…»

— А у меня сегодня борщ,— как сквозь сон услышала она голос Натальи Сергеевны,— Не знаю, понравится ли?

Давно уже, очень давно, наверное, с тех пор, как рассталась с родительским домом, Женя не ела такого вкусного наваристого борща. Садясь за стол, она думала, что съест чего-нибудь через силу самую малость, лишь бы не обидеть хозяйку, а получилось совсем наоборот. Может, подействовала рюмочка водки, а скорее всего, то, что она уже почти три дня жила впроголодь. Как бы там ни было, жизнь брала свое.

— Вам надо в дедушкином доме поселиться,— между тем строила планы ее дальнейшей жизни раскрасневшаяся от выпитой водки и потому ставшая еще более цветущей Наталья Сергеевна.— Ежели хороший ремонт сделать, он еще немало годков простоит.

— Нет, Наталья Сергеевна, не смогу я в нем жить,— сказала Женя,— Они же все время стоять будут у меня перед глазами. И днем и ночью. Каждая вещичка будет их голосами говорить. Я же с ума сойду.

Наталья Сергеевна всплеснула руками:

— Где ж ты там, в этой чумовой Москве, будешь скитаться? Испокон веков люди жили в домах прародителей своих. И вы должны жить.

— Может, я ненормальная,— виновато промолвила Женя.— Но я не смогу.

И Наталья Сергеевна поняла, что уговаривать ее бесполезно.

Пообедав, Женя отказалась от отдыха и заторопилась в Москву. Почему ее тянуло в этот, ставший ей чужим, город, она и сама не смогла бы ответить. Она все еще незыблемо верила, что кто-то из ее родных жив. Даже могилки, показанные ей Натальей Сергеевной, не смогли поколебать ее исступленную надежду.

Распростившись, Женя уже выходила за калитку, как Наталья Сергеевна метнулась вслед за ней, будто намеревалась задержать ее и не дать уехать. Глаза ее горели как у безумной.

— Женечка,— задыхаясь, проговорила она, и Женя, опасаясь, что она упадет, подхватила ее за локоть.— Женечка, прости меня…

— Что с вами, успокойтесь! — как можно ласковее сказала Женя.

— Женечка, чует мое сердце, не вернетесь вы сюда больше… Хочу открыться вам… Дашкин-то отец — Тимофей Евлампиевич. Никому еще не признавалась, только вам… А он так и не узнал, что я беременная. Дура я, дура, может, если б знал, все по-другому было!

Плечи ее затряслись, она боялась взглянуть на Женю, думая, что прочтет в ее глазах неприязнь.

Женя, чувствуя, что в душе ее открывается что-то новое, еще прежде неведомое ей, обняла Наталью Сергеевну.

— Вот и хорошо! Вот и чудесно! — воскликнула она с той искренностью, в которую невозможно не поверить.— Значит, будет у меня на этой земле сестричка. Вот и чудесно!

Наталья Сергеевна не ожидала такого отклика, прижалась к ней и принялась целовать, как это делают матери, целующие своих дочерей.

— Родненькая ты моя, славная моя! — обезумев от радости, повторяла одни и те же ласковые слова Наталья Сергеевна.— Сняла ты грех с моей души!

— Пусть растет здоровенькой и счастливой,— пожелала Женя, ища глазами Дашу и не находя ее: она уже, вероятно, убежала к подружкам.— Чтобы выпала ей не такая доля, как нам…

Обратный путь до Москвы показался ей коротким, потому что полдороги она проспала, прислонившись к спинке сиденья.

В Лялином переулке ее ждало непостижимое. Когда она позвонила в квартиру, тот же Синегубов, уже принявший изрядную порцию хмельного, встретил ее ликующим трубным голосом, будто возвещая радостное для всех событие:

— Сбылось мое предсказание! Исполнилось в точности! Синегубов — пророк, а ты как думала? Со мной не шуткуйте!

— Дайте пройти,— неприязненно сказала Женя.

— Пройти? — Синегубов даже присвистнул.— Теперича, гражданочка, как там тебя звать-величать, дочка врага всего советского народа, ты сюда и носа не сунешь! Теперича я здесь полный хозяин! Вся квартирочка — моя, целиком и полностью! Знай наших, с бою, можно сказать, отвоевал!

— Простите, я не к вам, я к Берте Борисовне.

— Тю-тю твоя Берта! — просиял Синегубов.— Окочурилась!

— Как это? — не сразу сообразила Женя,— Что вы буровите?

— Что я буровлю? — взвизгнул Синегубов.— А вот что: окочурилась, значит, оно так и есть, окочурилась, натуральненько. Не видала, што ль, как окочуриваются? Помчалась, идиотка, насчет прописки. Ан не тут-то было! Бог шельму метит! Через дорогу хотела поскорей переметнуться, да под троллейбус и шваркнулась! В Склифосовскую ее оттарабанили, да что толку — врачи, они что — боги? Самолично справочки навел: преставилась раба Божья Берта, пущай земля ей пухом будет! Вот они сами и решились, мои квартирные проблемы! Так что, касатик ты мой распрекрасный, здравствуй и прощевай! А то в милицию звякну, воровкой или там аферисткой объявлю, это мы мигом, это нам дело привычное!

— Мерзавец,— со всей ненавистью, на которую она была способна, произнесла Женя и тут же подумала, что «мерзавец» — слишком слабо для этого подонка и что, наверное, во всем русском языке не найти подходящего ругательства — На чужом горе счастья не построишь, подлец!

Синегубов ощерил крупные почерневшие зубы:

— Построим! Еще как построим! Не будь я Синегубов, если не построю! Адью, вражья дочка, общий привет!

И прямо перед носом Жени он с треском захлопнул входную дверь, два раза щелкнув ключом.

Мысленно прокляв его, Женя поспешила в больницу. Там ей сказали, что действительно Берта Борисовна скончалась от тяжелой травмы, полученной ею вследствие дорожно-транспортного происшествия. Милиция выяснила, что родственников у нее нет, так что тело ее, скорее всего, отвезут в крематорий.

— Я — ее родственница,— сказала не колеблясь Женя.

— Позвоните завтра,— сказала дежурная медсестра.

«Боже мой, я приношу людям одни несчастья!» — сокрушенно подумала Женя и побрела, сама еще ясно не представляя себе, куда выведет, ее улица, по которой она шла. Бродила она долго, пока не очутилась на Белорусском вокзале. Хотела вернуться в Старую Рузу, но не было сил. Она с трудом отыскала свободное место на вокзальном диване в зале ожидания, присела на него и тотчас же ее сковал тяжелый, мучительный сон.

Проснулась она уже утром, и то, наверное, потому, что уборщицы мыли полы, отодвигали диваны и сгоняли с них заспанных пассажиров. Муторно воняло хлоркой.

Женя вскочила с дивана и поспешила на улицу. Раннее утро было туманным, с крыш капала вода, и сердце ее тоскливо сжалось: неужто теперь она осталась на этом свете совсем одна?

Она пересекла привокзальную площадь, миновала памятник Горькому и вышла на улицу его имени, бывшую Тверскую. Никуда не сворачивая, она шла и шла по улице, отрешенная и безразличная ко всему, и сама не заметила, как очутилась на Красной площади.

Площадь, казалось, до самых небес была окутана плотным, непроницаемым туманом. Рубиновые звезды кремлевских башен даже не угадывались в туманной мгле. На часах Спасской башни невозможно было рассмотреть стрелки, время будто остановилось.

Как жить? Прошлое лежало в развалинах, настоящее застыло в туманной стыни, будущее еще никто не принимался строить. Что они там думают, сидящие за кремлевской стеной? Откуда они пришли, кто их призывал править страной, по какому праву они правят, эти несменяемые самозванцы? Сколько еще лесов изведут они на бумагу, чтобы изо дня в день писать на ней свои бесконечные программы, планы, решения, призывы, декларации, соглашения, обращения и договоры, изображая этой жалкой иллюзией свою неутомимую деятельность? Сколько еще веков они, сменяя друг друга, будут давить Россию бесовским прессом все новых и новых экспериментов, в которых предусмотрено все, кроме одного: счастливой жизни человека.

Туман был так густ, что, лишь подойдя к Мавзолею почти вплотную, Женя едва различила слова «Ленин», а ниже — «Сталин». Оказывается, надо разрушить великую державу, уничтожить едва ли не весь народ, погубить вековую культуру, взорвать храмы, загнать человечество в казармы, превратить человека в простой винтик, отмежеваться от себе подобных железным занавесом, держать всю планету под страхом атомной войны, согнать с насиженных мест целые нации, заставить их жить без своего языка, без права мыслить по-своему,— оказывается, содеяв все это, можно заслужить себе величие и славу!

«Как жить?!» — снова и снова задавала себе один и тот же вопрос Женя, но не находила ответа. Кто ей ответит? Никто. Наверное, даже сам Всевышний не ответит.

«Да, все это так, но ведь жизнь продолжается»,— попыталась утешить себя Женя, но тут же ее вновь охватило отчаяние.

Да, жизнь продолжается, но как она сможет жить, если перед ней стоят как живые ее мать, ее отец, ее дедушка и бабушка, ее Берта Борисовна, стоят и молча смотрят на нее широко открытыми, полными грусти и отчаяния глазами от сознания того, что не могут ни помочь ей, ни защитить ее, ни уберечь от злого рока. Молча смотрят потому, что уже давно стали немыми, безгласными и не в силах ни заплакать вместе с ней, ни улыбнуться, радуясь, что она все-таки жива и невредима. Как она сможет жить без них, зная, что они ушли на тот свет не естественной смертью, уготованной в свой срок каждому из землян, но были умерщвлены бесчеловечной системой, вознамерившейся силой загнать своих подданных в рай, проведя их сперва через ад. Отныне какое бы нежданное счастье ни подарила ей судьба, какие бы радости ни приносили ей новые дни, душу ее будет сжигать вечная боль, вечная тоска и вечное страдание, которые покинут ее лишь в час ее кончины. Только тогда, разлученная сейчас с ними, самыми родными и любимыми людьми, она сможет разорвать цепи, сковавшие ее, и снова прийти к ним, чтобы уже никогда не расставаться.

Она стояла, словно окаменев, на холодной и мокрой от тумана брусчатке Красной площади, и не было сил, чтобы уйти отсюда: просто некуда было идти. И она подумала о том, что отныне во всей Вселенной у нее не осталось больше ничего, кроме этой, почти пустынной сейчас, площади и хмурого неба над нею. И хотя и площадь и небо были неласковы и исполнены вечного торжественного равнодушия,— это была ЕЕ площадь и ЕЕ небо, частичка ЕЕ незаменимой Родины.

Отчаявшись дождаться того желанного мига, когда развеется туман и над Красной площадью засияет хотя бы слабый лучик солнца, Женя медленно побрела в сторону улицы Горького. И тут ее неожиданно окликнул знакомый до боли голос, который окликал ее еще в детстве, таком теперь далеком и, казалось, вымышленном.

Женя обернулась. И хотя туман был почти непроницаем, она сразу же увидела того, кто ее окликнул.

Перед ней стоял Славик Марков с неизменной книгой в руке. Сквозь свои очки в черепаховой оправе он, счастливо улыбаясь, смотрел на нее точно так же, как когда-то, наверное, еще в прошлом веке, еще в школе. Так смотрят, когда видят перед собой чудо, без которого невозможно жить.

Женя, испытывая чувство безмерной радости и такого же безмерного страха, шагнула к нему, бросив мимолетный взгляд на обложку книги.

Это была Библия.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛИЦА В РОМАНЕ

АВЕРБАХ Леопольд Леонидович (1903 — 1939) — критик, редактор журналов «Молодая гвардия» (1922 — 1924) и «На литературном посту» (1926 — 1932), генеральный секретарь Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) (1926 — 1932).

АЛЛИЛУЕВА Надежда Сергеевна (1901 — 1932) — вторая жена Сталина (с 1919), дочь известного революционера С. Я. Аллилуева. Работала в секретариате Ленина, затем в редакции журнала «Революция и культура» при газете «Правда», в 1929 — 1932 гг. училась на факультете искусственного волокна в Промышленной академии. Покончила жизнь самоубийством.

АЛЛИЛУЕВА Ольга Евгеньевна (1875 — 1951) — мать Н. С. Аллилуевой.

АЛЛИЛУЕВА (до 1957 — СТАЛИНА) Светлана Иосифовна (р. 1924) — дочь И. В. Сталина и Н. С. Аллилуевой. Окончила исторический и филологический факультеты МГУ, аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. Кандидат филологических наук В 1967 г. выехала в Индию для сопровождения тела своего мужа Раджи Бриджа Сингха и на родину не возвратилась. Живет в США. Автор воспоминаний «Двадцать писем к другу», «Далекие звуки» и др.

АФИНОГЕНОВ Александр Николаевич (1904 — 1941) — драматург. Лирическая комедия «Машенька» (1940) удержалась на сцене до нашего времени. Погиб во время налета немцев на Москву.

БАДАЕВ Алексей Егорович (1883 — 1951) — рабочий, социал-демократ с 1904 г., депутат IV Государственной думы, участник Краковского и Поронинского совещаний ЦК РСДРП с партийными работниками, член Русского бюро ЦК РСДРП. В советское время — член ЦК партии, депутат ВС СССР (1937 — 1950). С 1918 г. на руководящей кооперативной работе. В 1938 — 1943 гг. Председатель Президиума ВС РСФСР, заместитель Председателя Президиума ВС СССР.

БЕДНЫЙ Демьян (наст.: Придворов Ефим Алексеевич) (1883 — 1945) — поэт, автор сатирических стихов, басен, поэм, агитплакатов.

БЕЛОБОРОДОВ Афанасий Павлантьевич (р. 1903) — член партии с 1926 г. В ходе Великой Отечественной войны командующий дивизией, корпусами, армиями на Западном, Юго-Западном, Калининском, 1-м Прибалтийском фронтах; участвовал в разгроме японской Квантунской армии. После войны командовал армиями и войсками ряда военных округов. Депутат ВС СССР с 1950 г. Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

БЕРИЯ Лаврентий Павлович (1899 — 1953) — партийный, государственный деятель. Член партии с 1917 г. Избирался членом ЦК на XVII — XIX съездах. Член Политбюро (Президиума) ЦК с марта 1946 по июль 1953 г. (кандидат с марта 1939). В 1932 — 1938 гг. первый секретарь Закавказского крайкома партии, ЦК КП(б) Грузии и Тбилисского горкома партии, с конца 1938 по 1945 г. и в марте — июне 1953 г. нарком (министр) внутренних дел, одновременно в феврале 1941 — марте 1946 г. заместитель Председателя СНК СССР, с 1946 г. заместитель и с марта 1953 г. 1-й заместитель Председателя Совета Министров (СМ) СССР, Герой Социалистического Труда (1943). В июне 1953 г. арестован, на июльском (1953) Пленуме ЦК выведен из состава ЦК и исключен из партии. Расстрелян за нарушение социалистической законности.

БУДЕННЫЙ Семен Михайлович (1883 — 1973) — военачальник. С 1903 г. в армии, участник 1-й мировой войны, полный Георгиевский кавалер. Член КПСС с 1919 г. В годы Гражданской войны командовал конным корпусом и 1-й Конной армией (1919 — 1921). В 1924 — 1937 гг. — инспектор кавалерии РККА. В 1939 — 1941 гг.— заместитель и 1-й заместитель наркома обороны. В 1941 — 1942 гг.— главнокомандующий войсками Юго-Западного и Северо-Кавказского фронтов. С 1943 г. командующий кавалерией Красной Армии и член Высшего Военного совета Наркомата обороны СССР. В 1947 — 1953 гг.— заместитель министра сельского хозяйства по коневодству. Маршал Советского Союза (1935). Кандидат в члены ЦК (1934 — 1939 и с 1952) и член ЦК КПСС (1939 — 1952). Член ВЦИК с 1920 г. и член ЦИК СССР с 1922 г. Депутат ВС СССР с 1937 г., член Президиума ВС СССР с 1938 г.

БУХАРИН Николай Иванович (1888 — 1938) — партийный, государственный деятель. Член партии с 1906 г. Участник революции 1905 — 1907 гг. В 1917 — 1918 гг.— лидер «левых коммунистов». В 1917 — 1929 гг.— ответственный редактор газеты «Правда», член Исполкома Коминтерна. В 1929 — 1932 гг.— член Президиума ВСНХ, затем член коллегии Наркомтяжпрома. В 1934 — 1937 гг.— редактор «Известий». Член ЦК партии (1917 — 1934), член Политбюро ЦК (1924 — 1929). Член ВЦИК и ЦИК СССР. Действительный член и член президиума АН СССР (с 1929). На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) (1937) исключен из состава ЦК и членов партии. Осужден в марте 1938 г. по делу об «антисоветском блоке» и расстрелян. Реабилитирован в 1988 г., восстановлен в рядах партии посмертно.

ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (1895 — 1977) — военачальник. Член партии с 1938 г. В ходе Великой Отечественной войны заместитель начальника Генштаба, начальник Оперативного управления, с 1942 г. начальник Генштаба, одновременно заместитель наркома обороны СССР. Один из авторов и руководителей ряда крупнейших операций Великой Отечественной войны (Сталинградская и Курская битвы, наступательная операция по разгрому Квантунской армии и др.). После войны начальник Генштаба, заместитель и 1-й заместитель министра Вооруженных Сил СССР. В 1949 — 1953 гг. военный министр СССР. Член ЦК КПСС с 1952 г. Депутат ВС СССР с 1946 г. Маршал Советского Союза (1943), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

ВАТУТИН Николай Федорович (1901 — 1944) — военачальник. Член партии с 1921 г. В 1941 — 1945 гг. начальник штаба Северо-Западного фронта, заместитель начальника Генштаба, командующий войсками ряда фронтов, принимавшими участие в Сталинградской и Курской битвах, освобождении Левобережной Украины и в других крупных наступательных операциях. Генерал армии (1943). Тяжело раненный в феврале 1944 г., в апреле 1944 г. скончался. Герой Советского Союза (1965, посмертно).

