Сью Таунсенд

Публичные признания женщины средних лет

Предисловие

Перед вами подборка журнальных очерков, нечто вроде приглаженной автобиографии под осторожным заглавием «Публичные признания» («Тайные признания» никогда не будут написаны). Прежде чем взяться за ручку, я сформулировала для себя несколько правил:

• Не проходиться по поводу членов моей семьи.

• Не писать о собаках и кошках.

• Не цитировать таксистов.

• Избегать личных местоимений: я, мне, меня.

Я нарушила почти каждое правило почти в каждом очерке. Мой муж, человек многострадальный, но терпеливый, на этих страницах фигурирует постоянно. Билла и Макса (пса и кота соответственно) вы встретите чуть позже, и не раз, а слова таксиста по имени Элиас, которые я все же перенесла на бумагу, навлекли на нас обоих гнев Великого человека, этого клоуна Джеффри Арчера[1].

Мы подружились с Элиасом, исколесив греческий остров Скирос вдоль и поперек, от аэропорта до гавани, в поисках моего пропавшего мужа. Пока мы катались с одного конца острова на другой, Элиас поведал, что как-то возил Джеффри Арчера, а также Мэри и их гостей по скиросским магазинам керамики, где они гребли все подряд. По-видимому, коллекция у Великого человека впечатляющая, хотя, следует отметить, не все разделяют его вкус. Элиас подъезжал к порту, забирал Великого человека с личной яхты, и они отправлялись в набег за керамикой. Я, естественно, полюбопытствовала, каков великий Арчер на отдыхе. Элиас ответил: «Сью, он мне говори как собака».

Ну не возмутительно ли, что Арчер так грубо обошелся с Элиасом? (Парень, между прочим, с университетским дипломом и ведет себя прилично, в отличие от Арчера.)

Я так и написала, хотя, признаться, не без опаски. Когда я в следующий раз попала на Скирос, Элиас потряс меня сообщением о звонке взбешенного сэра Арчера.

— А мне плевай, Сью, — со смехом добавил Элиас. — Он свинья.

Сотрудничать с журналом «Сейнсбериз магазин»[2] я согласилась после чудесного обеда с Делией Смит[3] и редактором Майклом Уинн-Джонсом в клубе «Королевского общества автомобилистов». До тех пор я с ними не встречалась, но знала, что они затеяли издавать новый журнал и хотят со мной о нем поговорить. Услышав «новый журнал», я пала духом.

В этих на первый взгляд невинных словах обычно таится западня. На деле они означают: отдай мне свои кровные денежки, я их «инвестирую» в издание, которое никто не будет читать, и после многих тревог и трудов я твои денежки подожгу и развею горящие банкноты по ветру, чтобы ты их уж точно никогда не увидела.

Смеха было много, выпивки не меньше. Объявив за супом, что не потяну еще одной работы, за горячим я убедила себя дать согласие. И за кофе услышала собственное заявление, что буду счастлива писать для нового журнала по восемьсот слов в месяц. Подумаешь, восемьсот слов. Да это пыль. Настрочу в поезде, по пути из Лестера до вокзала Сент-Панкрас, или на кухне, пока пирог каменеет в духовке. Я уже представляла, как с элегантным блокнотом и перьевой ручкой сижу в уличном кафе, оттачивая и полируя восемьсот мудрых и остроумных слов.

Вы уж простите мне мой смех. Эти восемьсот слов я большей частью тянула из себя клещами. (Кстати, вспомнила еще одно правило — избегать клише как чумы.)

По-моему, я ни разу не сдала в срок эти восемьсот слов. Позор, да и только. У меня нет права называться профессиональным писателем. Профи встают на заре и шагают в кабинет. Подумав минутку, печатают восемьсот внятных слов через два интервала. Чуть подправив шедевр, отсылают его редактору, предварительно черкнув пару любезных фраз от себя. Убеждена, что нормальные журналисты на меня не похожи: они не валяются в постели, дрожа от страха и стуча зубами, не изводят всех, кто согласен слушать (в последнее время желающих мало), стонами «Не могу я. Мне не о чем писать». В свое оправдание и по совету нашего семейного доктора Иглбургера поясню, что мое здоровье накладывает кое-какие ограничения на работу.

Журналы такого качества, как «Сейнсбериз мэгазин», не верстаются за одну ночь. Нам пока далеко до изданий типа информационного бюллетеня «Общества любителей черепах». Я вынуждена писать очерки заранее, за три месяца, так что злободневность исключена, поэтому я не могу проехаться по поводу событий в стране.

Очень надеюсь, что мои заметки придутся вам по душе. Лично я не смогу их больше перечитать ни разу.

Сью Таунсенд

Лестер, июль 2001 г.

Сага об «Ага»

Два года назад я впервые увидела «Ага». Она стояла в жилище чокнутого журналиста, покрытая двадцатилетним слоем сажи, но с моей стороны это была любовь с первого взгляда. Меня покорили тепло, сила, классический силуэт плиты и то, что она всегда горяча и наготове. «Ага» счастливо совмещает в себе массу качеств, которые так часто ищешь и так редко находишь в любимом.

Я заказала рекламный буклет и мусолила его днями напролет. Вызубрила терминологию: «Ага» двухсекционная, четырехсекционная, «с режимом подогрева». Выстрадав решение, позвонила в фирму, чтобы сделать заказ: «Мне бы двухсекционную, кремовую. Будьте добры». Голос на другом конце провода сообщил, что необходимо предварительное собеседование: фирма должна убедиться, что я «подхожу». Надо же, какие строгости! Купить кухонную плиту, оказывается, не проще, чем усыновить младенца или пристроить отпрыска в Итон.

Однако с приближением дня собеседования меня стала грызть тревога. Достаточно ли мы с мужем благонадежны с точки зрения поставщика? Если подумать, здоровым наш образ жизни не назовешь: пьем, курим, засиживаемся за полночь. Неужели нас отвергнут?

Волнения оказались напрасны: сотрудника фирмы не интересовал ни наш моральный облик, ни наши взгляды на апартеид. Сделав замеры, парень задал пару толковых вопросов о дымоходе, взял задаток и ушел.

Вся подготовительная, самая грязная работа прошла мимо меня — я ловко смылась из дому на время, пока перекладывали дымоход, врезали трубы, укрепляли пол и тянули газовую подводку. Вечером мы с мужем, взявшись за руки, любовались нишей, где предстояло поселиться «Ага», и предвкушали перемены в жизни. Ни дать ни взять счастливые молодожены в ожидании первенца.

Великий день установки плиты я тоже пропустила, зато беспрерывно названивала, требуя отчета о каждом этапе процесса. В шесть вечера трубку сняла дочь и мрачно сообщила:

— Поставили, угомонись. Жуткая тварь.

Ее послушать, так в доме поселился злобный монстр. Голос мужа, перехватившего трубку, зазвенел восторгом:

— Обожаю ее! Оторваться не могу! Она прекрасна!

Подстегнутая ревностью, я рванула домой знакомиться с соперницей. Красотка мисс «Ага», Мэрилин Монро среди газовых плит, ослепила меня блеском хрома и кремового лака. Вмиг и навечно сраженный этим совершенством, мой муж уже доставал из знойного чрева сырники и шоколадные бисквиты. Пропал человек, утонул в дурмане любви.

Через несколько дней мы получили приглашение на «Встречу новоиспеченных владельцев “Ага”», с дегустацией кулинарных шедевров чудо-плиты и выставкой-продажей аксессуаров к ней. Трубку снял муж и тотчас гарантировал нашу явку.

В назначенный вечер мы приоделись, не пожалев времени на выбор нарядов, чтобы не выглядеть неотесанной деревенщиной в компании вельмож из страны «Ага». Места выбрали в последнем ряду, но с прекрасным видом на бутафорскую кухню, где красовалась четырехсекционная «Ага». Зал постепенно заполнялся. Роскошно одетая публика неплохо смотрелась бы даже в Королевской Опере. Напряжение нарастало, но ровно в восемь свет наконец погас и ведущая поприветствовала участников встречи.

Пару секунд спустя мы с мужем вовсю хихикали, потешаясь над уморительными интонациями дамочки. Начав предложение тоном королевы, к концу она блеяла на манер Полин Фаулер из «Жителей Ист-Энда». Через пять минут, когда нам удалось взять себя в руки, стало ясно, что ведущая превратила кулинарное шоу в бесплатный, для себя, сеанс психотерапии.

Свеженькие, с пылу с жару сосиски в тесте она подала под соусом печальной истории о своих подростковых обидах и с гарниром из жалоб на мужа, который не желает общаться с «Ага», не способен даже яйцо сварить и вечно торчит в пабе. Улыбка, однако, не сходила с ее лица, и блюда у нее получались — объедение.

Роман моего мужа с мисс «Ага» продолжается и поныне, хотя юность ее давно позади. Пусть в пятнах и царапинах, но она все так же ждет его, все так же хранит верность. И когда муж кричит с порога: «Я пришел, дорогая!» — меня берет сомнение, кого именно он приветствует.

Война со слизняками

Плохая неделя. Мало того, что я получила письмо из Болгарии — от обанкротившегося частного сыщика в отставке, с угрозой застрелиться, если я не вышлю ему 28 000 долларов (ей-богу, не вру!), так еще и слизняки развернули свою летнюю кампанию. Если, по-вашему, вторая жалоба отдает паранойей, скажу в свое оправдание, что в прошлом году дорожки от слизняков обнаружились не только в саду, но даже в гостиной! Миновав диван, они огибали кофейный столик и направлялись к телевизору с видеомагнитофоном. Двигаясь вдоль блестящего следа, я ощущала себя последним из могикан, но если краснокожие братья и сестры обожают всякую живность, то в моем сердце нет к этим хлюпающим моллюскам иных чувств, кроме ненависти. Длинной вилкой о двух зубьях я потыкала под нелепой тумбочкой (купила в припадке безумия, соблазнившись затейливой табличкой с надписью «Старинная подставка для видеодвойки. Подлинный антиквариат»). Не добившись результата, я сдалась и убедила себя, что после экскурсии по гостиной слизняки вернулись в сад и в качестве кары за безвкусный интерьер жилища устроили пир на нежных листочках моей ненаглядной рассады.

Всю жизнь я славилась бесхребетностью, нежеланием плохо думать о других и ленью, но слизни изменили мой характер.

Вылазка мерзких тварей в гостиную ожесточила мое сердце. Я превратилась в серийную убийцу. Проштудировав статьи о слизнях, я вооружилась баночным пивом, бутылками из-под диетической колы, ядом, детским ведерком с лопаткой, довершив арсенал фонарем и парой новых хозяйственных перчаток. Первым делом я соорудила пивную ловушку: воткнула в землю разрезанную пополам бутылку из-под колы (книзу горлышком, намертво завинтив крышку), налила в емкость сто граммов светлого пива, а край ловко замаскировала влажным черноземом. Остатки пива выпила.

В сгустившихся сумерках я вернулась в дом — работать и ждать. Сосредоточиться не удавалось, нервы были на пределе. Понять можно — в конце концов, массовое убийство я замышляла впервые.

Где-то около полуночи, натянув резиновые перчатки и прихватив фонарь, я на цыпочках вышла в сад. Мы ведь со слизняками совы. Мы с ними народ дикий. Сначала я их услышала. О-о, этот жуткий звук необузданной алчности! Они пожирали милые моему сердцу цветочки и росточки, вгрызались в них тысячами зубов, рвали в клочья. Щелкнув кнопкой фонаря, я направила на них сноп света. Двуногие злодеи на их месте подняли бы руки вверх со словами: «Все путем, шериф, убери пушку». Но эти ироды, будучи слизнями, просто-напросто проигнорировали меня, продолжая безжалостно крушить нежные стебли никотианы, которую я холила и лелеяла, лично взрастив из семян. Вне себя от ярости, я ринулась за детской лопаткой — невинному инструменту для сооружения песочных замков предстояло сыграть куда менее безобидную роль катафалка для слизней. Путь к лопатке лежал мимо пивной ловушки. Слизни облепили пластиковый край — точь-в-точь как алкаши стойку бара, — и порядочная часть их, надравшись, уже утонула в ловушке. Боюсь соврать, но, по-моему, я злорадно хрюкнула.

Очередная зачистка, проведенная в три утра, оказалась не менее успешна. Лишь на рассвете, обессиленная, но торжествующая, я доползла до кровати. Сон не шел. Терзала мысль о том, что на место десятков уничтоженных врагов встанут сотни, если не тысячи оставшихся в живых. Тогда-то я и сдвинулась на слизнях.

Заглянув на следующий день в гости и застав мать за подсчетом трупов, мои дети пришли в ужас. «Что за жестокость! — вопили они. — Бедняжки! Как ты могла?!»

Поскольку ни у одного из этих сердобольных собственного сада в то время не имелось, им без толку было объяснять, что цветы и кусты — это высшая форма жизни. Я держалась стойко и отмалчивалась, пока дети, по обыкновению, не перекочевали в дом (молодежь в большинстве своем не выносит свежего воздуха). Позже, присоединившись к младшему поколению, я уловила непривычное уважение в их взглядах. Вместо шальной, но мягкотелой матери перед ними стояла убийца слизней. К такой, пожалуй, не запустишь по-свойски руку в кошелек; такая вряд ли помчится нянчиться с внуками по первому звонку.

Навязчивая идея рано или поздно превращает человека в зануду, и я не стала исключением Минуту назад, к примеру, я спросила мужа:

— А ты знаешь, как размножаются слизни? Плюют друг в друга особой возбуждающей слизью!

— Ну вот, — буркнул муж в ответ, хотя я могла и перепутать. Возможно, он сказал «Развод».

Отпуск для лентяев

В прошлом году мы с мужем намылились отдохнуть в Рено[4]. Узнав о нашем решении, дети переполошились.

— Это не в Рено ездят, чтобы развестись по-быстрому? — спросил младший сын.

— Именно, — ответила я, напуская на себя вид таинственный и интригующий.

— Но вы ведь не надумали развестись? — спросил он в лоб.

— Нет, — сказала я, — мы едем на ярмарку ремесел.

Наши чада вмиг потеряли интерес и разбрелись, бормоча под нос «скукотища» и прочие гадости.

Я воспитывала в своих детях вежливость, но, боюсь, все они жуткие хамы — по крайней мере, шепотом. Для меня они по-прежнему «дети», хотя давно выросли. У старшего сына уже «гусиные лапки» в уголках глаз прорезались — страшное зрелище для родителя.

Как называть взрослых детей? Особого термина не придумали, хотя, признаюсь, на ум сразу приходит «спиногрызы». Кто-нибудь из вас верит, что, достигнув восемнадцатилетия, дети слезают с родительской шеи? Оптимистов прошу простить мой смех, циничный и горький. Было время, и я думала так же. Число восемнадцать маячило передо мной магическим знаком, когда я затаривалась продуктами в «Сейнсбериз», а одно или сразу несколько моих дитяток закатывали публичную истерику под тележкой.

Ладно, бог с ними, со спиногрызами. Статья-то не о них, а об отпуске. Итак, отпуск. Прежде всего заметим, что все, кому он по карману, должны благодарить небо. Второе: планирование отпуска — тяжкий труд. У нас в семье из года в год картина повторяется.

— Не пора ли подумать об отпуске? — бросает для затравки кто-нибудь из домашних.

Вопрос обычно звучит в июле, и встречают его мрачно, как предложение подумать о проблеме боливийского государственного долга.

С неделю проблема висит в воздухе, после чего потенциальные отпускники волей-неволей собираются за столом переговоров и сверяют ежедневники. Для неявки признаются лишь считанные причины: визит к врачу, например, или запарка с работой. День рождения кота и прочие знаменательные даты семейного календаря безжалостно отметаются.

Итак, искомые две недели выкроены, и тут остро встает самый мучительный вопрос: куда?

По работе мы нередко бываем за границей, но устаем страшно, поэтому отпуск планируем лентяйский: упасть на пляже, до заката проваляться с книжкой, доплестись до номера в отеле, залезть под душ, прифрантиться к ужину, вволю поесть-попить, помахать ручкой вслед своим недорослям, пропустить на веранде стаканчик на сон грядущий, завалиться в постель и таращиться в потолок в ожидании, когда гостиничная обслуга приведет наших юнцов с дискотеки.

Хороводами вокруг памятников старины я сыта по горло. Знать больше не желаю, сколько кирпича пошло на ту или иную архитектурную ерундовину. Довольно с меня цифр, которые тут же вылетают из головы.

Загореть хочу до черноты. Один раз живем! Желаю видеть, как моя бледная английская шкура с каждым днем бронзовеет. Что поделать — ценю я маленькие радости жизни, когда, сдвинув ремешок часов, можно полюбоваться полоской бледной кожи.

Никакими силами меня впредь не затащат на «народные гулянья», где кавалеры, заправив брючины в носки, машут носовыми платочками дамам, что вертятся перед ними в блузках с рукавами-фонариками, юбках до пят и газовых шарфиках, обмотанных вокруг головы на деревенский манер.

Не хочу заводить в отпуске новых друзей — со старыми справиться бы. Не хочу знакомиться с местными жителями и тем более напрашиваться на огонек. Я ведь не привечаю туристов в Лестере и не зову их к себе в гости — так почему этого ждут от бедолаг, которым выпало жить на курорте? Достаточно того, что мы оккупируем их пляжи, толчемся на их тротуарах и часами торчим в магазинах, выбирая сомбреро ценой в доллар.

Стало быть, основные требования лентяйского отпуска таковы: отель с песчаным пляжем, балкон, хорошее питание, теплое море, ночные развлечения для молодняка, толпа, в которой можно раствориться. И отсутствие комаров — уж очень нудно мазаться репеллентами. Кроме того, лично я предпочитаю мусульманские страны, где все красавицы с головы до ног закутаны в черное, но в этом пункте наши с мужем мнения расходятся.

Я пишу эти строчки в разгар стадии планирования. Мы уже изучили проспекты всех турфирм, но там сплошь восторги насчет «местного гостеприимства», «увлекательных фольклорных вечеров», «пустынных пляжей» и «великолепных исторических достопримечательностей».

Нет уж, такая песня или, скажем, танго не для нас. Лодыри всех стран, объединяйтесь! (Если лень не заест.) Нам нечего терять, кроме своих отлеженных боков.

Прощай, сумочка от Вивьен Вествуд!

В детстве мне строго-настрого запрещали приближаться к цыганам, каждое лето разбивавшим табор на берегу местной речушки.

Я была послушным ребенком, внутрь цыганских кибиток не заходила, чай с их обитателями не пила, зато вечно крутилась рядышком, очарованная вольным образом жизни кочевого народа. Сущая идиллия: дети бегали себе по округе, в школу не ходили, им разрешали скакать на конях и пони без седла и, судя по всему, не заставляли ни умываться по утрам, ни причесываться.

Взрослые тоже, казалось, радовались жизни. Женщины стирали белье в реке, а сушили на кустах. Мне нравилось, что еду готовят на костре, и цыганские наряды, всех цветов радуги, тоже ужасно нравились. На маскарад в День коронации[5] я нарядилась цыганкой. Голову повязала косынкой с дюжиной нашитых мамой колец от занавесок, в остальном же костюм был странным гибридом цыганщины и голливудской романтики.

Подцепив на одну руку корзинку с бельевыми прищепками, другой я как ненормальная колотила в бубен, пока какой-то злобный дядька не велел мне прекратить. Приза я не получила — маскарадных цыганок хватило бы на приличный табор.

Первое место заняла моя сестра Барбара, которая так убедительно сыграла оригинальную роль куклы в коробке, что, когда члены жюри подошли к ней, ни разочка даже не хлопнула длиннющими ресницами. Зато с тех пор хлопает как заведенная.

Словом, к цыганам я питала слабость с детства и всегда защищала от тех, кто обвиняет их в уродовании сельского пейзажа.

До сих пор, однако, речь шла о приличных британских цыганах; в Барселоне же на прошлой неделе мне довелось столкнуться совсем с другими.

Встреча произошла в уличном кафе. Я как раз поменяла деньги, заимела мучо песетас и расположилась за столиком кафешки, пристроив свою шикарную сумку от Вивьен Вествуд между ног (общеизвестно, что Барселона — рай для грабителей). Помню, три недели собиралась с духом, чтобы купить эту сумку — продолговатую, из черной кожи, с длинной ручкой и прелестной золотистой подкладкой.

В сумке находились (время, заметьте, прошедшее!): паспорт в темно-синей корочке, авиабилет, блокнот формата А4, три кредитные карты, ручки, мучо песетас, складной перочинный ножик, косметичка, инсулин и шприцы, крем для загара, литровая бутылка воды (объемная была сумочка), фотографии плюс всякая дребедень, которая найдется на дне любой женской сумки, — пуговицы, булавки, салфетки, щипчики для бровей, горелые спички, магазинные чеки, клочок бумаги с датой родительского собрания, две таблетки парацетамола в целлофане и кособокая скрепка для скорой маникюрной помощи. Как вы уже наверняка догадались, барселонские цыгане избавили меня от сумки со всем содержимым.

Как им это удалось? Они налетели на меня коршунами — три жирные бабы и два тощих пацаненка. Одна из теток сунула истерзанную жарой гвоздику в столь же истерзанный вырез моей футболки. Другая тем временем отвлекала моих соседей. Выдернув гвоздику из декольте, я ткнула ее хозяйке. Та отпихнула мою руку. Гвоздика моталась туда-сюда, как брачный адвокат Элизабет Тейлор.

Вроде как смирившись с тем, что втюхать мне чахлый цветок не выйдет, баба удалилась, предварительно обругав меня во всеуслышание и грохнув ладонью по столу.

Мы с соседями смеялись до тех пор, пока я не потянулась за сумкой и не обнаружила под стулом тошнотворную пустоту.

Цыгане уже минут пять как исчезли из поля зрения. В наступившей тишине чей-то голос произнес:

— Ну и попируют они сегодня у костра!

Возможно, то был мой голос.

Барселонские полицейские ко мне отнеслись так душевно, что я чуть не забыла свою последнюю встречу с ними, когда они нещадно избивали дубинками какого-то парнишку.

Маловероятно, чтобы эта статья попалась на глаза вороватым цыганским босякам, но если такое чудо произойдет, очень прошу, пожалуйста, напомните мне дату следующего родительского собрания.

Куда более вероятно, что статью прочитает Вивьен Вествуд, и в этом случае дарю идею: очередную коллекцию создать «под цыган». Сумка у них уже есть.

Отлыниваю

Я в Бирмингеме, сижу в кафе напротив парикмахерской. Пытаюсь собраться с духом, войти в салон и записаться к мастеру. В кафе я торчу уже три четверти часа, передо мной вторая большая чашка капуччино. Одноногий столик ходит ходуном, как кадык у хориста, — ясное дело, часть первой чашки и половина следующей оказались на белых брюках, которыми еще утром я не могла налюбоваться, вертясь перед зеркалом в номере гостиницы.

В окнах салона видны работающие парикмахеры, или стилисты, как они любят себя именовать. Мужик с конским хвостом расхаживает по залу, время от времени притормаживая, чтобы с суровой миной оттяпать у клиента клок волос. Кроме него из мастеров имеются две девицы-стилистки: у блондинки некогда обритый череп ощетинился иглами дикобраза, а за густые, блестящие волосы другой любая уважающая себя женщина отдаст собственный скальп. Все трое в строгом черном облачении. Даже гробовщики позволяют себе чуточку белого — воротник хотя бы и манжеты, — но у гробовщиков нет и доли той серьезности, вот в чем беда. Я боюсь парикмахеров.

Опустившись в кресло перед зеркалом, я немедленно краснею, начинаю заикаться и бубнить, что сама не вполне знаю, чего хочу. Не клиент, а наказание. К тому же никуда не годная модель, с которой звания «Стилист года» не добьешься.

— Какие у мадам… э-э… тонкие волосы, — говорят мне весьма двусмысленно, в последний момент проглотив слово «редкие».

Сколько раз я слышала, что у меня «э-э-э… тонкие» волосы. В колледжах их этому учат, что ли? Попутно с прочими зачинами для беседы с клиентом, смотря по сезону:

1. Уже купили подарки к Рождеству?

2. На Пасху уезжаете?

3. Куда в этом году в отпуск?

4. Прекрасный загар, только что с курорта?

5. Темнеть стало рано, чувствуется осень, не правда ли?

6. Рождество в семейном кругу отмечаете?

Собеседник я бездарный, ни легкий треп, ни беседы по существу мне не даются, да и пялиться на себя в зеркало полтора часа кряду противно, поэтому я отвечаю односложно и выгляжу воровато. Веду себя, как беглый зэк Джеймс Кэгни[6] с помадой на губах и кольцами в ушах.

Я даже присматривалась к парикам, но трушу их примерять — никак не могу забыть тот жуткий случай на курорте, когда после прыжка в бассейн одного отдыхающего из водных глубин вдруг всплыло нечто вроде трупика грызуна средних размеров и нагло закачалось на волнах. Злополучный пловец вынырнул, ухватил свой парик, напялил абы как и выскочил из бассейна. До конца моего отпуска бедняга так и не появился — скрывался, должно быть, в номере, переживая кошмарный миг, когда забыл, что шевелюра-то не своя, а купленная.

Многим писателям свойственна одна характерная черта под названием «отлынивание». Человек готов делать все что угодно, лишь бы не писать: дернуть водочки, прочистить слив в ванне, позвонить престарелому дядюшке в Перу, сменить кошкин туалет. Сама этим страдаю. Летом я подрезаю цветы, зимой подбрасываю дрова в камин, полешко за полешком, — лишь бы оттянуть момент рандеву с чистым листом бумаги.

Вот и сейчас у меня очередной приступ отлынивания. Поверите ли, заказала третий капуччино. Я уж пыталась отчитать себя по всей строгости: «Ну сколько можно, женщина! Не девочка ведь, сорок семь стукнуло! Подумаешь, проблема — перейти дорогу, толкнуть дверь салона и записаться к парикмахеру!»

Нотация не сработала, так что вскоре я уже снова в гостиничном номере, завершаю шоу «Сам себе стилист» с применением минимальных подручных средств: шампуня, кондиционера и ножничек, которые имеются в перочинном ножике.

Жду не дождусь, когда вновь попаду в лестерский салон «Тони и Гай». Тамошние парикмахеры ни разу не отозвались о моих волосах в оскорбительном тоне, зато творят чудеса, сталкиваясь с трагическими последствиями стрижки перочинным ножом.

Эта статья не дотягивает до нормы, еще бы сорок девять слов, но мои мозги усохли. Отлынивая от работы, я сменила ручку на карандаш и замазала безобразные мешки под глазами на своем фото в прошлом номере журнала «Сейнсбериз мэгазин». Сделав то же самое, великодушный читатель, вы безмерно польстите моему самолюбию.

Я стою над душой? Клевета!

Я сижу в самолете на летном поле эдинбургского аэропорта и наблюдаю за работой грузчиков. Один из них — высокий, с лысиной в полголовы и мрачным лицом прирожденного комика — меня буквально заворожил. Череда преследующих его мелких неприятностей то и дело прерывает рабочий процесс метания чужого барахла в зев багажного отсека. Выдранная из комбинезона длинная нитка треплется на ветру и лезет в глаза. Он пытается ее оборвать, но в рабочих рукавицах не очень-то ухватишь, и нитка ускользает. Потом ему на голую грудь садится муха, он ее смахивает, а та норовит на руку, на плечо, на шею… Грузчик ругается — я вижу, как шевелятся губы. Начинает чихать. Звуков в салоне не слышно, но, судя по конвульсиям, чихает он неистово. Отчихавшись, вытаскивает платок, роняет, тот планирует вниз, и ветер волочит его по бетону. Мужик вырубает конвейер и гоняется за платком. А тем временем красная спортивная сумка соскальзывает под конвейер. Настигнув носовой платок, грузчик яростно сморкается и возобновляет работу.

Я смотрю на красную спортивную сумку. Уже волнуюсь. Заметит ее грузчик или нет? Может, нужно кому-то сообщить? Этим рейсом, насколько мне известно, летит шотландский футбольный рефери международной категории. Не его ли сумка? А вдруг в ней вещи, без которых он как без рук? Грузчик работает, время от времени отмахиваясь то от нитки, то от мухи, то от собственных волос, потому что ветер крепчает и остатки шевелюры лезут бедолаге в глаза.

Я мысленно умоляю грузчика заглянуть под конвейер, но ему явно не до красной сумки. Теперь к нему присоединился коллега, и они на пару травят анекдоты. Мой корчится от смеха, после чего на него нападает приступ кашля. Второй уже шагает прочь от самолета, а мой мужик все пытается призвать к порядку чертову нитку, вернувшуюся муху и свои блудливые волосы.

Пилот объявляет окончание посадки. Мы вот-вот взлетим, а мой, похоже, не в курсе. У него перекур. Он трет поясницу, кривится. Заметив, что развязался шнурок, останавливает конвейер, поднимает ногу на ленту, завязывает шнурок. Все это он проделывает не торопясь, но сумку не замечает, хотя сейчас она, можно сказать, у него под самым носом. Пилот продолжает вещать, информирует о погоде в Лондоне и называет свое имя, которое я сразу же забываю, отметив лишь, что оно внушает доверие. Добротное, солидное имя вроде Питер Уордингтон, Дэвид Морган или Крис Паркер.

Спорю на приличную сумму, что обладателей сомнительно броских фамилий в летные училища не берут. И правильно. Во время болтанки над Альпами мне лично не нужны за штурвалом всякие там Спайки де Морье. Пусть меня обвинят в несправедливости и отсутствии логики, но когда самолет падает в воздушную яму, я хочу услышать голос какого-нибудь Питера, Дэвида или Криса:

— Дамы и господа, нет причин для беспокойства, мы уже выводим лайнер из зоны нестабильности.

Мой мужик снаружи терпит муки, причем не абстрактные, а вполне физические. Похоже, каждый отправленный на конвейер чемодан причиняет ему страдания. Я взяла в дорогу сильное обезболивающее; меня так и подмывает выйти из самолета и дать ему пару таблеток (а заодно ткнуть носом в чертову сумку).

Статья предполагалась об отпуске на Кипре, где мы опять — да-да, несмотря на все клятвы никогда этого не делать — глазели на нудные фольклорные танцы и бродили по развалинам. Температура была близка к температуре за бортом «Шаттла», вошедшего в атмосферу Земли. Посетили мы и купальню Афродиты, где богиня, по слухам, совершала омовения. Не скажу, чтобы от божественной красоты купальни захватывало дух: она завалена мятыми сигаретными пачками и выцветшими банками из-под кока-колы.

Однако хватит об отпуске. Как там дела с багажом? Погрузить осталось всего три сумки, но красная спортивная все там же, под конвейером, никем не замеченная. Может, постучать в иллюминатор, привлечь внимание грузчика?

Кто стоит над душой? Я стою над душой? Клевета!

Загадка хилтонского передника

Моя сестра Кейт везла меня в аэропорт Хитроу, а я сидела на соседнем сиденье и вылизывала сценарий. Кейт затормозила перед зданием международного аэропорта, я написала «Конец», сунула ей растрепанную кипу страниц и умчалась ловить рейс на Австралию. При себе у меня была только небольшая сумка, набитая в основном грязной одеждой. Прибыв в отель «Хилтон» в Перте, я первым делом схватила прейскурант прачечной. Его и привожу ниже. Цены в австралийских долларах, но хохотала я не из-за цен.

Платье $13,50

Юбка $ 8,50

Жакет $10,50

Блуза $ 8,00

Брюки $ 8,50

Джинсы $ 8,50

Спорт, костюм $15,50

Передник $ 8,50

Шерстяные вещи $ 8,50

Вы обратили внимание? Передник! Ну какая женщина потащит в пятизвездочный отель фартук? Вообразите картину. Дама подходит к стойке, оформляется, получает ключ. Администратор подзывает носильщика. Тот подхватывает чемодан, ведет гостью к лифту, по дороге они болтают о том о сем. Он распахивает дверь ее номера, дама ахает. Апартаменты роскошны; ванная сияет; полотенца белее снега; мраморная плитка слепит глаза. Носильщик показывает мини-бар, раздвигает стеклянные двери на лоджию. Оценив великолепный вид, клиентка дает носильщику на чай, и тот с поклоном удаляется.

Женщина развешивает в шкафу одежду, принимает душ, вытирается мягчайшим полотенцем и надевает белоснежный халат, обнаруженный за дверью ванной. Смешав себе джин с тоником, она делает несколько международных звонков, наставляет подчиненных, проверяет курсовые колебания на финансовых рынках.

Обсудив сделку на сумму в несколько миллионов иен, она прикидывает, что до первого совещания с застройщиком в Перте остается еще пара часов. Выходит на лоджию и обозревает участок на берегу реки Суон, который намерена купить, чтобы построить изысканный тематический парк.