ВИЛУМСОН Эдуард Фридрихович (1893 — 1929) — командир Красной Армии. В 1918 — 1919 гг. начальник штаба, затем начальник 24-й Симбирской Железной дивизии, одновременно командующий группой войск по обороне Оренбурга. В дальнейшем на командных и военно-административных должностях.

ВОРОШИЛОВ Климент Ефремович (1881 — 1969) — партийный, военный и государственный деятель. Член партии с 1903 г. Один из организаторов и руководителей Красной Армии. В 1919 — 1921 гг.— член РВС 1-й Конной армии. В 1921 — 1924 гг. — член Юго-Восточного бюро ЦК ВКП(б), командующий войсками Северо-Кавказского, затем Московского военных округов, член РВС СССР. В 1925 — 1934 гг. нарком по военным и морским делам и Председатель РВС СССР. В 1934 — 1940 гг.— нарком обороны, с 1940 г. заместитель Председателя СНК СССР. В годы войны член ГКО и представитель Ставки Верховного Главнокомандующего на ряде фронтов. С 1946 г. заместитель Председателя Совета Министров, с 1953 г. Председатель Президиума ВС СССР. С 1921 г. член ЦК, в 1926 — 1952 гг. член Политбюро ЦК, с 1952 г. член Президиума ЦК КПСС. Маршал Советского Союза (1935). Член ВЦИК и ЦИК СССР, депутат ВС СССР.

ВЫШИНСКИЙ Андрей Януарьевич (1883 — 1954) — юрист и дипломат, академик АН СССР (1939). В 1933 — 1939 гг. заместитель Генерального прокурора и прокурор СССР, в 1940 — 1953 гг. на руководящих постах в МИДе СССР. Автор работ по теории и истории права; некоторые из них содержат ошибочные положения (переоценка значения признания обвиняемого, роли принуждения и т. д.), приведшие на практике к нарушению законности.

ГАЙ (наст.: Гайк Бжишкян) Гая Дмитриевич (1887 — 1937) — советский военачальник. Член КПСС с 1918 г. Начальник 24-й стрелковой дивизии, получившей почетное наименование Железной в то время, когда ею командовал Гай (27 июля — 20 ноября 1918), командующий армией, затем корпусом (1920). С 20-х гг. на военно-педагогической работе, с 1933 г.— профессор и начальник кафедры военной академии.

ГАМАРНИК Ян Борисович (1894 — 1937) — партийный и военный деятель. Член партии с 1916 г. Учился в Петербургском психоневрологическом институте и Киевском университете. В 1917 — 1923 гг. на партийной и военной работе на Украине. В 1923 — 1928 гг. председатель Приморского губисполкома, Дальревкома, Дальневосточного крайисполкома, секретарь Далькрайкома ВКП(б) и член РВС Сибирского военного округа. С конца 1928 г. первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии и член РВС Белорусского ВО. С октября 1929 г. начальник Политуправления Красной Армии и член РВС СССР, ответственный редактор газеты «Красная звезда»; с 1930 г. заместитель Председателя РВС СССР и наркома по военным и морским делам, 1-й заместитель наркома обороны, член Военного совета при наркоме обороны СССР. С 13 марта 1937 г. уполномоченный Наркомата обороны при Совнаркоме РСФСР, с 20 мая 1937 г. член Военного совета Среднеазиатского военного округа. С 1925 г. кандидат в члены ЦК, с 1927 г. член ЦК ВКП(б). Член ВЦИК и ЦИК СССР. Армейский комиссар 1-го ранга (с 1935). 30 мая 1937 г. по решению Политбюро ЦК ВКП(б) отстранен от работы в Наркомате обороны СССР и выведен из состава Военного совета при наркоме обороны СССР за связь с участниками «антисоветской троцкистской организации». 31 мая 1937 г. покончил жизнь самоубийством. Реабилитирован в 1955 г.

ГАРРИМАН Уильям Аверелл (1891 — 1986) — политический деятель США, дипломат, бизнесмен. С марта 1941 г. координатор программы ленд-лиза. В 1943 — 1946 гг. посол США в СССР.

ГИППИУС (Мережковская) Зинаида Николаевна (1869 — 1945) — поэт, критик, беллетрист, с 1920 г. в эмиграции.

ГОЛОВАНОВ Николай Семенович (1891 — 1953) — дирижер, пианист, композитор, народный артист СССР (1948), доктор искусствоведения (1943). С 1915 г. в Большом театре. В 1937 — 1953 гг. — художественный руководитель и главный дирижер Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио. Четырежды лауреат Сталинской премии.

ГОРЬКИЙ Максим (наст.: Пешков Алексей Максимович) (1868 — 1936) — прозаик, драматург, общественный деятель. Накануне и после Октября выступил с циклом статей «Несвоевременные мысли» (1917 — 1918) в редактируемой им газете «Новая жизнь», запрещенной в июле 1918 г. Статьи свидетельствовали о неоднозначном отношении писателя к Ленину и новой власти. Публицистика Горького вызвала резкую критику Сталина: «Русская революция ниспровергала немало авторитетов… Их, этих «громких имен», отвергнутых революцией,— целая вереница… Мы боимся, что лавры этих «столпов» не дают спать Горькому. Мы боимся, что Горького «смертельно» потянуло к ним, в архив». И далее: «Что же, вольному воля… Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов…» (Рабочий путь. 1917. 20 окт.). В 1921 — 1930 гг. Горький жил за границей, основал в Берлине журнал «Беседа», в котором печатались произведения советских и эмигрантских авторов. Наездами бывал в России в 1928 — 1929 гг., в 1931 г. вернулся в СССР окончательно. Защищал интеллигенцию от террора, но поддерживал политику «расказачивания» и подавления крестьянства и церкви.

ДЕКАНОЗОВ В. Г. (1898 — 1953) — с ноября 1940 г. полномочный представитель СССР в Германии; в апреле — июне 1953 г. министр внутренних дел Грузинской ССР. В декабре 1953 г. специальным судебным присутствием по делу Берия Л. П. приговорен к расстрелу.

ДЖИЛАС Милован (р. 1911) — публицист, прозаик, политический деятель Югославии. С 1938 г. член ЦК и — с 1940 г.— Политбюро ЦК КПЮ. Один из организаторов антифашистского восстания в годы гитлеровской оккупации страны. Вошел в состав первого правительства, сформированного Тито в 1944 г. До 1953 г. ближайший сподвижник Тито, идеолог и теоретик партии. В серии статей, опубликованных в конце 1953 г., обвинил Политбюро ЦК в недемократических методах руководства страной, предложил создание конкурирующей политической партии. Был снят со всех постов и лишен наград, вышел из рядов КПЮ. В 1956 г. выступил с критикой внешней политики Югославии, приговорен судом к тюремному заключению, на срок которого повлияло издание его книг за рубежом — «Новый класс» (1957; о правящей бюрократии в социалистических странах) и «Беседы со Сталиным» (1962). Вышел из заключения в 1966 г.

ДЖУГАШВИЛИ Яков Иосифович (1908 — 1943) — сын И. В. Сталина от первого брака с Екатериной Сванидзе. Окончил Артиллерийскую академию РККА. Старший лейтенант, командир батареи, попавшей в окружение в июле 1941 г. под Витебском, был контужен, пленен. Последний раз говорил с отцом по телефону перед уходом на фронт, 22 июня; Сталин благословил его словами: «Иди и сражайся». В плену вел себя с исключительным достоинством и мужеством. Со Сталиным велись переговоры об обмене его сына на фельдмаршала Паулюса Официальный ответ Сталина, засвидетельствованный председателем шведского Красного Креста графом Бернадотом, гласил: «Солдат на маршала не меняю». В 1943 г. погиб в концлагере Заксенхаузен, бросившись на проволочное ограждение, находившееся под током высокого напряжения.

ДИМИТРОВ Георгий (1882 — 1949) — деятель болгарского и международного коммунистического движения. На Лейпцигском процессе 1933 г. (против коммунистов, ложно обвиненных в поджоге рейхстага) был главным обвиняемым. Использовал трибуну суда для обличения германского фашизма. Суд вынужден был оправдать Димитрова и др. коммунистов. В 1934 — 1945 гг. жил в СССР, с 1935 г.— генеральный секретарь Исполкома Коминтерна.

ЕГОРОВ Александр Ильич (1883 — 1939) — военачальник. Член партии с 1918 г. Окончил юнкерское пехотное училище. Участник 1-й мировой войны, полковник. В 1917 — 1918 гг. примыкал к левым эсерам. С 1918 г. в Военном отделе ВЦИК, участвовал в разработке декрета о создании Красной Армии, был комиссаром Всероглавштаба и председателем Высшей аттестационной комиссии по отбору офицеров в РККА. С конца 1918 по май 1919 г. командующий 10-й армией, оборонявшей Царицын. В 1919 — 1920 гг. командовал 14-й армией, войсками Южного и Юго-Западного фронтов. В 1931 — 1935 гг. начальник штаба РККА, в 1935 — 1937 гг. начальник Генштаба, в 1937 — 1938 гг. 1-й заместитель наркома обороны СССР. Кандидат в члены ЦК (1934 — 1938). Член ВЦИК и ЦИК СССР. Депутат ВС СССР с 1937 г. Маршал Советского Союза (1935).

ЕЖОВ Николай Иванович (1895 — 1940) — партийный и государственный деятель. Член партии с 1917 г. Избирался членом ЦК и КПК на XVII съезде. Кандидат в члены Политбюро ЦК с октября 1937 г., секретарь ЦК ВКП(б) с 1935 г. В 1934 г. заместитель председателя, в 1935 г. председатель КПК, в 1936 — 1938 гг. нарком внутренних дел и одновременно (с апреля 1938) нарком водного транспорта СССР. Арестован в 1939 г. Расстрелян за нарушение социалистической законности с формулировкой «за необоснованные репрессии против советского народа».

ЕНУКИДЗЕ Авель Сафронович (1877 — 1937) — секретарь и член Президиума ЦИК СССР, крестный Н. С. Аллилуевой. Наряду с Куйбышевым, Горьким, Крупской, выступал против суда над зиновьевско-каменевской оппозицией; в июне 1935 г. исключен из партии за «политическое и бытовое разложение», в начале 1937 г. арестован. На процессе Бухарина — Рыкова обвинялся в убийстве Кирова и Горького.

ЕФИМОВ Борис Ефимович (р. 1900) — график, автор злободневных политических карикатур, сотрудник «Правды», «Крокодила». Лауреат Сталинской премии (1950, 1951).

ЖЕМЧУЖИНА Полина Семеновна — жена Молотова. Была репрессирована в 1940 г.

ЖУКОВ Георгий Константинович (1896 — 1974) — военачальник. Член партии с 1919 г. Участник 1-й мировой войны. В Красной Армии с 1918 г. В Гражданской войне командовал эскадроном. Окончил курсы высшего начсостава (1930). В 1939 г. командующий 1-й армейской группой советских войск в Монголии, которая принимала участие в разгроме японских войск в районе р. Халхин-Гол. В 1940 г. командовал войсками Киевского Особого ВО. В первой половине 1941 г. начальник Генштаба, заместитель наркома обороны СССР, генерал армии. С 23 июня 1941 г. член Ставки ВГК, с августа 1942 г. 1-й заместитель наркома обороны СССР и заместитель Верховного Главнокомандующего. Непосредственно участвовал в разработке и осуществлении стратегических планов ВГК, в подготовке и проведении многих крупных операций Советских Вооруженных Сил. От имени и по поручению ВГК принял капитуляцию Германии в Карлсхорсте, принимал Парад Победы на Красной площади в Москве. После войны главнокомандующий Группой советских войск в Германии и главнокомандующий Советской военной администрации, главнокомандующий Сухопутными войсками и заместитель министра Вооруженных Сил; в 1946 — 1953 гг. командующий войсками Одесского и Уральского ВО; в 1955 — 1957 гг. министр обороны СССР. Член ЦК КПСС в 1953 — 1957 гг. (кандидат в 1941 — 1946 гг. и в 1952 — 1953). Кандидат в члены и член Президиума ЦК КПСС в 1941 — 1958 гг. Маршал Советского Союза (1943), четырежды Герой Советского Союза (1939,1944, 1945,1956), Герой МНР (1969). Дважды удостоен ордена «Победа».

ЗАЗУБРИН (наст.: Зубцов) Владимир Яковлевич (1895 — 1938) — писатель. Летом 1918 г. мобилизован в белую армию, в июле 1919 г. вместе со взводом распропагандированных им солдат перешел на сторону партизан. Один из основателей и первых руководителей Союза сибирских писателей в 1926 — 1928 гг., ответственный секретарь журнала «Сибирские огни» (1923 — 1928). Автор первого советского романа «Два мира» (1921) — о разгроме колчаковщины, повести «Щепка» (1923; опубликована в 1989), романа-хроники «Горы» (1933) и др. книг. Репрессирован, посмертно реабилитирован.

ЗИНОВЬЕВ (наст.: Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883 — 1936) — партийный и государственный деятель. Член партии с 1901 г. Участник революции 1905 — 1907 гг. С 1908 по 1917 г. в эмиграции. В 1917 — 1925 гг.— член, затем председатель Петроградского Совета, в 1919 — 1926 гг.— председатель Исполкома Коминтерна. В 1912 — 1927 гг. член ЦК, в 1921 — 1926 гг. член Политбюро ЦК (1919 — 1921 — кандидат) ВКП(б). В 1926 г. выведен из Политбюро ЦК, в 1927 г. из состава ЦК ВКП(б) и исключен из рядов партии за фракционную деятельность. В 1928 г. восстановлен в партии, в 1932 г. вновь исключен и направлен в ссылку по делу «союза марксистов-ленинцев». В декабре 1933 г. восстановлен членом ВКП(б), однако через год, в связи с убийством С. М. Кирова, в третий раз исключен из партии и в январе 1935 г. осужден к десяти годам лишения свободы по делу «московского центра». В августе 1936 г. приговорен к расстрелу как один из организаторов так называемого «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского блока». Реабилитирован в 1988 г.

КАГАНОВИЧ Лазарь Моисеевич (1893 — 1991) — партийный и государственный деятель. Член партии с 1911 г. В 1918 — 1919 гг. комиссар организационно-агитационного отдела Всероссийской коллегии по созданию РККА, председатель губкома партии и губисполкома в Нижнем Новгороде, председатель губревкома в Воронеже. В 1920 г. член Туркестанского бюро ЦК ВКП(б), одновременно — нарком РКИ Туркестанской Советской Республики, член РВС Туркестанского фронта, председатель Ташкентского горсовета. В 1921 — 1922 гг.— в ВЦСПС, ЦК и Московском союзе кожевников, в отделе ЦК ВКП(б). С 1925 по 1927 г. первый секретарь ЦК КП(б) Украины. В 1928 — 1939 гг. секретарь ЦК ВКП(б), первый секретарь Московского комитета партии (1930 — 1935), заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК (1933), председатель Центральной комиссии по проверке партийных рядов (1933 — 1934), председатель КПК при ЦК ВКП(б) (с 1934). В 1935 — 1944 гг. народный комиссар путей сообщения, с 1937 г. по совместительству нарком тяжелой промышленности, с 1939 г. нарком топливной промышленности, с 1939 по 1940 гг.— нефтяной промышленности, одновременно (с 1938) заместитель председателя Совнаркома РСФСР. В 1941 — 1945 гг. член ГКО, член Военного совета Северо-Кавказского, затем Закавказского фронтов. С декабря 1944 г. заместитель председателя Совнаркома СССР и председателя транспортного комитета при Совмине СССР, министр промышленности стройматериалов СССР. В 1947 г. первый секретарь и член Политбюро ЦК КП(б) Украины, с 1947 г.— заместитель и с 1953 г. 1-й заместитель Председателя Совмина СССР. Бессменный член ВЦИК и ЦИК с 1918 г., член ЦК партии с 1924 г., кандидат в члены Политбюро ЦК с 1926 г., член Политбюро ЦК ВКП(б) с 1930 г. Герой Социалистического Труда (1943), награжден 4 орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени и медалями. Выведен из состава Президиума ЦК и ЦК КПСС за фракционную деятельность в 1957 г. В 1961 г. исключен из партии «за злоупотребление властью, нарушение социалистической законности, в результате чего погибло большое число ни в чем не повинных людей, за антипартийную, фракционную, раскольническую деятельность».

КАЛИНИН Михаил Иванович (1875 — 1946) — государственный, партийный деятель. Член партии с 1898 г. Член Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Агент «Искры». Участник революции 1905 — 1907 гг. В 1912 г.— кандидат в члены ЦК и член Русского бюро ЦК РСДРП. Один из организаторов «Правды». Участник революции 1917 г. в Петрограде. В 1919 г. председатель ВЦИК, с 1922 г. Председатель ЦИК СССР, с 1938 г. Председатель Президиума ВС СССР. Член ЦК партии с 1919 г.; член Политбюро ЦК с 1926 г. (кандидат с 1919). Депутат ВС СССР с 1937 г. Герой Социалистического Труда (1944).

КАМЕНЕВ (наст.: Розенфельд) Лев Борисович (1883 — 1936) — партийный, государственный деятель. Член партии с 1901 г. В 1918 — 1924 гг. председатель Московского Совета, в 1922 — 1926 гг.— заместитель и 1-й заместитель Председателя Совнаркома РСФСР, СССР, заместитель председателя и председатель СТО. В 1923 — 1926 гг. директор Института Маркса — Энгельса — Ленина; с января 1926 г. нарком торговли; в 1926 — 1927 гг. полпред СССР в Италии; с 1929 г. председатель Главконцескома. В 1933 — 1934 гг. заведующий издательством «Академия», директор Института мировой литературы АН СССР. Член ЦК партии (1917 — 1927), Политбюро ЦК (1919 — 1926). Член ВЦИК И ЦИК СССР. В 1927 и 1932 гг. исключался из партии по обвинению во фракционной деятельности. В 1934 г. был вновь исключен из ВКП(б) и осужден по делу «московского центра». В июле 1935 г. привлекался к суду по «кремлевскому делу»; в августе 1936 г. обвинялся в связях с «антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром». Расстрелян. Реабилитирован в 1988 г.

КАМПАНЕЛЛА Томмазо (1568 — 1639) — итальянский ученый и писатель, автор утопии «Город солнца» (1602), в которой сформулированы основные принципы будущего коммунистического общества.

КИРОВ (наст.: Костриков) Сергей Миронович (1886 — 1934) — партийный деятель. Член партии с 1904 г. Избирался кандидатом в члены ЦК на X — XI и членом ЦК на XII — XVII съездах. Член Политбюро ЦК с 1930 г. (кандидат с 1926). С 1926 г. первый секретарь Ленинградского губкома (обкома) партии и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б), одновременно (с февраля 1934) секретарь ЦК ВКП(б). Убит в Смольном Николаевым.

КИРШОН Владимир Михайлович (1902 — 1938) — драматург. Член партии с 1920 г. Участник Гражданской войны. Окончил Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова. Член редколлегий журналов «Молодая гвардия» (1926 — 1928) и «На литературном посту» (1928 — 1932), один из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Автор пьес «Рельсы гудят» (1928), «Город ветров» (1929), «Хлеб» (1930) и др. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

КОЛЬЦОВ Михаил Ефимович (1898 — 1942) — писатель, журналист, член-корреспондент АН СССР. С 1922 г. постоянный сотрудник «Правды», основатель и главный редактор (1923 — 1938) журнала «Огонек», редактор сатирических журналов «Чудак» (1928 — 1930) и «Крокодил» (1934 — 1938). Автор многочисленных очерков и фельетонов. В 1938 г. арестован по делу о «писателях-троцкистах», обвинен в шпионаже. По официальной версии, расстрелян в феврале 1940 г., по другим данным — умер в лагере в 1942 г.

КОНЕВ Иван Степанович (1897 — 1973) — военачальник. Член партии с 1918. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1934). В ходе Великой Отечественной войны командовал армией, рядом фронтов. Войска под его командованием участвовали в Смоленском сражении, Московской и Курской битвах, битве за Днепр, ряде крупных операций. В 1945 — 1946 гг. главнокомандующий Центральной группой войск и верховный комиссар по Австрии, в 1946 — 1950 гг. главнокомандующий Сухопутными войсками и заместитель министра Вооруженных Сил СССР, в 1950 — 1951 гг. главный инспектор Советской Армии, с 1951 г. командующий войсками Прикарпатского ВО. Член ЦК КПСС с 1952 г. (кандидат в 1939 — 1952). Депутат ВС СССР с 1937 г. Маршал Советского Союза (1944). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

КОРК Август Иванович (1887 — 1937) — военачальник. Из крестьянской семьи. Эстонец. Член партии с 1927 г. В 1908 — 1917 гг. в царской армии. Окончил Чугуевское пехотное училище, Академию Генерального штаба, Военную школу летчиков-наблюдателей. В 1918 г. добровольно вступил в Красную Армию, в которой занимал ряд командных должностей: начальника оперативного отдела Западного фронта, начальника отдела штаба 11-й армии, помощника командующего 12-й армией, командующего 6-й и 15-й армиями. После Гражданской войны командовал Харьковским военным округом, был помощником командующего вооруженными силами Украины и Крыма, помощником начальника воздушного флота РККА, командующим Туркестанским фронтом и войсками ряда военных округов, военным атташе в Германии, начальником управления снабжения РККА. С 1935 г. начальник Военной академии им. М. В. Фрунзе, член Военного совета при наркоме обороны СССР. Был членом ЦИК СССР. Награжден тремя орденами Красного Знамени и Почетным революционным оружием. Командарм 2-го ранга (1935). В мае 1937 г. арестован по делу об «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии, в июне лишен воинского звания и приговорен к расстрелу. Реабилитирован в 1957 г.

КОРНЕЙЧУК Александр Евдокимович (1905 — 1972) — украинский драматург, общественный деятель, академик АН СССР (1943). Член партии с 1940 г. Член ЦК КПСС (с 1952), ЦК КП Украины (с 1949); член Всемирного Совета Мира и его Бюро с 1949 г. Неоднократный лауреат Сталинской премии в области драматургии (1941, 1942, 1943, 1949, 1951). Упоминаемая в романе комедия «В степях Украины» (1941, Сталинская премия 1942) посвящена жизни колхозного села, в ней автор выступает против собственнической психологии и приспособленчества к социализму.

КОРОЛЕВ Сергей Павлович (1907 — 1966) — ученый и конструктор в области ракетостроения и космонавтики. Член КПСС с 1953 г. Окончил МВТУ. С 1946 г. главный конструктор. В 1942 — 1945 гг. занимался проблемой оснащения боевых самолетов жидкостными ракетными ускорителями, участвовал в разработке технологии производства самолета ДВБ-102, в проектировании бомбардировщика ТУ-2. После войны руководил созданием ракетно-космических систем.

КОСИОР Станислав Викторович (1899 — 1939) — один из организаторов КП(б) Украины, в 1928 — 1937 гг.— генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины, член Политбюро ЦК с 1930 г.

КУЙБЫШЕВ Валериан Владимирович (1888 — 1935) — партийный и государственный деятель. Из семьи офицера. Член партии с 1904 г. Учился в Петербургской военно-медицинской академии.

Участник революции 1905 — 1907 гг., руководитель борьбы за советскую власть в Самаре. В 1921 г. член Президиума ВСНХ, начальник Главэлектро. С 1922 г. секретарь ЦК, с 1923 г. председатель ЦКК партии, одновременно нарком РКИ, заместитель председателя СНК и СТО. С 1926 г. председатель ВСНХ; с 1930 г. председатель Госплана СССР. С 1934 г. председатель комиссии советского контроля, 1-й заместитель председателя СНК и СТО. Член ЦК партии в 1922 — 1923 гг., с 1927 г. (кандидат — с 1921) член Политбюро, член Президиума ЦКК в 1923 — 1926 гг. Член ВЦИК и ЦИК СССР.

ЛИТВИНОВ Максим (наст.: Баллах Макс) Максимович (1876 — 1951) — государственный, партийный деятель. Из буржуазной семьи. Образование — в объеме реального училища Член партии с 1898 г. Агент «Искры». С 1918 г. член коллегии Наркоминдела, с 1920 г. полпред в Эстонии, с 1921 г. заместитель, в 1930 — 1939 гг. нарком иностранных дел, одновременно посол в США. Член ЦК партии в 1934 — 1941 гг. Член ВЦИК, ЦИК СССР. Депутат ВС СССР в 1937 — 1950 гг.

МАЛИНОВСКИЙ Роман Вацлавович (1876 — 1918) — провокатор в российском социал-демократическом движении, с 1910 г. агент охранки. В 1912 — 1914 гг.— член ЦК РСДРП, депутат IV Государственной думы, председатель думской большевистской фракции. В 1914 г. году департамент полиции счел опасным для престижа монархии дальнейшее совмещение в одном лице агента полиции и члена Госдумы, и Малиновский вынужден был эмигрировать. За нарушение партийной дисциплины исключен из рядов РСДРП. Судебно-следственная комиссия ЦК РСДРП (Я. С. Ганецкий, В. И. Ленин и Г. Е. Зиновьев) опровергла обвинение его в провокаторстве, и только после Февральской революции в архиве департамента полиции были обнаружены неопровержимые данные о провокаторстве. 20 октября 1918 г. Малиновский по непонятным причинам вернулся в Петроград («Приехал кровью смыть мою когда-то позорную жизнь»,— объяснял он трибуналу), 5 ноября был приговорен к расстрелу Ревтрибуналом при ВЦИК.

МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич (1891 — 1938) — поэт, автор стихов, направленных против Сталина, «Мы живем, под собою не чуя страны…» (1933). Репрессирован, реабилитирован посмертно.

МЕДВЕДЬ Филипп (? — 1937) — начальник Ленинградского областного управления НКВД. После убийства Кирова вместе с подчиненными отдан под суд и приговорен к трем годам лагерей в Соловках. К месту отбывания наказания ехал обычным поездом, в специальном купе, в форме НКВД (но без знаков отличия). В 1937 г. расстрелян.

МЕЙЕРХОЛЬД Всеволод Эмильевич (1874 — 1940) — режиссер, актер, народный артист республики (1923). Активный строитель нового советского театра. В 1920 — 1921 гг.— заведующий Театральным отделом Наркомпроса, в 1923 г. создал собственный театр им. Мейерхольда. Репрессирован в 1937 г.

МЕХЛИС Лев Захарович (1889 — 1953) — государственный, партийный деятель. Член партии с 1918 г. Участник Гражданской войны. Окончил Институт красной профессуры. В 1930 — 1937 гг. редактор газеты «Правда». В 1937 — 1940 гг. начальник Главного политуправления РККА, в 1940 — 1946 гг. нарком, в 1946 — 1950 гг. министр Госконтроля СССР. В 1942 — 1945 гг. член военных советов ряда армий и фронтов. Кандидат в члены ЦК с 1939 г., член ЦК партии с 1939 г., член Оргбюро ЦК в 1938 — 1952 гг. Депутат и член Президиума ВС СССР в 1937 — 1950 гг. Генерал-полковник.

МИКОЯН Анастас Иванович (1895 — 1978) — государственный, партийный деятель. Член партии с 1915 г. В 1917 — 1920 гг. один из руководителей борьбы за советскую власть в Закавказье. В 1926 — 1938 гг. нарком внешней и внутренней торговли, нарком снабжения, нарком пищевой промышленности СССР. В 1937 — 1946 гг. заместитель Председателя СНК СССР и в 1938 — 1946 гг. нарком внешней торговли СССР. В 1942 — 1945 гг. член ГКО. С 1946 г. заместитель Председателя, 1-й заместитель Председателя Совета Министров СССР, одновременно в 1946 — 1949 гг. министр внешней торговли. В 1922 г. кандидат в члены Политбюро ЦК, с 1935 г. член Политбюро ЦК, с 1922 г. член ЦИК СССР. Депутат ВС СССР с 1937 г. Герой Социалистического Труда (1943).

МОЛОТОВ (наст.: Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890 — 1986) — государственный, политический деятель. Член партии с 1906 г. В 1921 — 1930 гг. секретарь ЦК ВКП(б). В 1930 — 1941 гг. Председатель СНК СССР. С 1941 г. 1-й заместитель Председателя СНК (СМ) СССР, одновременно в 1941 — 1945 гг. заместитель председателя ГКО, в 1939 — 1949 гг. и с 1953 г. нарком, министр иностранных дел СССР. Член ЦК партии с 1921 г. (кандидат с 1920), член Политбюро, Президиума ЦК ВКП(б) с 1926 г. (кандидат с 1921). Член ВЦИК, ЦИК СССР. Депутат ВС СССР с 1937 г. Герой Социалистического Труда (1943). Выведен из состава Президиума ЦК и ЦК КПСС за фракционную деятельность в июне 1957 г. Решением КПК при ЦК КПСС от 26 июля 1962 г. исключен из партии «за злоупотребление властью, нарушение социалистической законности, в результате чего погибло большое число ни в чем не повинных людей, за антипартийную деятельность и неискреннее поведение на заседании КПК при ЦК КПСС». Восстановлен в партии в 1984 г.

МУРАНОВ Матвей Константинович (1873 — 1959) — рабочий, член партии с 1904 г. В 1917 — 1923 гг. в аппарате ЦК партии; в 1923 — 1934 гг. член Верховного суда СССР.

МЯСНИКОВ (наст.: Мясникян) Александр Федорович (1886 — 1925) — партийный, государственный деятель. Окончил юридический факультет Московского университета. Член партии с 1906 г. В 1919 — 1921 гг. военный организатор при МК, секретарь МК РКП(б). Летом 1920 г. начальник политотдела Западного фронта. В 1921 г. Председатель Ревкома, затем СНК и нарком по военным делам Армянской ССР, одновременно заместитель Председателя СНК ЗСФСР; член Кавбюро ЦК РКП(б). В 1923 — 1925 гг. член РВС СССР. С1923 г. кандидат в члены ЦК РКП(б). Член Президиума ЦИК СССР.

ОЛЬМИНСКИЙ (наст.: Александров) Михаил Степанович (1863 — 1933) — деятель российского революционного движения, публицист, критик, историк литературы. Член партии с 1898 г. (с 1893 народоволец). В 1918 — 1920 гг. член редколлегии газеты «Правда», в 1920 — 1924 гг. возглавлял Истпарт (комиссию по изучению истории Октябрьской революции и партии), был председателем Общества старых большевиков, одним из руководителей Института В. И. Ленина. Специалист по творчеству М. Е. Салтыкова-Щедрина.

ОРДЖОНИКИДЗЕ Георгий (Серго) Константинович (1886 — 1937) — государственный, партийный деятель. Член партии с 1903 г. Возглавлял борьбу за советскую власть на Северном Кавказе и в Закавказье. С 1920 г. председатель Кавказского бюро ЦК РКП(б), 1-й секретарь Закавказского крайкома партии. В 1924 — 1927 гг. член РВС СССР. С 1926 г. председатель ВКК ВКП(б) и нарком РКИ, заместитель Председателя СНК и СТО СССР. С 1930 г. председатель ВСНХ. С 1932 г. нарком тяжелой промышленности. Член ЦК партии с 1921 г., член Политбюро ЦК с 1930 г.; член ВЦИК и ЦИК СССР. Покончил жизнь самоубийством.

ПАВЛОВ Дмитрий Григорьевич (1897 — 1941) — военачальник. Член партии с 1919 г. В первые дни войны командовал Западным фронтом. В связи с допущенными просчетами в руководстве войсками был отстранен от занимаемой должности. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1939 — 1941 гг. Депутат ВС СССР с 1937 г. Генерал армии (1941), Герой Советского Союза (1937).

ПЕТРОВСКИЙ Григорий Иванович (1878 — 1958) — государственный, партийный деятель. Член партии с 1897 г. Участник революции 1905 — 1907 гг. и Октябрьской революции 1917 г. В 1917 — 1919 гг. нарком внутренних дел РСФСР, в 1919 — 1938 гг. председатель Всеукраинского ЦИК. С 1922 г. один из председателей ЦИК СССР. В 1937 — 1938 гг. заместитель Председателя Президиума ВС СССР. Член ЦК партии в 1921 — 1939 гг., кандидат в члены Политбюро ЦК в 1926 — 1939 гг.

ПЕШКОВА Надежда Алексеевна (Тимоша) (1900 — 1971) — сноха А. М. Горького.

ПЛЕВИЦКАЯ Надежда Васильевна (1884 — 1940) — популярнейшая эстрадная певица, из крестьян, «курский соловей» (Николай II), автор автобиографических книг «Дежкин карагод» и «Мой путь с песней». Во время Гражданской войны «певицу-буржуйку» отбил у красных и спас от расстрела генерал Скоблин. Вместе с белой гвардией оказалась в эмиграции (с 1920), стала женой Скоблина. После его таинственного исчезновения была приговорена французскими властями к 20-ти годам каторжных работ «за соучастие в похищении генерала Миллера» (1937). Умерла в тюремной камере.

ПОСКРЕБЫШЕВ Александр Николаевич (1891 — 1965) — секретарь Сталина, с 1933 г. возглавлял «особый сектор» ЦК партии, фактически личный секретариат Сталина. Первая жена Поскребышева, Бронислава Соломоновна, дальняя родственница Троцкого, расстреляна по обвинению в шпионаже.

ПОСПЕЛОВ Петр Николаевич (1889 — 1979) — государственный, партийный деятель, историк. Член партии с 1916 г. В 1940 — 1949 гг. редактор «Правды». В 1949 — 1952 гг. директор Института Маркса — Энгельса — Ленина. Член ЦКК партии в 1930 — 1934 гг., КПК с 1934 г. Член ЦК КПСС с 1939 г. Депутат ВС СССР с 1946 г. Специалист по истории КПСС. Лауреат Сталинской премии (1943).

ПРИМАКОВ Виталий Маркович (1897 — 1937) — военачальник. Член партии с 1914 г. В октябре 1917 г. во главе красногвардейского отряда участвовал в штурме Зимнего дворца. Во время Гражданской войны командир конного полка, командир и комиссар 1-й дивизии, затем 1-го корпуса Червонного казачества. В 1922 — 1924 гг. командир и комиссар Высшей кавалерийской школы Ленинградского военного округа. В 1925 — 1926 гг. военный советник в Китае, командир и комиссар стрелкового корпуса Ленинградского ВО, военный атташе в Афганистане и Японии, командир и комиссар 13-го корпуса Приволжского ВО, помощник командующего войсками Северо-Кавказского ВО, инспектор высших учебных заведений РККА. С 1935 г. заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа, член Военного совета при наркоме обороны СССР. Член ВЦИК и ЦИК СССР. Кавалер трех орденов Красного Знамени. Арестован по делу «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии 14 августа 1936 г.; 11 июля 1937 г. Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР лишен воинского звания и приговорен к расстрелу. Реабилитирован в 1957 г.