Сознавая, однако, что вторглась в мужскую вотчину, дама обращает взор на привезенные с собой фартуки. Все шесть хороши, но она выбирает голубенький, с пушистым котенком на кармане. Надев передник, достает из сумки большой пакет с хозяйственными принадлежностями — резиновыми перчатками, полиролью, тряпкой и средством для мытья стекол. Дама принимается драить и без того безупречную комнату. Довольная результатом, швыряет грязный передник в мешок для белья, принимает душ, облачается в деловой костюм, подхватывает кейс и отправляется добывать земельный надел под застройку в Перте.

По пути она забирает у администратора охапку факсов и просматривает их на заднем сиденье взятого напрокат лимузина. Отлично! На севере Англии выставлена на продажу небольшая фабрика передников. Прямо из лимузина дама звонит Эдгару Харботтлу, управляющему фирмы «Элегантные фартуки Лтд». После кратких переговоров она решает приобрести эту компанию.

— Уверен, вы не пожалеете, мадам. Передник нужен женщине всегда, даже в наши дни победившего феминизма, — говорит мистер Харботтл, поражая собеседницу своей компетентностью в проблеме равенства полов. А ведь поначалу не произвел впечатления знатока.

Водитель лимузина оборачивается и бросает на нее злорадный взгляд:

— Эх, глянул бы я на свою мадам в фартухе, да у раковины! Хрен там! Все на меня свалила, каково, а, Шейла? — И подмигивает мерзко и похотливо.

Дама строгим тоном велит ему смотреть на дорогу и сообщает, что зовут ее не Шейла, а Ева.

Ее классический английский выговор пролетария не пугает.

— Ха! — говорит он. — В бигудях да фартухе все бабье одинаковое!

После удачных переговоров наша дама возвращается в отель, надраивает раковину во втором переднике из своего запаса, после чего отправляет этот неотъемлемый предмет гардероба в мешок для стирки и пишет цифру «2» в графе «Передники».

Эта история, разумеется, вымысел, но прейскурант прачечной в пертском «Хилтоне» — факт. Объяснения просьба присылать на почтовых открытках.

Не идите в писатели

Кто-нибудь объяснит, чем меня манит киноиндустрия? Недавно я в одиннадцатый раз переписала сценарий, отослала его, прождала три недели, а потом услышала в трубке полный энтузиазма голос продюсера А:

— Молодец!

Через три дня, однако, позвонил продюсер Б, уже безо всякого энтузиазма в голосе:

— Надо доработать.

Кому верить, А или Б? Что, если А врет? Или, напротив, Б меня тайно ненавидит? Не светит ли мне переписывать этот сценарий до тех дней, когда палка станет моим непременным спутником, а зубы будут по ночам отдыхать в стакане на тумбочке? Может статься, сиделка в доме престарелых снисходительно спросит:

— И когда мы наконец дождемся фильма, который вы все пишете, миссис Таунсенд?

На том или ином этапе большинство писателей попадают в колею отчаяния. В ней-то я сейчас и застряла. Моя колея — настоящий Большой каньон. Мне чудится, что я работаю на фабрике печенья, от звонка до звонка фасую сливочный «Бурбон» и живу полнокровной жизнью. Интересно, мучаются ли фасовщицы печенья бессонницей от тревоги? Нервничают ли, рисуя в воображении тот миг, когда клиент разорвет пакетик и увидит сливочное печенье «Бурбон» в рифленых гнездах, по соседству с ванильными вафлями и имбирным суфле? Не холодеют ли заранее, страшась таких, к примеру, отзывов: «Ваше сливочное печенье редкая дрянь. Тот, кто его упаковал, — кретин. Я немедленно отправляю жалобу на фабрику!»?

Если с кем из упаковщиков такое и происходит, то наверняка лишь с единицами.

Много лет назад один американский продюсер приглашал меня на полтора месяца в Голливуд. Ему хотелось, чтобы я «впрыснула юмор» в готовый киносценарий. От предложения я отказалась, поэтому сценария не увидела, но до сих пор частенько представляю себе, как, расположившись у бассейна, шприцем впрыскиваю в строки диалога содержимое флакона с этикеткой «Юмор». Тем же, видится мне, заняты другие писатели, только с флаконами «Пафос», «Драматизм» и «Структура».

Когда я сажусь смотреть фильм по телевизору, комната пустеет. Домочадцы бросаются врассыпную. Зритель я совершенно несносный. Я фыркаю, отпускаю ехидные реплики и чертыхаюсь. «Так мы и поверили!» — ору я во все горло, когда героиня спускается во мрак подвала, прямиком в лапы маньяка с топором.

А ведь в глубине души я отлично понимаю, откуда взялась эта сцена. Доведенный до исступления бедолага сценарист, должно быть, переписывал ее раз пятнадцать и просто не в силах был придумать что-нибудь оригинальное. Собственно, не далее как вчера я сама написала следующее:

Сцена 79. В помещении. Лестница в подвал. Ночь.

Элинор спускается по лестнице со свечой. Свеча гаснет.

Никуда не годится, но это только цветочки. Ягодки впереди:

Сцена 90. На улице. Темная аллея. Ночь.

Автомобиль злодея мчится по узкой улице. Джон Герой вжимается в стену. Автомобиль на полном ходу влетает в груду картонных коробок, с виду новеньких и пустых.

Дальше — хуже:

Сцена 100. В помещении. Пустой склад. День.

Злодей и Джон Герой скачут вверх-вниз по лестницам, прячутся друг от друга, а потом долго и нудно дерутся, минимум десять минут.

Две последние сцены еще не написаны, но как знать, возможно, меня и доведут. Собственно, я уже чувствую, как во мне зреет автомобильная погоня, увенчанная столкновением и взрывом, с языками пламени и клубами дыма. Режиссер был бы в восторге.

Тысячи читателей полжизни готовы отдать, чтобы увидеть свое имя в журнале, на книжной обложке или на экране. Позвольте совет: прежде чем купить конверт, марки и встать в очередь на почте, чтобы отправить бандероль со статьей, романом или сценарием, на минутку задержитесь и ответьте на следующие вопросы:

1. Готов ли я к вечным проблемам?

2. Готов ли к шпилькам домочадцев?

3. Хочу ли я, чтобы по местному радио обо мне отзывались «наш доморощенный писака»?

4. Готов ли до гробовой доски платить литературному агенту 10 % своих доходов?

5. В случае успеха готов ли к презрению со стороны коллег по писательскому цеху?

6. В случае провала готов ли к презрению со стороны коллег по писательскому цеху?

7. Готов ли к появлению в местной прессе своих самых нелестных снимков?

Если на все эти вопросы вы ответили «да», тогда вперед, оправляйте свою чертову рукопись.

Но потом не жалуйтесь, в пятнадцатый раз переписывая сцену автомобильной погони!

Проблема рождественских подарков

Я только что обнаружила на двери в чулане пластиковый пакет. Поначалу озадаченная его содержимым, миг спустя я уже вся была во власти ужасных воспоминаний о сочельнике 1993-го года.

В пакете хранились:

1. Модель радиоприемника в стиле сороковых годов.

2. Набор для упаковки подарков, состоящий из сургуча, ленты и печати с выгравированной литерой «В».

3. Серебряные клипсы.

4. Широкие, очень длинные джинсы 44 размера.

5. Распечатанная коробка с хлопушками.

Вам доводилось слышать о любительнице запасаться рождественскими подарками заблаговременно, на январских распродажах? Интересно, это реальный кошмар или всего лишь современное городское мифотворчество? Каждый, похоже, знаком хотя бы с одним из таких ненормально образцовых типов, но никто пока не признал в нем себя.

Я всерьез подумываю, не стать ли мне этим идеалом. Еще одного штурма магазинов в последнюю минуту перед Рождеством мне просто не вынести. Причем под последней минутой я имею в виду именно последнюю.

В самый канун Рождества я еще торчала в торговом центре. Ровно в половине шестого кассы отключили, меня выставили, свет потушили. Доковыляв по полутемному проходу до лавки и что-то бормоча себе под нос, я рухнула под тяжестью горы пакетов. Странно, что мне не предложили ночлег в приюте для бездомных. Ватага пьяной молодежи мимоходом высмеяла мою шляпу. (Вернувшись домой и глянув в зеркало, я поняла, в чем дело: ее поля были вывернуты наизнанку.)

Рождественскую кампанию я начала в ноябре в Новой Зеландии, так что никто не вправе обвинить меня в недостаточном усердии. В Англию я вернулась с тремя симпатичными приобретениями, в том числе с деревянным боевым каноэ маори в метр с лишком длиной — но это отдельная история. Чуть позже я совершила набег на сувенирную лавку на Ковент-Гарден. С какой, должно быть, самодовольной миной я заявила скучающему продавцу:

— Решила в этом году заранее позаботиться о подарках к Рождеству!

Как я была счастлива на обратном пути, с каким восторгом разглядывала в лестерском поезде свои покупки! Я была уверена, что наконец-то укротила этого зверя — рождественскую горячку.

Сравнивая довольную собой женщину из лестерского поезда в ноябре с жалкой развалиной на лавке в сочельник, я все пытаюсь понять, в чем дело? Где я прокололась? Моя семья выдвигает ряд гипотез:

1. Я мазохистка; мне нравится страдать.

2. У меня адреналиновая зависимость.

3. Я ленива до безобразия.

4. Я трудоголик.

5. Я мелодраматичная дура.

6. Мой тип противоположен анально-удерживающему. Точного физиологического термина никто не знает, но это что-то мерзкое, вне всяких сомнений.

Вы уже, наверное, отметили мою манию составлять списки, однако с приближением Рождества даже списки не помогают уж слишком много возникает в них проблемных пунктов. Равноценны ли подарки детям, никого не обделила? Насколько солидно презенты будут выглядеть в упаковке? Не пошутил ли один из сыновей, сказав, что на Рождество хочет пойти на курсы вождения самолета? Другой сын сообщил, что у него истрепался альпинистский трос, — это намек или всего лишь констатация факта? Имею ли я право плюнуть на свои феминистские принципы и купить одной из дочерей швейную машину, а второй — французский кухонный набор?

В канун Рождества 1993 года забыты были все принципы без исключения: примерно в 16.30 я стояла в очереди в «Вулвортсе» с двумя парами крохотных носочков и двумя Барби-невестами в руках. Ничем, кроме как временным помрачением рассудка, своих действий я объяснить не могу. Рождественским утром внучки содрали с обеих Барби свадебные платья, заявив, что голяком куклы лучше. Носочки, подозреваю, немедленно утонули в глубинах комода.

Символические дары традиционно отправились в мусорное ведро, внуки день напролет играли с самым дешевым из подарков (пластилином), а картошка фри не подрумянивалась, — словом, Рождество как Рождество, но все же предпраздничная беготня по магазинам оставила в моей душе глубокий шрам.

Папа! Если ты это читаешь: модель радиоприемника в стиле сороковых предназначалась тебе. Ее сделали на Тайване, и, когда я вставила батарейки, эта штуковина заговорила по-тайски. Вот почему тебе достались книги.

Барбара! Серебряные клипсы ни за что не цеплялись.

Муж! На черта тебе сургуч с ленточкой?

Джинсы я купила себе — и промахнулась. Я похожа в них на Чарли Чаплина, а поменять не вышло: чек посеяла. Хлопушки и вовсе были дрянь: дергаешь за веревочку — и весь пол усеян подобием разноцветного кошачьего помета.

Джанет и Джон

Читать я научилась только в восемь лет. Учительница у нас была — сущий деспот. Она давно умерла, но я ее до сих пор боюсь, поэтому имени называть не стану. Ее метод обучения чтению состоял в следующем: всем детям в классе выдавали по экземпляру книжки «Джанет и Джон», мы тыкали в каждое слово и произносили его нараспев. Речь в книжке шла о семье из четырех человек, и рассказы, признаться, увлекательностью не отличались. Папа по утрам уходил из дому в фетровой шляпе, пальто и перчатках, со странным портфелем, который, как я с тех пор узнала, называется «дипломат». Одевался папа всегда одинаково, даже летом. Мама махала ему с порога. Обычно на ней было миленькое домашнее платьице, передничек в оборках и туфли на шпильках. В деревенскую лавку за покупками она отправлялась в элегантном костюме, стильной шляпке и, разумеется, перчатках.

Дети, Джанет и Джон, чуть ли не жили в саду. Они на удивление хорошо ладили, в отличие от большинства знакомых мне братьев и сестер. У них был симпатяга пес с нахальной мордой, по кличке Клякса, и Джанет с Джоном без конца орали ему:

— Глянь, Клякса, глянь! Мяч! Принеси мяч!

Вернувшись с работы, папа снимал пальто и шляпу, сжимал трубку по-мужски крепкими зубами, садился в здоровенное квадратное кресло и читал газету. В открытую кухонную дверь было видно маму, которая заваривала чай с безмятежной улыбкой на губах, после чего подходила к кухонной двери и кричала:

— Джанет, домой! Джон, домой!

Джанет с Джоном слезали с дерева или выбирались из лодки (речка протекала прямо за садом), и все они — мама, папа, Джанет и Джон — пили чай, да еще с бутербродами, пирожными и вареньем.

Из-под стола, застеленного белой скатертью, порой выглядывала нахальная морда Кляксы. Мама и папа время от времени выходили в сад, где неизменно сияло солнце, все цветы вели себя как надо и росли ровными рядами. Папа катал газонокосилку, а мама развешивала выстиранное белье. Нижнего белья на веревке почему-то никогда не было, зато всегда дул приятный ветерок, отчего мокрое белье плескалось и хлопало. Однако папины волосы ветерок никогда не трепал: папа жить не мог без бриллиантина. Вечерами, отправив Джанет и Джона спать, мама и папа сидели, залитые светом, каждый под своим торшером. Мама штопала носки, а папа покуривал трубку и решал кроссворд.

Не удивлюсь, если наш премьер-министр Джон Мейджор тоже учился читать по книжкам «Джанет и Джон». Я всерьез подозреваю, что, бросив клич «Назад, к основам!», он имел в виду образцово-показательный мир, хранящийся на задворках его памяти. Но мне как-то попалась копия книжки «Джанет и Джон», не прошедшая цензуру, и читать ее одно расстройство.

Джанет и Джон попали в детский дом.

Папа собирается на работу.

— Мама, где мои перчатки? — спрашивает он.

— Глянь, папа, глянь! Вот твои перчатки! — рявкает мама. — Хотя на фиг тебе перчатки в августе, никак в толк не возьму?

В дом влетает Клякса, опрокидывает папин дипломат. Из дипломата вываливается номер журнала «Здоровье и спорт» и раскрывается на странице с картинкой, где два нудиста играют в теннис. Вбегает Джон:

— Глянь, Джанет, глянь!

Папа лупит Джона трубкой по голове, пинает Кляксу и уходит на работу. Утерев слезы, мама отправляется за продуктами. Вне себя от ссоры с папой, она втихаря прикарманивает банку тушенки.

Маму за воровство хватают. Джанет и Джон возвращаются из школы, а мамы дома нет. Входная дверь заперта; дети садятся на крылечке и ждут. Моросит дождик.

— Глянь, Джон, глянь! — говорит вдруг Джанет. — Вот и мама!

Джон поднимает голову и видит маму на заднем сиденье полицейской машины.

Джон и Джанет укладывают маму спать; она просит, чтобы детки сами приготовили себе чай. Они ставят чайник на плиту и бегут кататься на лодке. Когда они возвращаются, уже темнеет.

— Глянь, Джанет, глянь! — показывает Джон на зарево в небе.

На берегу их поджидает социальный работник и деликатно сообщает о семейных неприятностях. Дом сгорел, папа сбежал с хозяйкой магазина перчаток, а мама не вынесла потрясения и угодила в сельскую больницу.

— Глянь, Джанет, глянь! — говорит Джон. — Мы пришли назад, к основам.

Позвоночник

Привет вам, болезные спиной всего мира! Я влилась в ваши ряды, и в записной книжке появилась новая запись на букву «М»: мануальщик. Гром грянул накануне премьеры моей новой пьесы «Мы с королевой».

Полгода писанины в самых гибельных позах — скрюченной над плохо освещенными гостиничными тумбочками или над тряскими столиками дребезжащих электричек — плюс тихая истерика на репетициях здоровья не прибавляли. А когда выяснилось, что готовую пьесу придется чуть ли не полностью переписывать, нервный удар вкупе с физическим изнеможением элементарно мог завершиться психушкой.

Как правило, у писателей рано или поздно едет крыша, но меня судьба решила доконать иначе, уложив на обе лопатки с помощью двух смещенных позвоночных дисков и одного выпавшего. На этот диск я не в обиде, он сорок восемь лет простоял на своем посту в самом низу спины, работал, не жаловался. Кто упрекнет его за то, что он наконец решил прогуляться? Мог бы, правда, выбрать момент поспокойнее, чем день премьеры, но уж как вышло, так вышло. Спина требовала внимания, и сестры отвели меня к мануальщику.

Я ползла вопросительным знаком, хотя согнулась не из любопытства. Боль и любопытство несовместимы. Боль эгоистична, ей плевать на весь мир, она тянет одеяло на себя. Сквозь скрежет зубовный я постаралась донести до врача аховую ситуацию с премьерой. Рентген позвоночника обнаружил: два диска износились, один в самоволке. «Постельный режим, и немедленно!» — приказал доктор. «Ни за что!» — с истеричным надрывом ответила я. Только не подумайте, что мне нравятся премьеры. Кому по вкусу перспектива оказаться в зале с семью сотнями зрителей и наблюдать, как твои шутки их не могут рассмешить? Пытки чудовищнее еще не придумали. Помню, однажды я пошла на свою пьесу с семью спутниками, и четверо из них заснули. Мой муж в том числе. И все же как ни кошмарны премьеры, их притяжение неодолимо. Не знаю автора, который пропустил бы хоть одну. Кто прячется по темным углам галерки, кто напивается в буфете, кто меряет шагами тротуар перед театром, а некоторые — хотите верьте, хотите нет — и впрямь сидят в ложах, бок о бок со своими критиками!

Мне удалось убедить костоправа, что в театр я вечером попаду непременно, даже если придется добираться ползком. Добрый доктор любезно капитулировал и завернул меня в тошнотворно розовый бандаж, убийцу любовного пыла. Сестры увезли меня домой, уложили в постель, где я и провела остаток дня до той минуты, когда волей-неволей пришлось влезть в черное бархатное платье и черные бархатные туфли на шпильках. Крабом доковыляв до театра, я припала спиной к перилам лестницы, а когда взвинченную от предвкушения, нетерпеливую публику (несчастные, обманутые глупцы!) впустили в зал, вытянулась навзничь на скамье в фойе и внимала звяканью стекла — официанты в буфете готовились к приему гостей и критиков. «Эти пьют круто, бутылок побольше несите», — велел менеджер, профессиональным оком оценивший зрителей.

За две минуты до антракта я попросила проходящего мимо бармена по имени Барри поставить меня на ноги, прислонилась к стене и застыла в ожидании, когда публика, по обыкновению, рванет в бар. Приготовившись к худшему — ловить чужие разговоры, пока люди, которые меня в глаза не видели, будут разбирать мой труд по косточкам, — я не услышала ни словечка о пьесе. Народ, как ему и положено в антракте, обсуждал погоду, ситуацию в Боснии, цены на репу. Понять можно, впереди-то целый акт, жюри присяжных все еще заседает. Домашние пытались меня поддержать, заявив, что нахохотались до одури, но вообще-то им и палец показать достаточно. На космы Пола Даниэлза[7] взглянут — и уже бьются в истерике.

Ради последней сцены я ползком преодолела лестницу на балкон и на карачках дождалась, когда труппа из девяти великолепных актеров выйдет на поклон. С горечью отметив, что самые горячие аплодисменты достались двум статистам (для которых не написала ни строки), я поправила бандаж и приготовилась к вердикту публики.

Да уж, для работы в театре нужен хребет.

Деревенская ярмарка

— Никогда, никогда больше не вози меня на ярмарки, даже если буду умолять, рыдать и выть! Обещаешь?

— Ладно, — процедил муж с плохо скрываемой яростью, выруливая в хвост очереди из машин, покидающих автостоянку при ярмарке. Именно по моему настоянию мы нарушили непреложное правило: в праздник из дома ни ногой.

Накануне меня одолел давно подавляемый стадный инстинкт, и я вперилась в газету «Лестер меркьюри» в поисках пригодных для посещения местных развлечений.

— Ага! — вскричала я и начала втолковывать мужу, что мы просто обязаны посетить настоящую старинную деревню с тротуарами из неструганых досок, огородом и ярмаркой на главной деревенской площади.

Всю неделю до этого я пребывала в непонятном настроении: терзалась сомнениями и неуверенностью, по утрам топталась перед открытым шкафом, не в силах остановить выбор ни на одной из шмоток. Словом, вы поняли. Не иначе как пытаясь угомонить буйнопомешанную, муж и согласился покинуть в праздник дом. Погода стояла чудная, после обеда мы крикнули «пока» дочери — в приступе подростковой хандры та засела в своей комнате, скрываясь от солнца, — влились в поток отдыхающих и радостно покатили, под «Арчеров»[8] на Радио-4.

Мы еще слушали очередной эпизод (семейная драма включала в себя инцест, убийство и безумие), а на придорожных столбах уже замелькали первые картонные щиты с флуоресцентной надписью «Ярмарка ремесел», начертанной допотопными завитушками. Тут бы нам развернуться на бреющем — и домой без оглядки. Реклама ярмарки подобной архаикой — это полный отстой. Ничем не лучше вывески «Трактиръ» над забегаловкой или причудливой вязи «Бабушкины сласти» на облупившейся кондитерской тележке.

Такую тележку я видела на прошлой неделе в центральном торговом пассаже нашего города. Для полного абсурда на продавца нацепили что под руку попало: халат мясника, полосатый передник сапожника и пастушью соломенную шляпу. Хохма, да и только, тем более как вспомнишь, что конфеты теперь делают машины в безлюдных, насквозь продуваемых кондиционерами цехах.

Нет, мой терпеливый читатель, мы не повернули назад. Словно лемминги, чуя свой рок, но не в силах остановиться, мы неслись к пропасти. На подступах к ферме я в нетерпении тасовала кредитные карты и пересчитывала наличные. Чуть из машины не выпрыгнула, пока мы тыркались то на одну стоянку, то на другую. Так и не сумев нигде приткнуться, муж съехал на гужевую дорогу, поставил машину в канаву, и мы слились наконец с толпой шальных отдыхающих.

Газета обещала отдых в «уютных чайных», и мое воображение рисовало румяных официанток, подающих горячие домашние лепешки. В чайных были очередищи, в хвост одной из которых пристроился мой галантный муж, оставив меня ждать снаружи на солнцепеке. Первые полчаса я радовалась жизни. Потом заволновалась. Куда подевался муж? Провалился в черную дыру? Впал с голодухи в бешенство и разнес всю чайную вдребезги? Наконец он возник на пороге с подносом, где тоскливо приютились две лепешки. С первого взгляда я поняла, что это недоразумение только что проделало путь из морозилки в микроволновку и далее к кассе. Никаких румяных официанток — одна-единственная нескладная девица, по которой плачет кресло дантиста. С прилипшим к нёбу полусырым тестом мы отправились в лавки ремесленников.

Оказывается, чтобы скрутить из гаек и болтов человечков и усадить их на мотоциклы из таких же гаек и болтов, надо семь лет учиться. Надо же, а я и не знала. Ни топорная бижутерия из полированной гальки, ни словно линялые одеяла машинной вязки меня тоже не прельстили. Что касается псевдостаринных декоративных тарелок с Мерлином, то они походили на затвердевшее кошачье дерьмо. Я так спешила вон из этого магазина, что едва не расколотила сотню-другую хрустальных шаров. В гончарной лавке керамику предлагали грубую, унылую, грязно-болотного цвета. На стол такую не поставишь, зато может пригодиться, чтобы ее осколками вскрыть вены, когда ползешь домой, бампер в бампер, в автомобильной толчее выходного дня.

Потерялся муж

Я многое в жизни теряла: зонты, перчатки, сумки, ежедневники, жакеты, кошек и прочее. Как-то раз оставила у входа в магазин роскошную коляску с новорожденным сыном и зашагала себе домой. Это была его первая прогулка, и он все проспал. Одним словом, признаю: да, я рассеянная, но работаю над собой.

На данный момент у меня в работе три тетради; беда лишь в том, что две из них потерялись. Точно знаю — они где-то в доме. В одной из них статья, которую я и пытаюсь сейчас изложить заново.

Четыре недели назад я потеряла мужа — он попал на один греческий остров, а я на другой. Идиот из турагентства отправил его в Салоники, на материк, — все равно что послать грека в Лондон через Гебридские острова. В своем идиотизме турагент зашел еще дальше: заверил мужа, дескать, паром на Скирос ходит так часто, что даже расписание знать ни к чему. «Часто», как оказалось, — это раз в неделю, по понедельникам. Муж об этом узнал утром в пятницу. Причем мы с ним договорились, что утром в пятницу я буду встречать первый паром из Салоник. Страшная правда открылась мне в четверг вечером, но я все рвалась в Линарию — маленький порт на Скиросе — встречать паром и призрачного мужа.

Таксист Элиас отвез меня туда на своем «мерседесе». Элиас — выпускник Афинского университета, защищался по специальности «английский язык». За следующие два дня мы с ним здорово сдружились. Ему даже доводилось возить самого Джеффри Арчера. Лорд Арчер — судя по всему, большой любитель скиросской керамики — с яхты прямиком отправлялся тралить магазины. Элиас рассказал, что, впервые усевшись в такси, пресловутый лорд-литератор объявил:

— Я — Джеффри Арчер!

— Я вас не знай, — ответил Элиас.

Я поинтересовалась, какое впечатление произвел на него лорд Арчер.

— Жена его очень милый, — дипломатично сказал Элиас.

Связи с мужем не было, но поскольку человек он находчивый и не стал бы до понедельника ждать у моря погоды в порту Салоников, я рассчитывала в ближайшее время увидеть его на Скиросе. Выход был один — встречать каждый самолет, паром и «летающий дельфин» — плавающую на лыжах посудину. Элиас предложил свою помощь, и мы с ним принялись мотаться с одного берега острова на другой. Тамошний аэропорт сооружен из вагончиков, а самолет, смахивающий на экспонат музея аэронавтики, доставил всего девятнадцать пассажиров. Когда с трапа спустился последний англичанин с голыми шишковатыми коленками, я мотнула головой, Элиас дал по газам, и мы помчались в порт.

Меня уже начали жалеть. Старухи в черном интересовались моим здоровьем и настроением, хозяин портовой таверны сочувственно качал головой. А паромы и катера все отправлялись и прибывали — без моего мужа. Элиас даже шутку отпустил:

— Может, он вообще не приезжай?

Я хохотнула, но не очень искренне. Наконец как-то утром, когда я уже встретила один самолет, один паром и один катер, Элиас сказал:

— Сью, через пять минута вы видай мужа.

И оказался прав — к причалу подошел «летающий дельфин», с моим мужем на борту, славшим мне в иллюминатор воздушные поцелуи. Тактично отойдя шагов на десять, Элиас наблюдал за воссоединением супругов. В кино старухи в черном, хозяин таверны и рыбаки шумно возликовали бы и всей толпой отнесли моего мужа на плечах в таверну. В жизни они этого не сделали, но, по-моему, тихо порадовались за нас.

За неделю нашего отдыха на Скиросе незнакомые люди не раз выражали мужу сочувствие по поводу передряг с транспортом.

— Ничего, мне даже понравилось, — отвечал он. — В нашей жизни не хватает приключений.

А я вспоминала другую шутку Элиаса — о юной красавице-гречанке в Салониках.

Кукла Мэри

У меня есть кукла по имени Мэри. Она сидит на книжной полке в кабинете (я там никогда не работаю), на ней вязаная кофта, штанишки и жуткого вида фиолетовое трикотажное платье. Сделана кукла из горшка (или, выражаясь более изысканно, из керамики), причем руки, ноги и голова прицеплены к корпусу резинками. Личико у нее симпатичное, ярко раскрашенное, а на верхотуре она сидит потому, что я ее обожаю и намерена уберечь от беды.

Внукам разрешено брать ее только под неусыпным контролем (моим). Ни одна религиозная церемония не сравнится по строгости с процедурой передачи Мэри в детские руки. Согласно установленным правилам, ребенку не позволяется расхаживать с куклой и снимать с нее одежду. Едва внуки начали что-то соображать, я поведала им, что Мэри со мной с самого детства, и расписала, как я берегла свое хрупкое сокровище. Боюсь, во время рассказа на моей физиономии цвела безобразно самодовольная ухмылка.

Месяц назад, когда я расстилала на полу под протекающей посудомойкой толстенное приложение к журналу «Обзервер», на меня вдруг нашло просветление: я вспомнила, как вхожу в комиссионку в старом центре и покупаю Мэри. Лет тридцать пять мне тогда было, не меньше. Колени у меня подкосились — довольно кстати, между прочим, потому что вскоре я уже на них ползала, пытаясь остановить мыльный поток из посудомойки. С чего это мне вздумалось сочинять небылицы о нашей с Мэри сорокавосьмилетней дружбе? Шлепая по луже (не знает ли кто приличного мастера по посудомоечным машинам в районе Лестера?) и собирая воду тряпкой, я терзалась вопросом: что еще из воспоминаний рождено моей фантазией? Правда ли, что я единственная в младших классах провалила зачет по езде на велосипеде? Правда ли, что опозорилась в день открытых дверей, запутавшись в лентах во время пляски у майского шеста? Может, это вовсе не я во время коллективного похода с классом на «Лебединое озеро» орала «Дайте ей “мэксона”![9]», пока умирающая лебедь махала крылами? («Мэксон» тогда рекламировали как оживляющее средство.) Неужто я только вообразила себя тем бессовестно нахальным дитятком? Запустив мозги в режиме компьютера, я пыталась отфильтровать выдумку от правды.

Я призналась в обмане первому же своему ребенку, который появился в доме.

— Не переживай, мама, — успокоил сын с той терпеливой улыбкой, которой мы обычно жалуем слабоумных.

Младшая дочь была менее деликатна.

— Да ты только и делаешь, что сочиняешь! — закатила она глаза.

Старшая сбросила еще одну бомбу.

— Какая комиссионка? — сказала она. — Ты нашла Мэри в мусорной тачке.

Я повыла слегка, покачалась, держась за голову, — все как положено. Виданное ли дело, дважды обмануться? Остается только молиться, чтобы меня не вызвали свидетелем на суд: я ведь, похоже, сон от яви не отличу.

Утешает лишь, что я не одинока. Как-то раз вышел случай на конференции полицейского управления Лос-Анджелеса… или полиции Нью-Йорка? Или Сан-Франциско? Где-то там, одним словом. Народ собрали, чтобы обсудить проблему достоверности свидетельских показаний, и некий выдающийся врач, или психолог, или старший полицейский чин уже прочел половину лекции, как вдруг какой-то тип в наряде гориллы проскакивает через весь зал, подлетает к трибуне, прицеливается в лектора бананом (кажется), орет «Бац! Бац! Бац!» — и сматывается. Лектор тут же приказал полицейским описать увиденное, и из трехсот или четырехсот, а может быть, и пятисот служак в зале ни один не справился. (Кто-то даже изобразил гориллу в белом смокинге и с букетом в руке.) Как тут не усомниться в достоверности «исторических фактов»? То ли пироги король Альфред[10] спалил, то ли собственные туфли, пока сушил их у огня.

Много лет я гордилась своей редкой наблюдательностью, вдалбливала всем, кто соглашался слушать, как важна «истина». Кукла вмиг все изменила. Вчера вечером я разрешила своей трехлетней внучке Дуги пройтись по кабинету с Мэри в руках.

P. S. Мне вовсе не нужен непременно «приличный» мастер по посудомоечным машинам. Плевать на его моральный облик, лишь бы дело знал.

Заказывайте пораньше, чтобы не пролететь

Знаете, как заполучить отпуск, полный загадок и сюрпризов? Нет? А я знаю. В среду бегите в туристическое агентство с воплями, что не позже пятницы должны попасть на пляжи Мальорки. Турагентша развернется к компьютеру (как правило, со вздохом), потычет пальчиком в клавиши, и через час с формальностями покончено. Вы настаивали на вылете из аэропорта Ист-Мидленд в пятницу, но пришлось согласиться на поздний рейс из Гатуика, прибывающий в аэропорт Пальма в пять минут шестого субботнего утра. К этому моменту младенцы на борту самолета хором разорутся, а дети постарше непременно закатят мегаистерику у багажного конвейера (вместе с большинством папаш — те устроят сражение на тележках, как воинственные рыцари древних времен).

Нас, непутевых покупателей горящих путевок, наказывают за беспечность. Место предстоящего отдыха нам не называют до тех пор, пока не посадят в автобус. Неорганизованной толпой мы со спутниками кучкуемся вокруг представителя турфирмы — по имени, как правило, Жюли. Первыми курсовку получают кривозубые супруги из Вулверхэмптона. «Отель “Сплендид”», — произносит Жюли, и по ее благоговейному тону вы чувствуете, что отель «Сплендид» — это такое место, куда переезжает сам король Испании на время ремонта во дворце. Следующую курсовку вручают многодетной семье из Ист-Энда, в окружении которой вы провели весь полет. Жюли говорит:

— Апартаменты «Бона Виста», на самом берегу.

Документ выдается с улыбкой, с улыбкой же и принимается.

Но вот и до вас доходит очередь. Жюли прячет глаза.

— Ах да, конечно, — мямлит она, услышав ваше имя.

И бормочет что-то вроде «отель “Чертова дыра”». Вы просите повторить. Так и есть: отель «Чертова дыра». Написано черным по белому детским почерком Жюли. Поднимаясь в автобус, вы со смехом обмениваетесь жизнерадостными версиями:

— Надо думать, по-испански это что-то другое. Или просто описка и должно быть «Черта Де-Ра»?

Автобус катит по Мальорке, Жюли в никуда не годный микрофон исполняет свой речитатив. В серых предрассветных сумерках возникает то, что она именует «пейзажем». Мадемуазель советует совершить экскурсию в порт Пальма, попозировать у яхты мультимиллионера, а дома любоваться снимками, воображая, будто яхта наша! Кроме того, раз уж мы здесь оказались, она предлагает наведаться в Диас — ведь там у Майкла Дугласа вилла и, если очень повезет, можно «наскочить на него в бакалее». Кривозубых наконец высаживают у поистине роскошного «Сплендида», а жителей Ист-Энда — у прибрежных апартаментов. Вот уж и солнце взошло, и видно море, синее, как в туристическом проспекте.

Салон почти пуст; кроме вас с супругом, остались только Жюли и водитель. Автобус съезжает на проселок, долго ползет, спотыкаясь, по колдобинам и в конце концов тормозит у здания, с которого отвалилось столько штукатурки, что оно смахивает на недомазанный кремом свадебный торт. Шелудивая собака у входа творит языком какую-то гадость. Лишь после осмотра номера и ванной до вас доходит, что псина-то по крайней мере пыталась навести чистоту. А в вашем номере никто и не пытался. Раздвинув искореженные жалюзи, вы выходите на балкон. Моря в поле зрения нет.

Раньше надо было соображать, говорите? Сестра как-то заказала отпуск на девятерых в феврале, а в июле ей сообщили, причем уже в Дувре, за час до отправления парома, что заказанного и оплаченного тура им не видать, потому что в гостинице вышла накладка с броней. Поскитавшись по разным курортным местам, вся компания втиснулась в две комнаты (сестре досталось спальное место на балконе). Уверена, что виновники, как честные люди, возместят убытки девятерым отдыхающим, копившим весь год на отпуск, которого их потом лишили. Все дело, видимо, в административной ошибке. Других объяснений и быть не может. Или может?

Хлеба и чтива!

Опять сроки, опять все переделывать, опять в гостинице. На этот раз в Блэкпуле. Окна выходят на море, я сижу и наблюдаю то прилив, то отлив. На коленях у меня блокнот формата А4, в пальцах авторучка, в голове — ни единой оригинальной мысли.

Я переписываю — точнее, не могу переписать — киносценарий. Уже сбилась со счету, сколько черновиков накатала за прошедшие четыре года. Кажется, восемь, но вполне возможно, что и девять. Постоянно вспоминаю Ричарда Кертиса, сценариста фильма «Четыре свадьбы и одни похороны». Мистер Кертис создал семнадцать черновых вариантов, да только этот факт меня не согревает.

Эх, нашлась бы в моем сценарии большая вкусная роль для Хью Гранта, звезды из «Четырех свадеб и одних похорон»! Нет ее, такой роли. Мой герой — сорокапятилетний любитель черепах, который питает отвращение к сексу и стрижется собственноручно, — вряд ли все это в стиле мистера Гранта.

Встаю. Меряю шагами комнату. Страдаю от легкой клаустрофобии, потому как только что освободила роскошные апартаменты на этом же этаже. Вселялась я с двумя приятелями, апартаменты же выходят дешевле трех отдельных номеров. После выходных друзья уехали, и мне пришлось перебраться в жилье поскромнее.

— Миссис Тэтчер и Джон Мейджор, когда приезжают в Блэкпул, всегда здесь останавливаются, — сообщил обаятельный мистер Прайс, открывая дверь «вестминстерских апартаментов».

Мне разом представилось, как миссис Тэтчер и Джон Мейджор, за ручку, оба в бейсболках «мистер Блобби», прогуливаются по набережной «Золотая миля». А не нарыла ли я скандальчик, способный свалить правительство? Увы, вряд ли. Наверняка без вариантов: Маргарет с Дэннисом, Джон с Нормой.

Итак, после знаменитых апартаментов, где можно расхаживать по четырем комнатам (даже по пяти, если считать с душевой), меня загнали сюда, будто тигра в тесную клетку политически некорректного зоопарка.

В английских отелях я не ем ничего, кроме завтрака, если он включен в стоимость проживания. Согласна питаться где угодно — за стойками уличных ларьков, в забегаловках, — лишь бы не в отелях. Подозреваю, что на кухню любого гостиничного ресторана попадают продукты с припиской на этикетке «В пищу людям непригодно. Строго для гостиниц».

За время той командировки я четыре раза лакомилась жареной рыбой с картошкой в торговом центре «Гарри Рамсден». Ненавижу очереди, но мысль о сочном кусочке свежайшей пикши в светлом хрустящем тесте придает сил. (Уважаемый Гарри, очень прошу вас сделать что-нибудь с дверями. Протиснуть в них инвалидное кресло не проще, чем выхлопотать место в раю для леди Ольги Мэйтленд[11].)

В четвертый раз мне составили компанию родители и сестра, которая приехала, чтобы подбросить меня до Лестера.

— Ну вы и молотите! — оценил юный официантик, с восхищением глядя на пустые тарелки.

У нас в семье не принято волынить за столом. Мы могли бы защищать честь Англии в чемпионате по поглощению пищи на скорость. Любопытно, это гены или первобытный страх, что добычу отнимут?

Кстати, кому-нибудь удалось осилить «Вызов Гарри» целиком? Я видела авантюристов, рискнувших выбрать в меню это блюдо, — при виде заказа у них челюсти отпали. «Вызов Гарри» — это рыбина размером с младенца, развалившаяся у подножия горы жареной картошки высотой со средний холм в Уэльсе. Озерцо тушеного горошка прелестно вписывается в пейзаж. Принять-то вызов можно, но об исходе дуэли в пользу едока я пока не слыхала.

Вернувшись в гостиницу, я снова торчу у окна, мрачно глазею на море, считаю чаек, высматриваю корабли на горизонте, крашу ногти в розовый цвет цикламена и думаю, думаю, до головной боли. Я не позволяю себе отвлекаться: книг и журналов в номере нет, а телевизор я не включаю. Разве что по утрам под дверь подсовывают бесплатное приложение к «Дейли телеграф», которое я, признаться, сперва встретила презрительной миной. У всех есть свои предрассудки; один из моих состоял в том, что «Дейли телеграф» читают только дряхлые брюзгливые полковники, чьи политические взгляды правее, чем у самого Чингисхана. Не секрет, что по части политической левизны я левее Ленина и Ливингстона, а потому удовольствие от чтения «Дейли телеграф» стало для меня настоящим шоком. Газета оказалась с юмором и, главное, критическим отношением к правительству. Да и слог неплохой.

«Гардиан» я выписываю по-прежнему, но теперь и еще «Дейли телеграф» покупаю, тайком — для души. Что дальше? Не грозит ли мне сползание в аристократизм со всеми его атрибутами — охотой на лис, кискиными бантиками на блузках, призывами к высшей мере наказания для нерадивых школьников? Читайте мою колонку.

Избили женщину

На прошлой неделе у нашего дома избили миссис Коулман. Семидесятипятилетняя женщина шла в парикмахерскую. Погода стояла чудесная, в такие дни хочется жить. Муж миссис Коулман прихворнул, и она настояла, чтобы он остался дома, а не отвозил ее в салон, как обычно.

Моя старшая дочь услышала крики, выглянула в окно и увидела, как проезжавшая мимо женщина и сосед, живущий через улицу, помогают миссис Коулман подняться на ноги. Вместе они привели миссис Коулман к нам домой. Она была вся в крови, чулки разодраны, в руке зажаты оборванные ремешки от сумочки. Она страшно напугалась и вся дрожала, никак не могла успокоиться. Увидев свое отражение в зеркале в прихожей, расплакалась.

Вызвали полицию и «скорую». Через пару минут подкатил полицейский на мотоцикле, за ним другие. Миссис Коулман сумела дать полисмену, подъехавшему в патрульном автомобиле, описание напавшего на нее мерзавца: белый, молодой, темноволосый, на мопеде. Мотоциклиста отправили на поиски негодяя. Приехала «скорая», врачи отнеслись к миссис Коулман с добротой и вниманием.

— Нужно сообщить о происшествии вашему мужу, — сказали они.

Миссис Коулман совсем расстроилась.

— Нет! Он нездоров, ему нельзя волноваться.

Когда моя дочь, не выдержав, от огорчения и злости выскочила из комнаты, вернувшийся мотоциклист-полицейский в бессильной ярости пинал забор нашего сада. Преступник скрылся, а свидетелей нападения не было.

Миссис Коулман на носилках вынесли из дома и увезли в больницу. Одного из полицейских послали к мистеру Коулману сообщить о беде с женой, а трое моих детей все рассуждали, что бы они сделали с желторотым трусом, который напал на беззащитную старушку.

Позже мы узнали, что миссис Коулман — постоянная пациентка той больницы, где проходит курс химиотерапии. Услышав от домашних эту грустную историю, я пришла в бешенство. Понятно, что жизнь миссис Коулман никогда уже не будет прежней. Оставалось надеяться, что потрясение не лишит ее прогулок по тенистой улице, но с того дня она наверняка будет бояться самых безобидных вещей.

В такие моменты легко разочароваться в людях. Есть искушение замкнуться в себе, никому не верить, не выходить из дому после заката. Но тогда преступники, считайте, победили: они не только отняли у нас деньги и вещи, но и украли нашу уверенность и свободу. Нельзя забывать, что людей вроде того темноволосого парня на мопеде — ничтожное меньшинство. Даже преступники презирают таких трусов, и, когда он наконец попадется, сокамерники устроят ему невыносимую жизнь. В тюремной иерархии он окажется на нижней ступени, наряду с педофилами.

Подавляющее большинство людей законопослушны и осознают свою обязанность защищать малых и старых, заботиться о них. Как правило, мы автоматически соблюдаем эти моральные законы и потому так негодуем, когда один из нас их нарушает.

Как я уже говорила, в момент нападения на миссис Коулман меня не было дома. Я ездила в Лондон на репетицию спектакля «Мы с королевой», который скоро пойдет в Вест-Энде. Поэтому я здорово удивилась, прочтя в местной газете, что именно я заметила миссис Коулман на улице и привела к себе.

На миг показалось, что крыша у меня съехала вконец и я только в снах своих видела, как еду на электричке в Лондон, сижу на репетиции и возвращаюсь домой. Ну как можно было перепутать меня с дочерью? Она ведь молодая, красивая, а я скорее пожилая и, мягко говоря, красотой не блещу.

Миссис Коулман в красках описала происшествие журналисту местной газеты. Интервью она дала, находясь в доме своего сына, где приходила в себя после нападения. Из ее рассказа я сделала вывод, что женщина она храбрая и больше всего возмущена беспардонным вторжением в ее жизнь чужого, жестокого человека. И я подумала: может быть, она все-таки отважится гулять по нашей улице днем? Если так, надеюсь, заглянет к нам на чашку чая. Я буду рада знакомству, на сей раз реальному.

Принца Чарльза — в короли?

Давно вынашиваю одну теорию, которой пока ни с кем не делилась. Боюсь — вдруг высмеют. Чувствую себя как человек, сотни лет назад впервые рискнувший предположить:

— Э-э… как по-вашему, Земля-то… Может, на самом-то деле она вовсе не плоская, а как бы это сказать… круглая?

Так что вы уж имейте снисхождение.

А теория вот какая: принц Чарльз, по-моему, приветствовал бы отмену института монархии. Доказательств у меня нет; я ни в коем случае не на короткой ноге с принцем Чарльзом. Я с ним вообще ни на какой ноге. И вряд ли когда буду. Но чувство такое у меня есть.

На первый взгляд работенка у короля что надо. Зарплата супер, отпуск длинный, катаешься себе по миру и не боишься опоздать на рейс из-за ремонта шоссе М25 — личный самолет дождется. С другой стороны, если ты король, что ты там забыл, на этом шоссе? Почему не летишь в собственном вертолете над увязнувшими в пробках народными массами?

Добравшись до пункта назначения, король избавлен от необходимости волочить багаж по солнцепеку к такси и ждать, пока водитель доковыряет в носу и вытрет пальцы о сиденье. Нет уж, короля торжественно сопровождают к лимузину с кондиционированным воздухом, а потом везут по улицам, перекрытым для иного движения из соображений «безопасности». Быть может, придется чуть помахать рукой стайкам школьников с флажками, пока те не рухнули на асфальт от солнечного удара, но перетрудить королевское запястье нет никакого риска: если детей рядового происхождения родители учат открывать пакет кукурузных хлопьев так, чтобы не вывалить на пол все содержимое, и давить на педаль мусорного ведра, не рассыпая яичную скорлупу, которую туда выбрасываешь, то королевских отпрысков чуть не с самого рождения натаскивают на помахивание ручкой толпе.

Королем быть выгодно по многим причинам… Регулярно встречаешь мировых знаменитостей; в доме у тебя круглосуточно (и ежедневно) прислуга; да еще и книгу о тебе напишут, с фотографией на обложке, где изобразят тебя глубокой, серьезной и мученической личностью. Сгибаясь под грузом свалившейся на него ответственности, король может колесить по свету со спокойной душой, твердо зная, что домашних животных накормят, а видеомагнитофон не сопрут. Королю не приходится лежать по ночам без сна, терзаясь вопросом, к какому классу он принадлежит: «Может, я уже крупная буржуазия? Или всего лишь рабочая скотина?» Король вправе заявить: «Я самый-самый-пресамый» — и пребывать в уверенности, что никто в Великобритании ему не возразит.

На мой взгляд, когда мы ходили в шкурах и жили в пещерах, был смысл иметь короля или кого-нибудь, кто всех гонял, чтобы костер не погас.

В Средние века нам внушали, что король — помазанник Божий, а простое прикосновение королевского пальца излечивает наши мерзкие золотушные болячки. Еще мы думали, что Земля плоская, а кормовой бурак — деликатес. Иными словами, были мы в ту пору невежественными крестьянами, жили в лачугах и не имели доступа к публичным библиотекам.

В конце двадцатого века королем быть трудно. Публика-то теперь куда образованнее. Дети приходят в мир с врожденным умением программировать видео, чтобы записывать мультики.

Настало время прикинуть недостатки королевской должности.

Путешествия. У трапа самолета тебя встречает народ далеко не первой молодости, в костюмах с иголочки, взмокший от знакомства с тобой. Ты жмешь каждому руку, на ощупь схожую со снулой рыбой. Все нервничают, потому что ты король.

Встречи со знаменитостями. Выдающиеся люди, как правило, зануды. Беседы ведут исключительно о себе и постоянно перебивают, стоит тебе перевести разговор на свою особу. Эти согласились с тобой встретиться только потому, что ты король.

Твоя биография. Поскольку твой биограф происходит из древней династии придворных хроникеров, ты обязан поведать ему все сокровенные размышления о лишениях своего несчастного детства. Ты забываешь, что родители твои тоже читать умеют и что у большинства британцев, рожденных в сороковые, детство состояло из доброй порки, холодной спальни и сна на голодный желудок. Поэтому никто тебя не жалеет, да и сам ты в глубине души знаешь, что книгу о тебе заказали, написали и опубликовали только потому, что ты, возможно, станешь королем.

И вот однажды ты говоришь себе: «Не хочу быть помазанником Божьим. Я человек и желаю быть свободным».

Не забудьте — это всего лишь теория.

Дубленка

Есть такая китайская пословица: «Избегай поводов надевать новую одежду». Этот совет я упорно игнорирую, а собираясь в свое первое турне с книгой по США — эпохальное событие в жизни любого писателя, — я не только пренебрегла этой мудростью, но надсмеялась над ней.

В витрине одного из лондонских магазинов я увидела Дубленку. Роскошная вещь — замшевая, длиной по щиколотку, с оторочкой из овчины. Я вмиг представила, как шагаю в этой Дубленке сквозь нью-йоркскую метель. В мечтах я перекидывалась шутками с нью-йоркскими издателями, входя в шикарный ресторан, где намечался банкет в мою честь.

Я вошла в магазин и погладила Дубленку. Нежная замша манила, как тело любимого. Продавщица с улыбкой защебетала что-то одобрительное, и вскоре я уже расхаживала в Дубленке взад-вперед, приподнимаясь на цыпочки перед поразительно льстивым зеркалом. Дубленка была невесома, словно шуба из одуванчиков. Девушка подняла воротник, и я тут же зарылась в него носом, вообразив, что стою на Эмпайр-стейт-билдинг и мне уютно, как в люльке, несмотря на кусачий ветер с Гудзона.

Видимо, самое время сообщить маршрут моего американского турне: Хитроу — Нью-Йорк — Бостон — Нью-Йорк — Вашингтон — Майами — Хитроу.

Заметили одну странность? В Майами большую часть года температура держится за тридцать градусов по Цельсию и лишь на пару месяцев опускается до двадцати пяти. Однако в магазине, с головы до ног закутанная в свою мечту, я стерла Майами из жалких остатков своего ума. Продавщица (не иначе как выпускница Королевской академии актерского искусства) воскликнула:

— Я так мечтала, чтобы эту дубленку купил кто-нибудь элегантный и утонченный!

Тут-то, читатель, я бы при нормальных обстоятельствах расхохоталась, потому что никакая я не элегантная. Мои ногти с облезлым лаком стали притчей во языцех, колготки пускают стрелы, едва покинув пакет, а черные деловые костюмы обычно очень неэлегантно украшены белой кошачьей шерстью. Но обстоятельства были далеки от нормальных. Как-никак мою книгу ждали читатели в четырех американских городах. Я заранее тряслась от страха — потому, наверное, и поверила продавщице. Должно быть, она разбирается в людях, решила я, и вообще — эта Дубленка мне нужна для защиты от враждебной среды: публики и непогоды.

Одним словом, купила. Цену Дубленки я унесу с собой в могилу. Обе дочери, одержимые слежкой за моими расходами на одежду, в очередной раз устроили мне кагэбешный допрос, но я не раскололась.

Дубленка была слишком длинная, не влезала ни в один шкаф, а в кладовке собирала пыль с полу — пришлось повесить в гостиной, на гвоздь от картины. У гостей и членов семьи вошло в привычку поглаживать ее, будто какое-то экзотическое животное. Погода в Англии стояла ненормально теплая, так что поносить Дубленку не выпадало случая, но меня утешала мысль о Нью-Йорке с его метелью.

Перед отъездом случилась катастрофа местного значения: химчистка решила закрыться пораньше, а там остался комплект из жакета, брюк и юбки, который я мыслила как «основной гардероб». Я уж собралась запустить в окно химчистки кирпичом и забрать одежку, оставив на столе пятнадцать фунтов, но более вменяемые члены семьи отсоветовали.

Легчайшая Дубленка оказалась весьма объемной. Прохаживаясь в ней по беспошлинной лавке в зале ожидания, я то и дело что-нибудь сшибала с полок. Дубленка требовала нового чувства габаритов, она рождена для просторов, ее надо носить под открытым небом. А я запамятовала, что просторы под открытым небом давным-давно разлюбила и большую часть времени провожу в духоте и полумраке помещений. Потея и пыхтя, я стащила Дубленку и поднялась в самолет. Чертова шкура наотрез отказалась влезать в отсек над креслом. Только соберешься захлопнуть дверцу — она опять норовит выскочить. В конце концов удалось кое-как запихать, но не посадить под замок.

Нью-Йорк радовался не по сезону теплой погоде. В отель меня отвез таксист в футболке; народ разгуливал в шортах.

На пляже Майами я загорала в нижнем белье, оставив Дубленку дуться на меня в номере отеля (к этому времени мы уже не разговаривали).

Я вернулась в Англию. Все еще молюсь о морозах, но начинаю подумывать, что проку от Дубленки никакого. Разве что колоть мне глаза, напоминая о моих тщеславии и глупости.

Кражи

За четыре месяца нас обокрали четыре раза. Собственно, теперь можно оставлять окна и двери нараспашку, а в палисаднике водрузить розовый неоновый знак с приглашением: «Хозяев нет. Ворам добро пожаловать». Хотя для того, чтобы в дом заглянули воры, отсутствие хозяев не обязательно. Когда они наведались в прошлый раз, дочь болела и лежала в постели, я наверху разговаривала по телефону, в гостиной горланил телевизор, работали все три радиоприемника, причем вещали только речь, никакой музыки, — и все-таки эта какофония грабителей не остановила. Заслышав визг шин по асфальту, дочь встала с постели и, выглянув из окна своей спальни, увидела, как к нашему дому задним ходом, но на приличной скорости подъехал помятый желтый автомобиль. Из машины вылезли два парнишки с крысиными рожами, перешли дорогу и начали яростно трезвонить в дверь — ни дать ни взять гестаповцы из старых военных фильмов.

— Ладно, придется прощаться, — сказала я сестре в трубку. — Похоже, какой-то маньяк в дверь ломится.

Дочь зашла ко мне и сказала, что вид юнцов ей не нравится. Само по себе заявление заурядное — она на удивление привередлива, когда речь идет о молодых людях. А трезвон все не стихал, загремел почтовый ящик, дверь ходила ходуном от пинков.

Этой двери не раз доставалось от взломщиков, так что теперь бедняжка хронический инвалид. По сути, никакая это уже не дверь, а просто деревянная защита от ветра, холода, бродячих собак и тому подобного. У других двери хоть открываются, а наша — ни в какую, и держится только на длиннющих гвоздях да на болтах.

Грохот прекратился, и мы увидели в окно, как эти крысы лезут к нам на задний двор. Я набрала 999, попросила соединить с полицией. Буквально через пару секунд, которые мне показались неделями, полиция ответила, и я, назвав свой адрес, сообщила, что два чужака, сильно смахивающие на воров, «лезут через забор к нам во двор», — к тому моменту мы уже были в ванной комнате и видели это своими глазами.

Дочь спешно сменила детскую пижаму (не лучший наряд для приема грабителей) на более подходящие к случаю доспехи и вернулась к окну своей спальни — разглядеть номерной знак на кричаще желтом экипаже крысиных рож. Тем временем один из ребятишек уже взламывал стамеской дверь со двора. Полисменша на том конце провода сообщила, что «наряд выехал». Я передала трубку дочери и выскочила на площадку второго этажа — поискать орудие защиты. Что-нибудь не смертельное, но тяжелое, чтобы выиграть время, если парни вооружены. Увы, арсенал был жалок. Бутылка пены для ванны? Деревянные плечики? Разрисованная тыква?

Одновременно я услышала скрип двери и шепот дочери:

— Мама! Говорят — ждите! А я вам говорю — у нас в доме грабители! — тут же завопила она в трубку.

Адреналин сработал, не иначе. Я и сама была вне себя от ярости, а это чувство посещает меня не часто. Я превратилась в львицу, защищающую потомство. Не позволю крысиным рожам подняться сюда и напугать мою дочь! И не стану праздновать наверху труса, пока они подчистят жалкие остатки от предыдущих краж. Велев дочери запереться в спальне, я начала тихо спускаться по лестнице.

Крысиная Рожа номер один обнаружился в последней из проверенных мной комнат. Сказать, что он обалдел, заметив меня, значит не сказать ничего. Крысиная челюсть так и отпала при виде старой карги, вооруженной книгой «Толстой» пера А. Н. Уилсона. Впрочем, лупить славного парнишку биографией не пришлось — он резво драпанул из дома, поскользнулся на куче прелых листьев, которую я поленилась убрать с садовой дорожки, и одним скачком перемахнул стену. Вторая Крысиная Рожа оказался еще расторопнее. Я дико заорала — а ведь раньше за собой таких талантов не замечала. Что именно я орала, в журнале для семейного чтения, пожалуй, цитировать не стоит. Скажу лишь, что большинство слов из той фразы нередко пишут на заборах.

Галопом обогнув дом, я увидела, как парни отчаянно пытаются завести автомобиль. Наконец им это удалось, и они помчались по дороге в сизых облаках выхлопа, а я тщетно гналась за ними на своих двоих. Сразу за поворотом навстречу им просвистел патрульный автомобиль. Через сорок пять секунд у нашего дома стояли три полицейские машины, еще через минуту — девять.

— Жаль, не догадалась подождать минутку, — сказала я любезному офицеру, который записывал приметы крысиных рож. С тех пор я не раз повторила себе то же самое. Номерной знак оказался фальшивый, отпечатки пальцев смазанные. Так их и не поймали.

Кромер в цвете беж

Я в очередном отеле, пытаюсь писать очередной сценарий. Действие будущего фильма происходит в Барселоне. И куда же, по-вашему, я решила поехать, когда продюсер обещал оплатить расходы? В Кромер, вот куда. Нет, не тот Кромер, который в США, и не тот, который на выезде из Барселоны, а в Кромер графства Норфолк. Должно быть, сказался факт близкого юбилея — в следующем году мне стукнет пятьдесят, — поскольку, прямо скажем, ни молодежь, ни тусовка в Кромер не ездит. Сегодня утром, с тоской разглядывая витрину соседнего магазина, я увидела ярлык «Гвоздь сезона. £7.99» на подоле преотвратной плиссированной юбки из полиэстера с кленовыми листьями по грязно-зеленому фону. Я расхохоталась во все горло (за неполные два дня пребывания здесь я уже успела привлечь немало любопытных взглядов). Пусть я не из пижонок, но «Вог» все же листаю и не припомню случая, чтобы нам пытались впарить плиссированный полиэстер.

Уходя, я забыла на прилавке магазина пачку сигарет, и уже на пороге услышала вопрос кассирши:

— Это чьи?

— Во-он той женщины в черном, — ответила одна из покупательниц.

Поблагодарив обеих, объяснив плохую память менопаузой и вообще выставив себя полной дурой, я зашагала по набережной, беззвучно повторяя романтическую фразу: «Женщина в черном». По пути мне встречались люди старше меня лет на десять, не больше, причем все в некой негласной униформе: женщины в бежевых полупальто и клетчатых плиссированных юбках, мужчины в бежевых полупальто и бежевых брюках. Одинаковые бежевые ботинки на резиновой подошве, похоже, пришлись по вкусу и тем и другим. Хотелось бы знать вот что: ждет ли и меня та же участь? Проснется ли и во мне страсть к цвету беж сразу после шестидесятого дня рождения? А как насчет перманента, к которому явно питают слабость большинство бежевых дам? Без него никак не обойтись? Возможно, пенсионная книжка выдается в комплекте с повесткой:

Настоящим Вам предписывается явиться к 13.00 в «Салон мадам Ивонны», где Вам сделают стандартный перманент. Бежевая униформа обязательна.

Будь я Великим диктатором мира, я бы запретила бежевый — цвет компромисса и робости. Но должна признаться в своих опасениях: когда нам, поколению в черном, исполнится по шестьдесят, не будет ли следующее поколение нас презирать? Не поднимет ли на смех наши черные кожаные куртки? Не станет ли наш черный нынешним бежевым?

В Кромере один-единственный бездомный. Отмыть бы его, так совсем молодой и симпатичный. Как большинство бродяг, он весь обвешан мешками с барахлом и загадочными узлами. Молчун, одет в черное. Явных признаков душевной болезни не имеет. Я попыталась представить, что довело его до убожества. Может быть, это писатель, который приехал в Кромер работать над сценарием, потерпел фиаско и теперь обречен до конца жизни околачиваться по берегу моря? Не присоединюсь ли и я к нему через пару недель?

В моем детстве нищих было хоть пруд пруди. Шагу в центре не ступишь, чтобы не напороться на бродягу, и в основном люди обходились с ними вежливо. Приглашали в дом, угощали чаем с бутербродами, вели беседы о погоде и местных новостях. Я даже завидовала их вольному житью-бытью, особенно когда какой-нибудь из них дремал в свое удовольствие на чужих ступеньках, а я тащилась в школу.

Кромер городок небольшой, поэтому то и дело, сворачивая за угол, я сталкиваюсь лицом к лицу с симпатягой бомжем. Несколько часов назад мы даже оказались соседями по скамейке. Посидели молча, полюбовались игрой света на море. До знакомства дело не дошло. Пусть уж ничто не связывает меня с Кромером, кроме сценария. Жаль только, любимого рядом нет: в отеле «Пентон-вилль» мне предоставили апартаменты для молодоженов, с джакузи, необъятной кроватью и впечатляющим видом из окна.

Солнце уже село, с моря дует холодный ветер. Не помешало бы теплое бежевое полупальто.

«Криминальное чтиво»

Терпела я, терпела, пока хватало сил, но наконец сломалась. Руки чешутся написать о «Криминальном чтиве». Не буду вдаваться в детали (достаточно сказать, что лучшего фильма я не видела), но попытаюсь передать то чрезвычайное воздействие, которое фильм оказал на моих знакомых. Они обсуждают его беспрестанно. Цитируют целые отрывки. Повторяют шутки. Демонстрируют танцевальные па. Описывают свои любимые эпизоды, ревностно внимая, как кто-то описывает свои, и бог знает сколько уж пролетело часов и сколько сроков сорвано, пока я во всем этом участвую.

«Криминальное чтиво» — фильм о людях, для которых насилие стало ремеслом: киллерах, боксерах, грабителях, бандитах. Наркотики для них такая же банальность, как для нас с вами чайные пакетики. Их речь пересыпана непристойностями. Фильм не годится ни для детсадовцев, ни для наших мам (хотя я только что сообразила, что в прошлую субботу, во время очаровательной свадебной церемонии, без конца подбивала свою маму посмотреть его).

В начале этого года из всего нашего клана один мой старший сын не видел «Криминального чтива». Печальный и одинокий, он с постной физиономией помалкивал, пока все смеялись над какой-нибудь шуткой из «КЧ». В конце концов я силком отправила его в кино, хотя он уже взрослый мужик (и в свои тридцать начинает замечать, до чего нелепо молоды нынешние врачи). А я все равно взяла и отправила, как в детстве заставляла надеть свитер, когда менялась погода.

И он стал человеком! Назавтра мы приняли его обратно в лоно семьи и радостно слушали, как он со свойственным ему умом анализирует этот фильм. Благодаря «Криминальному чтиву» у англичан наконец появилась альтернатива, и теперь беседу можно начинать не только с погоды. Да что там — зачастую иной темы, кроме фильма, и не требуется.

Во время обсуждений моих собственных сценариев львиную долю внимания отнимает гений сценариста и режиссера «Криминального чтива» Квентина Тарантино (который, кстати, очень молод). А я, вместо того чтобы убеждать продюсеров в моих собственных талантах, держусь в тени. Причем тень такая густая, что вряд ли в ней хоть что-нибудь вырастет. Нужно положить конец этому профессиональному самоубийству.

Я вообще легко увлекаюсь и перехожу все границы. Мне мало было просто обожать Элвиса Пресли — дождавшись шестнадцатилетия, я написала ему письмо с предложением пожениться. (Самообман тоже входит в число моих пороков: я была уверена, что Элвис ответит и даст слово подумать.) Следующим серьезным увлечением стал Достоевский. Одно время меня было невозможно встретить без какой-нибудь из его книг. Окажись он еще жив в пору моей страсти, я бы пешком отправилась в Ленинград, стояла бы в снегу и умоляла его пожертвовать мне клочок бороды.

В «Криминальном чтиве» блистает Джон Траволта, и мои дочки — в который раз — втюрились в него по самые уши. Не скажу, чтобы я была в экстазе — прилизанный раскормленный подонок с одутловатым лицом, которого он там играет, в роли зятя был бы адским подарком.