РАДЕК (наст.: Собельсон) Карл Бернгардович (1885 — 1939) — партийный деятель, публицист. Окончил исторический факультет Краковского университета, учился в Берлинском и Лейпцигском университетах. Член партии с 1903 г. С конца 1919 по 1924 г. член ЦК РКП(б), член Исполкома Коминтерна (с 1920 секретарь). С 1925 г. ректор Университета народов Востока; член редакции Большой Советской Энциклопедии; сотрудник «Правды» и «Известий», ряда журналов. В 1932 — 1936 гг. заведующий бюро международной информации ЦК ВКП(б). XV съездом ВКП(б) (1927) исключен из партии как активный сторонник Троцкого, в 1930 г. восстановлен. В 1936 г. исключен вновь и арестован по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра», в январе 1937 г. осужден к 10-ти годам тюремного заключения. В мае 1939 г. убит сокамерниками в тюрьме. Реабилитирован в 1988 г.

РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович (1896 — 1968) — военачальник. Член партии с 1919 г. В 1941 — 1945 гг. командовал армией в Московской битве, фронтами (в Сталинградской битве, Висло-Одерской и Берлинской операциях). В 1945 — 1949 гг. главнокомандующий Северной группой войск. В 1949 — 1956 гг. министр национальной обороны и заместитель председателя СМ ПНР. Член ВЦИК с 1935 г. Депутат ВС СССР в 1946 — 1949 гг. Маршал Советского Союза (1944), маршал Польши (1949). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

РУДЗУТАК Ян Эрнестович (1887 — 1938) — партийный, государственный деятель. Член партии с 1905 г. Участник 1-й русской революции в Риге. С 1907 г. на каторге, освобожден Февральской революцией. Участник Октябрьской революции. С 1918 г. член Президиума ВСНХ, председатель ЦК Союза железнодорожников, генеральный секретарь ВЦСПС, председатель Турккомиссии ВЦИК, Туркбюро и Средазбюро ЦК РКП(б), нарком путей сообщения, заместитель Председателя СНК и СТО, председатель ЦКК ВКП(б) и нарком РКИ. Член ЦК партии с 1920 г.; в 1923 — 1924 гг. секретарь ЦК в 1926 — 1932 гг. член Политбюро ЦК. На июньском (1937) Пленуме ЦК исключен из состава ЦК и из партии; репрессирован. Реабилитирован в 1956 г.

САМОЙЛОВ Федор Никитич (1882 — 1952) — рабочий, социал-демократ с 1903 г. В 1922 — 1928 гг. заместитель заведующего Истпартом. В 1937 — 1941 гг. директор Музея Революции СССР.

СЕМЕНОВА Марина Тимофеевна (р. 1908) — артистка балета. В 1925 — 1930 гг. в Ленинградском театре оперы и балета; с 1930 г. в Большом театре (Москва). Исполнительница партии Никии в балете Л. Минкуса (1826 — 1917), чешского (по другим сведениям, польского) композитора, «Баядерка» (1877).

СТАЛИН Василий Иосифович (1921 — 1962) — сын И. В. Сталина и Н. С. Аллилуевой. Окончил Качинскую военную школу летчиков, учился в Военно-воздушной академии, на Липецких авиационных курсах усовершенствования командиров эскадрилий. В 1941 — 1943 гг. инспектор-летчик управления, затем начальник инспекции ВВС Красной Армии. В 1943 — 1945 гг. командир истребительного авиаполка, Брянской и — в конце войны — Нежинской авиадивизий. В 1946 — 1948 гг. командир корпуса; помощник командующего и командующий ВВС Московского военного округа. С последней должности отстранен отцом и зачислен слушателем Военной академии им. К. Е. Ворошилова. В 1953 г. уволен из Советской Армии в запас. За злоупотребления по службе (превышение власти, растраты и т. п.) в период до 1953 г. осужден на 8 лет тюремного заключения (г. Владимир). В 1960 г. по инициативе Н. С. Хрущева досрочно возвращен в Москву, восстановлен в партии и воинском звании (генерал-лейтенант). За аварию с представителем иностранного посольства вновь водворен в тюрьму. В 1961 г. сослан в Казань сроком на 5 лет, скончался в марте 1962 г.

СТАСОВА Елена Дмитриевна (1873 — 1966) — партийный деятель. Член партии с 1898 г. Агент «Искры». Участница революции 1905 — 1907 гг. и Октябрьской 1917 г. в Петрограде. В 1917 — 1920 гг. секретарь ЦК партии, с 1921 по 1926 г. в Коминтерне, в 1927 — 1937 гг.— председатель ЦК Международной организации помощи борцам революции (МОПР) СССР. В 1935 — 1943 гг. член ИКК Коминтерна. В 1938 — 1943 гг. редактор журнала «Интернациональная литература»; с 1946 занималась общественно-литературной деятельностью. В 1918 — 1920 гг. член ЦК партии (кандидат с 1917), в 1930 — 1934 гг. член ЦКК.

ТОВСТУХА Иван Павлович (1899 — 1935) — партийный деятель, в описываемое романистом время — заведующий секретным отделом ЦК ВКП(б).

ТРОЦКИЙ (наст.: Бронштейн) Лев Борисович (1879 — 1940) — политический деятель, партийный публицист. Из семьи зажиточного землевладельца, крупного арендатора. Учился в Одесском, затем Николаевском реальных училищах. С июля 1917 г. — большевик, избран в ЦК партии. С сентября 1907 г. председатель Петроградского Совета. Участник подготовки и проведения Октябрьской революции. После Октября нарком иностранных дел, нарком по военным и морским делам, нарком путей сообщения, председатель Реввоенсовета Республики, член Президиума ВСНХ. Член ЦК с 1917 г., член Политбюро ЦК партии с 1919 г. В 1927 г. исключен из ВКП(б), в 1929 г. по обвинению в антисоветской деятельности выслан из СССР, в 1932 г. лишен советского гражданства. В 1940 г. убит в Мексике.

ТУПОЛЕВ Андрей Николаевич (1888 — 1972) — авиаконструктор. Окончил МВТУ (1918). С 1930 г. главный конструктор; под его руководством в годы войны созданы фронтовой бомбардировщик ТУ-2, торпедные катера Г-4, Г-5 и др. После войны создал ряд военных и гражданских самолетов. Депутат ВС СССР с 1950 г. Четырежды лауреат Сталинской премии. Герой Социалистического Труда (1945).

ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич (1893 — 1937) — военачальник. Из дворян. Член партии с 1918 г. С 1912 г. в царской армии. В 1914 г. окончил Александровское военное училище в Москве, поручик. Участник 1-й мировой войны; вступил в Красную Армию в 1918 г., командовал армиями, фронтами. После Гражданской войны командующий войсками Западного и Ленинградского военных округов, начальник Военной академии РККА, начальник штаба РККА, заместитель наркома обороны СССР и начальник вооружений РККА, 1-й заместитель наркома обороны и начальник управления боевой подготовки, член Военного совета при наркоме обороны СССР. На XVII съезде партии избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б), был членом ЦИК СССР всех созывов. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени, Почетным революционным оружием. Маршал Советского Союза (1935). 10 мая 1937 г. назначен командующим Приволжского военного округа. 22 мая 1937 г. арестован, в июне Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР лишен воинского звания и приговорен к расстрелу за участие в деятельности «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии. Реабилитирован в 1957 г.

УБОРЕВИЧ Иероним Петрович (1896 — 1937) — военачальник. Из крестьянской семьи. Литовец. Член партии с 1917 г. Учился в Петербургском политехническом институте. Окончил артиллерийское училище (1915). Участник 1-й мировой войны. Добровольно вступил в Красную Армию в 1918 г. — командовал бригадой, дивизией, 14, 9, 13-й армиями. После Гражданской войны помощник командующего вооруженными силами Украины и Крыма, командующий 5-й армией и войсками Восточно-Сибирского военного округа, военный министр ДВР и командующий Народно-Революционной армией ДВР, заместитель командующего и начальник штаба Украинского военного округа, командующий войсками Северо-Кавказского и Московского военных округов, член Военного совета при наркоме обороны СССР, заместитель Председателя РВС СССР и начальник вооружений РККА. В 1931 — 1937 гг. командующий войсками Белорусского, а с 20 мая 1937 г. Среднеазиатского военных округов. Избирался кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Член ВЦИК с 1922 г. Награжден тремя орденами Красного Знамени и Почетным революциоинным оружием. Командарм 1-го ранга (1935). Арестован в мае 1937 г. по делу «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии, в июне лишен воинского звания и приговорен к расстрелу. Реабилитирован в 1957 г.

УГЛАНОВ Николай Александрович (1886 — 1940) — партийный, государственный деятель. Из крестьян. Окончил сельскую школу. Член партии с 1907 г. С 1917 г. на советской и партийной работе. Участник Гражданской войны. В 1921 г. член и секретарь Петроградского комитета партии, руководил подавлением Кронштадтского мятежа. В 1922 — 1924 гг. секретарь губкома ВКП(б) в Нижнем Новгороде. С 1924 г. секретарь Московского комитета и секретарь ЦК ВКП(б). В 1928 — 1930 гг. нарком труда СССР. В 1926 — 1929 гг. кандидат в члены Политбюро ЦК. В 1930 — 1932 гг. управляющий рыбным трестом в Тобольске (за связь с Бухариным). В 1933 г. привлекался к суду по делу «антипартийной контрреволюционной группы правых Слепкова и других («бухаринская школа»)», освобожден из-под стражи с прекращением дела. Арестован во второй половине 30-х согласно принятой на Политбюро ЦК ВКП(б) директиве «Об отношении к троцкисгско-зиновьевским элементам» (29 сентября 1936) и расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Реабилитирован в 1989 г.

УХАНОВ Константин Васильевич (1891 — 1937) — государственный и партийный деятель. С 1926 г. председатель Моссовета. С 1929 по 1932 г.— председатель Мособлисполкома, затем — нарком легкой промышленности РСФСР. Репрессирован.

ФАДЕЕВ Александр Александрович (1901 — 1956) — писатель, общественный деятель. Член КПСС с 1918 г. В 1919 г. в партизанском отряде носил партийную кличку Булыга. В 1926 — 1938 гг.— в руководстве писательских организаций, с 1939 г. — секретарь Союза писателей, в 1946 — 1954 гг.— генеральный секретарь СП. Романы «Разгром» (1927), «Последний из удэге» (ч. 1 — 4, 1929 — 1940, неоконч.), «Молодая гвардия» (1945, нов. ред. 1951). Объясняя свой добровольный уход из жизни 13 мая 1956 г., отмечал в предсмертном письме, что писателей «после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали»; теперь, после XX съезда, когда все «можно было бы исправить», от новых правителей «можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти — невежды».

ФЕЙХТВАНГЕР Лион (1884 — 1958) — немецкий писатель; автор книги «Москва 1937», написанной после посещения СССР в 1937 г. (в русском переводе вышла в 1937).

ФРУНЗЕ Михаил Васильевич (1885 — 1925) — партийный, государственный, военный деятель. Из крестьян. Окончил гимназию, учился в Петербургском политехническом институте. Участник революции 1905 — 1907 гг. и Октябрьской 1917 г. в Иваново-Вознесенске. Во время Гражданской войны командовал армией, группой войск, фронтами. В 1924 — 1925 гг. заместитель Председателя и Председатель РВС СССР, заместитель наркома и нарком по военным и морским делам, одновременно начальник штаба РККА, член СТО, организатор и руководитель военной реформы. Автор трудов, оказавших большое влияние на развитие военной науки и формирование военной доктрины. С 1921 г. член ЦК РКП(б), с 1924 г. кандидат в члены Политбюро ЦК Член ВЦИК с 1918 г. и Президиума ЦИК СССР.

ФУШЕ Жозеф (1759 — 1820) — министр полиции Франции; создал разветвленную систему политического сыска, разведки и шпионажа; беспринципный карьерист, служивший республике, Наполеону I, Бурбонам и предававший всех поочередно.

ХАЗАН (Сермус) Дора Моисеевна — жена А. А. Андреева, наркома путей сообщения (1931 — 1934).

ЧЕРЧИЛЛЬ Уинстон Леонард Спенсер (1874 — 1965) — английский государственный и политический деятель. Один из организаторов интервенции против молодой Советской Республики. В 1940 — 1945 гг. премьер-министр коалиционного правительства, министр обороны и министр финансов, руководитель военного кабинета. Вынужденный ходом событий пойти на ряд соглашений с Советским правительством, Черчилль всячески тормозил выполнение союзнических обязательств, в том числе по открытию второго фронта в Европе. В послевоенные годы один из главных вдохновителей «холодной войны» против СССР.

ШАГОВ Николай Романович (1882 — 1918) — рабочий, член партии с 1905 г., депутат IV Государственной думы в 1912 — 1914 гг.

ШАПОШНИКОВ Борис Михайлович (1882 — 1945) — военачальник. Член партии с 1930 г. В армии с 1918 г. Окончил Военную академию Генштаба (1910). С июля 1941 г. начальник Генштаба. В 1942 — 1943 гг. заместитель наркома обороны СССР, в 1943 — 1945 гг. начальник Военной академии Генштаба. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) с 1939 г. Депутат ВС СССР с 1937 г. Маршал Советского Союза (1940).

ШАУМЯН Степан Григорьевич (1878 — 1918) — государственный, партийный деятель. Из купеческой семьи. Учился в реальном училище и политехникуме, в Берлинском университете. Член партии с 1900 г. Участник трех российских революций, один из руководителей борьбы за советскую власть в Закавказье. В 1917 г. председатель Бакинского Совета, чрезвычайный комиссар СНК РСФСР по делам Кавказа, с 1918 г. председатель Бакинского СНК и нарком иностранных дел. Расстрелян вместе с другими бакинскими комиссарами (26) англичанами.

ШЕБОЛДАЕВ Борис Петрович (1895 — 1937) — партийный деятель, член партии с 1914 г., избирался членом ЦКК на XV и ЦК на XVI — XVII съездах. С января 1934 г. первый секретарь Азово-Черноморского крайкома и в 1937 г.— Курского обкома партии. В 1937 г. освобожден от должности; на июньском (1937) Пленуме ЦК исключен из состава ЦК и из партии. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу. Реабилитирован и восстановлен в КПСС в 1956 г.

ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (наст.: Шолом Кохумович Рабинович) (1859 — 1916) — классик еврейской литературы. До 1906 г. жил в России, затем за границей.

ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич (1906 — 1975) — композитор и общественный деятель. К началу 1930-х гг. автор трех симфоний, оперы «Нос» (по Гоголю), музыки ко многим спектаклям, десяти пьес и других музыкальных произведений. Опера «Катерина Измайлова» (в первой редакции — «Леди Макбет Мценского уезда») была снята с постановки после первого представления в 1934 г.; оценка ее Сталиным — «сумбур вместо музыки» — вызвала ряд разгромных статей о ней в прессе. Пятикратный лауреат Сталинских премий (1941, 1942, 1946, 1950, 1952).

ЭЙНШТЕЙН Альберт (1379 — 1955) — физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии (1921) за труды по теоретической физике. Создал теорию относительности. Жил в Швейцарии, Германии, в 1933 г. эмигрировал в США

ЭЙХЕ Роберт Индрикович (1890 — 1940) — партийный деятель, в 1935 г. первый секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), с 1937 г. нарком земледелия.

ЯГОДА Генрих Григорьевич (1891 — 1938) — партийный и государственный деятель. Член партии с 1907 г. Избирался кандидатом в члены ЦК на XVI и членом ЦК на XVII съездах. С 1924 г. заместитель председателя ОГПУ при СНК СССР, в 1934 — 1936 гг. нарком внутренних дел и (в 1934 — 1937) связи СССР. В 1937 г. снят с поста «ввиду обнаружения должностных преступлений уголовного характера». На июньском (1937) Пленуме ЦК исключен из состава ЦК и из партии. Расстрелян за нарушение социалистической законности.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1879, 9 декабря (по др. сведениям — 6 декабря 1878) — в городе Гори Тифлисской губернии в семье сапожника, выходца из крестьян, родился Иосиф Виссарионович Сталин (партийная кличка, наст. фамилия — Джугашвили).

1888 — 1894 — учеба Сталина в Горийском духовном училище.

1894 — 1899 — учеба Сталина в Тифлисской православной семинарии; исключен из нее 29 мая 1899 г. за пропаганду марксизма среди семинаристов и рабочих железнодорожных мастерских (формальный повод — неявка на экзамены).

1898 — вступление Сталина в первую грузинскую социал-демократическую организацию «Месами-даси» («Третья группа»).

Июнь — ноябрь 1899 — Сталин дает частные уроки детям состоятельных семей в Тифлисе.

Декабрь 1899 — март 1901 — работа Сталина в Тифлисской физической обсерватории в качестве вычислителя-наблюдателя.

1901

21 марта — обыск в обсерватории и распоряжение властей об аресте Сталина; переход Сталина на нелегальное положение профессионального революционера

Сентябрь — выход в свет первой нелегальной грузинской социал-демократической газеты «Брдзола» («Борьба»), созданной по инициативе Сталина и Ладо Кецховели. Во втором номере газеты (ноябрь — декабрь) публикуется статья Сталина «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи».

11 ноября — конференция тифлисской социал-демократической организации; избрание Сталина членом тифлисского комитета РСДРП.

1902

Февраль — март — рабочая стачка и политическая демонстрация в Батуми под руководством Сталина.

5 апреля 1902 — 5января 1904 — арест и содержание Сталина сначала в Батумской, затем Кутаисской и вновь в Батумской тюрьме; ссылка Сталина в Сибирь (село Новая Уда, Балаганского уезда, Иркутской области); побег Сталина из ссылки.