Тех из вас, кто еще не видел «Криминального чтива», я призываю посмотреть его. Несмотря на тему насилия, это высоконравственный фильм. Диалоги остроумные, да и просто умные, и по ходу развития сюжета за персонажей страстно переживаешь. Я лично три раза смотрела, а еще купила опубликованный сценарий, видеокассету и аудиокассету с музыкой из этого фильма. Появится в продаже кукла «Джон Траволта» — куплю одну. Что я несу? Я три куплю!

Печальный результат моей теперешней страсти — холодок в отношениях с теми немногими из знакомых, которым фильм не понравился.

Театральный критик Кен Тайнан написал: «Я не смог бы полюбить человека, который не пришел в восторг от фильма “Оглянись во гневе”».

Другие говорили то же самое о «Касабланке», обожаемом нынче всеми критиками.

Эх, увлечься бы чем-нибудь другим: гладить белье до одури, подниматься на заре или сроки выдерживать! Насколько легче стала бы тогда жизнь — и моя, и редактора нашего журнала!

Очень прошу, сходите и посмотрите «Криминальное чтиво»!

Хочу печенки!

Приболела я. У меня бронхит. Провалялась четыре преотвратных дня подряд (ладно, ладно, не буду кривить душой, четыре чудных дня — сон, еда на подносе, антибиотики; смотришь на облака и бьешь баклуши). Кашель, правда, до чертиков надоел и мне, и всей семье, а иногда мне было очень худо, и от невероятной жалости к себе глаза были на мокром месте. Но при всем при том, признаться, я вовсю наслаждалась жизнью.

Муж готовил такую еду, какую во времена короля Эдварда подавали инвалидам: горы калорий, с подливкой и прочими вкусностями. Представьте, он даже полотенце чистое на поднос стелил. И я съедала все до крошки! Как волчица.

Хотите честно? Как-то раз просыпаюсь в три утра, вся мокрая от жара, вижу, что муж рядом со мной совсем отключился, бедняга (попробуй-ка накормить Волчицу!), а мне вдруг понадобилась печенка — вынь да положь!

Шатаясь как пьяная, я спустилась на первый этаж и переворошила давным-давно просроченные продукты, что захламляли дно морозилки. Наконец нашла брикет бараньей печени. Вся в сосульках, печень, должно быть, валялась там с тех пор, когда Марио Ланца был королем хитпарадов. Старательно отводя взгляд от срока годности, я ткнула ледяной брикет в микроволновку и, пока печень там плевалась и шипела, покрошила луковицу и несколько картофелин. Школа выживания: спецкурс для озверевших кулинаров.

Когда печень слегка разморозилась, я бросила ее в горшочек, туда же вывалила картошку с луком, сунула обратно в печь и расхаживала взад-вперед по кухне, пока варево не приготовилось. Через полчаса, уписав все подчистую, я вернулась в постель. Мужа озадачила моя предрассветная вакханалия.

— Но почему именно печенка? — спросил он.

— Кто-то должен был ее съесть, — слабым голосом ответила я в паузе между приступами кашля.

Друзья и члены семьи пророчили мне какую-нибудь болезнь с тех самых пор, как я объявила, что еду в Австралию на семь дней с турне по трем городам: Мельбурн, Сидней, Аделаида. Мы с Максом Стаффорд-Кларком, театральным режиссером, ехали туда по делу — организовать в Австралии гастроли пьесы «Мы с королевой». Из-за пристрастия к табаку мне не высидеть двадцать три часа без курева, и я выпросила разрешения лететь рейсом Малайских авиалиний, где изгоям общества до сих пор дозволено сидеть в хвосте самолета и дымить смертоносной травой.

Макс в среднем салоне берег чистые легкие, но в Куала-Лумпуре мы встретились в ресторанчике «Данкин Доунатс» и заспорили, что означает огненно-красный шар в небе — восход или заход солнца? Кстати, беспошлинный магазин в Куала-Лумпуре такой, что взглядом не охватишь, но, исходив его вдоль и поперек с пригоршней кредиток, я вышла ни с чем — ну хоть бы что-нибудь купила! Надо было это расценить как симптом серьезного заболевания и обратиться к врачу. Я не урожденная покупательница, я урожденная Сьюзен Лилиан Таунсенд, но это дело мне очень даже по душе, хотя в последнее время я почему-то покупаю исключительно пилочки для ногтей и диванные подушки.

В Австралии было хорошо — как оказалось, даже чересчур хорошо. Мы с Максом искали квартал позапущеннее, чтобы сослать туда королеву (мою, вымышленную). Нормальным людям нужны достопримечательности, яркие пейзажи и прочее. Нормальным, но не нам. «Нам нужны трущобы, нищета и разруха», — сказал Макс таксисту в Мельбурне. Бог свидетель, парень старался, но, покатав нас по каким-то бескрайним зажиточным (с нашей точки зрения) пригородам, сам понял, что с задачей не справился. Та же история повторилась в Сиднее и Аделаиде. Относительная бедность, конечно, встречается, но ничего похожего на серую британскую безрадостность.

Зато в одном сиднейском пабе я напала на новую сцену для австралийского варианта пьесы. Афиша рекламировала предстоящие аттракционы:

Борьба официанток в джеме. Понедельник, вечер. Вход пять долларов.

Далее в скобках:

Первые два поединка бесплатно.

Сцена единоборства в джеме с участием молодого члена королевской фамилии, решили мы, придаст пьесе австралийскую пикантность, а джем вызовет ассоциацию с чаепитиями в детских у нашей знати. Так и слышишь нянькин голос:

— Диана, скушай хлеб с маслом, иначе не будешь бороться в джеме.

Только что поняла, что уже два часа не кашляла толком. Удар нешуточный. Похоже, иду на поправку. Не придется ли вечером встать к плите?

Нагота

В детстве я обожала спорт. Одно время самым большим счастьем для меня были прыжки в длину, бег с барьерами или бадминтон. Само собой, дело было в школе. С тех пор как в возрасте пятнадцати лет я закончила среднюю школу для девочек в Саут-Уигстоне, единственная моя серьезная физическая нагрузка пришлась на роддом: уж там я четыре раза выложилась за Англию.

Но как ни нравились мне уроки физкультуры, их всегда омрачал призрак обязательного душа после занятия. В гулкую комнату со стенами в белом кафеле сгоняли тридцать девчонок и приказывали раздеться. Потом нас шеренгой прогоняли через душевую, где струи горячей и холодной воды попеременно обжигали наши бедные угловатые английские тела. Принудительный душ нравился только одной девочке в классе; она даже красовалась там, эта девочка с экзотичным иностранным именем. Я его не раскрою, потому что она обо мне кое-что знает (банальные шалости юности, всякие там поездки с ухажером на мотоцикле, тайные рандеву в сараях — но тем не менее). Я регулярно пыталась проскользнуть в душ в трусах и майке, надеясь укрыться за голыми девчонками и в клубах пара; иногда мне это удавалось, но чаще учительница физкультуры миссис Скрутон меня ловила и подвергала экзекуции повторно, нагишом.

В те дни я была до смешного скромна. Картинные галереи так и норовили меня смутить, даже голый торс статуи на площади перед городской ратушей вгонял в краску, и я приклеивалась взглядом к своим школьным туфлям.

Случалось мне и записки от мамы подделывать:

Уважаемая миссис Скрутон,

Сьюзен всю ночь мучилась животом. Пожалуйста, не отправляйте ее в душ, от этого ей может стать только хуже.

Искренне Ваша, и т. д.

Миссис Скрутон различала фальшивку за 250 шагов. Поведя кустистой бровью, она возвращала записку, а потом молча ждала у вешалки, пока я червяком вылезала из одежды. С появлением в магазинах общих примерочных я стала одеваться у портных. Каждый выход на пляж в купальнике требовал подлинного героизма — но дальше выхода дело все равно не шло, я сиднем сидела на полотенце, по возможности прячась за газетой. Если детям требовалась помощь с замком из песка, я выкрикивала им советы, как тренер футболистам с края поля.

Те немногие, с кем я бывала обнаженной, общались со мной в темноте чернее вод Стикса. Мода на мини подвигла меня на доблесть, и я бесстрашно укоротила юбки на два дюйма. (Если не ошибаюсь, именно тогда я в последний раз брала в руки иголку.)

И все это оттого, дорогие читатели, что я считала себя толстой. Я просто была убеждена, что жирной колоде вроде меня следует скрывать свое колышущееся сало от взглядов окружающих.

Просматривая недавно старые фотографии, я поняла, что кроме того года, когда меня вдруг раздуло до семидесяти пяти кило, толстой я не была никогда. Та толстуха, что пялилась на меня из зеркала, была вовсе не я. И мне стало ужасно жаль. Все эти годы я пряталась за макси-юбками и огромными джемперами, а ведь могла бы бегать по пляжам в бикини, играть в волейбол. Ладно, пусть не волейбол, но хотя бы разок-другой воткнуть флажок в замок из песка.

Теперь, на пороге пятидесятилетия, я ловлю любую возможность. Поэтому, приехав на Скирос вести курсы для писателей, я не томилась все время в закрытом купальнике на ближайшем пляже. Я расправила плечи, набралась духу (своих учеников я учу избегать клише) и направилась на пляж «Голая задница», где сбросила с себя всю одежду — у всех на виду, при белом свете, даже на глазах у знакомых. Какое чувство свободы! И люди, представьте, не рванули прочь с пляжа, закрывая руками глаза, с криками «Ради всего святого, женщина, прикройся!». И небо не разразилось молниями. Мы с приятелями-нудистами лежали на песке, болтали об архитектуре, садах, природе, смысле жизни и ценах на чай. А потом я осваивала серфинг, в чем мать родила, если не считать бейсболки и пляжных тапок. Миссис Скрутон могла бы мною гордиться.

Жара

Вторник. Муж только что привез с круглосуточной заправки полные сумки лимонада и прочих радостей для разбавления водки. Глава лестерской медицинской службы просветил горожан о «необходимости ежедневного потребления трех литров жидкости» (температура в тени достигает 35 °С), и мы фанатично следуем его рекомендациям.

Готовить еду никому неохота. Наша «Ага» огнедышащим чудовищем царит на кухне, а отключить ее мы не можем. Два с половиной года назад, в самый разгар зимы, мы нахально решили стать пуританами от «Ага»: не нужно нам никаких дополнительных газовых труб, заявили мы. Теперь вот пожинаем плоды своего пуританства.

После недавнего, пятого за полгода, визита домушников в мерах безопасности наш дом не уступает тюрьме особого режима. Я могла бы сдавать койки грабителям поездов — черта с два они из дома выберутся, если, конечно, не разживутся дубликатами ключей. Теперь, когда все окна на замках, а все двери на двух замках и укреплены, в наш дом не проникает ничто — даже свежий воздух.

«Ага» тем временем выдает на-гора горячий воздух не хуже небольшого вулканчика. С какой ностальгией — даже слезы наворачиваются — я вспоминаю дни, когда уходила из дому, оставив окна нараспашку, двери незапертыми и включенное радио на кухне. Дура наивная, я верила, что грабитель замрет на пороге, прислушается, как ведущая Сью Лоли, по своему обыкновению, выпытывает у очередного маргинала, какие предметы роскоши он взял бы с собой на остров, и на цыпочках уйдет с пустым мешком.

Последнее предложение, разумеется, построено безграмотно и двусмысленно. Прямо-таки можно подумать, что с пустым мешком уходит Сью Лоли. Я вовсе не намекаю, что Сью Лоли подрабатывает грабежами; такое и вообразить-то невозможно. У нее очень неплохое жалованье и слишком известная внешность. Хотя это препятствие она легко обошла бы, натянув на голову собственный шелковый чулок.

Нет, ей-богу, что за абсурд: Сью Лоли выходит из Центра радиовещания, едет на машине в тихий пригород, переодевается в воровской костюмчик от Армани и элегантно совершает взлом. С другой стороны, ни в ком нельзя быть уверенным на все сто.

Среда. Сейчас 9.30 утра, и одному богу известно, сколько уже на градуснике. Помните, одно время на первых страницах таблоидов мелькали фотографии: на капоте автомобиля люди жарят яичницу? И над всем этим заголовок: «Уф, ну и пекло!» Клянусь, сегодня такая же жара. Делия Смит могла бы приготовить на моем лбу полный английский завтрак, включая тосты.

Нашествие летом блох — обычное дело. Вы уже отметили блошиную неделю? Наш кот Макс определенно отметил. Натащил целую кучу блох, а они уж расположились как у себя дома. Помните песенку: «Заходите к нам, хо-хо, нынче вечеринка»? Почему не зайти? Блохи и зашли. Когда меня спрашивают, что это за распухшие красные шишки у меня на ногах, я бурчу «комары» и тянусь за средством от блох. Борьба не на равных, потому что блохи обожают оранжерейные условия нашего жилища. Это их заводит: если они не прыгают и не кусаются, то лезут друг на друга. Все наши диваны, кресла и ковры превратились в блошиные роддомы. Фактически уже слышно, как эти гады открывают шампанское.

Полдень. 34 °С Все вокруг стонут от жары. Но мы ведь и сами виноваты, что не выдерживаем. Привычки надо менять, особенно в одежде. Только что мимо моего окна протопал мужик в полосатом деловом костюме, рубашке с галстуком и тяжеленных башмаках. Стал бы он в таком несуразном наряде гулять по бульвару в Торремолинос, в Испании? Нет, естественно. Там он облачился бы в униформу английского отпускника: куцые шорты, мышастая майка, черные носки, сандалии и капитанка с пластмассовым козырьком. Выглядел бы по-прежнему нелепо, но по крайней мере был бы одет по погоде.

Меня так и подмывало распахнуть окно и крикнуть: «Эй, раздеться не думали?» — но я не стала этого делать. Пока разыщу ключ и отопру окно, он уже уйдет, а если и услышит, все равно поймет неправильно. Еще решит, что тронутая баба не первой молодости вконец свихнулась из-за жары. А истина-то в том, что тронутая баба не первой молодости вконец свихнулась из-за воров, «Аги» и блох, но отнюдь не из-за жары.

Запрет на полив

Много лет назад, гуляя по Кристал-Пэлас[12], я увидела посреди клумбы щит на палке. На щите крупными буквами было написано:

НЕ БРОСАЙТЕ КАМНИ В ЭТОТ ЩИТ

Загадочное объявление. Просто сюр какой-то. Не торчи там этот щит, кто бы смог кидать в него камни? Какой в нем смысл? По-моему, один: явить пример полоумия бюрократов.

Недавно бюрократы устроили очередную демонстрацию силы. Я — клиент водопроводной компании «Северн-Трент», и на данный момент мне запрещено пользоваться поливочным шлангом. Меня лишили чуть ли не главной радости. Свой сад я просто обожаю. Знаю там каждое растение, каждый кустик, каждое деревцо. Мне больно наблюдать, как они страдают без воды и увядают. На лужайку я махнула рукой, она много лет назад превратилась в унылый пустырь и теперь не в моей власти. Если будет продолжать в том же духе — велю замостить, дождется.

Я обожаю, направив шланг с мелкими брызгами на иссохшие растения, смотреть, как они оживают. Полив из шланга полезен и мне самой: он успокаивает, отвлекает от мыслей о старости, о сроках, других тревог. Это мой оригинальный метод гидротерапии. Но теперь стоит сушь, а меня вынуждают таскать тяжелые лейки, что плохо сказывается и на моем позвоночнике, и на настроении. Хуже того: компания «Северн-Трент» наняла вертолеты и самолеты, которые летают над нашим районом и стучат на тех, кто нарушает запрет на полив.

Представьте нелепые переговоры, которые, должно быть, частенько случаются между пилотами и главным офисом «Северн-Трент»:

Пилот. Самолет-шпион центру Обнаружены явные признаки. Повторяю. Явные признаки. Прием.

Центр. Подробнее, самолет-шпион. Прием.

Пилот. Улица Акаций, 17. Мужчина, лысый, в очках, в клетчатой рубашке и армейских шортах, направляет шланг на группу подсолнухов. Рост более двух метров. Прием.

Центр. Более двух метров! Значит, его легко вычислить. Старый и лысый? Прием.

Пилот. Нет, это подсолнухи ростом более двух метров. Теперь повернул шланг на какие-то ящики с геранями. Нужны фотографии? Прием.

Центр. Добро. Снимай, самолет-шпион. Что он теперь делает?

Пилот. Грозит кулаком в небо. Прием.

Центр. Согласно данным компьютера, это Артур Уэйнрайт, мясник, пятьдесят семь лет. Молодец, самолет-шпион. Высылаем на улицу Акаций наряд по борьбе с поливом. Прием.

Пилот. А что ему будет-то?

Центр. Пятьдесят ударов насадкой шланга по голым ягодицам публично — как правило, на автомобильной стоянке около городского парка — плюс штраф 1000 фунтов с конфискацией шланга. Прием.

В некоторых районах нашей страны власти поощряют разносчиков молока, чтобы они доносили о подозрительной деятельности в рассветные часы. Программа называется «Молочная вахта». Теперь я уже иначе смотрю на нашего молочника, а мои ему записки обрели оборонительный и несколько параноидальный характер:

Уважаемый разносчик молока,

До дальнейшего уведомления мне будет нужна только одна пинта молока в день. Дело не в том, что я убила мужа, — он жив и здоров, но на неделю уехал в Амстердам. Он заверил меня, что не намерен заниматься контрабандой алмазов. Будьте добры, в субботу оставьте пинту сливок, у нас небольшое торжество (но мы не встречаем приятеля из тюрьмы). Кроме того, в следующую среду мне понадобится дюжина яиц.

Сью.

Не станет ли он в будущем отвечать мне вот так

Уважаемая Сью,

Премного извиняюсь, но я не смогу доставить Вам дюжину яиц в среду. В Ваш район приезжает министр правительства Джон Селвин Гаммер, и, зная Ваше о нем мнение, я боюсь, что Вы поддадитесь искушению и используете вышеупомянутые яйца в качестве метательных снарядов, таким образом создав инцидент, угрожающий его безопасности.

Ваш разносчик молока.

P. S. Сегодня утром, в 530, Ваш кот мяукал на крыльце. Если подобное повторится, буду вынужден принять меры и сообщить в Общество защиты животных.

Не знаю, как вы, но я впредь, прополоскав пустые молочные бутылки, буду их тщательно протирать — чтобы уничтожить отпечатки пальцев.

По снегу

Вы скучаете по настоящему снегу — доброму, глубокому, хрусткому снегу? По такому, чтобы автомобили буксовали, дети не могли добраться до школы, а взрослые до работы? Я скучаю. В густой снегопад всем нам глубже дышится, и, конечно, это очень красиво. Сглаживаются контуры, играют краски. В это время года, когда по телевизору передают прогноз погоды, я действительно слушаю метеоролога, а не издеваюсь над его галстуками. Пусть бы он объявил, что вся страна скроется под снегом, скажем, на целый месяц, включая рождественские праздники. Знаю, это эгоизм, и на месте водителя снегоуборочной машины или старика с больными ногами я, несомненно, погрозила бы кулаком снежным тучам над головой. Но я не водитель и не пенсионер, так что прошу не обижаться на мои фантазии. По мне, так уж лучше пусть встанет весь транспорт и введут чрезвычайное положение. Мы, британцы, хоть и признаем этот факт неохотно, все же обожаем чрезвычайные положения. Еще бы: мы ведь первые стоики в мире и в глубине души счастливы, когда нас вынуждают маяться в очереди за какими-нибудь вещами первой необходимости. Есть что обсудить, по крайней мере, кроме «Улицы Коронации» или еще одной выходки члена королевской фамилии.

Во время последнего на моей памяти приличного снегопада в Лестере родилась одна из моих внучек. Роддом находится в двух километрах от нашего дома. Дороги замело. Разумный человек выждал бы денек, пока снегоуборочные машины и контейнеры с песком укротят дорогу, но мною овладел первобытный зов, стремление увидеть и подержать на руках нового члена семьи. В поход к роддому я собиралась, словно в антарктическую экспедицию. Взяла с собой термос с чаем, еду, запасные рукавицы, носки и фонарик и отправилась в путь.

Я знакома с приемами выживания — муж когда-то вел по ним курсы. Он собирал группу управленцев где-нибудь в глухомани, заставлял питаться червяками и брал за эту привилегию недурственные деньги.

Итак, мне предстояло не самое величайшее из странствий (как я уже сказала, всего-то пара километров пути), но все было замечательно: небо в звездах, и я под ним бреду, ощущая величие мироздания и собственную храбрость. По дороге мне встречались другие пилигримы, и мы общались как старые знакомые, рассказывая друг другу, кто куда направляется. Один такой путник пошел на риск ради паба. Я издалека увидела, как он добрался до двери — а та закрыта! Бедняга так и осел. Точно так, должно быть, осел и капитан Скотт, когда ему доложили, что на Южном полюсе уже развевается норвежский стяг.

Я не самая спортивная женщина в мире и в роддом доплелась очень усталой. Оранжерейная жара больницы тут же заставила меня сорвать с себя бесчисленные слои одежды. С улицы вошла толстая замерзшая женщина, а в лифте поднималась уже худая и разгоряченная, но с охапкой тряпья.

Малышка родилась с распахнутыми голубыми глазами, и в возрасте трех часов ее глазки все еще были открыты и смотрели на меня. Она стоила каждого шага по сугробам. Однако меня здорово удивило количество родственников и друзей в палате, причем по виду их никто не сказал бы, что они тащились пешком по снегу. Женщины выглядели элегантно, можно даже сказать блистательно. Одна я в тяжелых ботинках, поверх меховой оторочки которых торчали края самодельного «утеплителя» из полиэтиленовых пакетов.

— Как вы сюда добирались? — выдохнула я.

— Машиной, — сказал кто-то.

Паруса у меня малость опали.

Но недавно, когда голубоглазая малышка (теперь уже четырехлетняя) не могла заснуть, я вместо сказки живописала, как брела по снегу, чтобы поскорее увидеть ее, и ей было ужасно приятно. Быть может, я где и приукрасила, прибавила парочку снежных бурь, и уж конечно не стала сообщать, что остальные посетители добрались на машине.

Кстати, если вы с детьми так горите желанием увидеть снег на Рождество, что готовы поехать в Лапландию в гости к Санта-Клаусу, в его ледяную пещеру, тщательно все взвесьте. В последние годы снега там мало. Ничтожно мало, я бы сказала, а Лапландии без снега, увы, недостает очарования. Прикиньте, стоит ли ехать в такую даль с неуправляемыми от возбуждения детьми ради того, чтобы поглазеть на продуваемую ветром тундру, тусклую, будто ее освещают маломощной лампочкой. Я знаю, что говорю, я там была. У меня даже есть рюмочки из рогов северного оленя — чем не доказательство?

Долой из писателей

Лежа на постели, одетая, с повязкой на одном глазу и в темных очках, я наблюдала, как старшая дочь собирает мне чемодан. Легла я, потому что от усталости не держалась на ногах, а повязку и темные очки надела из-за… Нет, слишком нудная история. Ей-богу, жутко нудная.

Дочь получила инструкции собрать меня на две октябрьские недели на греческий остров. Название острова — Скирос — переводится как «ветер», так что шортами с футболками не обойтись. Чемодан у меня маленький, стюардессы возят такие на колесиках с самолета и в самолет, очень удобно. Однако ехала я не в отпуск, а учить полтора десятка взрослых человек писать. Причем не просто так, какую-нибудь ерунду, — за две недели каждому предстояло написать стихотворение и некролог себе самому (отдает извращением, знаю, но некрологи вышли смешные). Помимо этого каждый написал монолог (от лица представителя противоположного пола), радиопьесу, начало киносценария и первую страницу собственного романа.

Соглашаясь вести подобного рода курсы, я неизменно чувствую себя самозванкой. Ведь у меня за плечами нет даже среднего образования, а университет я посетила в молодости один-единственный раз как участница конкурса исполнителей твиста. И раз уж речь зашла, могу признаться, что провалила не только экзамены за начальную школу, но и (сущий позор) зачет по езде на велосипеде. Полагаю, вы согласны, что такие недостойные писателя факты лучше скрывать от нервных студентов. Профессионально я пишу уже восемнадцать лет, но все еще жду факса примерно такого содержания:

Кому: Сью Таунсенд

Отправитель: Общество разоблачения непригодных писателей Вас вычислили. Вы обязаны немедленно оставить писательскую деятельность. Для Вас найдена вакансия на фабрике печенья. Вы будете заниматься упаковкой сливочного печенья «Бурбон», с 7.30 до. 530, шесть дней в неделю, в темпе, который Вам укажет Ваш начальник Постоянное ношение комбинезона и уродливой сетки для волос обязательно.

С уважением, Эдна Грабб, секретарь.

Так и слышу одобрительное бормотание иных из вас: «Давно пора». Потому-то большинство знакомых мне писателей живут в вечном ожидании похожей катастрофы. Писатели народ гонимый и ранимый, все с комплексами, и уверенности в нас не больше, чем в умственно отсталой уховертке. Если кто-нибудь на вечеринке говорит, что моя последняя книга или пьеса дрянь, я не выбегаю из комнаты с ревом, я соглашаюсь.

— Да! — Радостный смех. — Вывели вы меня на чистую воду, я ж не настоящий писатель!

Насколько я знаю, мои коллеги чувствуют себя так же. Хотя есть два исключения. Оба мужчины. Коротышки. Один бородатый, другой толстый. Оба строчат бестселлеры. Назвать бы их имена. Пальцы зудят… но неохота торчать неделями в Верховном суде или платить адвокату тысячу фунтов в день, чтобы он меня защищал на процессе по обвинению в клевете, так что уж лучше отойти от пропасти.

Нет! Не могу я это дело так оставить. Эти двое считают каждое вышедшее из-под их пера предложение непреходящей ценностью, недоступной для хамов-читателей. Недавно мне попалось интервью одного из них, бородатого. Он сказал: «Писательство — это такое же ремесло, как любое другое. Я не мучаюсь бессонницей от мук творчества». Обрушив кучу проклятий на снимок его самодовольной физиономии, я вспомнила фразу о творчестве, под которой готова подписаться: «Писать легко, надо всего-навсего смотреть на чистый лист бумаги, пока на лбу не выступит кровь».

Итак, на остров я прибыла с охапкой тревог и волнений, сумкой лекарств и лицом без косметики — зрелище нечастое и плачевное. Косметичку я забыла в туалете афинского аэропорта. Какая-нибудь счастливица теперь красуется с моей беспошлинной, купленной в аэропорту помадой «Шанель» на своих воровских губках.

Писательский коллектив спаялся за два дня. Мы насмеялись до одури, поплакали на славу устраивали сиесту, по вечерам танцевали и вообще развлекались от души. И еще мы здорово поработали.

Только к концу второй недели я проговорилась, что у меня нет никакого права учить писательскому мастерству. Но к тому времени всем уже было наплевать, каждый написал что-то такое, что мог с гордостью прочитать вслух. Я преклоняюсь перед учителями, но не могу преподавать в Великобритании, поскольку мне требуются особые учебные пособия: залитая солнцем классная комната с балконом и видом на горы, центральная улица города, утыканная тавернами, мощенная булыжником и слишком узкая для транспорта. А также бугенвиллии и тяжелые от гроздьев лозы, спелые гранаты прямо с дерева и греческие салаты; фантастический вид на город с белыми, будто с картины кубиста, домиками, которые карабкаются в гору; ночной бар, где подают непомерные дозы спиртного и до рассвета играют прокуренный джаз. И все это я должна излить на бумагу. Нет, я ни в какую не согласна с половины восьмого утра расфасовывать сливочное печенье «Бурбон», да и в сетке для волос я выглядела бы пугалом.

Список дел

13.00

Я только что вернулась от зубного врача после перерыва (точнее сказать — дупла) в шесть лет. Все собиралась позвонить и записаться, но как-то руки не доходили. Поход к стоматологу значился у меня в списке важных дел… ровным счетом шесть лет.

За эти годы я однажды встречалась со своим дантистом, но не у него в кабинете, а в баре нашего театра. Он любезно угостил меня выпивкой, и я обещала позвонить, но, к несчастью, в то время как раз сидела на сильных обезболивающих (зубы замучили). Видно, лекарство сказалось на памяти, поскольку я начисто забыла записаться на прием. Мой стоматолог добрейший человек, к нему пациенты даже из-за границы ездят. Для моих детей он просто кумир. Никогда не причинит боли, знает каждый твой зуб, так что шестилетнему перерыву нет абсолютно никакого объяснения.

— Я вас буду лечить так, как будто вам два с половиной года, — заверил он меня однажды, единственный из всех распознав мой настоящий возраст.

Итак, вот мой «Список важных дел» (не в порядке убывания их важности):

1. Составить и заверить завещание.

2. Выбросить свитера с блестками.

3. Пригласить сантехника, чтобы сделал рентген канализационных труб.

4. Позвонить стоматологу.

5. Каждый день проходить пешком три километра.

6. Закончить роман в 50 тысяч слов.

7. Пересадить елочку из ванной на постоянное место в саду.

8. Ответить на письма 1994 года.

9. Выбросить все нижнее белье, испорченное при стирке.

10. Ответить на письма 1995 года.

Кстати, пользуясь возможностью, извиняюсь перед друзьями и знакомыми, которые мне писали в 1994 и 1995 году. Честное слово, когда-нибудь я вам отвечу. Просто в 1995 году я это дело запустила, а теперь, в 1996, у меня накопилась такая высоченная, оползающая гора корреспонденции, что для ее покорения потребуется кислородная маска.

16.30

Решила все же разобраться со списком. Только что сходила на второй этаж, вытащила из гардероба все свитера с блестками, а потом порылась в шкафах и ящиках в поисках жертв стирки. Не знаю, как вы, но я при покупке белья всякий раз клянусь себе стирать его в особом средстве, сушить по правилам, гладить при специальном режиме утюга. Ну и откуда взялся целый ворох жалкого серого тряпья, не более соблазнительного, чем верхняя губа Джона Мейджора? Можно, конечно, все свалить на мужа — он за границей, продает скандинавам байдарки, — только это нечестно.

Пора за продуктами, на трехкилометровую прогулку времени нет, но как знать, по возвращении, возможно, и прошвырнусь по району, посчитаю лампы охранной сигнализации в домах у соседей.

Что касается рентгеноскопии для канализации, то, если откровенно, не могу себя заставить. Все вспоминаю лицо аварийного сантехника, когда он нам сообщал, что в трубе (она по какой-то необъяснимой причине пролегает под полом кухни) «умеренная течь». При этом выражение лица у него было самое суровое — с таким видом врачи из телесериалов сообщают, что пациенту осталось жить две недели. Нет! Проблему рентгеноскопии труб я смогу решить, только окрепнув физически и духовно. Силы женщины не безграничны, особенно женщины многократно обворованной, вроде меня.

Итак, остаются трубы, завещание и роман. Не знаю, вы уже составляли свое завещание? Отлично расслабляет. Сидишь себе с адвокатом и консультантами, щебечешь о том, как все заживут после твоей смерти.

Любые твои сумасбродные варианты для наследников («Я завещаю каждому из моих детей по X фунтов — при условии, что они не вступят в брак, будут выстаивать все воскресные службы и займутся разведением свиней») быстренько отметаются, и адвокат мягко направляет тебя в более прозаичное русло.

21.20

Сегодня проехалась по магазинам и купила столько продуктов, что хватило бы на долговременную осаду. Дала телефонное интервью журналисту из Австралии и написала 1000 слов для романа, но в голове без конца крутится вопрос: Алфи[13], в чем смысл-то? Неужто живем одним днем?

Возможно, списки важных дел — это наше будущее. Но чем бы они ни были, черт возьми, жизнь прожить — это не просто ставить галочки против пунктов, одного за другим.

Оскорбительные письма

Похоже, я единственная из всех моих знакомых не возражаю против анонимных писем — по крайней мере, на них не надо отвечать. Первая анонимка пришла несколько лет назад. В ней меня обвинили в финансировании Ирландской республиканской армии, и писавший или писавшая (по-моему, все-таки он) грозился убить меня «в театре, на глазах твоей семьи и друзей». Дети настаивали, чтобы я отнесла письмо в полицию, но я, честно говоря, не особенно перетрусила: что-то в почерке и словах подсказывало, что автор письма едва в силах удержать прямо авторучку, не то что автомат Калашникова.

У меня есть еще один постоянный анонимный корреспондент, чьи дикие каракули и безумные оскорбления даже на конвертах пару раз привлекли внимание почтовиков и в результате оказались в полиции. Этот субъект обвиняет меня в том, что я активно коррумпирую мэрию и полицию. Судя по всему, у меня в кулаке несколько чиновников из муниципалитета города Лестера, а вечера я провожу в кабинетах мэрии, «куря свои мерзкие сигареты и плетя очередную интригу». Ах, если бы мне было позволено курить в кабинетах мэрии! Увы, дни прокуренных кабинетов уже давно миновали.