1903

Начало марта — съезд социал-демократических организаций Кавказа; заочное избрание Сталина в состав кавказского союзного комитета РСДРП.

Июль — август — II съезд РСДРП в Брюсселе — Лондоне, создание марксистской партии, принятие программы и устава партии; всеобщая забастовка на юге России.

1904

Январь 1904 — август 1905 — русско-японская война.

13-31 декабря — стачка нефтяников в Баку под руководством Джапаридзе и Сталина; заключение первого в истории России коллективного договора (рабочих с нефтепромышленниками).

1905

1905 — 1907 — первая русская революция.

12 — 27 апреля — III съезд РСДРП в Лондоне.

12 мая — 23 июня — Иваново-Вознесенская стачка; образование одного из первых Советов рабочих депутатов. Июль — выход в свет книги В. И. Ленина «Две тактики социал-демократии в демократической революции».

6 августа — опубликование проекта Закона об учреждении совещательной Государственной думы (Булыгинской).

23 августа — Портсмутский мир (России с Японией).

Октябрь — декабрь — образование Советов рабочих депутатов в Москве, Киеве, Нижнем Новгороде, Одессе, Чите и других городах России.

8 ноября — возвращение Ленина из эмиграции в Россию.

5 — 9 декабря — I Всероссийская конференция РСДРП в Таммерфорсе (Финляндия). Работа Сталина, делегата от закавказских большевиков, в составе комиссии по редактированию резолюций конференции; первая встреча Сталина с Лениным.

1906

10 — 26 апреля — IV (объединительный) съезд РСДРП в Стокгольме.

27 апреля — 8 июля — работа I Государственной думы.

9 ноября — указ о выделении крестьян из общины на хутора; начало аграрной реформы П. А. Столыпина.

1907

20 февраля — 2 июня — работа II Государственной думы.

11 марта — выход в свет первого номера редактируемой Сталиным газеты «Дро» («Время»).

30 апреля — 19 мая — V съезд РСДРП в Лондоне; участие Сталина, делегата тифлисской организации, в работе съезда.

3 июня — так называемый «третьеиюньский» государственный переворот; принятие нового избирательного закона.

20 июня — выход в свет первого номера нелегальной большевистской газеты «Бакинский пролетарий», редактируемой Сталиным. В газете печатаются его статьи «Разгром Думы и задачи пролетариата» (передовая), «Лондонский съезд Российской социал-демократической рабочей партии (Записки делегата)» с продолжением в последующих номерах.

Сентябрь — октябрь — участие Сталина в кампании по выборам в III Государственную думу; принятие на собрании уполномоченных рабочей курии в Баку написанного Сталиным «Наказа» социал-демократическим депутатам в III Государственную думу.

25 октября — избрание Сталина членом Бакинского комитета РСДРП.

1 ноября 1907 — 9 июня 1912 — работа III Государственной думы.

22 ноября — руководимая Сталиным однодневная забастовка протеста в Баку против суда над социал-демократической фракцией II Государственной думы.

1908

Январь — февраль — организованные Сталиным и другими большевиками рабочие забастовки в Баку.

25 марта — арест и заключение Сталина (под именем Гайоза Нижарадзе) в Баиловскую тюрьму (Баку).

9 ноября — ссылка Сталина в г. Сольвычегодск Вологодской губернии под гласный надзор полиции сроком на два года.

1909

8 — 20 февраля — заболевание Сталина возвратным тифом во время следования по этапу в Сольвычегодск; лечение в вятской губернской больнице и высылка по этапу.

Май — издание книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм».

24 июня — побег Сталина из сольвычегодской ссылки.

1 августа — выход в свет (после годичного перерыва) газеты «Бакинский пролетарий» со статьей Сталина «Партийный кризис и наши задачи».

1910

С 1910 года — назначение Сталина уполномоченным ЦК партии («агентом ЦК») по Кавказу.

23 марта — арест Сталина (под именем Захара Григоряна Меликянца) и его заключение в Баиловскую тюрьму.

27 августа — постановление кавказского наместника о воспрещении проживания Сталину на Кавказе в течение пяти лет.

23 сентября — высылка Сталина по этапу в Сольвычегодск.

16 декабря — выход в Петербурге первого номера большевистской легальной газеты «Звезда».

1911

14 марта — закон о западном земстве.

Март — июнь — неоднократные обыски на квартире у Сталина в Сольвычегодске (в доме М. П. Кузаковой).

1 июня — заочное назначение Сталина кандидатом в члены организационной комиссии по созыву конференции РСДРП.

23 — 26 июня — трехдневный арест Сталина в Сольвычегодске за организацию сходки ссыльных социал-демократов.

27 июня — освобождение Сталина от гласного надзора полиции в связи с окончанием срока ссылки и избрание им (ввиду запрещения проживать на Кавказе, в столицах и фабрично-заводских центрах) местом жительства города Вологды.

Июль — сентябрь — проживание Сталина в Вологде под негласным надзором полиции.

Июль — письмо Сталина в редакцию ленинской «Рабочей газеты» о намерении вести партийную работу в Петербурге или в Москве.

6 — 9 сентября — нелегальный выезд Сталина из Вологды в Петербург, в котором он прописывается по паспорту на имя П. А. Чижикова; встреча Сталина с большевиками С. Тодрия и С. Аллилуевым, установление связи с петербургской партийной организацией.

9 сентября — 14 декабря — арест и содержание Сталина в петербургском доме предварительного заключения.

14 декабря — высылка Сталина под гласный надзор полиции в Вологду сроком на три года.

1912

5 — 17января — VI (Пражская) Всероссийская конференция РСДРП, заочное избрание Сталина членом Центрального Комитета партии большевиков; формирование Русского бюро ЦК во главе со Сталиным.

Середина февраля — приезд в Вологду члена Русского бюро ЦК Г. К. Орджоникидзе для информации Сталина о решениях Пражской конференции.

29 февраля — побег Сталина из вологодской ссылки.

4 апреля — Ленский расстрел.

Начало апреля — письмо Сталина от имени ЦК РСДРП Кларе Цеткин с просьбой о передаче хранящихся у нее партийных денег ЦК на проведение избирательной кампании в IV Государственную думу.

10 апреля — нелегальный приезд Сталина в Петербург.

22 апреля — выход в свет первого номера большевистской газеты «Правда» со статьей Сталина «Наши задачи».

Конец апреля — первомайские стачки в России.

22 апреля — 2 июля — арест Сталина и его содержание в доме предварительного заключения.

2 июля — высылка Сталина по этапу в Нарымский край под гласный надзор полиции сроком на три года.

1 сентября — побег Сталина из нарымской ссылки.

12 сентября — октябрь — нелегальный приезд Сталина в Петербург, его участие в кампании по выборам IV Государственной думы и в организации борьбы против меньшевиков-ликвидаторов; редактирование им «Правды»; публикация в газете его статей «Воля уполномоченных» (передовая), «К итогам выборов по рабочей курии Петербурга», «Сегодня выборы».

Конец октября — приезд Сталина в Москву для установления связей с вновь избранными депутатами IV Государственной думы — рабочими-большевиками.

Первая половина ноября — нелегальный приезд Сталина в Краков и его участие в заседаниях членов ЦК РСДРП.

15 ноября 1912 — 6 октября 1917 — работа IV Государственной думы.

26 декабря 1912 — 1 января 1913 — Краковское совещание ЦК РСДРП с партийными работниками; второй нелегальный приезд Сталина в Краков для участия в совещании.

1913

Январь — февраль — распространение написанной Сталиным прокламации «Годовщина ленской бойни».

23 февраля — арест Сталина в зале Калашниковской биржи во время концерта, устроенного петербургской большевистской организацией.

2 июля — высылка Сталина по этапу в Туруханский край под гласный надзор полиции сроком на четыре года (небольшой поселок Костино).

1914

Первая половина марта — перевод Сталина в поселок Курейка, севернее Полярного круга; усиление над ним полицейского надзора.

Май — начало всеобщей стачки рабочих Баку.

19 июля — объявление Германией и Австро-Венгрией (24 июля) войны России.

Июль — стачки на Путиловском заводе в Петербурге и в других городах.

1 ноября — публикация написанного Лениным манифеста ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия» с призывом к превращению империалистической войны в гражданскую.

Ноябрь — объединенная партийная конференция большевиков в Озерках (близ Петрограда), принявшая пораженческое воззвание к студентам; арест членов большевистской фракции Государственной думы — участников конференции в Озерках.

1915

10 февраля — ссылка на поселение большевиков — депутатов Государственной думы за революционную агитацию (Г. И. Петровский, М. К. Муратов, А. Е. Бадаев, Ф. Н. Самойлов, Н. Р. Шагов).

Лето — участие Сталина в собрании политических ссыльных — членов Русского бюро ЦК РСДРП и большевистской фракции Государственной думы; обсуждение вопроса о судебном процессе над думской фракцией большевиков (село Монастырское).

5 — 8 сентября — Циммервальдская конференция интернационалистов с участием Ленина, осудившая империалистическую войну.

1916

24 — 30 апреля — Кантальская международная конференция социалистов-интернационалистов, принявшая антивоенный манифест и призвавшая к всеобщей интернациональной борьбе против войны за социализм.

14 декабря — отправление Сталина по этапу в Красноярск в связи с призывом административно-ссыльных в армию.

1917

Начало февраля — освобождение Сталина от призыва в армию призывной комиссией в Красноярске.

20 февраля — выезд Сталина в Ачинск, где ему разрешено проживание до окончания срока ссылки.

25 — 26 февраля — всеобщая забастовка рабочих Петрограда.

27 февраля — победа Февральской буржуазно-демократической революции в России; свержение самодержавия; образование Временного комитета Государственной думы во главе с М. В. Родзянко; образование Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

28 февраля — выход первого номера газеты «Известия Петроградского Совета…» (официальный орган ВЦИК с октября 1917).

2 марта — образование буржуазного Временного правительства в России; отречение Николая II от престола.

5 марта — возобновление выхода газеты «Правда».

12 марта — приезд Сталина, освобожденного Февральской революцией из туруханской ссылки, в Петроград.

15марта — введение Сталина в редакцию «Правды» на расширенном совещании Бюро ЦК РСДРП (б).

18 марта — делегирование Сталина Бюро ЦК партии в состав Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, публикация в «Правде» его статьи «Об условиях победы русской революции».

3 апреля — возвращение Ленина из эмиграции в Петроград.

4 апреля — доклад Ленина «О задачах пролетариата в данной революции» (Апрельские тезисы) на собрании большевиков.

14 апреля — публикация в «Правде» статьи Сталина «Землю — крестьянам».

18 апреля — нота министра иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюкова правительствам союзных стран о продолжении войны до победного конца; речь Сталина «О Временном правительстве» на митинге на Биржевой площади Васильевского острова.

24 — 29 апреля — VII (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б) в Петрограде; выступления Сталина на конференции в защиту ленинской резолюции по текущему моменту, а также с докладом и заключительным словом по национальному вопросу; избрание Сталина членом ЦК партии.

Май — учреждение Политбюро ЦК партии большевиков, в состав которого входит Сталин, являвшийся с тех пор его бессменным членом.

3 — 24 июня — I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде.

17 июня — публикация в «Правде» написанного Сталиным воззвания ЦК и ПК РСДРП(б) «Ко всем трудящимся, ко всем рабочим и солдатам Петрограда».

20 июня — избрание Сталина членом Центрального исполнительного комитета на I Всероссийском съезде Советов.

22 июня — избрание Сталина в Бюро ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов.

4 июля — демонстрация рабочих, солдат и матросов в Петрограде; расстрел демонстрации войсками буржуазного Временного правительства. Конец двоевластия.

7 июля — приказ Временного правительства об аресте Ленина.

26 июля — 3 августа — работа VI съезда РСДРП(б) в Петрограде; выступления Сталина с отчетным докладом ЦК и заключительным словом по докладу, а также с докладом о политическом положении в стране.

5 августа — избрание Сталина на пленуме ЦК в «узкий» состав Центрального Комитета партии.

25 — 30 августа — контрреволюционный мятеж генерала Л. Г. Корнилова; ликвидация мятежа Красной гвардией, революционными солдатами и матросами под руководством большевиков.

31 августа — переход Петроградского Совета на сторону большевиков.

1 сентября — образование Директории во главе с Керенским; провозглашение России республикой.

11 — 22 сентября — Демократическое совещание в Петрограде; постановление об организации предпарламента.

21 сентября — выступление Сталина на заседании большевистской фракции Демократического совещания о бойкоте предпарламента (по директиве Ленина).

27 сентября — публикация в газете «Рабочий путь» статьи Сталина «Правительство буржуазной диктатуры».

29 сентября — выдвижение кандидатуры Сталина в Учредительное собрание избирательными округами Петрограда, Екатеринослава, Закавказья и Ставрополя.

7 октября — нелегальный приезд Ленина из Выборга в Петроград. 10 октября — заседание ЦК партии большевиков; принятие резолюции Ленина о подготовке вооруженного восстания в порядок дня; создание Политического бюро ЦК для руководства восстанием в составе семи человек, в которое вошли Ленин (во главу) и Сталин.

12 октября — создание в Петрограде Военно-революционного комитета — штаба вооруженного восстания.

16 октября — расширенное заседание ЦК партии большевиков, принявшее резолюцию Ленина о подготовке вооруженного восстания; критика Сталиным штрейкбрехерской позиции Каменева и Зиновьева по вопросу о вооруженном восстании; избрание партийного Военно-политического центра по руководству восстанием.

24 октября — публикация в газете «Рабочий путь» статьи Сталина «Что нам нужно?» с призывом к свержению Временного правительства.

24 — 25 октября — победа Октябрьской социалистической революции; установление советской власти в Петрограде; обращение Военно-революционного комитета «К гражданам России».

25 — 27 октября — II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде; принятие Декретов о мире и земле; образование СНК под председательством Ленина; избрание Сталина членом ВЦИК и утверждение его народным комиссаром по делам национальностей.

25 октября — начало мятежа Керенского — Краснова и контрреволюционного выступления А. М. Каледина на Дону.

29 октября — ликвидация юнкерского мятежа в Петрограде.

1 ноября — ликвидация мятежа Керенского — Краснова под Петроградом.

2 ноября — принятие СНК «Декларации прав народов», составленной Сталиным.

20 ноября — начало переговоров в Брест-Литовске о перемирии между Советской Республикой и странами германского блока.

2 декабря — декрет ВЦИК и СНК об организации ВСНХ; подписание перемирия с Германией в Брест-Литовске.

23 декабря — назначение Сталина председателем СНК на время отпуска Ленина.

1918

5 января — созыв Учредительного собрания в Петрограде.

6 января — декрет ВЦИК о роспуске Учредительного собрания, отказавшегося признать советскую власть и ее декреты.

8 января — избрание Сталина на заседании Совнаркома в комиссию по разработке мероприятий в области продовольственной политики советской власти.

10 — 18 января — III Всероссийский съезд Советов; выступление Сталина на заседании большевистской фракции съезда с докладом о федерации советских республик, а также с докладом съезду и заключительным словом по национальному вопросу.

Январь — февраль — ликвидация контрреволюционных мятежей атаманов А. М. Каледина (на Дону) и А. И. Дутова (на Южном Урале).

18 февраля[2] — начало наступления австро-германских войск на Советскую Россию.

22 февраля — воззвание СНК к народу «Социалистическое отечество в опасности!».

23 февраля — выступление Сталина на заседании ЦК партии с осуждением поведения Л. Д. Троцкого и Н. И. Бухарина на мирных переговорах в Бресте.

1 марта — захват Киева кайзеровскими войсками.

3 марта — подписание Брестского мира; выход России из 1-й мировой войны.

6 — 8 марта — VII съезд РКП(б) в Петрограде; переименование РСДРП(б) в РКП(б).

10 — 11 марта — переезд Советского правительства из Петрограда в Москву (с 12 марта — столица Советской Республики).

14 — 16 марта — Чрезвычайный IV Всероссийский съезд Советов в Москве; ратификация Брестского мирного договора; избрание Сталина членом ВЦИК.

1 апреля — избрание Сталина большевистской фракцией ВЦИК членом комиссии по выработке проекта первой Конституции Российской Советской Республики.

12 апреля — декрет СНК «О снятии памятников, выдвинутых в честь царей и их слуг, и выработке памятников Российской Социалистической Республики» («О памятниках республики»), положивший начало ленинскому плану монументальной пропаганды.

27 апреля — назначение Сталина полномочным представителем РСФСР для ведения переговоров с Украинской центральной радой о заключении мирного договора.

28 апреля — публикация статьи Ленина «Очередные задачи Советской власти».

29 мая — назначение Сталина общим руководителем продовольственного дела на юге России, облеченным чрезвычайными правами.

1 июня — публикация в «Правде» статьи Сталина «О Донщине и Северном Кавказе (Факты и махинации)».

4 июня — выезд Сталина из Москвы в Царицын для налаживания работы транспорта, введения революционного порядка в городе и отправки хлеба в центр.

25 июня — приезд Сталина в Камышин для налаживания работы транспорта и перевозки продовольственных грузов.

4-10 июля — V Всероссийский съезд Советов в Москве; принятие первой советской конституции — Конституции РСФР.

10 июля — письмо Сталина Ленину с протестом против распоряжений Троцкого, ведущих к развалу Царицынского фронта и потере Северо-Кавказского края.

18 июля — сообщение Сталина по прямому проводу Ленину об отправке в Москву с 12 по 16 июля пяти поездов с продовольствием.

19 июля — создание Военного совета Северо-Кавказского военного округа во главе со Сталиным.

8 августа — распоряжение Сталина и Ворошилова командующему южным участком Царицынского фронта о переброске войск в связи с наступлением Донской армии.