Анонимка прошлой недели состояла из двух исписанных красными чернилами страниц с обвинением в интрижке с принцем Уэльским! Цитирую начало:

«Скажу одно, Сью, ты СУКА!»

Потом еще несколько оскорбительных абзацев, и далее:

«Я уверена, что ты одна из отвергнутых любовниц принца Чарльза».

Причиной возмущения было какое-то мое критическое замечание в адрес принцессы Дианы.

«Хотя бы раз в жизни попытайся быть женщиной, просто притворись женщиной и вообрази, каково женщине, когда ее обижает мужчина».

Автор подписалась так:

Читательница газеты «Дейли мейл».

Отвечаю:

Дорогая читательница газеты «Дейли мейл».

Благодарю Вас за анонимное письмо. Вы совершенно не правы, считая меня отверженной и сгорающей от ревности любовницей принца Чарльза. Я не смогла бы иметь дело с мужниной, который постоянно носит пиджаки с золотыми пуговицами. Пиджаки с золотыми пуговицами напоминают мне о мошенниках, продающих фальшивые страховые полисы. Кроме того, мне не нравятся туфли-шлепанцы, которые принц Чарльз надевает на каждое вечернее мероприятие. Предпочитаю мужчин в солидной обуви.

Я отдаю отчет, что мои доводы целиком основаны на том, что можно счесть легкомысленными соображениями моды, но для меня все это имеет огромное значение. Однажды я мгновенно разлюбила мужнину за то, что он вернулся из парикмахерской слишком коротко подстриженным.

Вы просите меня представить, каково женщине, когда мужчина ее обижает. Извините, но это смешно. В следующем году мне исполнится пятьдесят. Первый парень у меня появился в четырнадцать. Мне не нужно напрягать воображение, чтобы поставить себя на место оскорбленной женщины. В шестнадцать я бросила театр, потому что мужнина сказал, что на сцене я смотрюсь «как чертова дура». Долгие годы я пыталась прятать свой профиль, потому что другой мужнина бросил меня, объяснив это тем, что «у тебя нос великоват». Могу продолжать, но не буду. Примеров мужской жестокости слишком много.

Поверьте, я всецело сочувствую принцессе Диане в ее дилемме с браком. Вполне допускаю, что в ее брак был вовлечен еще и четвертый человек, но только не я. Я слишком занята семьей и работой, чтобы участвовать в королевском романе, да и вообще, с чего Вы взяли, что я понравилась бы Чарльзу? Лошадей я боюсь, и от меня нет проку на охоте, при стрельбе по птичкам и мелким зверькам. Наконец, меня ни разу не рассмешила передача «Гун Шоу»[14]. Я тут же вышла бы из комнаты, если бы Чарльз стал корчить свои знаменитые дурацкие рожи. Я почитательница Джека Ди[15].

Сумела ли я убедить Вас в том, что у меня не было бурного романа с принцем Чарльзом? Надеюсь. Также надеюсь, что Вы не делились своими сумасбродными подозрениями с соседями, друзьями или с продавцом канцелярского магазина, где купили эти жуткие красные чернила.

Должна предупредить Вас, читательница газеты «Дейли мейл»: если я узнаю, что Вы публично заявляли о моей связи с Чарльзом, я натравлю на Вас мэрию города Лестера (ту ее часть, которую лично коррумпировала).

Я Вас предупредила!

Искренне Ваша,

Сью Таунсенд

(читательница газет «Марксизм сегодня» и «Дейли телеграф»)

Ни о чем…

Во вторник на этой неделе я с огромным удовольствием приняла участие в сборе средств для нуждающихся. Речь не о лотерее — в данном случае в роли нуждающихся выступали сценаристы, и каждый получил по пять тысяч фунтов стерлингов.

Организует эту раздачу призов общество «Драматурги Пирсон-телевижн». Мотивы их похвальны, но движет ими не чистый альтруизм. Телевидению нужны писатели. Без писателей телевизор превращается в мертвую мебель и погибает. Как ни странно, многие на первый взгляд умные телезрители не понимают, что к созданию кино писатели тоже имеют отношение. Актеры привыкли, что на улице к ним подходят поклонники со словами:

— А я видел вас вчера по телевизору! И как это вам удается так удачно импровизировать, вы были потрясающе умны (варианты: смешны, заставили меня рыдать).

Некоторые актеры принимают эту плохо замаскированную лесть на свой счет.

— Спасибо, — скромно бормочут они, царапая свою далеко не скромную размашистую подпись в альбоме для автографов или на каком-нибудь мятом листочке, извлеченном со дна сумочки поклонницы.

Другие актеры, которые почестнее, режут правду-матку:

— Слова придумываю не я, а автор.

Но обычно и это не помогает. Попробуйте объяснить десятилетнему ребенку, что Майкл Джексон раньше был черным, а леди Эдна Эвередж[16] на самом деле — мужчина по имени Барри Хамфриз, питающий слабость к высокому искусству, в особенности к античной литературе. Потому-то я рада участвовать в проекте, где прославляют и поощряют молодых сценаристов. Сказать по правде, не такие уж они и молодые, но все это относительно. Я уже привыкла к двенадцатилетним регулировщикам с жезлами в руках. Недавно в магазине сердитая покупательница, размахивая бракованным кошельком, требовала заведующего. К моему удивлению, из кабинета в глубине зала вышла восьмилетняя девочка. Этот ребенок (ей бы играть в дочки-матери с Барби и Кеном) отчеканил наизусть параграф из Закона о защите прав потребителей — в применении к кошельку, у которого три месяца назад отвалились кнопки. Должна заметить, что, вопреки обыкновению, на сей раз я была на стороне магазина. Хозяйка кошелька, как мне показалась, кнопок не щадила. Наверняка рвала что было сил, то и дело открывая кошелек. И вообще, чего ради ждать три месяца? Сама же сказала, что работает рядом, в городе. Зашла бы и пожаловалась в первый же день, как только кошелек не застегнулся. Не хотелось бы отвлекаться, но я все же доведу до конца рассказ об этой маленькой человеческой драме. Ребенок-заведующая предложила женщине кредит в размере стоимости кошелька (очень великодушно с ее стороны, решила я). Жалобщица обвела взглядом ряды кошельков на полках (выбор был огромный), заявила, что ни один из этих кошельков ей не нравится, и потребовала 9,99 фунтов наличными. Тут я хотела вмешаться и высказать ей все, что о ней думаю, но удержалась, лишь позволив себе чередой улыбок и закатыванием глаз просемафорить свою солидарность ребенку-заведующей. Однако отвлекаться, повторюсь, не хотелось бы…

Когда сценаристам вручили чеки, состоялся небольшой банкет — мы чуть выпили и закусили, — потом сфотографировались все вместе. Наконец народ разошелся, остались только писатели, девушка-танцовщица (подруга одного из сценаристов), несколько бутылок вина и я. Опасное сочетание.

Гораздо, гораздо позже мы ввалились в такси, а еще часа два спустя сценаристы и танцовщица стояли на улице в Сохо и радостно махали вслед такси, которое увозило меня к вокзалу Сент-Панкрас, на поезд до Лестера.

В половине двенадцатого ночи я позвонила из поезда мужу и произнесла слова, над которыми так издеваются противники мобильных телефонов: «Алло, я в поезде».

Я проспала Кеттеринг, Маркет-Харборо, Лестер и бог знает что еще и проснулась в неподвижном составе на темной пустынной станции. Я покинула здание вокзала, где шаги множились гулким эхом, и вышла на улицу. Ноттингем обезлюдел. Таксисты давно храпели под одеялами. В маленькую привокзальную гостиницу меня впустил мужик в подтяжках.

— Только наличными, — подозрительно прищурился он.

Мне еще не доводилось видеть в одном месте столько пластикового шпона, но спала я довольно крепко. Выглянув утром из окна номера, я заметила внизу канал, грязный и глубокий. Мелькнула мысль: не броситься ли в него? Но потом я решила, что жизнь должна продолжаться, даже у таких дураков, как я.

Дом моей мечты

— В Корне продается дом с лесным участком, — заметила я как бы между прочим, но муж-то знает, что под моей мягкой внешностью кроется помесь Пола Пота с Джоан Кроуфорд[17]. Я никогда ничего не говорю просто так. Поэтому он все понял, включил сигнал поворота, и мы свернули на Корн.

Корн — это не штаб-квартира производителей заменителя мяса, который уважают вегетарианцы, а большая деревня, сплошь из звездных вилл. Тут живет магнат плоских животов Розмари Конли[18]. Кстати, живописная речка, собравшая в деревне столько звезд, протекает именно через ее участок. Должно быть, бедняжка подбирает живот, протекая мимо.

Дом назывался «Одинокий ясень». На воротах, рядом с изображением вздорной клыкастой овчарки, висел замок. Не помню, то ли я под калитку подлезла, то ли перемахнула через нее. Я была в азарте, потому что увидела лесной участок.

Судя по моим последним фотографиям, детство, юность и всю взрослую жизнь я провела в подземных ночных клубах, но на самом деле я выросла, можно сказать, на природе. Ребенком лазала по деревьям и устраивала норы в густых зарослях, осенью собирала каштаны и желуди, а весной рвала чистотел и примулу. Летом я брала бутылку воды, бутерброд с вареньем и устраивала пикник в тени какого-нибудь раскидистого дерева, а зимой, в снегу (в моем детстве снег всегда шел), с огромным наслаждением первой оставляла отпечатки своих сапог на снежной целине. Я знала каждое дерево в лесу, и когда начались безжалостные вырубки, чтобы освободить место под жилые участки, мое сердце было разбито.

— Продают задешево, потому что поместье разграблено, — сказала я мужу, шагая лесом по тропинке. — Но здесь тринадцать акров.

Он и ухом не повел. Смолчал, не ткнув меня носом в тот факт, что нам некогда следить и за своим садом, размером с ломоть хлеба, где всего-то пять деревьев. Дом еще не был виден, но вдалеке уже показался загон для скота. Мы прошли мимо заросшего теннисного корта с провисшей сеткой, мимо летнего домика на лужайке.

Взобрались на небольшой холм, и вот он, дом — темный, заколоченный, словно из фильма ужасов. Того и жди, блеснет молния, грянет гром и вдалеке раздастся вопль. Мы осмотрели хозяйственные постройки, оранжерею и теплицы. Бассейн зарос грязью, но сад был чудный — даже зимой. Пруды, кирпичная беседка, повсюду деревья и дивная смесь запахов хвои и гнилых листьев. Я ослабла от желания. Я его хотела. Хотела, даже не заходя внутрь. Представляла, как мои внуки будут бегать по лесу. Как я буду работать в летнем домике. Как муж заменит все сто стекол в оранжерее. (Странно, но он не разделил этой моей мечты.)

Увидев фасад дома, я чуть не лишилась чувств от радости. Ставни, прелестный балкончик в стиле короля Эдварда, с витыми железными перилами, красавица-дверь. Вышел бледный мужчина, весь в угольной пыли. В руке он держал фонарь. Желаем ли мы «осмотреть дом внутри?»

— Да! — чуть не крикнула я. — Конечно, желаем осмотреть внутри. Это наш дом. Мы тут будем жить!

Батарейки в фонаре нашего бледного гида садились, а все окна были заколочены, поэтому мы то и дело спотыкались в потемках. Но я углядела великолепные оконные рамы, потолки, полы и камины и поклялась, что поселюсь здесь и тут станет светло, тепло и уютно. Мы поблагодарили бледного мужчину, и тот опять скорчился у своего угольного камина.

На следующий день я вернулась с сестрой Кейт и двумя дочерьми. Кейт пришла в восторг, зато дочери отпрянули в ужасе. Мы помчались в агентство недвижимости, где молодой человек сообщил мне, что дом уже продан.

— Ну и ладно, — с облегчением сказали мои дочери, глядя на мое безутешное лицо. — Что в нем хорошего, в этом доме? «Одинокий ясень»! Придумали название!

— А как бы ты его назвала? — спросила я, затягиваясь очередной сигаретой.

— «Прах и пепел» не пойдет?

Мы все засмеялись, но я не так искренне, как остальные.

Жирный кот по кличке Макс

А я ведь клялась себе не идти по стопам журналистов, которые пишут о своих дурацких котах.

Наш кот сбесился. В передней орет, чтобы его выпустили. Оказавшись снаружи, летит на задний двор и орет, чтобы его впустили обратно. Едва вернувшись в дом, бежит в переднюю и орет, чтобы выпустили. И так по кругу без конца. Неужто вообразил себя золотой рыбкой?

Зовут кота Максом, и, по-моему, он страдает какой-то депрессией. Вид у него такой, словно на своих мохнатых плечах он несет все проблемы вселенной; будто именно он отвечает за урегулирование на Ближнем Востоке и за графики движения на железных дорогах Великобритании. Выражение морды у него постоянно удрученное. Счастливым он не был даже в своем кошачьем детстве. Возможно, его слишком рано отлучили от матери, но он никогда не играл. Клубок шерсти, который перед ним крутили, он созерцал с унынием актеров из фильмов Ингмара Бергмана, а потом уходил. Это был самый безрадостный котенок, какого я знала. Теперь ему десять лет. Одного взгляда на его морду достаточно, чтобы усомниться в смысле жизни животных и людей. Зачем мы здесь?

У него серьезное расстройство желудка, потому что он, кроме всего прочего, еще и патологический врун. В нашем доме все время люди, и каждому члену семьи, каждому гостю Макс умудряется внушить, что его минимум неделю морят голодом. В жизни не слышала более громкого и гадкого кошачьего воя. Странно, что ко мне до сих пор не заявились работники муниципального отдела здравоохранения с аппаратом для определения уровня шума в децибелах. Иногда Макса кормят аж по шесть раз на дню. В итоге он дико разжирел. Я видела, как водители притормаживают и таращатся в изумлении, когда он бредет вдоль дороги.

Кроме того, он тупой. Наш дом битком набит диванами и кроватями, и кошачья корзина имеется, но этот болван предпочитает дрыхнуть посреди нижней ступеньки на лестнице, у всех на дороге. Разумеется, его беспрестанно будят пинками и руганью. Если однажды меня обнаружат у подножия лестницы и я буду там валяться колодой, с затухающим пульсом, знайте: виноват Макс. Но станет ли он скорбеть, вот вопрос. Вряд ли. С какой стати — я ведь всего-навсего та самая карга, которая отстегивает монеты на его кошачьи консервы.

Вот еще один пример Максовой тупости. Как-то раз он заснул, положив башку так близко к огню, что опалил усы. В результате без этого аппарата ориентации в пространстве он не вписывался ни в двери, ни в проем в живой ограде, пока усы не отрасли.

По-моему, он меня ненавидит. Иногда, обернувшись, я ловлю его презрительный, осуждающий взгляд. Он живо отводит глаза, но меня еще долго терзают неловкость, тревога и почему-то чувство вины.

Одна из моих подруг фанатично предана кошкам. (Знаете таких чудил: даже навещая вас в больнице, они интересуются здоровьем вашего кота.) Когда эта кошатница приходит к нам в гости, Макс надевает на себя личину сироты безродной. Жмется в углу и жалобно хнычет. Даже ухитряется прикинуться худым! Как по волшебству исчезают ошейник и медальон с именем, зато шерсть встает дыбом и выглядит притоном для миллионов блох.

— Бедный Максик! — всхлипывает подруга, хватает его в объятия, целует в морду, кормит, гладит и разговаривает с ним, как с человеком. — Ему просто нужны любовь и внимание, — с упреком объявляет она и несет изменника на второй этаж, в гостевую спальню, где он дрыхнет, положив свою предательскую башку на ее подушку.

И бесполезно ее уверять, что котяра притворяется, желая меня опорочить. Подруга убеждена, что кот обделен эмоционально и физически. Когда недавно я пожаловалась на то, что вся моя одежда в кошачьей шерсти, она только рявкнула:

— Значит, не носи черное!

Еще мне в Максе не нравится то, как плохо он обращается со своими приятелями. В первую очередь с одной жалкой самкой на трех ногах и с грустной мордой. Иногда он лупцует ее в саду. Правда, изредка приглашает ее разделить с ним трапезу. Но я не думаю, что Трехногая и Макс находятся в любовной связи — он в сексуальном плане бестолковый. Когда Макс был подростком, ветеринар рискнул предположить, что Макс гомосексуалист, но, по-моему, он просто-напросто импотент. Трехногой от него ни в жизнь не понести.

А недавно, как ни печально, Макса переехал автомобиль. Я позвонила домой сообщить новость.

— Сильно его изувечили? — спросил муж.

— Фунтов на двести, — ответила я, глянув на счет от ветеринара.

Интересно, котам выписывают успокоительное?

Мистер и миссис Голубые Волосы

Вы уже не раз слышали о моем пятидесятилетии — это я исходила из китайского принципа, что подлинный возраст человека исчисляется со дня (или ночи) зачатия. Но вот уже мне пятьдесят и по-западному. Если сорок — опасный возраст, то пятьдесят, наверное, — как бы поточнее выразиться? — гораздо опаснее.

В наши дни в пятьдесят уходят на пенсию. Все мы видели рекламу пенсионного фонда, где самодовольная супружеская чета с голубыми волосами шагает по площадке для гольфа или пьет чай в саду, нацеливая сверкающие зубные протезы на домашнюю лепешку.

Иногда нам показывают мистера и миссис Голубые Волосы на парусной лодочке, скорее всего, где-то в дельте речки в Эссексе. Свежий ветерок надувает парус лодки, а у наших супругов, как ни странно, волосок к волоску. Мне от души жаль мистера и миссис Голубые Волосы. Им не только приходится выливать на себя целый баллон лака для волос, прежде чем сесть в лодку, они также обречены на сплошной досуг. Досуг с большой буквы Д.

Судя по рекламе, их день начинается с завтрака в номере гостиницы. Миссис Голубые Волосы блистательна в кружевном неглиже, а ее мистер очень хорош в шелковом халате. В окно видны ровнехонькие дорожки к гостиничной площадке для гольфа, куда они скоро потащат свои клюшки, купленные на пенсионное пособие.

Во время ленча их можно застать в саду у сельского паба (крытого соломой), где они потягивают свои кошмарные безалкогольные напитки. Послеобеденное время занято прогулкой на упомянутой парусной шлюпке. Затем супруги совершают набег на сельскую антикварную лавку. Один из них — обычно мистер Голубые Волосы — показывает своей половине уродскую поделку. Под вечер оба возвращаются в отель и переодеваются к ужину. Мистер Голубые Волосы помогает своей миссис с замком на ожерелье. Иногда их руки соприкасаются.

Думаете, миссис Голубые Волосы боится, что мистер Голубые Волосы отлепит руки от ожерелья, схватит ее за горло и задушит? Например, с воплем «Я больше не вынесу с тобой ни минуты Досуга!»? Ничего подобного! Вот они, опять вместе, в ресторане отеля, чокаются высокими стаканами и прославляют друг друга за дальновидность, благодаря которой устроили себе такой неслабый пенсионный Досуг. Чуть позже мы видим, как шикарно они вместе танцуют, и мистер Голубые Волосы исполняет па наравне с супругой, в отличие от многих мужчин его возраста, которые, перепив, отрабатывают посадку задницей на пол.

Ну а теперь, конечно, баиньки. Однако в постели мы их никогда не видим. Секс, похоже, не из тех видов Досуга, которые привлекают мистера и миссис Голубые Волосы. Суть, похоже, в том, что секс по-прежнему занятие дармовое (его сложно приватизировать), и даже безденежные людишки, не позаботившиеся о прибавке к пенсии, все еще могут в свободное время развлечься этим приятным делом. Не нужно никакого дорогостоящего оборудования (разве что вкус у вас уж очень изощренный), а одежда решительно не приветствуется (опять же, разве что…).

Зато мы знаем, что в прошлом мистер и миссис Голубые Волосы все-таки состояли в неких сексуальных отношениях, поскольку иногда нам показывают их визит к внукам. Впрочем, для Голубых Волос сами внуки — лишь повод в очередной раз выпендриться и похвастать своим новым лимузином и фасонистыми чемоданами (багажник-то открыт!), оплаченными рекламным пенсионным фондом.

Чего мы еще не видим, кроме секса, — так это супружеских стычек. Голубые Волосы никогда не препираются, чья теперь очередь выносить мусорное ведро, не спорят из-за телевизионного пульта и не брюзжат, что внуки, у которых они гостили, посеяли ключик от шикарной сумочки миссис Голубые Волосы.

Нам не позволено и помыслить, что пенсия в пятьдесят — вовсе не такое уж райское блаженство. А ведь в мире Голубых Волос лучшие вещи тоже не бесплатны. Как и в нашем мире, их покупают в магазинах. Иногда на лице мистера Голубые Волосы я читаю тоску. По-моему, он скучает по работе и бывшим товарищам.

И миссис Голубые Волосы, несчастная женщина, мечтает вернуть прежнюю, допенсионную жизнь. Вместо теперешних гольфа, отелей, сельских пабов, лодок и танцев под аккомпанемент ресторанного квинтета хорошо бы немного благотворительности с утра, а после обеда библиотечная книжка и любимое ток-шоу.

Ей хочется расслабиться и отдохнуть, распустив свои голубые волосы по ветру. Мне тоже.

Наша любимая круговая развязка

Рядом с районом, где я живу, есть большой островок безопасности. Я проезжаю мимо него ежедневно и всегда поглядываю с любовью, потому что островок этот необычный. Он построен из вестморлендского камня, засажен деревьями, кустарником, цветами и отделан декоративными горками. Весной, когда бутоны распускаются, вид просто замечательный. Летом травы колышутся на ветру, а когда они наконец умирают, картина из осенней листвы и ягод тоже радует глаз.

Этот островок безопасности — достопримечательность Лестера. Я не только восхищаюсь им, я им горжусь. Можете называть меня последней занудой, мне все равно. А сейчас я вне себя от злости, потому что транспортный отдел муниципалитета намерен заменить этот островок тремя светофорами, «чтобы увеличить пропускную способность». Когда я впервые услыхала об этом злодейском плане, пропускная способность моих артерий сошла почти на нет.

В Лестере светофоров — как чаек над морем. Приезжие не верят собственным глазам, узрев нашу Белгрейв-роуд, сущий красно-желто-зеленый ад. Светофоры уходят за горизонт, в бесконечность. Недавно граждане Лестера стали свидетелями бума дорожной разметки. Чуть ли не все главные дороги размалевали диагональными линиями, квадратами, зигзагами и гигантскими ультиматумами. Скоро на этих проклятых дорогах начнут писать «Бросай курить!» или «Зубы почистил?».

Признаюсь-ка я, пожалуй, прямо сейчас, что машину не вожу, хотя она у меня была. Кабриолет с откидным верхом, серый и изящный. Увидев его в витрине автосалона, я вошла и купила. (Вот вам и выскочила за хлебом.) Мне представилось, как, сидя за рулем, в косынке и перчатках из свиной кожи, я этаким асом мчусь к морю по опасным горным виражам, где-нибудь за границей, и одновременно бегло болтаю и шучу по-французски с моим спутником. (Все это в мыслях, не забывайте. На самом деле французский у меня très mal[19]. Как-то, заказав для своих детей обед по французскому меню, я получила огромную корзину сырых овощей, прямо с огорода.)

Помня, что в кармане у меня лишь учебные права, я попросила мужа посидеть рядышком, пока буду рулить в изящном сером кабриолете по окрестностям Лестера. Если я съезжала на поросшую травой обочину, муж мягко советовал мне вернуться на более удобную для езды поверхность. Если превышала допустимую скорость (км на 50 в час), он намекал, что неплохо бы не так яростно давить на газ. Расхрабрившись после сельских автоэкскурсий, я решила пройти наикратчайший из возможных курс обучения и сдать на права.

Мне порекомендовали одного инструктора по вождению — назову его М., — и я решила записаться именно к нему. У М. отличная репутация, многие его ученики сдают с первого раза. К несчастью, неделя моего краткого курса совпала с неделей личных передряг этого М. Все, что могло стрястись в жизни мужчины, стряслось именно в те семь дней. Всю неделю я провела, транспортируя М. по городу, пока он разбирался со своими домашними и профессиональными бедами.

Надо сказать, учеником я была весьма своенравным. Я отказывалась останавливаться на светофоре, а придерживаться легальной скорости, видимо, не способна по природе. Кроме того, я терпеть не могла ехать позади чего бы то ни было. Бедняга М., который славится своим хладнокровием, начал грызть ногти. К седьмому дню у него развился нервный тик. На восьмой день я сдавала экзамен.

Принимал экзамен некто мистер Смит. После одиннадцатой попытки преодолеть Т-образный поворот я предложила мистеру Смиту выйти поразмяться, но он отказался. Из окна экзаменационного кабинета на втором этаже М. наблюдал, как я поставила машину поперек двух полос проезжей части. Он улыбнулся впервые за всю неделю.

С тех пор я не вожу машину. Мои дети были в восторге, что им достался изящный серый кабриолет, но через месяц ночных кошмаров с катастрофами и гибелью моих близких в чертовом изящном драндулете я дала объявление о продаже: «Женщина-водитель. Аккуратная. 1600 км на спидометре» и т. д. Естественно, никто не поверил, и автомобиль ушел гораздо дешевле, чем я его купила. Настолько дешевле, что иногда я вскакиваю по ночам, вспомнив, насколько именно дешевле.

В прошлое воскресенье на островке безопасности состоялся пикник протеста под девизом «Спасем наш островок». Я собиралась присоединиться, да забыла начисто. Но я хочу, чтобы люди знали: я с ними, и вся моя семья тоже. Даже бывший муж моей сестры пообещал «устроить им Ньюбери»[20], привязав себя к дереву посреди островка, если бульдозеры посмеют приблизиться. К концу девяностых в наших городах осталось так мало красоты, так мало что радует глаз. И потому я заклинаю муниципалитет города Лестера пощадить наш милый островок безопасности. Я и пригрозить могу. Разрушите островок — я снова сяду за руль!

В Мельбурне

Когда родилась Изабелла, я находилась в Австралии. Моя обычная процедура визита к новорожденным внукам — взять роддом приступом, невзирая на время суток, вломиться в дверь с табличкой «Вход запрещен», прижать дитя к груди и принять в лоно семьи. Как правило, общественные устои я чту, но если дело касается семьи — все условности побоку. Должно быть, во мне течет кровь мафиози. Ген наркобаронов или киллеров я не унаследовала, но ген «семья превыше всего» мне явно достался. Похоже, я его и сыновьям передала. В прошлом году они подвергли всех кандидатов в приятели своей младшей сестры строжайшим испытаниям на характер, предварительно досконально изучив их предыдущие романы. Бедная девочка превратилась в принцессу из сказки. Отвергали одного претендента за другим. Часто дочь возвращалась с гулянки с печальным рассказом о том, как на танцплощадке братцы Таунсенд отогнали от нее очередного ухажера. Иногда его провинность была ничтожна (щеголяет в белых носках), иногда посерьезнее (серийный бабник, отпрыски по всей Англии).

Сыновья заверили меня, что хотят уберечь сестру от беды, и, возможно, они были правы. Теперь у нее очень симпатичный парень, которого одобрила вся семья. Глаза мои загорелись, когда я узнала, что он водопроводчик. За много лет я выкинула целое состояние на дурацкую систему водопровода в доме, и заполучить водопроводчика на халяву — просто здорово. Надо будет поощрять дочь на продолжение романа.

Изабелле уже две с половиной недели, а я до сих пор ее не видела и не держала на руках. На фотографии, которую привез мне муж, она чудо. Никак не перестану хвастать внучкой перед чужими людьми. Я уже показала снимок женщине, с которой разговорилась в туалете в Сиднее, греку-таксисту, продавщице в магазине одежды в Мельбурне и вообще всем, кто на миг задержался рядом. Я благодарна Изабелле хотя бы за то, что она причинила своей маме очень мало боли. Четыре небольшие схватки, и ребенок появился на свет, к удивлению всех присутствовавших, особенно ее матери, которая уточнила: «Это мой?» Так что, беременные, мужайтесь, может, и вам повезет.

Сейчас я в Мельбурне, с туром по поводу премьеры «Мы с королевой» — моей пьесы о том, как королеву и все семейство сослали в дальний пригород Сиднея. На прошлой неделе я дала радиоинтервью, после чего некая Сильвия заявила по телефону, что меня нужно сбросить с вершины здания радиовещательной корпорации (высотой в двадцать два этажа). Чуть успокоившись, она решила, что ее устроит, если меня просто повесят на флагштоке. Но пламенные монархисты вроде Сильвии в Австралии почти не водятся. Собственно говоря, в жизни австралийцев Великобритания играет крайне незначительную роль. Исключение — английская мода, хотя это странно: у австралийских дизайнеров чудные ткани и выкройки, и одежду здесь шьют для женщин всех возрастов и размеров, а не только для кузнечиков, не достигших совершеннолетия.

Здесь сейчас зима, и разница в одежде австралийцев немыслима. Вслед за юнцом в футболке, шортах и сандалиях может шагать тип в сапогах, штанах с начесом, свитере и пальто. Единственное правило в смысле одежды я видела на дверях ресторанов и баров: «Без обуви не входить».

Завтракая сегодня утром в отеле, я подняла взгляд и на театре через улицу увидела свое имя, крупными буквами. Я чуть вареным яйцом не подавилась! Убедить тысячу людей вечером покинуть дом, чтобы смотреть бог знает какую пьесу в театре, — это кажется немыслимой задачей. В данный момент меня одолевает страх и тревога. От этого я стала неуклюжей. Режиссер Макс Стаффорд-Кларк в репетиционном зале поджимает губы всякий раз, когда я смахиваю на пол кипу переписанных листов. Я знаю, что как автор я не подарок; сама с собой не стала бы работать и за миллион фунтов.

Редактор нашего журнала наверняка проклял тот день, когда пригласил меня писать эту колонку. «Где статья Таунсенд?» — так и слышу я его вопль (хотя он самый милый и спокойный из всех известных мне мужчин). Расстояние в 20 тысяч километров — не оправдание для того, чтобы просрочить статью на четыре дня. С изобретением факса подобные отговорки потеряли смысл. Так кого же мне винить? Смену часовых поясов? Нет, я уже адаптировалась. Лень? Нет же! Мне просто некогда лениться. Все дело в элементарном страхе доверить слова бумаге. По-моему, я страдаю словофобией. Не сходить ли к врачу за справкой для редактора?

Авиатравма

На предварительном просмотре пьесы «Мы с королевой» (австралийский вариант) вся публика попадала с кресел. На премьере с кресел упала только половина зала, а критики и вовсе не дрогнули; сказать, что пьеса внушила им отвращение, значит ничего не сказать. Обзоры я прочитала, сидя на кровати в гостиничном номере в Мельбурне, потом рухнула навзничь на подушки, и перед глазами у меня заплясали слова «незрелая», «не смешная», «комедия положений». Кажется, в какой-то момент я нырнула с головой под одеяло и захныкала. Помню лишь, что, вернувшись на белый свет, я с тоской поглядела на стенной бар, где обитает мгновенное забытье в форме крепкого алкоголя, но не было еще и половины девятого утра, поэтому пришлось ограничиться чашкой чая. После чая я собрала вещи и отправилась в аэропорт. Возвращение в Англию я отсрочила на день, потому что мне нужен был рейс для курящих, но, когда я прошла регистрацию, приятный молодой человек объявил мне, что рейс для некурящих. Я чуть не расплакалась. (Дети! Если вы это читаете, никогда не берите в рот сигарету. Никогда! Вы будете все время кашлять, дурно пахнуть и унижаться перед юнцами в аэропорту.) В пределах всего аэровокзала курение было запрещено, так что волей-неволей я вышла наружу и в компании других наркоманов высмолила кучу сигарет, пока не зажглось табло «ПОСАДКА». На вкус сигареты были просто гадость, но с наркотической зависимостью не поспоришь — пришлось выкурить.

«А как же сила воли?» — слышу я ваш голос.

Какая такая сила воли? Нет у меня силы воли. Часть моего мозга, отвечающая за силу воли, сдалась никотиновой банде, а эти гады пленных не берут.

Взлетели благополучно, но, когда самолет стал набирать высоту, появилось неприятное ощущение в ушах. Соседи-пассажиры начали трясти головами и затыкать уши пальцами. Младенцы заверещали. Командир экипажа объявил, что самолет вышел на заданную высоту 11 000 метров, а мне показалось, что у меня голова вот-вот треснет. Через несколько минут нам спустили кислородные маски. До тех пор я такое видела только в кино про авиакатастрофы. Будучи англичанкой, я сохраняла присутствие духа — разве что повернулась к соседу в сером костюме и улыбнулась. Романист назвал бы мою улыбку кислой. Мистер Серый Костюм вскинул брови, взял кислородную маску и сунул резиновый мундштук в рот. Так же поступила и я. Кислород не поступал. Экипаж не появлялся, молчание командира тревожило. Тем временем давление в моем черепе становилось невыносимым. Причина могла крыться в запоздалом шоке от разгромных критических статей, однако плохие отзывы я читала и раньше, а голова тогда не раскалывалась.