13 августа — объявление приказом Сталина об осадном положении Царицына и губернии; мобилизация городской буржуазии на рытье окопов и сооружение укреплений.

19 августа — начало обороны Царицына.

24 августа — оперативный приказ Сталина и Ворошилова о развертывании наступления на Царицынском фронте.

30 августа — покушение на Ленина эсерки Ф. Каплан во время митинга на московском заводе Михельсона.

2 сентября — объявление Советской Республики «военным лагерем»; образование Реввоенсовета Республики во главе с Троцким; назначение И. И. Вацетиса главкомом советских войск.

5 сентября — объявление большевистского «красного террора».

17 сентября — назначение Сталина председателем вновь образованного Военно-революционного совета Южного фронта.

8 октября — назначение Сталина членом Реввоенсовета Республики.

18 октября — разгром красновских войск под Царицыном.

22 октября — избрание Сталина членом ЦК КП(б)У на II съезде партии большевиков Украины.

29 октября — 4 ноября — I Всероссийский съезд союзов рабочей и крестьянской молодежи; образование РКСМ.

6 — 9 ноября — VI Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов; избрание Сталина членом Президиума ВЦИК.

13 ноября — постановление ВЦИК об аннулировании Брестского мирного договора.

30 ноября — создание Совета Рабочей и Крестьянской Обороны во главе с Лениным; назначение Сталина заместителем председателя Совета.

Ноябрь — декабрь — изгнание австро-германских оккупационных войск с территории Советской Республики.

1919

5 — 31 января — пребывание Сталина на Восточном фронте, в районе действия 2-й и 3-й армий.

11 января — декрет СНК о продразверстке.

2 — 6 марта — I конгресс Коммунистического Интернационала (Коминтерна) в Москве, избрание Исполнительного комитета (ИККИ) и председателя Бюро (Г. Е. Зиновьев).

18 — 23 марта — VIII съезд РКП(б) в Москве, принятие новой (2-й) Программы партии.

30 марта — избрание М. И. Калинина председателем ВЦИК; утверждение Сталина наркомом Государственного контроля.

19 мая — сентябрь — пребывание Сталина на Западном фронте в связи с наступлением Юденича и угрозой Петрограду.

Начало июня — обращение Сталина к войскам, обороняющим Петроград, с призывом к борьбе с дезертирами и предателями на фронте, проведение Сталиным централизации управления Западным фронтом.

13 — 17 июня — мятеж против советской власти на фортах Красная горка, Серая лошадь, Обручев и его подавление; руководство Сталиным операцией по захвату Красной горки.

5 июля — назначение Сталина членом Реввоенсовета Западного фронта.

27 сентября — разделение Южного фронта на Южный и Юго-Восточный, назначение Сталина членом Реввоенсовета Южного фронта.

8 октября 1919 — январь 1920 — пребывание Сталина на Южном фронте.

11 — 18 октября — контрнаступление войск Красной Армии Южного фронта с целью разгрома ударной группировки Добровольческой армии в районе Орла, Воронежа и Курска.

19 октября — занятие Орла войсками Красной Армии Южного фронта.

Октябрь — ноябрь — разгром Северо-Западной армии Юденича под Петроградом.

Октябрь — декабрь — освобождение от деникинских войск Воронежа (24 октября), Курска (17 ноября), Харькова (12 декабря), Киева (16 декабря).

27 ноября — награждение Сталина орденом Красного Знамени в признание его заслуг по обороне Петрограда и самоотверженной работы на Южном фронте.

2 — 4 декабря — VIII Всероссийская конференция РКП(б), принятие нового Устава партии.

5 — 9 декабря — VII Всероссийский съезд Советов; принятие постановления «О советском строительстве», обращений к странам Антанты с предложением о мирных переговорах, к трудовому крестьянству и казачеству; избрание Сталина членом ВЦИК

1920

3-10 января — занятие войсками Красной Армии Юго-Восточного и Южного фронтов Царицына, Ростова-на-Дону, Новочеркасска и Таганрога.

11 — 14 января — пребывание Сталина в районе действий 14-й армии Юго-Западного фронта (с 10 января Южный фронт переименован в Юго-Западный).

17 января — 7 апреля — Северо-Кавказская наступательная операция войск Красной Армии и разгром основной группировки вооруженных сил юга России под командованием Деникина.

20 января — назначение Сталина председателем Украинского совета трудовой армии.

Февраль — освобождение Украины от деникинских войск

3 — 27 марта — Кубано-Новороссийская операция по разгрому Добровольческой армии. Эвакуация частей Добровольческой армии из Новороссийска.

17 — 23 марта — руководство Сталина работой IV Всеукраинской конференции КП(б)У в Харькове, его выступление с докладом и заключительным словом об экономической политике и избрание делегатом на IX съезд РКП(б).

29 марта — 5 апреля — IX съезд РКП(б), принятие решений о едином хозяйственном плане страны, создании трудовых армий, о роли профсоюзов и развитии кооперации. Утверждение Сталина членом Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б).

23 апреля — публикация в «Правде» статьи Сталина «Ленин, как организатор и вождь РКП», посвященной 50-летию вождя революции.

25 апреля — 12 октября — советско-польская война

4 мая — назначение Сталина председателем комиссии по образованию Татарской АССР.

10 мая — назначение Сталина председателем комиссии по снабжению армий Западного фронта одеждой.

26 мая — направление Сталина на советско-польский фронт (Юго-Западный).

12 июня — освобождение Киева от польских войск.

Июнь — выход в свет работы Ленина «Детская болезнь «левизны» в коммунизме».

11 июля — освобождение Минска от польских войск.

19 июля — 7 августа — II конгресс Коминтерна в Москве.

2 августа — решение Политбюро о выделении врангелевского фронта в самостоятельный фронт, поручение Сталину формирования Реввоенсовета фронта

22 — 25 сентября — IX Всероссийская конференция РКП(б), принятие резолюции о возможностях заключения мира с Польшей.

2-10 октября — III съезд РКСМ, выступление Ленина с речью «Задачи союзов молодежи».

10 октября — публикация в «Правде» статьи Сталина «Политика Советской власти по национальному вопросу в России».

12 октября — подписание в Риге двустороннего договора о перемирии между РСФСР и УССР и Польшей.

27 — 29 октября — руководство Сталиным краевым совещанием коммунистических организаций Дона и Кавказа во Владикавказе, выступление с докладом «О политическом положении Республики».

22 — 29 декабря — VIII Всероссийский съезд Советов в Москве, посвященный вопросам восстановления промышленности, транспорта и сельского хозяйства в стране; принятие плана ГОЭЛРО; учреждение ордена Трудового Красного Знамени РСФСР; избрание Сталина членом ВЦИК.

1921

11 января — организация Института К. Маркса и Ф. Энгельса (ИМЭ) в Москве.

8-16 марта — X съезд РКП(б); решения о переходе к новой экономической политике (нэпу), о роли и задачах профсоюзов, о единстве партии и ликвидации фракционности, осуждение анархосиндикалистского уклона, платформы «рабочей оппозиции» и других фракционных групп. Выступление Сталина с докладом «Очередные задачи партии в национальном вопросе».

18 марта — подписание советско-польского мирного договора, установление советско-польской границы (к Польше отошли Западная Украина и Западная Белоруссия), дипломатических и торговых отношений.

Март — массовые аресты членов партии левых эсеров.

21 марта — декрет ВЦИК «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом». Весна — лето — голод в Поволжье.

28 марта — декрет СНК «О свободном обмене, покупке и продаже сельскохозяйственных продуктов в губерниях, кончивших разверстку».

7 апреля — декрет СНК «О потребительской кооперации».

22 июня — 12 июля — III конгресс Коминтерна.

29 июня — 12 июля — Монгольская наступательная операция войск Красной Армии под командованием В. К. Блюхера против режима Унгерна.

Октябрь 1921 — май 1922 — проведение партийной «чистки» и исключение из рядов РКП(б) около 24% ее членов.

23 — 28 декабря — IX Всероссийский съезд Советов.

1922

12 марта — образование Федеративного Союза Советских Социалистических Республик Закавказья.

17 марта — декрет ВЦИК и СНК «Об едином натуральном налоге на продукты сельского хозяйства».

27 марта — 2 апреля — IX съезд РКП(б).

3 апреля — избрание Сталина Генеральным секретарем ЦК РКП(б).

10 апреля — 19 мая — Генуэзская конференция по финансово-экономическим вопросам с участием 29 государств, в том числе делегации РСФСР во главе с наркомом иностранных дел Г. В. Чичериным.

16 апреля — подписание Раппальского сепаратного договора между РСФСР и Германией о восстановлении дипломатических отношений.

1 мая — пуск Каширской электростанции.

19 мая — создание пионерской организации (позднее Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина).

8 июня — 25 июля — открытый судебный процесс над 47 членами партии эсеров — первый политический процесс в Советской России, вынесение смертного приговора 14-ти обвиняемым.

4 августа — разгром воинских формирований басмачей под командованием Энвер-паши войсками Туркестанского фронта.

Конец августа — высылка из России или ссылка в Сибирь 160 деятелей культуры, «особо активных контрреволюционных элементов» (Н. А. Бердяев, П. А. Сорокин, С. Л. Франк, Н. О. Лосский, С. Н. Булгаков и др.).

4 — 25 октября — разгром в Приамурье белогвардейских войск, свержение правительства генерала М. К. Дитерихса и установление советской власти на Дальнем Востоке.

30 октября — принятие сессией ВЦИК первого советского Земельного кодекса РСФСР.

31 октября — принятие первого Гражданского кодекса (ГК РСФСР).

5 ноября — 5 декабря — IV конгресс Коминтерна.

15 ноября — декрет ВЦИК об объединении Дальневосточной республики с РСФСР.

13 декабря — образование Закавказской СФСР.

23 — 27 декабря — X Всероссийский съезд Советов.

30 декабря — I съезд Советов СССР; образование Союза ССР.

1923

17-25 апреля — XII съезд РКП(б).

10 мая — декрет ВЦИК и СНК о едином сельскохозяйственном налоге.

6 июля — принятие ВЦИК первой Конституции СССР; образование Совета Труда и Обороны (СТО) СССР.

19 августа — открытие первой Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве.

Октябрь — «Декларация 46-ти» — заявление ветеранов партии Антонова-Овсеенко, Преображенского, Серебрякова, Бубнова, Пятакова и др. с обвинением «фракции большинства в Политбюро» в создании экономического кризиса в стране и «кризиса в партии».

2 ноября — утверждение Ф. Э. Дзержинского председателем коллегии ОГПУ СССР.

23 ноября — утверждение Положения о Верховном суде СССР.

11 декабря — публикация статьи Троцкого «Новый курс» о необходимости контроля партии над партаппаратом.

1924

21 января — смерть В. И. Ленина в Горках, под Москвой.

26 января — 2 февраля — II съезд Советов СССР; речь Сталина с клятвенным обещанием от имени партии следовать заветам Ленина. Переименование Петрограда в Ленинград.

27 января — установка саркофага с телом Ленина в Мавзолее у Кремлевской стены (сооружен по проекту А. В. Щусева).

31 января — утверждение съездом Советов первой Конституции СССР.

2 февраля — обращение ЦК РКП(б) о проведении денежной реформы в СССР (переход к твердой валюте).

Апрель — чтение Сталиным курса лекций «Основы ленинизма» в Коммунистическом университете.

28 апреля — 7 мая — судебный процесс по делу Серпуховского треста в Москве.

23-31 мая — XIII съезд РКП(б).

17 июня — 8 июля — V конгресс Коминтерна.

12 — 18 июля — VI съезд комсомола (переименование РКСМ в Российский Ленинский Коммунистический Союз Молодежи).

27 — 29 августа — судебный процесс по делу Б. Савинкова в Москве.

Конец августа — подавление меньшевистского восстания в Грузии.

Октябрь — издание книги Троцкого «Уроки Октября».

27 октября — образование Туркменской и Узбекской Советских Республик.

28 октября — установление дипломатических отношений между СССР и Францией.

Октябрь — образование Общества воинствующих материалистов.

11 — 18 ноября — VI Всесоюзный съезд профсоюзов в Москве. Выступление Сталина на пленуме ВЦСПС с речью «Троцкизм или ленинизм?».

1925

Январь — осуждение позиции Троцкого на Пленуме ЦК партии и замена его на посту военного наркома М. В. Фрунзе. Подписание конвенции между СССР и Японией об основных принципах взаимоотношений и о возвращении СССР Северного Сахалина.

25 февраля — установление дипломатических отношений между СССР и Японией.

3 апреля — постановление ЦИК и СНК СССР о чрезвычайных мерах охраны революционного порядка.

13 — 20 мая — III съезд Советов СССР.

Лето — полемика «Ленинской правды» с центральной прессой о ведущей роли партийной организации Ленинграда во главе с Зиновьевым по отношению к московской парторганизации.

31 августа — декрет о введении в РСФСР всеобщего начального образования.

18 сентября — принятие закона об обязательной военной службе.

12 октября — подписание договора между СССР и Германией по экономическим, транспортным и консульским вопросам.

6 декабря — пуск Шатурской электростанции.

18 — 31 декабря — XIV съезд ВКП(б); курс на индустриализацию страны; переименование РКП(б) в ВКП(б).

1926

Январь — отстранение и замена Зиновьева С. М. Кировым на посту руководителя ленинградской парторганизации.

11-22 марта — VII съезд РЛКСМ; переименование РЛКСМ в ВЛКСМ.

24 апреля — подписание договора о ненападении и нейтралитете между СССР и Германией.

Апрель — май — формирование «объединенной оппозиции» (Зиновьев, Каменев, Троцкий, Радек и др.). Начало создания оппозиционерами подпольных организаций.

12 июля — закладка в Сталинграде первого в СССР тракторного завода.

16 октября — опубликование членами «объединенной оппозиции» Троцким, Зиновьевым, Каменевым, Сокольниковым, Евдокимовым и Пятаковым покаянного заявления с осуждением своей фракционной борьбы и обещанием подчиниться партийной дисциплине.

23 — 26 октября — разгром на Пленуме ЦК партии «объединенной оппозиции»; исключение Троцкого и Каменева из состава Политбюро, предложение ИККИ об отстранении Зиновьева с поста председателя.

27 октября — 2 ноября — принятие на XV партийной конференции сталинского тезиса о «построении социализма в одной отдельно взятой стране».

17 — 31 декабря — проведение Всесоюзной переписи населения, полные данные которой были опубликованы в 56-ти томах в 1928 — 1933 гг. и использованы при составлении 1-го пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР.

19 декабря — ввод в действие Волховской ГЭС.

1927

14 января — выступление Сталина на заседании XV Московской губернской партийной конференции.

23 января — создание Осоавиахима СССР (ДОСААФ).

29 января — избрание Сталина членом Ленинградского губкома ВКП(б) на XXIV Ленинградской губернской партконференции.

1 марта — избрание Сталина депутатом в Московский Совет.

15 марта — публикация в журнале «Большевик» статьи Сталина «К вопросу о рабоче-крестьянском правительстве. Ответ Дмитриеву».

2 апреля — избрание Сталина делегатом на XIII Всероссийский съезд Советов.

18 — 26 апреля — IV съезд Советов СССР; избрание Сталина членом ВЦИК.

21 апреля — публикация в «Правде» статьи Сталина «Вопросы китайской революции».

25 мая — опубликование декларации 48 членов оппозиции с осуждением политики правительства, оказавшего доверие Чан Кайши.

29 июня — утверждение нового Положения о трестах; укрепление единоначалия, расширение прав директоров предприятий.

25 июля — 12 августа — судебный процесс по делу атамана Б. В. Анненкова в Семипалатинске.

1 — 5 августа — выступление Сталина с речью «Международное положение и оборона СССР» и в прениях по докладу Г. К. Орджоникидзе о нарушении партийной дисциплины Зиновьевым и Троцким на заседании объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б).

24 августа — выпуск первого государственного займа индустриализации.

3-12 сентября — показательный судебный процесс в Ленинграде по делу 20-ти участников английской шпионской организации.

16 сентября — беседа Сталина с французским писателем Анри Барбюсом.

20 — 23 сентября — судебный процесс в Ленинграде по делу об антисоветских террористах-белоэмигрантах.

27 сентября — выступление Сталина с речью «политическая физиономия русской оппозиции» на объединенном заседании Исполкома Коминтерна и Интернациональной Контрольной комиссии.

Октябрь — ноябрь — общепартийная дискуссия в ВКП(б).

13 октября — постановление ЦК ВКП(б) о регулировании роста партии и о необходимости увеличения до 50% количества в партии рабочих от станка.

23 октября — выступление Сталина с речью «Троцкистская оппозиция прежде и теперь» на заседании объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б).

Октябрь — начало вещания из Москвы радиостанции им. Коминтерна, самой мощной в Европе.

1 — 23 октября — исключение Троцкого и Зиновьева из состава ЦК.

Ноябрь — начало работы советской делегации в Подготовительной комиссии по разоружению при Лиге Наций. Оглашение декларации правительства СССР о всеобщем и полном разоружении.

7 ноября — присутствие Сталина на параде войск московского гарнизона и демонстрации трудящихся на Красной площади; попытка Троцкого и его сторонников открыто выступить против Сталина во время праздничных торжеств.

10 — 12 ноября — Всемирный конгресс друзей СССР в Москве.

14 ноября — исключение Троцкого и Зиновьева из партии, Каменева и Раковского — из ЦК.

2-19 декабря — XV съезд ВКП(б): курс на коллективизацию сельского хозяйства; завершение идейного и организационного разгрома троцкистско-зиновьевской оппозиции. Избрание Сталина членом Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК, утверждение Генеральным секретарем ЦК ВКП(б).