Наискосок от меня сидел, на мой взгляд, самый толстый человек Австралии; видимо, летел выступать за свою державу в международном конкурсе толстяков. Подбородков у него было больше, чем каскадов на Ниагаре, причем все почти такие же мокрые. Лицо он вытирал белым носовым платком, которого хватило бы, чтобы оснастить небольшой парусник. Поймав мой взгляд, толстяк сказал:

— Не мешало бы выпить.

Я вынула трубку изо рта и опять состроила кислую улыбку. Я видела, как толстяк тщетно жмет и жмет кнопку вызова бортпроводника. Неужто весь экипаж благополучно эвакуировался с парашютами? Ну наконец! Включили систему связи. Послышалось неровное тяжелое дыхание. Уж не сердечный ли приступ у командира?

— Говорит командир корабля. У нас… — Снова неровное дыхание.

Тем временем я заполняла паузы в уме. Я же драматург, в конце концов. Пусть обруганный и отверженный, но все еще способный драматизировать. Я представила, что командир экипажа чуть жив, а второй пилот погиб.

— Произошла разгерметизация кабины, — взяв себя в руки, сказал командир. — Кислородная система тоже неисправна. Мы вынуждены снизиться до высоты три тысячи метров, а затем придется полетать над морем и сбросить топливо.

— Аварийная посадка, — простонал самый толстый человек в Австралии.

Тряское снижение так затянулось, что я успела написать сумбурное, мелодраматическое прощальное письмо семье, а главный толстяк Австралии — выбраться из кресла и угостить себя, меня и Серый Костюм капелькой джина. Со льдом и лимоном мы не мудрили. Сбросив топливо, самолет с горем пополам вернулся в Мельбурн и приземлился среди машин «скорой помощи».

В зале для транзитных пассажиров я обратилась к служащей аэропорта: нельзя ли выделить уголок, где человек тридцать курильщиков с самолета могли бы подымить и успокоить свои расшатавшиеся нервы?

— Нет, — сурово ответила она. — Это противоречит правилам безопасности.

Я кисло улыбнулась.

Бабушка как она есть

Я не претендую на звание хорошего родителя. Отнюдь. Я допустила массу ошибок — до сих пор допускаю. Больше того, я продолжаю совершать ошибки и в роли бабушки. Недавно, к примеру, пыталась разбудить в своем внуке Найале страсть к филателии и первым делом притащила бедняжке целый пакет с разношерстными марками из Австралии. Под моим диктатом мальчик провел один вечер прошлых выходных, сортируя марки по кучкам: кучка мишек-коала, кучка кенгуру, кучка звезд австралийского спорта. На второй вечер я ему предложила наклеить марки в альбом и в своих требованиях к порядку в альбоме была весьма строга.

Найал сделал все, как велено, но я чувствовала, что его подмывает спросить:

— Зачем, бабуль? Что это за игра такая, дурацкая и нудная?

Он у нас мальчик вежливый, вопрос проглотил, но стоило мне сказать, что на сегодня, пожалуй, хватит, — отпрыгнул как кенгуру и рванул в другую комнату смотреть телевизор, я и оглянуться не успела. Его сестренка, пятилетний белокурый смерч в юбке, уже пила там коктейль и смотрела «Лолиту». (Прежде чем вы настучите на меня в Общество защиты детей, позвольте пояснить, что коктейль состоял из ядовито окрашенного лимонада со льдом, соломинки, пластмассовой пальмы, обезьяны на палочке и бумажного зонтика. Что касается «Лолиты», то, на мой взгляд, в «Кенгуренке Скиппи» эротики куда больше.)

Угомонились мы очень поздно. Наш белокурый смерч пожелала спать в моей кровати, поскольку (по ее мнению) на лестнице в нашем доме живет привидение. Я слишком устала, чтобы читать ей лекцию о статистической недостаточности доказательств существования паранормальных явлений.

Утром они воспользовались моей слабостью и вынудили посмотреть вместе с ними фильм «Маппеты на Острове сокровищ». Позже я наблюдала, как они с энтузиазмом насыпают хлопья в тарелки. Я стояла рядом, с молочником и сахарницей наготове.

— Мы сами возьмем молоко и сахар! — возмутились оба, и я подчинилась. А когда снова повернулась, увидела у каждого на хлопьях по горке сахара. Примерно с Килиманджаро.

— Что вы делаете? — закричала я. — Ведь я же сказала — не слишком много сахара!

— Это и есть не слишком, — рассудительно ответили они.

Днем мы на такси поехали в кино. По дороге внуки во все горло задавали мне вопросы на засыпку об устройстве Солнечной системы, а таксист мерзко, издевательски хохотал над моими ответами, пока не высадил нас у одного из жутких новомодных загородных комплексов культуры и отдыха. Едва взглянув на тоскливое, приземистое здание из красного кирпича, я испытала вспышку ненависти к самой концепции стандартизованных культуры и отдыха и острое желание оказаться дома за книгой. Перед началом фильма мы сходили в ресторан. Говоря «ресторан», я хочу, чтобы вы знали, что это «ресторан» в очень широком смысле слова.

Мы послушно постояли у таблички «Пожалуйста, подождите, пока освободятся места», но через несколько минут поняли, что желторотые официанты нас игнорируют, нам это надоело, и мы прошли за столик. Изучили меню. Через полчаса, когда мы втроем уже не раз все обсудили и продумали, подошел юноша с карманным компьютером. Он весело извинился за задержку.

— Черт знает что творится, мы все с ног сбились, — добавил он, кивая в сторону коллег, которые травили анекдоты у окна раздачи.

Услышав заказ нашей блондинки — картошка в мундире с сыром, — юноша покачал головой:

— После трех не подаем.

Я уж было решила, что прозевала новый закон, пока каталась по заграницам. Не ввели ли для печеной картошки комендантский час?

Внук заказал напиток:

— Пожалуйста, шоколадный коктейль, самый густой, чтобы соломинка стояла и не падала.

Я порадовалась его вниманию к деталям, но огорчилась, когда стакан наконец принесли и соломинка в нем не то что не стояла, даже не сидела. Пища была невероятно гадкая — мне стало ясно, почему она в огромном количестве валяется на полу ресторана.

Забирая со стола почти полные тарелки, официант поинтересовался с тупой улыбкой:

— Все в порядке?

— Нет, все ужасно, — сообщила я мило.

Он столь же мило ответил:

— По воскресеньям у нас всегда толпы.

Все так же мило я пообещала:

— Мы к вам и в будни больше не придем.

В кинотеатре мы заправились попкорном и колой. Следующие полтора часа я мрачно созерцала скачки Кермита и мисс Пигги, на сей раз по Острову сокровищ, но время от времени поворачивалась и смотрела на любимые лица внуков, не сводивших глаз с экрана. Я была счастлива сидеть рядом с ними. И поклялась себе стать лучше как бабушка. Когда вернемся домой, я прочитаю им шедевр Роберта Луиса Стивенсона «Остров сокровищ». Уберу с глаз долой чертов альбом с марками и прогоню привидение с лестницы. И еще поставлю в духовку печься три картофелины.

Туристка

Вот как он умер. Он завернул в таверну «У Марии» выпить кофе, как обычно. Потом прошел в загон проверить овец, заглянул в свой магазин, там почувствовал себя нехорошо, вернулся домой, сел на диван и умер.

Последний раз я видела бакалейщика в живых, когда зашла в его длинный сумрачный магазин за пластинками — синими такими, для устройства, которое втыкается в розетку и отгоняет комаров, банкой сухого молока и ярким розово-белым пляжным ковриком. Бакалейщик, по обыкновению, мотался туда-сюда, что-то бормотал по-гречески ржавым, как гвозди, голосом. Ни на выбранном мною коврике, ни на его собратьях не было ценника. Бакалейщик прохрипел что-то женщине в задней комнате, а та что-то гаркнула в ответ. Для английского уха диалог звучал как последняя перед разводом ссора, но я-то понимала, что скорее всего он ее спросил: «Почем у нас бело-розовые коврики?» — а она, видимо, ответила: «Не знаю, милый».

Все в нем было костлявое: нос, лоб, руки и ноги, а локтями можно было резать сыр. В греческом я ноль, если не считать «спасибо-пожалуйста», поэтому он обрисовал возникшую проблему, подтянув плечи к ушам. Я изобразила жестами, что заплачу, сколько запросят на острове Скирос само собой подразумевается, что тебя не обманут.

Он побрел за видавший виды прилавок и снял со стеллажа толстую замусоленную книгу. Пошелестел страницами. Наконец нашел нужную страницу и повел сухим коричневым пальцем по колонке. Я невольно заметила, что дата наверху страницы оканчивается цифрами 1991. Мотнув головой, он швырнул книгу назад на стеллаж, взял пляжный коврик и с минуту тщательно его изучал. Потом вышел на улицу и стал расспрашивать прохожих, не знают ли они цену. Одна старуха в черном поставила на землю свою сумку, набитую луком с баклажанами, и принялась крутить коврик в руках. Собралась небольшая толпа, все принимали участие в дебатах. В конце концов какому-то малышу велели сбегать в галантерею у подножия холма. Он вернулся с вестью, что пляжный коврик встанет мне в 250 драхм. Хозяин магазина написал цену на оберточной бумаге, я расплатилась, поблагодарила его и ушла.

В следующий раз я увидела бакалейщика через два дня: его несли на плечах в открытом гробу. Костлявый, но благородной формы череп обрамляли свежие цветы. Бакалейщика побрили, и кожа на его лице была непривычно гладкой. Для города Скирос эти похороны стали крупным событием. Бакалейщика очень уважали, поэтому офисы и магазины в то утро закрылись, дочери и сыновья покойного примчались из Афин, чтобы успеть попрощаться (на Скиросе приходится хоронить в течение суток, потому что тела хранить негде). Толпы скорбящих горожан собрались на главной улице в ожидании, пока гроб снесут с холма на кладбище.

И тут на холме объявилась компания из трех женщин и трех мужчин — явно туристов. Все шестеро в недоумении крутили головами. Одна из туристок, блондинка в шортах и розово-белом льняном купальнике-бикини, очевидно, очень не хотела испортить загар следами от бретелек, и бретельки свободно болтались, так что груди только что не вываливались наружу. Вид у нее был просто шокирующий. Моя подруга, очаровательная дама за шестьдесят, перешла улицу и вежливо сообщила блондинке:

— Здесь похороны.

У блондинки за ремень была заткнута футболка, и моя подруга посоветовала ей одеться. Но блондинка (англичанка) в восторге бросила друзьям:

— Похороны, представляете! — и шагнула вперед, чтобы получше все разглядеть, отчего еще больше бросалась людям в глаза.

До последнего момента, когда уже появилась скорбная процессия, я надеялась, что до нее дойдет и она все же наденет футболку. Но она не надела, и священник с церковными мальчиками, плачущие сыновья и дочери бакалейщика и любившие его друзья шли мимо тупой английской туристки, в которой так мало уважения к их покойному. Видя, как они мельком косятся на шокирующий бело-розовый участок ее тела, и читая в их глазах гадливость, я лила слезы за темными стеклами очков и в душе извинялась перед всей семьей бакалейщика за страшное неуважение англичанки к их горю.

Когда толпа рассеялась, беспардонная блондинка спокойно двинулась дальше по улице, так и не поняв, что она оскорбила вежливых и обходительных жителей Скироса. Единственным утешением для меня была ее спина: белая кожа покраснела и воспалилась, и я подумала, что если она тотчас же не прикроется, к вечеру ожоги ей обеспечены. Но я не собиралась ее предупреждать. Сказать по правде, я надеялась, что она будет гореть в аду.

Нет идей

В письмах меня постоянно спрашивают, откуда я беру идеи. Так и подмывает ответить: «Покупаю их у старушки за углом».

Ах, если бы такая старушка существовала! Я пошла бы к ней, встала у ее двери, в голове очереди, локтями распихав отчаявшихся писателей, у которых иссякли идеи. Почему, спросите? Да потому, что, по правде говоря, понятия не имею, о чем писать в колонке за этот месяц. Сегодня серый день скучного месяца, со мной не случилось ничего особенно интересного, идеи у меня закончились, и мне надоело мое собственное общество. Однажды кто-то сказал: «Писать легко. Надо просто смотреть на чистый лист бумаги, пока на лбу не выступит кровь».

Можете говорить, что это ерунда, но я, кажется, ощущаю первую кровавую струйку. А ведь редакция меня ни в чем не ограничивает. Пожелай я написать, что Джон Мейджор — двойник Почтальона из сказки, что нужно снять торговое эмбарго, введенное Штатами против Кубы, а школы калечат детей, — мне бы позволили. Редактор у нас вовсе не деспот, заставляющий сотрудников быть проводниками его крайних политических взглядов: «Сегодня — журнал “Сейнсбериз мэгазин”, завтра — весь мир!»

В те времена, когда слово «коммунизм» еще не стало ругательством, я ездила в Россию и встречалась с группой официальных писателей. Боже, что это было за жалкое зрелище! Сразу видно, что ни у одного из них кровь со лба ни разу не капала. Интересно, чем они зарабатывают на хлеб насущный теперь, после коммунизма? Вполне могли бы переквалифицироваться в преступники, раз уж в стране, ранее известной как Россия, преступность стала перспективной отраслью.

У хороших писателей много общего с хорошими преступниками. (Под «хорошими» преступниками я имею в виду таких, которые хорошо делают свою работу.) И те и другие выбиваются из общества, и те и другие отстегивают десять процентов дохода за «крышу» (писательская «крыша» называется «агент»). И те и другие наживаются на человеческих слабостях. Сама я человек туповатый и доверчивый, так что вписываюсь в оба лагеря. Я запросто могла бы стать жертвой мошенника, о котором узнала несколько лет назад. Выглядела махинация примерно так. Большими черными буквами было написано:

Вы хотите стать богаче, чем когда-либо мечтали? Конечно, хотите!!!!!!

Ниже, чуть помельче:

У меня особняк в Лондоне, вилла в Марбелье, катер и три роскошных автомобиля. Я пью шампанское каждый день. Я покупаю костюмы в самых дорогих магазинах…

Эта похвальба нудно продолжалась еще долго, далее очень крупно:

И при этом я работаю один день в неделю!!!!!!

(Кстати, даже один восклицательный знак уже безвкусица, а когда их целых шесть, за этим явно кроется либо подросток, либо преступник.) В самом низу было написано что-то вроде:

Пришлите 5 фунтов. Да! Всего 5 фунтов! И спросите, откуда у меня деньги на такую сказочную жизнь. Адрес: г. Бенчестер, Рабочий парк им. Максвелла, строение 1, Рикки Жулик.

И сотни доверчивых дурачков посылали Рикки Жулику наличные, чеки и почтовые переводы и с нетерпением ждали волшебного рецепта. Надо отдать Рикки должное, через пару недель ответ приходил. Что за ответ? В высланном жертвой конверте с маркой была бумажка, и на ней всего три слова:

Делай как я.

Дьявольски умно, а? Интересно, откуда Рикки берет свои идеи? Я только что встала из-за стола, за которым пытаюсь работать, походила туда-обратно, как в старом черно-белом кино шагали будущие папаши в нервном ожидании рождения наследника. Мой взгляд случайно упал на журнал «Хелло!» (заметьте: восклицательный знак), который просто случайно оказался на столе, потому что я просто случайно купила его на заправке. Я раньше никогда его не покупала, век воли не видать, но обложка… не устояла я. Принц Эдвард сфотографирован рядом со своей невестой, Софи. Он завернут в какую-то простыню, она наряжена рыцарем (хотя рубашка поло, воротничок которой выглядывает из-под плохо подогнанного рыцарского плаща, явно из магазина «Маркс энд Спенсер» — или я ежик).

Так вот, случайно полистав журнальчик, я узнала, что Эдвард и Софи в числе тысячи гостей присутствовали на маскараде у одного вульгарного аристократа (долгожданной рекламы я ему не дам). Какой, должно быть, облом для аристократа, что не его костюмчик попал на обложку, хотя придумывали наряд супер-пупер дизайнеры, а пошили мастера экстра-класса. Как он, должно быть, негодует на редакционных бюрократов, из-за которых скучный член королевской фамилии в какой-то простыне опередил хвастливого рядового аристократа.

Возвращаясь к сути: если знаете каких-нибудь старушек, торгующих идеями, — я готова. По колонке за этот месяц можете судить, в каком я отчаянии.

Потерянная сумка

Недавно я бродила по району красных фонарей в Амстердаме, ежась от пронизывающего ветра (Британские авиалинии умудрились потерять мою сумку с теплым свитером). В ногах у скудно одетых девушек, позировавших в витринах, стояли обогреватели, но девушки все же явно мерзли. Сохранять в таких условиях знойный вид — профессиональный навык, вне всякого сомнения.

За спинами некоторых барышень, если приглядеться, можно было увидеть постель, на которой оттачивают другие навыки. Меня даже растрогала спартанская строгость и чистота этих постелей, и я с ужасом подумала, во что, должно быть, влетают бедняжкам услуги прачечной каждую неделю. Все кровати сияли снежной белизной простыней и наволочек. На вид девушки были очень милы — любую можно привести на чай к пожилому дядюшке, без опасения за его здоровье.

Некоторые читали (видно, в тот вечер у них было затишье); у других на голых коленках лежало шитье. Одна сирена, вся в коже, облокотившись на кнут с кистями, болтала с подругой в образе куклы-пупсика (хотя я еще не видела, чтобы пупсиков в магазинах продавали в белых чулочках с подвязками). До странности невинная картинка.

Витрины в районе красных фонарей скоро набивают оскомину. На продажу выставлен однообразный товар: все те же розовые пластмассовые фаллосы, все те же бутылки с любовным зельем, которое пьют или намазывают, все те же черные открытые туфельки на шпильках по 18 сантиметров. Я почти соблазнилась и чуть было не купила пару (мои остались в сумке вместе с теплым свитером, в распоряжении авиалиний, и от растоптанных кроссовок уже тошнило), но, к счастью, вовремя включила мозги. Бог мой, на шпильках по булыжникам!

Назавтра я справилась у администратора в отеле, не вернули ли потерянный багаж, причем держаться старалась подальше, зная, что, проносив одну и ту же одежду трое суток, начинаю… гм… пованивать.

— Нет! — прозвучало в ответ.

Я уже сперла в гостинице зубную пасту и щетку, но сомневалась, что они припасли и аварийный гардероб для постояльцев, по милости авиалиний лишенных багажа. Оставалось одно — купить новую одежду. Причем — редкий случай — без какого-либо чувства вины!

То был миг чистой радости. В восторге перетасовав кредитки, я отправилась по магазинам. Настроение чуть упало, когда я увидела, что тротуары кишат нищими. Я щедро раздавала гульдены, но такое обилие человеческой нужды подпортило мою эйфорию. Поэтому, когда я вошла через вращающиеся двери в надушенное тепло универмага, чувство вины частично ко мне вернулось.

Я добралась до отдела женской одежды на втором этаже и тут же погрузилась в муки выбора. Прелестная одежда повсюду, куда ни глянь, полка за полкой, и клянусь, дорогие читатели, я изучила все бирки, все ценники на каждой вещичке, которая хотя бы мало-мальски мне подходила. Посмотрев на часы, я не поверила своим глазам. Очевидно, я провалилась в какую-то черную дыру и бродила в другом измерении: прошло два часа, а на мне все еще болтались вонючие тряпки.

Выдохшаяся и растерянная, я добралась до кафе на том же этаже. Там было полно моих подруг по несчастью. В наших невидящих взглядах читалось, что в уме мы перебираем старые тряпки, оставшиеся дома в шкафах.

Я не говорю и не читаю по-голландски, но знаю, что в голландском меню на первом месте всегда суп. Поэтому, когда подошла официантка, я ткнула в верхнюю строчку меню и вернулась к своей умственной гимнастике. Будет ли дутый оранжевый жилет, на который я положила глаз, смотреться в ансамбле с моей черной кожаной курткой? И так далее и тому подобное… Суп, в котором плавали и тефтели, и гренки, и все виды овощей, которые только растут на земле, принесли в тарелке величиной с телевизионную. К супу подали полметра французской булки. Я поблагодарила, но, как оказалось, и это еще не все. Во второй заход официантка поставила передо мной блюдо с клиньями всемирно известных сортов сыра (клянусь, там был даже ломоть «красного лестерского»). Потом она водрузила на стол салатник, да такой, что в нем можно купать младенца. Наконец она принесла то, что меня действительно обрадовало: большой бокал шампанского.

Уловив мой ужас (Что дальше? Кабанья голова? Запеченный бычок?), официантка на сбивчивом английском объяснила, что я заказала дежурный обед. Как только она отвернулась, я запихала часть сыра в сумочку, но стол все еще скрипел под тяжестью снеди, и предполагаемая десятиминутная передышка растянулась на час принудительного питания.

Дутый оранжевый жилет я все-таки купила. К куртке подходит, но холодноват и не прикрывает задницу, а вернувшись в Англию и выглянув из поезда, я увидела целую армию железнодорожных ремонтников в оранжевых жилетах вроде моего. Один к одному. Виноваты Британские авиалинии.

Рождество на Тобаго

Сейчас, понятно, апрель, но я ведь не рассказала вам о том, как мы встречали Рождество на Тобаго. Чемоданы мы собирали в сочельник (в узком семейном кругу — никто другой не вынес бы соседства сладких пирогов и антикомарина на праздничном столе).

Всю предыдущую неделю я заканчивала черновик новой книги, переписывала киносценарий и бегала по магазинам, пока совершенно не осатанела. Вечеринка вышла оригинальная. Сестра благородно утюжила мою отпускную одежду, а я открывала свои рождественские подарки: огромную соломенную шляпу от одной дочери, саронг от другой.

Зал вылета в аэропорту Гатуик напоминал средневековые картины с изображением ада, где души грешников корчатся в вечных муках. Никто, конечно, не тыкал в нас трезубцами, зато пичкали дезинформацией, после которой не давали никакой информации, держа нас в состоянии полной зависимости, как забитое население тоталитарной страны. На месте главы аэропорта Гатуик я организовала бы для пассажиров, ожидающих регистрации, бесплатную выпивку и какие-нибудь развлечения. Пусть бы нанятые актеры прямо в очереди закатывали гениальный семейный скандал — что-нибудь из ряда вон, чтобы нам было чем занять мозги, прежде чем окажемся у стойки и вспомним, что паспорт остался дома на холодильнике.

Очередь к трапу самолета тянулась на ветру таком ледяном, что просто больно было открыть глаза. Все же открыв их, я почти ожидала увидеть белого медведя, дрожащего от холода. Через восемь часов мы спустились по другому трапу, уже в Тобаго, навстречу солнечному свету и рождественской мелодии, исполняемой на стальных барабанах. Улыбчивые жительницы Тобаго встретили нас бесплатным карибским пивом, которое нам позволили взять с собой в зал прилета. Степенные англичане и англичанки завиляли костлявыми бедрами, и воспоминания о Гатуике остались позади.

На Тобаго я приехала по делу: вести курсы для писателей. Работа не бей лежачего: три часа с утра, пять дней в неделю, а ученики замечательные и талантливые. Вряд ли можно себе представить занятия в менее официальной обстановке. Кто хотел, растягивался на лежаках, остальные сидели в белых пластиковых креслах, которые постепенно завоевывают мир. На веранде было тенисто, а вместо перерыва на кофе мы прерывались, чтобы глотнуть пивка и искупнуться в бассейне. Шутки не смолкали, и меня в который раз поразило, на что способны пишущие люди, если их слегка поощрить и ограничить в сроках. А писать было о чем: Тобаго на редкость красив. Это гористый остров с влажными джунглями и потрясающим разнообразием растений. Погода изумительно переменчива, за полчаса можно пережить палящую жару, предгрозовой сумрак и тропический ливень. Так что британцы всласть наговорились на любимую тему: о погоде.

Мой муж взял напрокат самый дрянной джип на острове: в полу дыры (кондиционер, в варианте мужа), ящерица с постоянной пропиской и отсутствующая подвеска. Я поинтересовалась, не слышал ли он раскатов хохота, отъезжая от фирмы проката. Муж ответил:

— Нет, они уже хохотали, когда я туда приехал.

Возможно, причина в его шляпе, которая за время полета обрела весьма причудливую форму и походила на то, что могла напялить мисс Марпл, шныряя на вечеринке у викария.

Мы совершили не одну захватывающую поездку по крутым дорогам в колдобинах, где ежесекундно что-то радовало глаз: безлюдные пляжи, симпатяга корова, привязанная к столбику с плакатом «Коров не привязывать», колибри, пеликаны на рыбалке, приветливые детишки.

Тобаго — страна развивающаяся, кое-где водопровод до сих пор роскошь. Многие тут набирают канистры из колонок у дороги и таскают в дома на горе. Зато музыка повсюду. В глухой деревне обнаружилась мощная стереосистема, более уместная в Королевском Альберт-Холле, чем в хибаре, где гремела музыка.

Официальный туристический проспект предупреждал нас ни в коем случае не подвозить голосующих. Мы проигнорировали этот совет, сразу же подхватив мужика с дикими глазами, который размахивал своим мачете до самой кокосовой плантации. Еще подбросили пожарника до места работы, за двадцать километров от его деревни. Отвезли молодую мать с малышом в столицу острова Скарборо, куда она ехала, чтобы поставить отца ребенка перед выбором: алименты или две недели тюрьмы.

Самое лучшее на Тобаго — люди. Их доброта, юмор и воспитанность так поразили меня, что я намерена туда вернуться, и побыстрее. В идеале — следующим рейсом.

Захламленная кухня

Подумываем о переезде, и все из-за чертовой кухни. Мы живем тут пятнадцать лет, но строительство и отделка так и не закончены. Из-за перманентного ремонта кухня превратилась в склад старой мебели и финтифлюшек в стиле китч. Последнее приобретение — метровой высоты надувная фигура, которую я выиграла в лотерею. Эта мерзость сначала пугала внуков, но малышня быстро привыкла и теперь приветствует резиновую дурищу взмахом руки. Зато гостей она поражает неизменно. Недавно к нам зашел полицейский (только не спрашивайте зачем), и я заметила, как лицо его перекосилось, когда он оторвал глаза от блокнота и увидел над собой надувную громадину.

С потолка кухни свисают безделушки, которые накупили дети за много лет. Последний презент прибыл в августе 1996 года с Тенерифе — штук тридцать деревянных попугаев, каждый всех цветов радуги. А битком набитая книжная полка, коробки с игрушками, диван, два шкафчика со всякой дребеденью… Мой старший сын как-то обвел взглядом кухню и изрек:

— Здесь больше предметов, чем известно человечеству.

Сегодня утром я решила разобрать весь хлам. Прошлась по кухне с пустой картонной коробкой, сняла с одного шкафчика бутылочку, открутила крышку, понюхала и спросила мужа:

— Можно выбросить твой лосьон после бритья?

— Можно, — ответил он. — Вообще-то этот имбирный ликер я привез с Тобаго.

Меня это расстроило, напомнив о том, как быстро ухудшается зрение. Я уже не смеюсь над мультиками про беднягу мистера Магу, который на все натыкается. Я теперь сама миссис Магу — пытаюсь добиться пены от нового шампуня, пока не догадаюсь, что это кондиционер. Еще был случай с кремом для депиляции: я уже выдавила его на зубную щетку, но вовремя спохватилась. Зубную пасту под мышки я еще не втираю, но знаю, что день придет. Трудно, что ли, производителям напечатать ярлыки жирным шрифтом? И разве не пора уже изобрести дворники на очки, чтобы не снимать их, лежа в ванне? Я бы сама изобрела, да некогда.

Ну так вот, насчет этой дурацкой кухни. Всех сюда тянет, людям нравится ее уютная эксцентричность. А мне больше не нравится. Я теперь сторонник минимализма и хочу переехать в красивый пустой дом, почти без мебели.

В доме моей мечты кухня спартанская. Единственное допустимое украшение — большая современная картина. На полке строгими рядами выстроилось тщательно подобранное кухонное оборудование. С потолка свисают только галогенные лампочки, освещая пустые рабочие столы. А тридцать аляповатых попугаев пусть гнездятся в другом месте. Долой детские игрушки, долой торшеры, часы с Элвисом Пресли, пластмассовые тюльпаны, рождественский носок и диван. Кота впускать можно, но лишь за то, что вписывается в цветовую гамму (он черно-белый), а вот его корзинку и миски — тоже вон.

Я представляю, как плавно перемещаюсь по этому спартанскому белому пространству; на мне элегантная черно-белая одежда, и я готовлю простую, но питательную еду для семьи.

Разумеется, на кухне нет домашних, которые спорят и издеваются над «Арчерами», читают газеты, капают на белый пол фруктовым мороженым и тягают из вазы фрукты. Нет, они ушли, захватив часы с Элвисом и попугаев.

В моей новой кухне нет места вазе с фруктами, само собой. Все эти пестрые краски — ну, знаете ли! Поэтому, как я сказала, хотелось бы переехать.

Муж здорово развеселил местных риелторов, отправив им факс с нашими требованиями.

Цитирую: «На участке должна быть вода (озеро, река, пруд, ручей), а вокруг — смешанный лес».

Точно не скажу, но, по-моему, муж мечтает бродить по смешанному лесу в компании собаки-боксера. Недавно, когда муж пребывал в самом жутком настроении (в половине четвертого утра), я его спросила, нет ли у него глубокого, сильного и искреннего желания завести собаку, и он как с цепи сорвался — давай петь дифирамбы боксерам. Так что он в мечтах шагает по своему лесу, любуясь своим озером, рекой, прудом, ручьем, а я в своей белой кухне помешиваю что-то простое, но питательное на высокотехнологичной плите и жду, когда он вернется. Тут-то и возникает конфликт фантазий, потому что никакие силы не заставят меня терпеть в кухне моей мечты слюнявую псину с грязными лапами. Нет уж! Боксер будет жить на дворе, в минималистской конуре. А собачью миску от «Конран» я и на порог не пушу.

Разумеется, ничего из этого не выйдет. Мы и через год будем по-прежнему сидеть все на той же кухне, в компании надувного пугала, часов с Элвисом и тридцати размалеванных попугаев.

Сидельцы

Мне нужно было куда-нибудь сбежать, поработать над третьим черновиком книги «Мужчина выгуливает собаку». В доме отдельный кабинет, в двух милях от дома — офис, но мне все труднее там работать (регулярно кто-нибудь заглядывает поболтать). Я должна уехать одна, туда, где никто меня не знает, где можно сидеть на свежем воздухе и работать, не наблюдая часов. Вот так недавно я и очутилась на Барбадосе.

Обратившись в турагентство, я сказала, что мне нужно на две недели в жаркие страны. Агент нажал несколько клавиш, и компьютер тут же выдал Барбадос. Пролет в обе стороны стоил триста фунтов. «Беру», — сказала я. Сделка вышла рекордно быстрая.

Незадолго до того я Барбадос люто ненавидела. Возвращаясь с Тобаго, мы с мужем застряли на Барбадосе в зале для транзитных пассажиров. Наши спутники коротали время за покупкой изумрудов и в очередях за едой и выпивкой, а мне хотелось только одного — курить! (Тысяча проклятий аэропортам, которые не выделяют нам, курильщикам, хоть крошечный прокопченный закуток!)

И англичане на Барбадосе мне не понравились. Конечно, я видела их из-за стекла, но, как мне показалось, там скопление супружеских пар типа «полковник с полковничихой». Одна пара — он в строгом пиджаке, несмотря на страшную жару, она в туалете от Лоры Эшли[21], при шляпе, — вышагивала, задрав носы в небо. Возможно, страдают редчайшим заболеванием, из-за которого вынуждены вдыхать воздух только над головами, и в таком случае я им сочувствую, но, судя по тем минам, с которыми они следовали за носильщиком с убийственной грудой багажа на тележке, это были просто чванливые англичане за границей.

Я поклялась больше туда не ездить. Места скопления подобных типов меня пугают. Так и вижу себя рядом с ними: он в баре отеля травит свои бесконечные армейские байки, а она на пляже жалуется мне, какая он черствая скотина, и признается, что мечтает от него уйти. В жизни такое, конечно, невозможно, поскольку на отдыхе я не общаюсь ни с кем, кроме официантов и продавцов (и с мужем, конечно, если он рядом).