Декабрь — создание Всероссийского центра колхозов (Колхозцентр); учреждение звания Герой Труда.

1928

1928 — 1929 — хлебозаготовительный кризис в стране.

15 января — 6 февраля — поездка Сталина по Сибири в связи с неудовлетворительным ходом хлебозаготовок в крае.

17 января — ссылка Троцкого в Алма-Ату.

13 февраля — письмо Сталина ко всем организациям ВКП(б) «Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии».

10 апреля — выступление Сталина с речью по докладу комиссии Политбюро ЦК о практических мероприятиях по ликвидации недостатков, обнаруженных в связи с «шахтинским делом».

24 — 29 апреля — судебный процесс по делу бывшего председателя ЦИК Крымской АССР Ибрагимова и его сообщников в Симферополе.

Май — июль — «шахтинское дело». Судебный процесс в Москве над группой из 53 инженеров и техников по обвинению в саботаже на шахтах Донбасса.

1-5 июня — Всесоюзный съезд колхозников.

3 июля — публикация в «Правде» статьи Сталина «Ленин и вопрос о союзе с середняком. Ответ Т. С.».

17 июля — 1 сентября — VI конгресс Коминтерна.

Август — объявление амнистии осужденным в связи с введением «чрезвычайщины». Пуск Балахнинского целлюлозно-бумажного комбината им. Дзержинского.

7 сентября — Постановление ЦИК и СНК СССР об учреждении общесоюзного ордена Трудового Красного Знамени.

30 сентября — опубликование в «Правде» статьи Бухарина «Заметки экономиста» с изложением экономической программы оппозиции.

1 октября — завершение строительства нефтепровода Грозный — Туапсе (длина 618 км).

18 — 19 октября — освобождение от должностей руководителей московских парторганизаций за «примиренческое отношение» к правому уклону в партии.

Октябрь 1928 — 1932 — 1-й пятилетний план развития народного хозяйства.

21 октября — обращение Троцкого к коммунистам всех стран с призывом к борьбе с планами Сталина.

4 ноября — пуск электрозавода в Москве.

19 ноября — выступление Сталина с речью «Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП(б)». Осуждение правого уклона в партии, от которого отмежевались Бухарин, Рыков, Томский. Снятие с поста первого секретаря МК ВКП(б) Н. А. Угланова и назначение В. М. Молотова.

Ноябрь — декабрь — организация первой машинно-тракторной станции (МТС) в совхозе им. Шевченко Одесской области.

1929

21 января — высылка Троцкого в Турцию.

Конец января — начало февраля — выступление Сталина на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) с речью «Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии».

2 февраля — «Ответ Билль-Белоцерковскому» Сталина.

12 февраля — беседа Сталина с делегацией украинских писателей.

5 марта — опубликование в «Правде» обращения ленинградских рабочих ко всем предприятиям СССР с призывом к организации социалистического соревнования.

22 мая — опубликование в «Правде» написанной Сталиным статьи «Соревнование и трудовой подъем масс» — предисловия к книге Микулиной «Соревнование масс».

5 июня — Постановление Совета труда и обороны об организации МТС.

9 июля — письмо Сталина тов. Феликсу Кон (о брошюре Микулиной «Соревнование масс» и «ряде грубейших ошибок и прямо неверных сведений» в «Тихом Доне» Шолохова).

7 ноября — опубликование в «Правде» статьи Сталина «Год великого перелома».

10 — 17 ноября — решение Пленума ЦК ВКП(б) о направлении 25 тысяч рабочих на работу в деревню.

13 ноября — выступление Сталина на заседании Пленума ЦК ВКП(б) с речью, разоблачающей фракционную работу лидеров бухаринской оппозиции.

20 — 27 декабря — Всесоюзная конференция аграрников-марксистов в Москве. Провозглашение Сталиным перехода от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулаков к ликвидации кулачества как класса в его речи «К вопросам аграрной политики в СССР».

1930

5 января — принятие ЦК ВКП(б) постановления «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству».

21 января — опубликование в «Правде» и «Красной звезде» статьи Сталина «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса».

1 февраля — принятие постановления ЦИК и СНК СССР «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством».

4 февраля — утверждение Инструкции ЦИК и СНК о возложении на ОГПУ организации раскулачивания.

13 февраля — награждение Сталина вторым орденом Красного Знамени за огромные заслуги на фронте социалистического строительства.

1 марта — принятие Постановления ЦИК и СНК СССР о Примерном уставе сельскохозяйственной артели.

2 марта — опубликование в «Правде» статьи Сталина «Головокружение от успехов».

14 марта — постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении».

Март — июнь — массовый выход крестьян из колхозов.

3 апреля — опубликование в «Правде» статьи Сталина «Ответ товарищам колхозникам».

6 апреля — Постановление Президиума ЦИК СССР об учреждении орденов Ленина и Красной Звезды.

16 апреля — пуск Мариупольского металлургического завода.

1 мая — открытие движения по Туркестано-Сибирской железной дороге (Турксиб).

15мая — постановление ЦК ВКП(б) «О создании на Востоке второго основного угольно-металлургического центра СССР».

15 июня — окончание строительства завода «Россельмаш».

17 июня — пуск Сталинградского тракторного завода им. Ф. Э. Дзержинского.

26 июня — 13 июля — XVI съезд ВКП(б).

Июль — объявление о раскрытии контрреволюционной организации «Трудовая крестьянская партия» под руководством экономистов Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова, ученого агронома А. Г. Доренко.

14 августа — введение всеобщего бесплатного обязательного обучения.

25 ноября — 7 декабря — дело Промпартии — судебный процесс над группой инженерно-технической интеллигенции по обвинению в создании антисоветской подпольной организации с целью вредительства и саботажа в промышленности и на транспорте. 9 декабря — беседа Сталина с членами бюро ячейки ВКП(б) Института красной профессуры о положении на философском фронте и задачах борьбы на два фронта в философии, о необходимости разработки ленинского теоретического наследства.

12 декабря — ответ Сталина на письмо Демьяна Бедного.

24 декабря — утверждение Сталина членом Совета труда и обороны.

1930 — разоблачение московского антисоветского заговора «комитета пяти» (Блюхер, Резников и др.) во главе с С. И. Сырцовым, Председателем СНК РСФСР, членом ЦК партии, кандидатом в члены Политбюро ЦК. Осуждение Сырцова к тюремному заключению на Урале.

1931

2 августа — постановление ЦК ВКП(б) «О темпах дальнейшей коллективизации и задачах укрепления колхозов».

1 октября — завершение реконструкции и пуск автомобильного завода АМО (им. Лихачева) в Москве и ввод в действие тракторного завода в Харькове (ХТЗ).

11 октября — посещение Сталиным, Молотовым и Ворошиловым А. М. Горького. Чтение Горьким сказки «Девушка и смерть».

Конец октября — написание Сталиным письма в редакцию журнала «Пролетарская Революция» «О некоторых вопросах истории большевизма».

3 ноября — создание единого Института Маркса — Энгельса — Ленина (ИМЭЛ) в Москве.

6 декабря — прием Сталиным группы московских писателей и беседа с ними по вопросам литературы.

13 декабря — беседа Сталина с немецким писателем Эмилем Людвигом.

31 декабря — завершение строительства Саратовского комбайнового завода.

1931 — 1933 — прокладка Беломоро-Балтийского канала с использованием труда заключенных.

1932

1 января — ввод в действие Горьковского автомобильного завода (ГАЗ).

31 января — пуск первой домны Магнитогорского металлургического комбината.

Весна — написание М Н. Рютиным, бывшим секретарем Краснопресненского райкома партии г. Москвы, работы «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» и обращения «Ко всем членам партии». Создание организации «Союз защиты ленинизма» (позднее «Союз марксистов-ленинцев»).

29 марта — пуск 1-го Государственного подшипникового завода в Москве.

3 апреля — пуск 1-й домны Кузнецкого металлургического комбината.

7 апреля — опубликование в «Правде» статьи Сталина «О значении и задачах Бюро жалоб».

23 апреля — постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций».

27 апреля — ввод в действие Березниковского химкомбината.

8 мая — введение Сталина в состав комиссии по проверке исполнения решений центральных органов о производстве товаров широкого потребления.

22 мая — постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О борьбе с засухой и орошении Заволжья».

7 августа — закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укрепление общественной (социалистической) собственности, предусматривающей расстрел с конфискацией имущества или высылку сроком на 10 лет за хищение колхозного и кооперативного имущества.

Лето — открытие колхозных рынков для смягчения катастрофической ситуации с продовольствием в стране. Арест и ссылка Рютина.

Сентябрь — арест членов организации Рютина. Введение паспортного режима и системы прописки в стране.

25 сентября — приветствие Сталина Горькому по случаю 40-летия его литературной и революционной деятельности.

Октябрь — исключение из партии 24 активных членов «Союза марксистов-ленинцев» и их осуждение к различным срокам заключения.

4 октября — открытие первой шахты Печорского угольного бассейна (Воркута).

7 октября — беседа Сталина, Молотова и Ворошилова на квартире Горького с группой ученых об организации Всесоюзного института экспериментальной медицины.

10 октября — пуск Днепровской ГЭС им. Ленина.

26 октября — встреча Сталина с группой писателей на квартире Горького. В беседе Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ».

1933

Январь — создание в МТС и совхозах политотделов как временных чрезвычайных органов. Начало проведения кадровой чистки колхозов и сельских парторганизаций. Направление в деревню 17 тысяч партийных работников.

30 января — установление системы оценки сельхозработ в трудоднях и норм выработки на основные виды работ.

15 — 19 февраля — I Всесоюзный съезд колхозников-ударников.

Апрель — Постановление ЦК ВКП(б) о проведении партийной «чистки».

25 мая — присутствие Сталина в Большом зале Московской консерватории на заключительном концерте I Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей.

1 июня — ввод в действие Челябинского тракторного завода (ЧТЗ).

20 июня — открытие Беломоро-Балтийского канала.

15 июля — ввод в эксплуатацию Уральского завода тяжелого машиностроения.

17 августа — запуск первой советской ракеты с гибридным ракетным двигателем.

Сентябрь — реорганизация системы школ фабрично-заводского ученичества (ФЗУ) в профессиональные школы. Всесоюзная конференция по атомному ядру с участием Ф. Жолио-Кюри, П. Дирака в Ленинграде.

16 ноября — установление дипломатических отношений между СССР и США. Ввод в действие металлургического завода «Запорожсталь».

25 ноября — запуск первой советской ракеты с жидкостным реактивным двигателем.

1933 — 1937 — 2-й пятилетний план развития народного хозяйства СССР.

1934

26 января — 10 февраля — XVII съезд ВКП(б) — «съезд победителей»; утверждение 2-го пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР.

16 апреля — Постановление ЦИК СССР об учреждении звания Героя Советского Союза.

10 июля — роспуск ГПУ и передача вопросов государственной безопасности в ведение наркомата внутренних дел (Г. Г. Ягода).

Июль — ввод в эксплуатацию Ташкентского бумажного комбината

17 августа — 1 сентября — I Всесоюзный съезд советских писателей.

20 августа — начало обмена партийных билетов в связи с наведением порядка в структуре партаппарата.

18 сентября — вступление СССР в Лигу Наций.

28 сентября — ввод в действие первой очереди Новокраматорского машиностроительного завода.

1 декабря — убийство С. М. Кирова в Смольном.

4 декабря — сообщение об аресте 37 членов «ленинградского центра».

28 — 29 декабря — закрытый судебный процесс над членами «ленинградского центра»; осуждение обвиняемых к смертной казни.

1935

5-16 января — судебный процесс по делу «московского центра» (Каменев, Зиновьев, Евдокимов и др.), обвинение 19 человек в создании подпольной контрреволюционной организации с целью осуществления террористических актов, в «идеологическом пособничестве» убийцам Кирова.

11 — 17 февраля — II Всесоюзный съезд колхозников-ударников; принятие Примерного устава сельскохозяйственной артели.

23 марта — соглашение между СССР и Маньчжоу-Го о продаже КВЖД.

15 мая — открытие первой очереди Московского метрополитена.

Лето — «кремлевское дело» по обвинению сотрудников аппарата ЦИК в подготовке покушения на Сталина.

9 июня — принятие закона о смертной казни за побег за границу.

7 июля — постановление СНК СССР «О выдаче сельскохозяйственным артелям государственных актов на бессрочное (вечное) пользование землей».

Июль — упразднение общества бывших политкаторжан.

10 июля — постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О генеральном плане реконструкции Москвы».

25 июля — 20 августа — VII конгресс Коминтерна в Москве.

30 — 31 августа — почин забойщика шахты «Центральная Ирмино» А. Стаханова, превысившего норму выработки в 14 раз. Начало Стахановского движения в стране.

22 сентября — восстановление воинских званий старой русской армии (за исключением звания генерала). Присвоение звания маршала Блюхеру, Буденному, Ворошилову, Егорову, Тухачевскому.

Октябрь — отмена карточной системы на нормируемые товары.

6 ноября — ввод в эксплуатацию Уральского вагоноремонтного завода.

Ноябрь — переход ткачих Е. и М. Виноградовых на обслуживание 216 автоматов. Начало движения многостаночников.

1936

3 февраля — введение в эксплуатацию Камского бумажного комбината.

15 мая — открытие Центрального музея В. И. Ленина в Москве.

12 июня — опубликование проекта Конституции СССР и начало его всенародного обсуждения.

18 июня — смерть А. М. Горького.

19 — 24 августа — первый открытый судебный процесс по политическим делам в СССР — обвинение 16 человек по делу «антисоветского объединенного центра» (Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев и др.).

23 сентября — взрывы на шахтах в Кемерове.

30 сентября — смещение Ягоды и назначение наркомом внутренних дел Н. И. Ежова.

Октябрь — чистка в аппарате НКВД. Аресты бывших троцкистов Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова и некоторых ответственных работников угольной промышленности и транспорта.

25 ноября — 5 декабря — VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР. Обсуждение и принятие новой Конституции СССР.

1937

28 — 30 января — московский процесс по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра», обвиненного в организации саботажа и диверсий в народном хозяйстве страны.

17 марта — принятие закона, запрещающего крестьянам покидать колхозы без подписанного администрацией трудового соглашения с работодателем, лишение крестьян права свободного передвижения.

28 апреля — постановление СНК СССР «О третьем пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР» (1938 — 1942).

Май — арест Тухачевского, Якира, Уборевича и других командиров и военачальников Красной Армии.

11 июня — официальное сообщение о вынесении военным трибуналом смертного приговора обвиненным в шпионаже и предательстве Тухачевскому, Якиру, Уборевичу, Эйдеману, Путне, Корку.

18 — 20 июня — первый в мире беспосадочный перелет В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова, А. В. Белякова по маршруту Москва — Портленд (США) через Северный полюс.

12 — 14 июля — беспосадочный перелет М. М. Громова, А. Б. Юмашева, С. А. Данилина по маршруту Москва — Сан-Джасинто (США).

15 июля — открытие канала Москва — Волга.

12 декабря — первые выборы в Верховный Совет по новой Конституции. Сталин — первый депутат Верховного Совета СССР.

Декабрь — ввод в эксплуатацию Мурманского рыбного комбината.

В течение года — создание Института геофизики, возглавленного О. Ю. Шмидтом. Окончание работы В. И. Мухиной над обобщенно-символической скульптурной группой «Рабочий и колхозница» (для советского павильона на Всемирной выставке в Париже). Издание «Краткого курса истории СССР».

1938

12 января — открытие I сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва.

12 — 13 марта — московский процесс по делу об «антисоветском правотроцкистском центре»; обвинение 21 человека (Бухарин, Рыков, Крестинский, Раковский, Икрамов, Ягода и др.) в убийстве Кирова, отравлении Куйбышева и Горького, заговоре против Сталина и организации промышленного саботажа.

29 июля — 11 августа — разгром Красной Армией японских войск у озера Хасан.

9-19 сентября — публикация в «Правде» написанной с участием Сталина книги «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс», вышедший под редакцией комиссии ЦК по одобрении ЦК ВКП(б).

17 октября — Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медалей «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Октябрь — ввод в действие московского телевизионного центра.

17 ноября — Постановление СНК и Политбюро ЦК партии об ограничении репрессий — упразднение всех внесудебных органов («троек»), усиление прокурорского надзора, пересмотр незаконченных следственных дел.

Ноябрь — ввод в эксплуатацию первой очереди Балхашского медеплавильного завода.

8 декабря — освобождение Ежова от должности и назначение Л. П. Берия на пост наркома внутренних дел.

27 декабря — Указы Президиума Верховного Совета СССР об установлении звания Героя Социалистического Труда и учреждении медалей «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие».

1939

Январь — введение единой трудовой книжки для рабочих и служащих всех государственных и кооперативных предприятий и учреждений.

17 — 27 января — Всесоюзная перепись населения.

10 — 21 марта — XVII съезд ВКП(б): курс на завершение социалистического строительства и постепенный переход от социализма к коммунизму в стране.

29 апреля — перелет В. К. Коккинаки и М. X. Гордиенко за одни сутки на самолете «Москва» в США.

11 мая — 31 августа — разгром Красной Армией и частями МНР японских войск у реки Халхин-Гол.

1 августа — открытие в Москве Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медали «Золотая Звезда» — знака отличия Героя Советского Союза.

1 августа — 15 сентября — строительство Ферганского канала.

23 августа — заключение советско-германского договора о ненападении.

1 сентября — нападение Германии на Польшу — начало 2-й мировой войны. Принятие «Закона о всеобщей воинской обязанности» на внеочередной сессии Верховного Совета СССР.

30 ноября 1939 — 12 марта 1940 — советско-финская война.