Значится (как говорят у нас в Лестере), прокатилась я на Барбадос, поработала. Вернулась, а меня и спрашивают, как там да что. Пришлось отвечать: «Не знаю». Я видела только квартал в непосредственной близости к отелю «Шангрила», да еще, пожалуй, дивный пляж, длиной с милю, вот и все. Целыми днями я пряталась в номере от жары и комаров, работала и готовила ужин из тушенки, риса, овощей и ананаса. А потом допоздна просиживала в постели, переписывая книгу.

По утрам я отправлялась в магазин за новой порцией тушенки, овощей и так далее. Все это я покупала в супермаркете с крайне скудным выбором товаров, зато в двух шагах от отеля. Однако даже эти два шага проделать было непросто: путь преграждали препятствия. Через дорогу высилось дерево с надписью белой краской на мощном стволе:

СИДЕТЬ ЗАПРЕЩЕНО

В тени дерева, на невысокой ограде, день-деньской посиживала компашка бездельников, молодых и симпатичных. Стена была каменная, поэтому они приносили с собой пенопластовые подкладки под задницу, чтобы сиделось комфортнее. При виде одинокой прохожей вся братия неизменно звала ее присесть рядом, на запасной кусок пенопласта. Если вы отказывались от пенопласта и шли дальше, мужики бежали вслед с криком «Расслабься, женщина!» и заманчиво помахивали припасенным куском пенопласта, словно бесценным отрезом золотой парчи. И многие одинокие британские женщины, доложу я вам, «покупались» на пенопласт — позже их видели с разными сидельцами, которых они угощали выпивкой и закуской на пляже вблизи отеля. Могу лишь догадываться о том, что происходило вечером, ведь я, повторюсь, сидела в комнате и ела свою тушенку с рисом и консервированные ананасы. (Да-да, и все из одной тарелки! Живя в одиночестве, о правилах как-то забываешь.)

Работе они здорово мешали, эти сидельцы, но они никогда никого не оскорбляли, а иные их замечания, должна признать, были очень даже приятными:

— Привет, Сьюзен! (Что скрывать, я раскололась и сообщила им свое имя.)

— Салют, женщина, классная у тебя походочка!

Или:

— А ты стильная — прям супер!

Но больше других мне в память запали слова главного сидельца, Питера:

— Ты бы присела на минутку и расслабилась, Сьюзен. Ведь жизнь — это не только работа!

Образец с витрины

Недавно я смотрела новости по местному телевидению (как правило, трагикомичное зрелище). Сюжет, непосредственно связанный с Лестером, был об опросе, проведенном на центральной улице нашего города. Но глазастая Сью Таунсенд углядела, что показали улицу не в Лестере, а в Ноттингеме. Все городские центры графства одинаковы. Единственное отличие Лестера — часы на ратуше, и я со дня на день жду, что нашу ратушу превратят в наблюдательную башню службы безопасности, где по периметру будут расхаживать часовые, готовые скрутить всякого, замеченного в пении, курении или смехе на улице. Безрадостный удел потребителя — знать, что в центр города тебя пускают лишь затем, чтобы ты там потратил свои деньги.

У меня уже две недели как сломалась стиральная машина. Грязного белья скопилось не меньше, чем самолетов над Хитроу, но я не могу заставить себя войти в магазин, где мне скажут (опять), что машина осталась только одна, на витрине, и что хотя дверцу стиральной машины уже открывали тысячу раз, нажимали кнопки, вынимали и вставляли поддон с порошком, — у меня нет права на скидку. Мне нравится увозить купленный товар домой сразу же, как только я его оплатила, я ненавижу ждать, пока доставят замену со склада. За последние несколько месяцев я приобрела рисоварку, тостер, телевизор и видеомагнитофон — и все с витрины. Что это — невероятное совпадение или же крупнейшие магазины электротоваров втихаря избавились от складских помещений?

На днях я выбирала мобильный телефон в крупном магазине. Продавец сказал:

— Сейчас я проверю, что у нас есть на складе.

Я отозвалась с любезной улыбкой:

— Там ничего не будет, вы сейчас вернетесь и скажете, что придется брать с витрины.

Очень скоро он вернулся и сказал… Вы и сами знаете, что он сказал, к чему повторяться…

Так что стираю руками. Муж предпринимает героические попытки починить стиральную машину (вышедшую из строя, как только истек срок гарантии). Даже сделал из бронзового крючка от картины шайбу для гайки, которая крепит какую-то фигню на ремне барабана. Увы, несмотря на все старания мужа, самодельная шайба ни в какую не хочет удерживать гайку. Взрослые дети, живущие в нашем доме, цинично закатывают глаза, когда мой муж, стиснув зубы, в очередной раз подступает к машине с гаечным ключом. Молодежь живет в век одноразовости, которая подразумевается во всем.

Я корю себя за то, что не подаю им хороший пример: носки в последний раз я штопала примерно во время высадки человека на Луну. Но должна признать, что в ручной стирке есть что-то притягательное. Я даже нахожу удовольствие в том, чтобы развешивать белье в саду и смотреть, как оно полощется на ветру. Впрочем, от водки с тоником я получаю гораздо больше удовольствия. Теперь я встаю поутру с постели и молюсь о ветре, прямо как капитан попавшего в мертвый штиль парусника.

Когда дети были маленькими, стиральная машина мне была не по карману. В ту пору я наполняла ванну теплой водой, сыпала биоактивный стиральный порошок и загоняла в нее моих малолетних рабов топтать белье ногами. Зрелище — ну чистый Диккенс! Хотя детям, кажется, нравилось (телевизора-то тоже не было), а ноги у них все равно не отмывались. Потом белье развешивалось на веревках и часто висело там дня три-четыре. Когда его снимали и заносили в дом, оно мгновенно превращалось в чудовище под названием «глажка». Все гадаю, многим ли хозяйкам удается увидеть дно корзины с неглаженым бельем? Я вот точно знаю, что в моей корзине какая-то тряпка (бывшая блузка в горошек с оборочками) валяется с тех самых пор, как Клифф Ричард победил в конкурсе Евровидения.

Ненавижу всю свою хозяйственную технику. Пылесос изображает припадок и смерть от удушья в ответ на просьбу втянуть в себя что-нибудь покрупнее обрезков младенческих ногтей. У утюга менопауза: его то и дело кидает в жар, и он уродует белье. Посудомоечная машина подло покрывает коркой из жидкого картофельного пюре все, что ей положено мыть. А сушилка настроена философски и не желает вмешиваться в естественный ход вещей, поэтому, шумно покрутившись часок, возвращает белье таким же мокрым, каким его туда положили.

Конечно, рано или поздно я сдамся, потащусь в мрачный, стылый магазин электротоваров и куплю себе новую стиральную машину Если услышите в новостях, что на продавца напала женщина средних лет за невинную фразу «Боюсь, только с витрины, мадам», — знайте, это я.

О советах

Я пишу, а рядом на столе оползает здоровенная куча писем. По меньшей мере половина из них — от школьников, которым учителя посоветовали написать автору. Детям задали сочинение, и они обратились с конкретными вопросами, на которые им нужны ответы. Большинство вопросов оригинальностью не отличаются: «Как долго вы писали книгу?», «Где вы берете идеи?» и тому подобное. Но иногда меня спрашивают: «Не посоветуете ли?..»

Сама я терпеть не могу советов. Перед безрассудной встречей в незнакомом месте с неизвестными подозрительными личностями мне меньше всего нужен совет «проявить здравый смысл и остаться дома». Сама тоже стараюсь не давать советов — люди их не ценят. Я уже сбилась со счету, сколько раз призывала женщин бросить дебильных, грубых, злых, ленивых мужей. Женщины рыдали, скорбно повествуя о ежедневных ужасах жизни со скотом, но стоило мне сказать: «Уйдите от него», они обжигали меня злобным взглядом и со словами «Ни за что! Я его люблю!» отправлялись домой гладить его поганые трусы.

Столь же бесполезно советовать что-то своим детям. Мне кажется, что у ребенка в его тринадцатый день рождения возникает некая физиологическая неисправность слухового канала. Этот феномен я наблюдала неоднократно.

Происходит следующее. Мама-папа заводят беседу с ребенком, дают всякие мудрые советы по поводу образования, одежды, выбора друзей и прочего, и тут какое-то устройство (типа кожаного клапана) во внутреннем ухе дитяти опускается, блокируя звук. Мама-папа продолжают сыпать советами (ответственность в сексе… фа-фа… презерватив… ля-ля… скажи «нет» наркотикам… фа-фа-ля-ля…), а чадо все кивает, будто слушает, — но не слышит ни слова.

Еще одна группа с иммунитетом к советам — мужчины-кулинары, по мнению которых приправы и специи заменяют тестостерон. В рецепте указан один лавровый листочек — они добавят шесть. Делия рекомендует несколько веточек розмарина — они выдирают целый куст и швыряют его в жареную баранину вместе с корнями, землей и всем остальным. Протестовать бессмысленно, вас лишь обвинят в том, что вы нарушаете их стиль, и выгонят из кухни.

Огородники-дилетанты тоже непробиваемы для разумных советов. Однажды я слышала, как в магазине для садоводов женщина спросила умудренного опытом эксперта, можно ли выращивать лаванду в густой тени.

— Ни в коем случае, — ответил эксперт, дав ей длинный перечень растений, которые в тени благоденствуют.

— Ладно, я все равно попробую, — сказала женщина и накупила на пятнадцать фунтов лаванды, обреченной на погибель.

Люди постоянно дают мне советы, призывают меня не торопиться, сбавить обороты. И тут же, как ни парадоксально, убеждают посещать спортзал и тренироваться.

Спортзалов я боюсь. Еще со школьных времен, когда нас, далеко не хрупких девочек с поросячьим жирком на ляжках, заставляли прыгать через гимнастического коня, облачившись предварительно в жуткие темно-синие трусы (что может быть уродливее?).

Мало того — именно в спортзале устраивали танцы.

Под аккомпанемент скрипучей фольклорной пластинки на 78 оборотов нас учили танцам «под сельских барышень». Музыка была вполне невинная, зато большинство девочек уже утратили невинность. Мы пылали любовью к Элвису Пресли, сооружали вороньи гнезда на макушке и зачитывались теми самыми страницами из «Любовника леди Чаттерлей».

И если в фольклорных па происходил сбой, то неизменно по моей вине. Вечно у меня ноги путались. Учительница физкультуры, крепко сбитая коротышка в тугом топе и шортах-клеш, рявкала команду за командой, а ноги меня не слушались, и всякий раз вместо «сена» выходила «солома».

Так что в спортзал я не пойду. Лучше продолжу свои обычные тренировки под названием «прогулка по улице». Преимущества неоспоримы: можно посмотреть на чужие сады и заглянуть соседям в окна.

Но один совет я всегда давала и буду давать: читайте книги. Книги недороги (подержанные), занимательны, назидательны, транспортабельны, и им не нужны батарейки.

Уильям Браун

Муж только что вернулся из Исландии. Он в полном восторге от природных и рукотворных чудес этой страны: гейзеров, что с равными интервалами, как по часам, выстреливают фонтанами горячей воды, древних ледников и цен на пиво (десять фунтов за большую кружку). Но разволновалась я, когда он сообщил, что в Исландии грамотность населения составляет 99 %. Если исландские школы способны выдавать столь блистательные результаты, почему не могут наши, британские? По данным Отдела начального образования, у каждого шестого британца проблемы с грамотностью. Думаю, мы вправе спросить, почему столько детей выходит из школы (после одиннадцати лет обязательного образования), не умея нормально читать и писать на родном языке. Однажды некая в высшей степени ученая дама из среднего класса сказала мне: «Читать и писать — еще не все. Нужно научиться ценить народ таким, каков он есть, у народа есть другие навыки». В тот момент мы находились в учебном центре, где масса взрослых людей под руководством преподавателя в муках пыталась овладеть собственным языком. Двоим учащимся было уже за семьдесят, они всю жизнь скрывали, что не умеют читать и писать. Многие при этом проявляют чудеса изобретательности. Один мужчина, к примеру, всякий раз, когда нужно было заполнить бланк, бинтовал правую руку. Другие находят оправдания попроще: «Очки забыл», «Потерял контактные линзы», «Почерк плохой».

Сама я научилась читать довольно поздно, и мне понятен ужас человека перед страницей, которая пестрит загадочными черными загогулинами. В начальной школе я дрожала от страха, что учительница вызовет меня читать (а учительница была просто садистка, и каждый раз при виде нее мои мозги превращались в кашу). Чтение я освоила без ее помощи: пропустила три недели занятий из-за свинки. (Кстати, куда делась свинка? Похоже, ее извели вместе с оспой и девичьими обмороками.) Моя мама купила на распродаже книжки из серии «Просто Уильям» Ричмала Кромптона, и меня так увлекли картинки, что захотелось понять, что же под ними написано. Мама почитала мне подписи разок, другой, и как-то так получилось, что, вернувшись в школу, я уже умела читать.

Тем из вас, кто в глаза не видел книг про Уильяма, объясню, в чем их прелесть. Действие начинается в 1930-х годах, когда Уильяму Брауну одиннадцать лет (взрослее он не становится, хотя дни рождения отмечает). Его семья живет в деревне. У матери, миссис Браун, многострадальной женщины, частенько болит голова. Миссис Браун отказывается верить в дурные наклонности Уильяма, хотя бог свидетель, что ни день ее сынок все дальше катится под гору. Мистер Браун вечно не в духе. По будням он ездит на электричке в город. В отличие от жены, папаша убежден, что Уильям — бесовское отродье. Когда мистер Браун возвращается домой, его там нередко уже ждет деревенский полицейский.

Уильям — главарь шайки «Бандиты», хотя парнишка он не злой. Впрочем, надо признать, что нынче с таким послужным списком (взлом и вторжение, похищение, подделка, поджог) он был бы подопечным социальных работников. А скорее всего, его упекли бы в надежное местечко для малолетних правонарушителей. Книжки носят на редкость подрывной характер и написаны богатым, сочным языком. Читатель видит мир взрослых глазами Уильяма и вместе с героем находит этот мир загадочным и двуличным.

Уильям Браун ненавидит школу и постоянно нарывается на неприятности. А судя по письмам (как правило, с просьбой освободить его под залог), над орфографией и пунктуацией он бился без особого толку. Мой литературный герой так и не подрос, но я надеюсь, что в Стране Сказок его потом учил хороший учитель и он все же закончил школу грамотным. Боюсь, что внешкольные «навыки» Уильяма — бунтарство, кулачный бой — вряд ли подготовят его к взрослой жизни. Если, конечно, он не пожелает вступить в иностранный легион, где единственное требование к кандидату — чтобы руки-ноги были на месте.

Нам бы молиться на хороших учителей. Мы должны им больше платить и прекратить завидовать их длинным отпускам. Зануд и деспотов следует отчислять из пединститутов. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы их дурной нрав отравлял жизнь детям. Одна из моих дочерей много недель подряд рыдала каждый вечер от страха, что учительница на нее опять «наорет».

Миллионы рабочих мест уже пропали и никогда не вернутся. Но безработные остались, и если они сидят дома в вынужденном безделье, по крайней мере у них должна быть возможность взять книгу и прочитать ее.

Стоунхендж

Стоунхендж всегда меня очаровывал. Впервые я туда приехала в двенадцать лет. В те дни было можно побродить среди камней и — о ужас! — даже потрогать. Народ любил устраивать пикники внутри каменных кругов, а по ночам, если верить «Новостям мира»[22], развлечения принимали менее невинный характер.

Теперь все иначе. Стоунхендж превратился в туристический центр и отдан в ведение организации «Английское наследие». Теперь там все стильно, организованно и тоскливо. Территорию Стоунхенджа отгородили от дороги проволочным забором, и единственный способ попасть поближе к камням — заплатить три фунта семьдесят пять пенсов скучающему юнцу в зеленой будке и пройти через турникет, за которым начинается туннель под дорогой. В туннеле хранится огромное количество штуковин, похожих на мобильные телефоны, с флагами всех стран мира. Мой муж после долгих поисков нашел-таки один с британским флагом, нажал кнопку «воспроизведение», и некий джентльмен с вымирающим акцентом английского чайного плантатора принялся, перекрикивая треск помех, хрипло вещать о Стоунхендже.

Мы миновали фреску на стене туннеля, где изображен первобытный человек, бредущий по долине с приличным грузом камней на горбу. Извините за сравнение, но картина выглядела так, словно сам первобытный человек окунал палку в разные жидкости — болотную жижу, овечье дерьмо, кровь животных — и ляпал все это на стене… как бы сказать… первобытно… Снаружи нас встретили живописные нагромождения камней в солнечном свете и тени от них на упругой ярко-зеленой траве.

При виде веревочной ограды вокруг камней мне захотелось перепрыгнуть этот символический барьер и добежать до круга. Но я устояла перед искушением, не желая, чтобы охрана «Английского наследия» оттаскивала меня на глазах иностранных туристов, перед телекамерами, и зашаркала по дорожке вместе с остальными посетителями. Мы вовремя догадались выключить голос чайного плантатора. Понять его было почти невозможно, да и те немногие фразы, которые мы разобрали, звучали отрывками из сценария, написанного Шекспиром в соавторстве с Барбарой Картленд[23]. Не удивительно, что у американцев был озадаченный вид.

Мы медленно продвигались вперед. Каждые пару шагов приходилось тормозить, чтобы не влезть в чей-нибудь кадр или видеосъемку. Я фотоаппарат беру с собой редко, он попал в черный список вещей, которые непременно стянут, если сам не посеешь. Знаю-знаю, в старости я об этом пожалею, потому что не смогу перелистать страницы фотоальбома и оживить волшебные мгновения жизни. Но память-то, я надеюсь, не потеряю? Закрыв глаза, я так и вижу эти волшебные камни. (Впрочем, должна признаться, я и воочию их видела буквально на прошлой неделе.)

Мы снова спустились в туннель и прошли мимо магазина сувениров. Муж ухватил меня за руку.

— Ты здорова? — спросил он. — Мы же прошли милю магазина.

Оглянувшись, я увидела на витрине горку мелких плюшевых медвежат, наряженных в шкуры из якобы леопардовых лоскутков, — первобытных людей из себя изображали, не иначе. В другой витрине сидели такие же медвежата, только в фирменных свитерах «Английского наследия», и даже с желтыми значками. Нам нужно организовать общество в защиту плюшевых медвежат. Их бессовестно эксплуатирует индустрия туризма. Они вынуждены работать в жутких условиях: в ноздри бьет запах пудры, а в ушах стоит лязг электрических кассовых аппаратов.

Нехотя я вошла вслед за мужем в магазин. Муж был настроен щедро.

— Хочешь пару сережек из Стоунхенджа? — проявил он заботу.

Я с ледяной улыбкой отказалась от любезного предложения. К кассам тянулась длиннющая очередь. Туристка из Японии, похоже, собралась утащить на родину пять банок «Старого английского варенья». Толстый американец купил гигантский леденец «Стоунхендж» и пожирал его глазами, наверняка мечтая слопать в гостинице вечером. Я ушла с пустыми руками — это новая веха в моей личной эволюции. А жизненная цель такова: покупать лишь самое необходимое. Пока, к несчастью, мне много чего необходимо.

Потом мы присели отдохнуть на лавочку перед отгороженным полем со множеством овец. Одна овца отбилась от товарок, подошла к краю поля и сунула морду в ограду. Овцы вообще славятся своей тупостью, эта же выглядела просто слабоумной, к тому же невероятной уродкой. Но не успели мы ахнуть, как эту шерстяную дуру обступила толпа туристов и давай фотографировать и снимать на видео ее уродскую морду. Клянусь, овца решила, что она — принцесса Диана. От славы у нее прямо-таки закружилась голова, потому что она оторвалась от ограды и вернулась к другим овцам, в дальний конец поля, только когда туристы расселись по автобусам и уехали.

Новый супермаркет

Недавно рядом с нами открылся новый супермаркет (не «Сейнсбериз»). Меня в тот момент дома не было, зато мои дети, которые всегда в курсе последних магазинных новостей, побывали там сразу же. Они и посоветовали мне одеться потеплее. День был знойный, над Лестером ацетиленовой горелкой висело солнце, но я послушно надела кардиган, брюки и рубашку. Со мной поехали двухлетняя внучка Фин и ее отец.

Мы вышли из машины.

— Гляди, динозавр, — сказала Фин так естественно, будто динозавры привычно ошиваются около автомобильных стоянок после обеда по субботам. Но она оказалась права: к стойке для велосипедов был привязан динозавр, словно его доисторический хозяин заскочил на минутку за булкой из муки, молотой на каменных жерновах.

Из-за угла к нам шагнул мужик четырехметрового роста. Фин посмотрела на него, даже глазом не моргнув.

— Привет, — сказал он ей и взял под козырек.

— Привет, дядя, — ответила Фин, нимало не удивляясь чудным ходулям.

Из миски у входа лакала воду маленькая белая собачка с клетчатым бантом и в шляпе-цилиндре. Фин строго посмотрела на собачку. А я уже гадала, не будут ли на полках сидеть марсиане, а за кассами гориллы, и если так, сочтет ли Фин и это нормальным для супермаркета. Потом я напомнила себе, что все двухлетние дети сумасшедшие. В этом их особое безумное очарование. Для Фин сейчас самая большая драгоценность-открытка с изображением окна, из которого, ухмыляясь, выглядывает свинья.

Мы вошли и попали в Антарктику: ослепительно белый свет и холодина. Ей-богу, я не удивилась бы, даже если бы навстречу нам вышла стайка пингвинов. Кутаясь в кардиган, я с жалостью поглядывала на заледеневших покупателей в рубашках и шортах. На некоторых чокнутых девицах вместо футболок были лифчики от купальников, словно они заявились сюда с пляжа.

По-моему, для любого супермаркета вопрос жизни и смерти — свежесть фруктов и овощей, так что этот провалился на все сто. Полный крах в виде гнилых помидоров и вялых початков кукурузы. Хватая последний грустный пучок лука, я подслушала беседу двух продавцов в униформе: они поздравляли друг друга с выручкой за первую неделю, стоя у горы скукоженной картошки, поросшей зловещими зелеными ростками. На ум пришла фраза «пир во время чумы».

У меня застучало в висках, а это всегда знак того, что я сейчас выдам. Мои дети раньше даже боялись этого. Одна из дочерей до сих пор содрогается при воспоминании о моей стычке в автобусе с какими-то молокососами. Я попросила их перестать сквернословить, они же, наоборот, начали ругаться еще хуже, а остальные пассажиры смотрели на меня с ненавистью, будто это я матерюсь.

Откатив тележку подальше от наглых продавцов и вони гнилых фруктов и овощей, я оглядела витрину со свежим мясом. Приятный юноша-продавец, которого я спросила, есть ли баранья печень, похоже, никогда о ней не слыхал. Может быть, она вообще исчезла, как монеты в полкроны и бельевые катки? — подумала я. Юноша предложил свиную печень, такую свежую, будто ее только что вырвали у несчастной свиньи. Клянусь, она все еще дрожала на поддоне, поэтому я ее отвергла. За пятнадцать минут пребывания в магазине руки и ноги у меня совершенно окоченели. Я мечтала избавиться от тележки и выскочить на солнышко. Щеки Фин утратили милый румянец и обрели голубовато-бледный оттенок. Но я решила потерпеть, и мы двинулись по магазину дальше, мимо мужчины на ходулях, который согнулся над полкой, набирая продукты. В его корзине лежали признаки одиночества: замороженные обеды на одного, маленькая буханка хлеба, коробка лапши.

Пока Фин во второй раз бегала в туалет, продавец помог мне упаковать покупки. Мне не понадобилась бы его помощь, если бы не безобразно тонкие пакеты, которые невозможно было открыть одеревеневшими пальцами. В висках опять затикало. Чтобы поддержать разговор, я спросила, не мерзнет ли он в рубашке с коротким рукавом.

— Уже привык, — ответил продавец с отвагой Скотта, идущего в экспедицию.

Но кассирша сказала, что поддевает под фирменный халат теплый джемпер.

— Здесь все жалуются на низкую температуру, — призналась она.

Я подумала об адском холоде, гнилых помидорах, наглых продавцах, о пакетах, которые не открываются, и мне захотелось, как двухлетнему ребенку, упасть на пол и закатить истерику. Но я себя сдержала: Фин вернулась из туалета, она бы меня не одобрила.

Глупая Сьюзен/Разумная Сьюзен

Нервный срыв на Рождество (диалог)

Действующие лица (в порядке появления):

Глупая Сьюзен — женщина за пятьдесят, курящая.

Разумная Сьюзен — женщина за пятьдесят, некурящая.

Глупая Сьюзен копается в банке с серьгами, пытаясь найти две одинаковые, — безнадежная задача.

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН (про себя). Вот она я, дома, в Лестере, набиваю начинкой пузо рождественской индейки. Возможно, даже всплакну над ней, вспоминая прошлое Рождество, которое встретила на пляже в Тобаго. Неужто я и вправду пила шампанское в теплом бирюзовом море — или то был волшебный сон? Действительно ли мой муж научился танцевать под аккомпанемент оркестра барабанщиков, или мне просто почудилось, как мы вдвоем скользим в такт музыке по танцплощадке, впервые за двадцать два года? Мы простили отелю все проблемы, мы их даже забыли. Взрыв в душевой, перебои с электричеством, водопровод с характером. Все эти неудобства не в счет, хотя, признаюсь, в душевой взорвали не меня. Той женщине, наверное, прощение дастся с большим трудом. Почему бы не оформить рождественский стол в карибском стиле?

Обходит комнату, чуть не падая со своих пурпурных босоножек на платформе.

Да-да, так и вижу… садимся за стол, украшенный тропическими цветами. Вместо бумажных шляп на нас саронги и гирлянды на шеях. Мы пьем ромовый пунш под грохот стальных барабанов. Можно втащить в кухню детскую песочницу, набросать ракушек, шагнуть в нее, зажмурить глаза и мысленно перенестись в Тобаго.

Входит Разумная Сьюзен.

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН. Помечтали — и хватит. Остановись, сделай глубокий вдох. Нет, я не имела в виду «глубокую затяжку», успокойся, Глупая! Ты поддалась обычной рождественской панике и хочешь спрятаться в нелепых Карибских фантазиях.

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН. Ладно, Разумная, что ж ты мне не помогаешь с Рождеством, а? Почему к первому октября не купила и не обернула подарки, к первому ноября не заказала индейку и до первого декабря не заготовила марки для открыток? Таков разумный подход, если не ошибаюсь?

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН. Будь любезна, Глупая, прекрати размахивать своей вонючей сигаретой у меня перед носом. И ради бога, объясни, зачем ты напялила эти дурацкие платформы? Сама знаешь, они тебя искалечат. Ну почему не надеть что-нибудь разумное, как я?

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН (издевательски хохочет). Потому что, Разумная, твои разумные туфли похожи на деревенские пироги с ремешками.

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН (орет). Я-то в шестьдесят лет по крайней мере смогу ходить без чужой помощи. А ты будешь торчать в инвалидном кресле.

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН (орет). Зато в стильном кресле. От модного дизайнера. Рычаг управления обтянут шкурой зебры, встроенная пепельница и…

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН. Опять ты за свое? Угомонись!

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН (с кислой физиономией). Ну? И чего желаешь на Рождество?

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН. Серый кардиган с застежкой до горла, шесть хлопчатобумажных платочков и электрический фонарик. А ты?

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН. Хочу банку масла для загара, абонемент в клуб «Мадам Жо-Жо» в Сохо и флакон духов «Джой».

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН. Попросила бы лучше стопку полотенец, Глупая, у тебя ведь все полотенца в доме разномастные. Уж я-то знаю, сама проверяла.

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН. А ты лучше попросила бы чулочки в сеточку. Очень разумно: потом сгодятся подвязывать саженцы.

РАЗУМНАЯ СЬЮЗЕН. Слушай-ка, давай по-разумному, Глупая. Я пришла спросить о планах на Рождество. Кто к кому идет — я к тебе или ты ко мне?

Открывает деловую сумку, достает электронный органайзер, нажимает кнопку, на экране появляются слова «Подготовка к Рождеству».

ГЛУПАЯ СЬЮЗЕН (умоляющим тоном). Займись Рождеством в этом году, Разумница! Я забываю отправлять открытки, не вынимаю из индейки потроха, а о мои пироги люди зубы ломают. Ну пожалуйста! Каждый год я да я, теперь твоя очередь!

Но уже слишком поздно. Разумная торопится в туристическое агентство, где рассчитывает урвать отмененную бронь на рейс до Тобаго. Что она, глупая?

Диски кричат: «Уходим!»

У меня ишиас, и никак не удается найти удобную позу для работы. Если вы когда-нибудь страдали этим кошмаром, то поймете, почему у меня на глазах слезы, а в горле стоны. На поясницу наваливают килограммовые мешки с мерзлым горохом, но об этом позже. А сейчас, раз уж я только и могу, что занудно рассказывать о своей спине, то и протащу вас, хотите вы этого или не хотите, через историю моей больной поясницы.

Сьюзен Таунсенд, сотрудник туристического центра, ведет здоровый образ жизни на свежем воздухе: разжигает костры, строит шалаши, уворачивается от камней, запущенных неуклюжими подростками. А потом Сьюзен начинает новую карьеру и следующие двенадцать лет часть дня и основную часть ночи проводит, согнувшись в три погибели над письменным столом, и нервничает, стремясь успеть к сроку. Ей и невдомек, что тем временем ее позвоночник протестует. Ему не нравится скрюченная поза. Позвоночник созывает совещание, позвонки и диски устраивают желчную перепалку и диски покидают совещание с криками:

— Уходим! Уходим!

Таунсенд ведут к мануальному терапевту, где рентген подтверждает, что ее поясницу не следует демонстрировать студентам медицинских вузов как пример совершенства. После болезненных процедур и невыносимо долгого отдыха в постели позвоночник позволяет ей встать и продолжить скособоченный образ жизни. Таунсенд втискивает спину в максимально узкие кресла на многочасовых рейсах, склоняется над столиками в поездах, редактируя рукопись, а пробежки от крыльца дома до такси заменяют ей гимнастику. Тем временем она начинает новую книгу…

Книга называется «Мужчина выгуливает собаку» — унылая история о смерти и потерях; в ней нет ничего смешного. Позвоночник начинает ворчать. Он протестует всякий раз, когда она встает со стула, вылезает из автомобиля, наклоняется, чтобы вытряхнуть пепельницу. Таунсенд пишет и переписывает, вырывает страницы, преодолевает искушение вставить шутку-другую. Сроки сдачи книги наступают и проходят. Издательство «Метуэн» продано издательству «Рэндом Хаус». Позвоночник уже кричит во весь голос. Таунсенд решает, что не может работать за письменным столом: ей нужно писать за столиками в кафе и ресторанах, желательно на открытом воздухе. Решение приходит в феврале, в Англии. Результат: позвоночник не просто скрючен, но и застужен, он снова громко стенает. Таунсенд увозит его на Барбадос, где он затихает, проявляя подозрительную покладистость.

Книга уже не называется «Мужчина выгуливает собаку». Какое-то время она живет под названием «Чуточка смерти», пока издатель не заявляет, что смерть — это уж слишком негативно (кто бы спорил?). Название изменяют на «Дети-призраки». Наконец, после всех авралов, переписывания и вычеркивания, то здесь тысяча слов, то там (короткие книги дольше пишутся), «Дети-призраки» готовы. Позвоночник Таунсенд почему-то молчит. Она едет на остров Скирос в Грецию, учить писателей, и в итоге один из ее учеников (Алан Кларк — красавец и писатель божьей милостью) несет ее на руках по главной улице городка. Полуобморочную Таунсенд укладывают на три стула в таверне «У Марии» и вызывают трех врачей — по одному на каждый стул.

Один врач ставит диагноз — люмбаго, другой — почечная инфекция, третий просто молчит. Таунсенд увозят в отель, ближайший к островной поликлинике, где шустрая новозеландка Эмма укладывает ее в постель и ухаживает за ней.

Через неделю Таунсенд возвращается в Англию, хворая и хилая, и ее поясница стонет. Намечалось посвятить месяц уборке дома. Намечалось вызвать бригаду, чтобы вывезти мусор и хлам, которые Таунсенд копила годами. Намечалось набить мешки купленными по глупости вещами и передать какой-нибудь благотворительной организации. Намечалось освежить проникотиненные стены. Наконец, намечался рейд в «ИКЕА». Все планы полетели к чертям.

Почти месяц Таунсенд валяется в постели, чувствуя себя неважно. Покупает путевку в Португалию: вилла на двоих с бассейном и автомобилем напрокат, чуть в стороне от колдобистой дороги, которой также пользуется сэр Клифф Ричард (дорогой, понятно, а не виллой). Дорога-то и стала для ее хребта последней соломинкой, и после очередного митинга протеста диски заявили:

— Уходим! Уходим.

За четырнадцать дней мы побывали на пляже только два раза.

Седалищный нерв воспален. Таунсенд прикована к постели. Боль адская. Таунсенд не храброго десятка, она кричит и ругается. Инвалид из нее никакой. Газеты не назовут ее «отважной». Муж ее, как честный человек, не вправе сказать: «Она ни разу не пожаловалась». Потому что я жалуюсь, особенно когда мне на спину каждые двадцать минут кладут чертов мешок с горохом…

Дневное телевидение

Я все там же, лелею свою спину. Из дома выхожу, только чтобы посетить какого-нибудь обладателя медицинского диплома или чтобы мое тело обстреляли магнитными частицами в машине, похожей на аппарат из «Звездных войн». Какое счастье, что есть книги. Диапазон чтения потрясающий: от нового романа Мартина Эмиса «Ночной поезд» (купите!) до брошюры Национальной ассоциации заболеваний спины (увлекает). Отменены договоренности и поездки. «Албания? В феврале?» Врач с улыбкой покачал головой, и в его глазах я прочла трагический сценарий: Таунсенд в агонии, с воспалением седалищного нерва, валяется в номере албанской беззвездочной гостиницы, смотрит, как в разбитые окна задувает снег, и не допросится элементарного аспирина. Все окружающие, в том числе и члены семьи, верят с трудом, но я действительно жаждала написать об Албании, а февраль выбрала потому, что именно зимой человек натянут как струна. Я собиралась ехать по приглашению новой благотворительной организации «Помощь писателям» (эквивалент «Поддержки комикам»).

Тем не менее я не согласна списывать себя в запас и настраиваться на пенсию. За несколько дней до того, как мои диски решили прогуляться вдоль хребта, я купила себе пурпурные бархатные остроносые босоножки на платформе и намерена их носить, пусть даже в тишине своего дома. Хотя, если быть объективной, в этих босоножках я выгляжу как кусок баранины, замаскированный под овечью грудинку, — причем очень дешевый кусок.

Кстати, подумалось: может, как раз платформы выгнали мои диски на прогулку? Не кроется ли причина моего теперешнего состояния в пристрастии к вычурной обуви? Сказать по правде, я падала с каблуков дважды: один раз на людях, на вокзале Сент-Панкрас, другой — в примерочной магазина. Уж не намекает ли мне природа, чтобы впредь я покупала туфли на плоской подошве? Как знать, как знать…

В магазинах я уже не была девять недель. Девять недель! Девять недель без наркотика. Вот вам и ломка. Стою, например, у двери с ворохом кредиток в руке и готовлюсь взять приступом лондонские магазины, а через миг уже лежу пластом на спине, не в силах даже полистать каталог «ИКЕА». И все же, как любой наркоман, дозу «ИКЕА» я хоть раз в день да приму. Еще рано говорить о том, что мой шопоголизм излечен. Об этом я узнаю, лишь сдав последний экзамен в академии для розничных покупателей, на Бонд-стрит.

В первые дни моей хворобы, когда было больно даже держать книгу или журнал, я пересмотрела массу дневных телепередач. Мне пришлись по душе шоу Ричарда и Джуди, где ведущие похожи на нормальных людей. Зато жуткое количество других передач, кажется, построено на ритуальном унижении зрителя: то его заставляют с неистовой алчностью бегать по бутафорскому супермаркету, то на него орет шеф-повар, хотя вина человека лишь в том, что он не умеет готовить на профессиональном уровне.

Кстати, с чего это повара взяли, что и в эстрадном юморе они профи? Им самим-то понравится, если Джек Ди выйдет на сцену и начнет шинковать капусту? Вряд ли. Большинство телеповаров совсем неостроумны и выжимают смешки из легковерного зала только потому, что в благодарность за бесплатные билеты зрители готовы хохотать над любой жестокой глупостью.

Ближе к вечеру человеческое унижение на телевидении и вовсе хлещет через край; немыслимо тучные американцы с прискорбными прическами визжат, рыдают и оскорбляют друг друга.

— Накануне свадьбы я переспала с викарием, — признается чья-нибудь жена.

Пока ее муж бьется в шоке, из-за кулис выходит викарий — невзрачная тетенька средних лет. Зал улюлюкает и вопит, викарий и жена обнимаются, а ведущая (стройная как газель, костюмчик в облипочку) говорит:

— Ладно, ребятки, у вас тридцать пять секунд на разборку.

Через пару недель я была сыта по горло и перестала смотреть телевизор (впрочем, билет на представление в римский Колизей, где львы поедают христиан, я бы тоже не купила). Считайте меня старомодной, но мне грустно видеть, как люди теряют чувство собственного достоинства. Вот почему я зажмуриваюсь, хромая с палкой мимо зеркала в туалет.

Беглые плотники

У меня всегда была слабость к плотникам: в детстве я обожала Иисуса. Я представляла, как они с отчимом Иосифом корпят у верстака над деревяшками, а Мария стоит неподалеку и варит что-то ближневосточное, в горшочке.

За двадцать лет тайного бумагомарания я написала «в стол» сотни рассказов, и многие из них про мастеров-столяров, друживших с неграмотными молокососами-школярами, чьим единственным призванием было плотницкое дело. Молокосос по имени Пит (иных имен не было) становился виртуозом стамески и рубанка: выдавал изящную колыбель ручной резки для незаконнорожденного ребенка своей подружки. Колыбель показывали на родительском собрании, и все диву давались. Директор гладил резьбу рукой и со слезами в глазах признавал:

— Недооценил я Пита.

Недавно, в рамках своего генерального плана по упрощению жизни, я решила пригласить плотника/столяра/краснодеревщика, чтобы перестелили пол на чердаке, а я перестала проваливаться между балками и смогла наконец стащить туда весь домашний хлам, который жалко выбросить. Кроме того, я мечтала об антресолях и книжных стеллажах для гостиной.

Обратите внимание — требования самые что ни на есть простые. Мне не нужен на чердаке паркет из редчайшего вида ореха, который растет только в недоступных амазонских джунглях, а полки и антресоли вполне сгодятся и без художественной резьбы, не Версальский дворец обустраиваю, в конце концов.

Но три столяра, один за другим, пришли ко мне, ознакомились с задачей, посчитали что-то и ушли. Ни один не вернулся. Почему? Явное отсутствие интереса с их стороны оживило все мои старые комплексы. Неужели у меня неплатежеспособный вид? Или манеры неподходящие? Может, у них сложилось впечатление, что я вредный заказчик, буду стоять над душой, пока они трудятся, и критиковать чужое мастерство?

А вдруг я напоила их неправильным чаем? Моя сестра Барбара как-то угостила меня чаем с очень странным вкусом. Я постеснялась отказаться, а когда домучила, обнаружила на дне чашки половинку сырой луковицы, которую сестра по рассеянности туда положила. Не угостила ли и я плотников из кружек, где хранились старые зубчики чеснока, а то и канцелярские кнопки? Боюсь, такое вполне возможно. Уж очень удобно все хранить в кружках.

Или мастеров резца спугнул кто-нибудь из моих внуков? Дети могут брякнуть беспощадную правду (пока мы не приучим их врать). Буквально на прошлой неделе моя внучка (два с половиной года) радостно сказала разносчику молока, вручая выписанный мною чек:

— Пожалуйста, возьмите, лысенький дядя.

Может, она и столярам сказала что-нибудь в этом роде, пока я выходила из комнаты, а они обиделись и ушли?

Или дело в избытке болтающегося по дому народа — и жильцов, и гостей? Вдруг у плотников сложилось впечатление, что они попали в какую-нибудь подозрительную религиозную секту или что-то в этом роде.

Ведь что-то их отпугнуло! По телефону-то они бодро общались. Не появилось ли на чердаке что-то мне пока неведомое? Я туда несколько лет не поднималась. Может, воняет? Какой-нибудь грызун разлагается? Или белка вломилась и устроила кавардак? Или осиное гнездо на карнизе висит? Или у какого-нибудь из членов семьи зловещее хобби и между балками обнаружены следы занятий черной магией? Если так, почему ни один столяр не проронил ни слова? Все они выглядели довольно спокойно, спускаясь назад по чердачной лестнице. Один даже улыбался.

Может, они сделали ноги, потому что я днем хожу босиком и в пижаме? Если бы они чуточку задержались, я бы объяснила, что после операции на позвоночнике в пижаме удобнее, да и босиком тоже. Или они удрали потому, что в доме курят? Может, они фанатичные противники сигарет и боятся загрязнить легкие? (Хотя это вопрос спорный. Я не уверена, что дышать весь день опилками здоровее.)

Бедняги и не догадываются, что потеряли. Работалось бы им у нас как в сказке: угощались бы чаем с печеньем и пирожными, на график могли бы наплевать, за материалы получали бы на месте и наличными; если поболтать приспичит — собеседник всегда под рукой, парковка для фургончика имеется… Одним словом, загадка. Хотя есть и догадка. Возможно, осмотрев дом, они по разным признакам поняли, чем я зарабатываю на жизнь. Не это ли их отпугнуло? Поразмыслив, они про себя сказали: ну нет, сделать из себя материал для ее статьи — ни за что! Если догадка верна, клянусь, дорогие плотники: я не такая. Пожалуйста, не бросайте меня. Я сдержу слово, ведь я писатель.

Кабельное телевидение

Я не желаю поддаваться немощи. Внешне держусь молодцом, не хуже среднего британца, но мне все еще тоскливо, что из-за раскрошившихся позвоночных дисков я вынуждена целыми днями валяться. Гардероб из жизни до болезни, где на главных ролях костюм в полосочку от Донны Каран, костюм в полосочку от Агнес Би и костюм в полосочку от Ронит Зилхи, — невостребованный, скучает на плечиках в шифоньере. А сам шифоньер уже не стоит в спальне, я его убрала (не сама, конечно, сама я даже мыло из ванны полдня достаю), потому что мне все мерещилось, как громада скандинавского шкафа накрывает и расплющивает мою распростертую фигуру.

Костюмы в полоску и лодочки на шпильках теперь не по мне. Целыми днями слоняюсь во взрослом варианте малышовой одежды: все с начесом, на резинках, все можно стирать в горячей воде и сушить в барабане. Туфли надеваю два раза в неделю, когда иду на прием к физиотерапевту Ните, причем только без каблуков — религиозные фанатики и врачи-мануальщики как раз за такую гадость. Остальное время, дома, ношу лыжные носки с кожаными подошвами — нечто вроде мокасин. И прическа у меня под стать всему остальному, с вихром на макушке. В целом я похожа на средних лет телепузика, хотя, увы, лишена их очарования и невинности.

Дни я провожу, размахивая руками и ногами, выполняю предписанные Нитой упражнения, а также сижу на приподнятом унитазе (Красный Крест одолжил) с поручнями, из-за чего еще больше похожа на ребенка.

Несколько недель назад мы предприняли очередную жалкую попытку поспеть за эпохой: установили кабельное телевидение. Решение смехотворное, ведь из пяти бесплатных каналов телевещания мы ничего не смотрим, кроме Четвертого. Подключать нас явился мужичок. Только не подумайте, что я с пренебрежением отношусь к рабочему классу. Просто ну очень маленький мужчина. Метр пятьдесят с каблуками, а то и меньше. Он слегка обеспокоился при виде хозяйки с клюкой и в наряде телепузика, а когда пришел в себя, пустился в долгие объяснения: мол, чтобы протянуть кабель в спальню и гостиную, придется пробить дыру в стене из сада, выкорчевать деревья и обезобразить фасад дома. Как Старый Мореход[24], он пророчил нам мрак и погибель.

— Но послушайте, — сказала я, запинаясь, — ваш представитель обещал…

— «Представитель»! — с презрением повторил он. Это слово он чуть ли не выплюнул. Похоже, между соловьиными песнями менеджера и прагматизмом монтажника пролегает пропасть размером с Большой каньон. Пока клиента ведут за ручку к контракту, и в помине нет речи о дырах в стене, вырубке садов или осквернении лужаек. Клиенту спросить бы о практической стороне дела, но бедолагу ослепил мистер Соловей, получающий за это свои комиссионные, мобилизовавший все свое коварство, чтобы убедить хозяев, что их серая жизнь волшебным образом окрасится всеми цветами радуги, когда они получат уникальную возможность скакать по сорока восьми каналам.

Мужичок нетерпеливо переминался в прихожей, пока я с тоской соображала, каким кустом в саду пожертвовать. Наконец выбор был сделан: куст «Свадебный букет». Прошлой весной он смахивал скорее на вдовий сорняк, чем на свадебный букет. Мужичок с напарником принялись за работу, и спустя шесть чашек чаю кабель был проложен. Работу они выполнили безукоризненно. Этим ребятам на военную разведку работать бы: от их посещения не осталось и следа. Могу лишь предположить, что первоначальные устрашающие речи — нечто вроде устного страхового полиса на случай, если ущерб все-таки причинят.

Прошло три недели. И что же мы смотрим теперь, когда у нас под рукой все телевидение мира? Четвертый канал. Неделю я глядела канал для покупателей. Такая гадость, что просто удовольствие испытываешь, когда продавцы и ведущие доводят себя едва ли не до оргазма, демонстрируя достоинства чистящего средства для духовки или фритюрницы. За эти тридцать шесть часов просмотра я не увидела ничего, что захотелось бы купить. Вся семья издевалась над моим покупательским марафоном на диване, а я оправдывалась желанием «написать о массовой культуре». Но втайне мне хотелось увидеть что-нибудь толковое: книги, малышовый костюмчик для взрослых или хотя бы, осмелюсь сказать, приличный женский костюм в полоску.

Серебристый топ

В этом месяце мне стукнуло пятьдесят два года — ни старая, ни молодая. Я все еще ношу кожанку, которая в отличие от меня с возрастом все хорошеет. Но свои последние джинсы я уже сносила, и новые серьги-кольца вряд ли куплю, потому что теперь буду похожа в них на гадалку с причала. Я помню, что уже писала об одежде, но это одна из моих навязчивых тем, поскольку по одежде можно судить о человеке.

Я постоянно встречаю в городе одну вполне достойную женщину, которая работает на фабрике, а одевается в стиле проститутки из комиксов, причем не по вызову, а с панели. Ей чуть за тридцать, есть сын-школьник. Однажды я слышала, как она жаловалась своей матери, одетой куда более сдержанно, что бригадир в цеху попросил ее «наряжаться поприличнее», что ее явно задело, оскорбило и удивило.

— Ему-то что за дело до моих нарядов? — возмущенно спрашивала она у своей седой матери в шлепанцах.

Пока она отстаивала право носить на работу все, что нравится, содержимое смелого выреза ее серебристого топа просилось наружу. Бедняжка не на своем месте и страдает от этого. Она рождена, чтобы лететь на трапеции над восторженными зрителями цирка, а топтание за станком на фабрике — оскорбление для ее дивных бедер в ажурных чулках.

Ее мужу тоже не по душе такой эксгибиционизм, в последнее время он твердит ей «сбавить обороты». А она уверена, что он ревнует, потому что другие мужики на нее пялятся. Так оно и есть, мужики действительно пялятся, как и женщины, и дети; собаки и те, думаю, иногда оглядываются.

Меня никто с этой женщиной не знакомил, и она меня не знает. О ее жизни и обидах я наслышана лишь благодаря ее невероятно громкому голосу. Разговаривает она так, словно стоит на обрыве над Дувром, а ее собеседник находится в порту Кале. Из нее вышел бы превосходный городской глашатай, хотя она тут же подвернула бы подол средневекового одеяния, а горловину разрезала до пупа. Очень надеюсь, что ее соседям повезло и она живет в отдельном доме. Нетрудно представить, каково было бы жить с ней через стенку.

Поклонница рок-н-ролла пятидесятых, она врубает его в своем автомобиле на полную мощь. Когда она подъезжает, слышно за несколько кварталов. Она не подруливает к бордюру, а выполняет аварийную остановку с визгом тормозов. Другие дамы, более хрупкие, уже давно заработали бы травму шейных позвонков от постоянной нагрузки на шею, но эту вы вряд ли увидите в хирургическом воротнике, а если и увидите, то в разукрашенном блестками и ковбойской бахромой.

Эта женщина — яркий пример того, что писатель Лоуренс называл «жизненной силой»: одушевленное произведение неосознанного исполнительского искусства. Каждый день она, должно быть, забавляет и приводит в ярость сотни людей, а сплетни о ней не смолкают. Говорят, она постоянно ведет войну с властями.

Отлично зная свои права, она ни одного не отдаст без боя. Из нее вышел бы великолепный член парламента (независимый). Представляю, как иногда стыдно ее сыну за такую мать, — даже у меня загораются щеки при мысли о ее появлении на родительском собрании. Хотя это смешно, ведь я уже сказала, что совсем незнакома с этой женщиной, даже имени ее не знаю.

Надеюсь, имя гармонирует с ее внешностью и характером, например Лола. Если ее зовут Джоан Смит, я бы разочаровалась.

В моем детстве таких ярких личностей было много. Один чудак в пятнистом трико заковывал себя в цепи перед дверями универмага и освобождался от железяк, только когда в его шляпе-цилиндре набиралось достаточно денег. У нас ходил слух, что он миллионер, но я как-то проследила за ним после представления: он стоял на автобусной остановке, с цепями в хозяйственной сумке, так что о несметных богатствах речь вряд ли шла.

Помню и Сирила, бармена-гея: он расхаживал в туфлях на высоких каблуках за стойкой самого крутого бара в городе. Весь молодняк боялся его острот. Сарказм не убивает, но раны оставляет глубокие.

Теперь все мы гораздо консервативнее, даже панки выглядят частью истеблишмента. И я снимаю свою скучную черную шляпу перед женщиной с неприлично громким голосом и в неприличной одежде. Пусть никогда не потускнеют ваши блестки, пусть не расползутся ваши ажурные чулки. Шагайте к старости самым бесстыжим образом.

Информационные завалы

Буквально на прошлой неделе я жаловалась мужу, как много, до нелепости много газет и журналов мы выписываем. Каждое утро на полу в прихожей лежит толстая стопка. Столько новостей, информации, мнений… Страница за страницей — все это надо просмотреть. Почти не остается времени на то, чтобы умываться, одеваться и питаться, не говоря уж о работе.

На чтение газет уходят все выходные. Люди гуляют, делают покупки, возятся в саду, общаются, а у меня сорок с лишним приложений, цветных и не очень, и все их нужно прочесть, прежде чем с утра в понедельник доставят очередную партию бумаги. Тем временем непрочитанные еженедельные, ежемесячные и прочие журналы скапливаются на горизонтальных поверхностях по всему дому. Когда я вхожу в какую-нибудь комнату, они вопят: «Прочти меня! Прочти меня!» А если и не вопят в голос, то ощущение именно такое.

Вот почему на прошлой неделе я объявила, что отказываюсь от подписки на все газеты, причем не на время отпуска, а навсегда. Я напичкана информацией, сказала я, мой мозг ее больше не переваривает. Критической точки я достигла вчера, осознав, что смотрю отборочный матч по крикету, одновременно слушаю репортаж с матча по крикету по Радио-4 и читаю статью на ту же тему в спортивной колонке «Дейли телеграф». И все равно не понимаю правила, по которому игроки проходят участок перед воротами.

— Произойдет что-нибудь из ряда вон — куплю газету в киоске за углом, — сказала я мужу, который вряд ли слушал, но на всякий случай кивнул.

Проходя мимо переполненных мешков для макулатуры (заметьте множественное число), я каждый раз порывалась позвонить в агентство распространения печати и сообщить им эту недобрую весть, да так и не собралась. Я все представляла себе, с каким лицом работник агентства будет жирно вычеркивать наш мега-заказ в своем журнале учета. Ведь такое печальное событие наверняка очень серьезно отразится на доходе его семьи. А вдруг ему придется забрать ребенка из частного детского сада? А вдруг глава семьи покатится по наклонной плоскости долгов к неизбежному банкротству? Запьет, в итоге разведется, и ему разрешат видеться с детишками только каждое второе воскресенье.

Ладно, ладно, хватит. Я встала, походила по комнате. Успокоилась. Разумом-то я, конечно, понимала, что мой отказ от подписки не приведет нашего агента к безвременной смерти от цирроза печени. И тем не менее…

Сегодня утром муж объявил, что получил захватывающее письмо от женщины по имени Дороти Аддео. Я вырвала у него письмо. Дороти писала:

Поздравляем Вас, мистер Бродвей. Ваш дом в Лестере попал в вероятную зону грядущего Великого События.

Я задумалась: что за великое событие такое? Встреча нового тысячелетия?

Читаю дальше:

Представьте утро, мистер Бродвей. Вы готовитесь к рабочему дню. Решаете, что приготовить на завтрак или какой костюм выбрать. Заслышав шум на улице, Вы спешите к окну и видите, что перед домом остановился фургон службы безопасности. Из него выходит солидный седовласый джентльмен с чемоданчиком, пристегнутым к запястью наручниками. Шагая между охранниками, он уверенно направляется к Вашей двери.

Звонок. Вы отпираете, и Вас приветствует Дэйв Сэйер — член призовой комиссии издательской клиринговой палаты:

— Мистер Бродвей, вы стали мультимиллионером! И я привез вам выигранные миллионы.

С этими словами он отпирает чемоданчик, и прямо перед Вашими глазами лежат 2 200 000 фунтов стерлингов наличными! Клянусь, Вы никогда не чаяли увидеть столько денег разом — тем более наличными!

По обилию восклицательных знаков можно судить, что Дороти уже разволновалась, но, к счастью, эстафету принимает Дэйв Сэйер. Он пишет моему мужу:

Дорогой кандидат в победители. Если Вы выиграете наш Приз в сумме 2 200 000 фунтов, мы тут же окажемся у Ваших дверей, вместе с телерепортерами, чтобы Ваш триумф видела вся страна. Как наш друг и потенциальный миллионер, Вы понимаете, что дать Вам столько денег мы можем лишь одним способом: продавая журналы.

Я так и не дочитала до конца, поскольку обнаружила предусмотрительно приложенный к письму глянцевый листок с образцами обложек журналов, каждый размером с марку. Среди журнального мусора вроде «Хор и орган», «Декоративные карпы», «Мускул и фитнес» нашлась «марка» «Лондонского книжного ревю». Я ее вырезала и приклеила на купон для розыгрыша призов. Отныне по утрам буду дежурить у окна, с нетерпением ожидая шума на улице.

Синдром полного гнезда

Они уехали. Я брожу туда-сюда по пустым гулким комнатам. Иногда тащу за собой стул, сажусь и слушаю тишину.

У нас четверо взрослых детей, в возрасте от двадцати одного до тридцати двух лет. За десять лет графики их приездов-отъездов менялись, но неизменно стоило закрыть дверь за одним ребенком, в поисках приюта ее открывал другой. Они приходят беженцами, спасаясь от несчастной любви, или финансового кризиса, или и того и другого сразу (обычный вариант). Ни один нормальный родитель не откажет детям в крове на время шторма, хотя верно и то, что иногда они приносят с собой непогоду: в доме могут поселиться тучи депрессии и туман непонимания.

О каком солнце речь, если на втором этаже дома тоскует, собирая осколки разбитого сердца, взрослый ребенок. Его уже не усадишь на колени и не пообещаешь, что за хорошее поведение ему разрешат раскладывать варенье по вазочкам. Ему не прикажешь побриться, вымыть наконец засаленные волосы или лечь спать в нормальное время. Разбитое сердце не исцелится быстрее от рассказов и сказок. И если уж мы заговорили о советах — никогда, ни в коем случае не критикуйте ту, которая разбила сердце. Однажды мое терпение лопнуло (смягчающее обстоятельство, ваша честь: довели) и я заорала: «Да чтоб ее переехало!» Знаю, жестоко. К тому же глупо, потому что разбитое сердце и та, что его разбила, через неделю воссоединились и он умчался на крыльях страсти, оставив шесть пачек кукурузных хлопьев под кроватью и стойкий запах тоски, который не поддается никаким освежителям воздуха.

По мнению многих, стойкий запах тоски — идея смешная и вычурная, и скорее всего в комнате воняет сдохшая под полом мышь, однако мне версия с тоской ближе: поднимать все эти доски, знаете ли…

— Ну и как жизнь, когда дети выросли? — спрашивают у меня.

— Как в отпуске, — отвечаю. А точнее — как в медовом месяце. Можно вволю обжиматься на диване и не отпрыгивать друг от друга виновато, заслышав за дверью шаги взрослого ребенка.

Множество женщин страдают от синдрома пустого гнезда, а пустоту в жизни пытаются заполнить курсами по ремонту автомобилей или драматическим кружком. А у меня, как я теперь вижу, было все наоборот. Я сильно страдала от синдрома полного гнезда, и порой родительские обязанности казались мне непомерными.

Я была никудышной матерью. Первенца не доносила, и первый месяц о нем круглосуточно пеклись врачи и сиделки — все высококвалифицированные специалисты, в отличие от меня, невежественной девятнадцатилетней вертихвостки. До тех пор детей я видела в лучшем случае на иллюстрациях у доктора Спока в «Книге о здравом смысле, младенцах и детях».

Кстати, я никогда не понимала, почему бедного доктора Спока так поносили, да и до сих пор ругают. Буквально на днях слышала по радио, как один из его очернителей связал либерализм Спока с нынешним расцветом хулиганства, нечистоплотности и вандализма.

Мне же книги Спока помнятся совсем иными. Вовек не забуду его суровый совет, как отучить малыша вылезать из кроватки по ночам. Измученным бессонницей родителям доктор Спок рекомендовал набросить на кроватку сетку от бадминтона, крепко завязать ее по углам и зажать уши, чтобы не слышать воплей ребенка. Чем не отрывок из «Ухода за младенцами» пера Энн Уиддекомб[25]?

При выписке мой малыш весил всего два с половиной килограмма. Совсем кроха, очень удобно, ведь выносить его на прогулку и возвращаться приходилось тайком: хозяин не терпел в своем доме детей. И если я не шныряла к входной двери и обратно с ребенком под пальто, то сидела, согнувшись над кроваткой, мерила его пульс и проверяла, дышит ли он еще. Теперь-то я знаю, что для большинства родителей это нормальное поведение (проверять, а не шнырять), но тогда, в девятнадцать, была убеждена, что не сумею сохранить в живых такое хрупкое существо. По утрам я с замиранием сердца подходила к кроватке, видела, что глазки у него открыты или что он машет ручкой, это мне казалось чудом, и на какое-то время я чувствовала себя настоящей матерью.

Уж не знаю как, но мне удалось сохранить в живых и его, и троих остальных. Ныне все они здоровые, а временами и веселые, и у каждого свой собственный почтовый индекс. Что еще важнее, теперь рядом с ними другие люди, которые их любят и о них заботятся. Пожалуй, самое время избавиться от старой сетки для бадминтона.

Жилой район Гиптон

«Лет двадцать назад тут было неплохо», — слышала я повсюду от пожилых обитателей муниципального района Гиптон в Лидсе. И верно — если прищуриться и напрячь воображение, то понимаешь, что давным-давно Гиптон был приятным местечком, где можно было воспитывать детей: улицы широкие, дома просторные, есть игровые площадки. Однако стоит приглядеться повнимательнее, сразу видно, что район пережил ужасную катастрофу.

В арсеналах сверхдержав хранятся бомбы, которые убивают людей, не разрушая зданий. Тут произошло обратное. Инфраструктура погибла, а люди выжили и ютятся в руинах.

Я ездила в Лидс довольно давно, но увиденное преследует меня по сей день. Никак не могу отделаться от картины: сгоревшие дома, разломанные тротуары, заколоченные магазины. Не верится, что это место находится в Англии и что до Сити Лидса — ультрасовременного, сверкающего благополучием — нужен всего лишь автобусный билет за 70 пенсов.

Жители других районов называли население Гиптона «животными», причем так часто, что я не удивилась бы, обнаружив там жирафов и слонов, которые пасутся в заросших садах у заброшенных домов. Называть людей животными — значит не считать их людьми. Это оскорбление; намек, что у них нет чувств, что они равнодушны к обидам, что сами заслужили страдания и нищету.

Жители района Гиптон, разумеется, часть человечества. Пока я там была, ко мне ни разу не обратились грубо, я ни разу не ощутила угрозы, хотя слыхала жуткие рассказы от тех, кто шаг боится сделать из дому, опасаясь кражи или поджога.

Молодежи отчаянно нужны деньги на наркотики, особенно на кокаин и крэк, и былой кодекс чести преступников — у своих не воровать — тут уже давно не соблюдается. В Гиптоне царит диктатура самцов-подростков, как и во многих других районах, трущобах и деревнях. Будущие поколения прочтут наши хроники и удивятся, как это такие маленькие банды бедных, бесправных мальчишек подминали под себя огромные районы.

В юности я не знала ни одного парня или мужчины, который бы сидел без работы, и в Гиптоне ситуация была такой же. Молодые люди по утрам вставали и шли на работу. Двадцать лет назад в автобусах ездили кондукторы и следили за порядком на втором этаже. Для ухода за саженцами в городском парке имелся садовник. Уборщиц хватало, чтобы поддерживать чистоту в общественных зданиях. Муниципалитет нанимал достаточно рабочих, чтобы недвижимость не превращалась в бельмо на глазу. Местные магазины процветали, ведь людям было что тратить — они получали зарплату. Пабы и клубы были местом встречи приятелей. Работа, нередко очень тяжелая, компенсировалась фабричными вечерами и ежегодным балом-маскарадом. И главное, пожилые мужчины и женщины не боялись старости, они следили за молодежью и при необходимости одергивали хулиганов.

Потом начали исчезать рабочие места, а с сокращением местного бюджета денег на ремонт осталось меньше. Нет кондукторов в автобусах. Садовника посадили на мопед и увеличили территорию. Уборщиц сократили так, что оставшиеся уже не справлялись с уборкой. А тем временем по телевизору, из вечера в вечер, новых бедняков призывали покупать то, что им было не по карману. Стоит ли удивляться, что они ощутили себя изгоями? И не успели они сообразить, что к чему, их, лишившихся работы, стали называть «подонками общества».

О бедности трудно говорить или писать без опасения напомнить Леса Досона[26] — увы, недооцененного, но я и вправду, случалось, не пускала детей в школу, потому что у них не было обуви. И я знала точно, до последней изюминки, что у меня хранится в кухонном шкафчике. Школьная экскурсия, потерянный кошелек, день рождения ребенка — все это вносило хаос в режим строжайшей экономии. За углом вечно поджидала катастрофа.

Фрейду приписывают слова: «Для счастья человеку нужно две вещи — любовь и работа».

Любовь люди могут искать сами, но вот работу им нужно помочь найти безотлагательно.

Оранжереи

Мое увлечение садоводством обрело разрушительный характер. В последние выходные домашние лишились комнаты, чтобы дать мне больше места для растений. Назвать ее комнатой было, пожалуй, преувеличением, но настоящий пол, дверь и окна там определенно имелись, а летом это помещение становилось домом для нескольких сотен пчел, отсюда и название — Улей. Довольно удачное прозвище, учитывая, что комната находилась в пристройке с навесной крышей.

Порой какой-нибудь гость удивлялся (не разобрав, что к чему):

— Ого, да у вас оранжерея!

И тут задрипанная пристройка почти зримо надувала щеки и начинала выпендриваться, воображая, что ее удел — экзотика в виде пальм и орхидей, а вовсе не заурядные пачки стирального порошка, одинокие носки и мертвые пчелы.

Однажды у меня брала интервью журналистка, чей муж имел большой вес в мире оранжерейщиков. Она походя бросила, как общеизвестный факт, что завести теплицу мечтают пары с явными проблемами супружества. Мол, одни женатые дураки верят, что очередной ребенок излечит больные отношения (ха!), а другие наивно возлагают такие же надежды на стеклянную комнату с плетеной мебелью и растениями.

Между прочим, то интервью пришлось прервать на полпути. Журналистка ответила на неожиданный телефонный звонок, схватилась рукой за горло, побелела и сказала мне:

— Вам придется уйти. Немедленно.

Я выскочила из ее дома, а на улице она обогнала меня и умчалась вперед. Несколько дней я терзалась в догадках о причине бегства. Недовольный владелец оранжереи угрожал бомбой? Любовник обещал прыгнуть с дамбы? Забыла забрать ребенка из школы?

Так вот, об оранжереях. В чем их привлекательность? Выборочный опрос общественного мнения показывает, что люди мечтают о теплице, потому что:

а) выигрываешь в пространстве;

б) лучше виден сад;

в) можно выращивать экзотические растения и плоды, например персики и нектарины;

г) (только женщины) на выходных можно полежать на плетеном диване и почитать книгу;

д) (только мужчины) на выходных можно в сухом месте спокойно починить двигатель от старого автомобиля.

С другой стороны, опрос владельцев оранжерей показывает, что:

а) в пространстве не выиграли;