14 декабря — исключение СССР из Лиги Наций, осудившей действия Советского Союза как покушение на суверенитет Финляндии.

20 декабря — присвоение Сталину звания Героя Социалистического Труда в связи с его шестидесятилетием.

22 декабря — избрание Сталина почетным членом Академии наук СССР.

1940

12 марта — окончание советско-финской войны; подписание в Москве мирного договора между странами, по которому граница отодвигалась на 150 км от Ленинграда, военно-морская база на п-ве Ханко на тридцать лет передавалась СССР.

22 мая — Указ Президиума ВС СССР об учреждении золотой медали «Серп и Молот» — знака отличия Героя Социалистического Труда.

Лето — начало формирования 9-ти механизированных корпусов.

10 июня — советско-германская конвенция о порядке урегулирования пограничных конфликтов и инцидентов.

26 июня — Указ Президиума ВС СССР об увеличении длительности рабочего времени (восьмичасовой рабочий день и семидневная рабочая неделя) без изменения тарифных ставок и окладов, о запрещении неоправданного ухода рабочих и служащих с предприятий и из учреждений.

10 июля — указ о приравнивании к вредительству выпуска некачественной продукции.

21 июля — провозглашение Латвийской, Литовской, Эстонской Советских Социалистических Республик.

2 августа — образование Молдавской ССР.

3 — 6 августа — принятие республик Балтии в состав СССР.

2 октября — указ Президиума ВС СССР «О государственных трудовых резервах».

1941

15 — 20 февраля — XVIII Всесоюзная конференция ВКП(б).

24 февраля — ввод в эксплуатацию Краматорского завода тяжелого машиностроения.

13 апреля — подписание пакта о нейтралитете между СССР и Японией.

5 мая — выступление Сталина в Кремле перед выпускниками военных академий с речью, в которой он заявил о приближении войны.

6 мая — назначение Сталина председателем СНК СССР.

14 июня — заявление ТАСС о беспочвенности слухов о возможной войне между СССР и Германией.

22 июня — нападение фашистской Германии и ее союзников на Советский Союз — начало Великой Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Указ ВС СССР о мобилизации военнообязанных по четырнадцати военным округам.

22 июня — 20 июля — героическая оборона Брестской крепости.

23 июня — Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о создании Ставки Главного Командования (с 8 августа — Ставка Верховного Главнокомандования) Вооруженных Сил СССР во главе с наркомом обороны маршалом С. К. Тимошенко.

26 июня — принятие указа Президиума ВС СССР «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время».

30 июня — образование Государственного Комитета Обороны (ГКО); назначение Сталина председателем ГКО, в который вошли В. М. Молотов (зам. председателя), К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков, позднее были введены А. И. Микоян, Н А. Булганин, Л. М. Каганович. Начало формирования народного ополчения в стране.

3 июля — выступление Сталина по радио с обращением к советскому народу.

6 июля — установление уголовной ответственности за «распространение ложных слухов, возбуждающих тревогу населения».

10 июля — 10 сентября — Смоленское сражение.

10 июля 1941 — 10 августа 1944 — оборона Ленинграда.

10 июля — 26 сентября — оборона Киева.

19 июля — назначение Сталина народным комиссаром обороны.

5 августа — 16 октября — оборона Одессы.

8 августа — назначение Сталина Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР. Первый налет авиации Балтийского флота на военные объекты Берлина.

16 августа — подписание приказа № 270 об объявлении сдающихся в плен командиров и политработников дезертирами, семьи которых подлежат аресту, и о лишении семей сдавшихся в плен красноармейцев государственных пособий и помощи.

30 августа — 6 сентября — поражение немецко-фашистских войск в районе Ельни.

18 сентября — создание советской гвардии, преобразование четырех стрелковых дивизий в гвардейские стрелковые дивизии.

30 сентября 1941 — 20 апреля 1942 — Московская битва.

24 октября — 5 декабря — оборона Тулы.

30 октября 1941 — 4 июля 1942 — оборона Севастополя.

6-7 ноября — торжественное совместное заседание Моссовета и партийных и общественных организаций столицы, посвященное 24-й годовщине Октябрьской революции, с участием Сталина. Парад войск Красной Армии на Красной площади в Москве. Декларация президента США о предоставлении СССР военных материалов по ленд-лизу.

10 ноября — 30 декабря — Тихвинская операция: контрнаступление советских войск Волховского и Ленинградского фронтов, освобождение Тихвина, отступление противника за р. Волхов.

16 ноября — бой отряда В. Клочкова из дивизии генерал-майора И. В. Панфилова около ст. Дубосеково.

17 ноября — 2 декабря — освобождение Ростова-на-Дону советскими войсками Южного фронта, отступление противника за р. Миус.

5-6 декабря — контрнаступление советских войск и начало разгрома немецко-фашистских войск под Москвой.

26 декабря 1941 — 2 января 1942 — Керченско-Феодосийская десантная операция.

27 декабря — создание специальных лагерей НКВД для проверки лиц, вернувшихся из плена и вырвавшихся из окружения.

1942

1 января — подписание в Вашингтоне декларации 26-ти государств о совместной борьбе против стран Тройственного пакта (Германия — Италия — Япония).

7 января — 20 апреля — неудачи общего наступления Красной Армии на Западном, Северо-Западном и Юго-Западном направлениях.

15 мая — первый полет экспериментального советского реактивного самолета БИ-1.

20 мая — Указ Президиума ВС СССР об учреждении ордена Отечественной войны 1-й и 2-й степени.

30 мая — создание Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования.

Май — начало Всесоюзного социалистического соревнования за оказание максимальной помощи фронту.

12 мая — опубликование советско-английского и советско-американского коммюнике об открытии второго фронта в Европе в 1942.

17 июля 1942 — 2 февраля 1943 — Сталинградская битва.

25 июля 1942 — 9 октября 1943 — битва за Кавказ.

28 июля — приказ наркома обороны № 227 («Ни шагу назад»), создание заградительных отрядов в тылу советских войск и штрафных рот и батальонов для борьбы с паникерами и трусами.

29 июля — Указ Президиума ВС СССР об учреждении орденов Суворова 1-й, 2-й, 3-й степени, Кутузова 1-й и 2-й степени и Александра Невского.

1 августа — сдача в эксплуатацию Печорской железной дороги.

19 августа — 26 сентября — оборона Новороссийска.

5 сентября — приказ Сталина «О задачах партизанского движения».

2 ноября — указ Президиума ВС СССР «Об образовании Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР».

19 ноября 1942 — 2 февраля 1943 — контрнаступление войск Юго-Западного, Сталинградского и Донского фронтов.

16 — 30 декабря — наступление войск Юго-Западного и Воронежского фронтов на Среднем Дону.

22 декабря — Указ Президиума ВС СССР об учреждении медалей «За оборону Ленинграда», «За оборону Одессы», «За оборону Севастополя», «За оборону Сталинграда».

1942 — 1943 — рейд партизанского соединения С. А. Ковпака из района Брянских лесов на правый берег Днепра.

1943

10 ноября — 2 февраля — ликвидация и пленение окруженной под Сталинградом группировки германских войск.

12 — 18 января — прорыв блокады Ленинграда.

23 января — начало восстановления МТС и колхозов в освобожденных районах.

24 января — 2 февраля — Воронежско-Касторненская операция, освобождение Воронежа.

2 февраля — Указ Президиума ВС СССР об учреждении медали «Партизану Отечественной войны» 1-й и 2-й степени.

6 февраля — завершение строительства первой очереди Челябинского металлургического комбината.

8 февраля — освобождение Курска. Указ Президиума ВС СССР об учреждении ордена Кутузова 3-й степени.

6 марта — присвоение Сталину военного звания Маршала Советского Союза за выдающиеся заслуги Верховного Главнокомандующего в войне против гитлеровской Германии.

15 июля — 23 августа — Курская битва.

12 июля — крупнейшее танковое сражение 2-й мировой войны в районе дер. Прохоровка.

5 августа — освобождение Орла и Белгорода; первый артиллерийский салют в Москве в честь побед Красной Армии.

13 августа — 22 сентября — завершение освобождения Донбасса.

10 сентября — 9 октября — Новороссийско-Таманская операция.

29 сентября — подписание акта о безоговорочной капитуляции фашистской Италии.

10 октября — Указ Президиума ВС СССР об учреждении ордена Богдана Хмельницкого 1-й, 2-й и 3-й степени.

Октябрь 1943 — июнь 1944 — депортация в Сибирь и Среднюю Азию «за сотрудничество с оккупантами» татар, чеченцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, балкарцев.

31 октября — 11 декабря — Керченско-Эльтигенская десантная операция.

6 ноября — освобождение Киева. Награждение Сталина орденом Суворова 1-й степени.

8 ноября — Указ Президиума ВС СССР об учреждении ордена «Победа» и ордена Славы 1-й, 2-й и 3-й степени.

28 ноября — 1 декабря — Тегеранская конференция руководителей союзных держав — СССР, США и Великобритании («Большой тройки»).

1944

6 января — ввод в эксплуатацию мартеновского цеха Челябинского трубопрокатного завода.

14 января — 1 марта — разгром немецко-фашистских войск под Ленинградом и Новгородом.

20 января — пуск Алтайского тракторного завода

24 января — 17 февраля — ликвидация Корсунь-Шевченковской группировки войск противника.

3 марта — Указ Президиума ВС СССР об учреждении ордена Ушакова 1-й и 2-й степени, ордена Нахимова 1-й и 2-й степени, медалей Ушакова и Нахимова.

8 апреля — 12 мая — освобождение Крыма.

10 апреля — освобождение Одессы.

1 мая — Указ Президиума ВС СССР об учреждении медалей «За оборону Москвы» и «За оборону Кавказа».

9 мая — освобождение Севастополя.

6 июня — высадка англо-американских войск во Франции; создание второго фронта в Западной Европе.

10 июня — 9 августа — разгром финских войск на Карельском перешейке.

17 июня — ввод в действие восстановленного Сталинградского тракторного завода.

20 июня — награждение Сталина первой медалью «За оборону Москвы».

23 июня — 29 августа — Белорусская операция («Багратион»); освобождение Белорусской ССР.

8 июля — Указ Президиума ВС СССР об установлении звания «Мать-героиня» и об учреждении орденов «Мать-героиня» и «Материнская слава» 1-й, 2-й и 3-й степени и «Медали материнства» 1-й и 2-й степени.

8 июля — ввод в эксплуатацию Уральского автомобильного завода.

13 июля — освобождение Вильнюса.

13 июля — 29 августа — Львовско-Сандомирская операция.

29 июля — награждение Сталина орденом «Победа» за исключительные заслуги в организации и проведении наступательных операций Красной Армии.

20 — 29 августа — Ясско-Кишиневская операция; окружение и уничтожение крупной группировки немецко-фашистских войск.

21 августа — 28 сентября — конференция в Думбартон-Оксе представителей СССР, Великобритании и США по созданию Организации Объединенных Наций (ООН).

14 сентября — 31 октября — Прибалтийская операция; освобождение Эстонии, Латвии и Литвы.

15 сентября — вступление советских войск в Софию. Объявление Финляндией войны Германии.

28 сентября — 20 октября — Белградская операция; освобождение юго-восточной части Югославии и ее столицы Белграда.

6 октября — вступление советских войск в Чехословакию.

29 октября 1944 — 13 февраля 1945 — Будапештская операция.

14 ноября — подписание СССР, Великобританией и США соглашения о контрольном механизме в Германии.

1944 — восстановление металлургического завода им. Ильича в Мариуполе, Новомакеевского коксохимического завода и металлургического завода им. Фрунзе в Донбассе.

1945

12 января — 3 февраля — Висло-Одерская операция.

13 января — 25 апреля — Восточно-Прусская операция.

30 января — 9 апреля — окружение и разгром немецко-фашистской группировки войск в Кенигсберге (Калининграде).

4-11 февраля — Крымская (Ялтинская) конференция глав правительств союзных держав — СССР, Великобритании и США. 8 — 24 февраля — Нижне-Силезская операция. 10 февраля — 4 апреля — Восточно-Померанская операция.

16 марта — 15 апреля — Венская операция.

16 апреля — 8 мая — Берлинская операция.

25 апреля — встреча на р. Эльба в районе Торгау войск 1-го Украинского фронта с 1-й американской армией.

25 апреля — 26 июня — участие СССР в конференции Объединенных Наций в Сан-Франциско.

30 апреля — водружение Знамени Победы советскими солдатами над рейхстагом.

2 мая — капитуляция немецко-фашистских войск в Берлине.

8 мая — подписание в Карлхосте (пригороде Берлина) Акта о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. Указ Президиума ВС СССР об объявлении 9 мая Днем Победы над фашистской Германией.

9 мая — Указ Президиума ВС СССР об учреждении медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.».

24 мая — прием в Кремле правительством СССР командующих войсками Красной Армии; речь Сталина на приеме («Речь Победы»).

5 июня — подписание в Берлине декларации о поражении Германии и о принятии на себя верховной власти в отношении Германии правительствами СССР, Великобритании, США и Франции.

6 июня — учреждение медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.».

24 июня — Парад Победы на Красной площади в Москве.

26 июня — принятие Устава ООН представителями 50-ти государств (Сан-Франциско). Награждение Сталина вторым орденом «Победа» за исключительные заслуги в организации Вооруженных Сил СССР и умелое руководство ими в Великой Отечественной войне. Присвоение Сталину звания Героя Советского Союза.

27 июня — присвоение Сталину высшего воинского звания — Генералиссимуса Советского Союза.

17 июля — 2 августа — Берлинская (Потсдамская) конференция трех держав — СССР, США и Великобритании.

9 августа — 2 сентября — война СССР с Японией.

2 сентября — подписание в Токио акта о безоговорочной капитуляции Японии. Окончание 2-й мировой войны. Указ Президиума ВС СССР об объявлении 3 сентября Днем Победы над Японией.

30 сентября — Указ Президиума ВС СССР об учреждении медали «За победу над Японией».

24 октября — создание ООН (в числе членов-учредителей СССР, УССР, БССР).

20 ноября 1945 — 1 октября 1946 — судебный процесс над главными военными преступниками фашистской Германии в Нюрнберге.

1946

12 — 19 марта — I сессия ВС СССР 2-го созыва, принятие Закона о 4-м пятилетнем плане восстановления и развития народного хозяйства на 1946 — 1950.

15 марта — преобразование Совета Народных Комиссаров СССР в Совет Министров.

11 июля — введение в эксплуатацию газопровода Саратов — Москва.

Август — Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград».

1947

3 марта — ввод в эксплуатацию восстановленного первого гидроагрегата Днепровской ГЭС.

4 июня — установление уголовной ответственности за «посягательство на государственную или колхозную собственность» (от 5 до 25 лет лагерей).

22 — 28 сентября — совещание представителей коммунистических и рабочих партий в Москве; образование Информационного бюро — Коминформа.

4 ноября — восстановление первой очереди завода «Россельмаш».

14 декабря — принятие постановления СМ СССР и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары».

Декабрь — начало массового оттока крестьян в города. Решение правительства об увеличении показателей пятилетнего плана.

1948

Август — проведение сессии ВАСХНИЛ, разгром генетики.

23 августа — ввод в эксплуатацию восстановленного Харьковского тракторного завода.

10 октября — запуск первой советской управляемой баллистической ракеты Р-1.

Ноябрь — роспуск Еврейского антифашистского комитета и аресты среди его активистов.

1949

5 — 8 января — экономическое совещание представителей СССР, Болгарии, Венгрии, Польши, Чехословакии; создание Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ).

Январь — начало борьбы с космополитизмом.

1 февраля — начало работы над новым генеральным планом реконструкции Москвы.

29 августа — первое испытание атомной бомбы в СССР.

20 декабря — Указы ВС СССР об учреждении Международных Сталинских премий «За укрепление мира между народами» и награждение Сталина орденом Ленина в связи с 70-летием со дня рождения.

1950

30 мая — Постановление ЦК ВКП(б) об укрупнении колхозов: сокращение количества колхозов, уменьшение индивидуальных наделов крестьян, сокращение натуральной оплаты труда колхозников.

Май — июнь — дискуссия по вопросам языкознания на страницах «Правды» с участием Сталина, опубликовавшего вскоре работу «Марксизм и вопросы языкознания».

Сентябрь — судебный процесс по «ленинградскому делу» (Вознесенский, Кузнецов, Родионов и др.).

1950 — ввод в эксплуатацию Минского тракторного завода.

1951

16 февраля — ввод в эксплуатацию Лисичанского химического комбината.

12 марта — принятие ВС СССР Закона о защите мира.

1951 — 1955 — 5-й пятилетний план развития народного хозяйства.

1952

31 мая — открытие Волго-Донского судоходного канала.

Май — июнь — судебный процесс по делу Еврейского антифашистского комитета.

6 июня — ввод в эксплуатацию Цимлянской ГЭС.

5-14 октября — XIX съезд ВКП(б). Принятие нового названия партии — КПСС.

1952 — создание первой советской электронной вычислительной машины.

1953

13 января — сообщение в прессе о разоблачении «террористической группы» врачей, обвиняемых в убийстве Жданова и покушении на жизнь Конева, Василевского, Штеменко.

1 марта — вызов Хрущева, Берия, Маленкова и Булганина на «ближнюю дачу» в связи с болезнью Сталина.

5 марта — смерть И. В. Сталина, последовавшая в 9 час. 50 мин. вечера.

9 марта — похороны Сталина на Красной площади; установление гроба Сталина рядом с саркофагом Ленина в Мавзолее.

[1] Такую характеристику вождю революции дал И.А. Бунин в «Окаянных Днях».

[2] Здесь и далее все даты — по новому стилю.

Content

А.Т. Марченко
Диктатор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛИЦА В РОМАНЕ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА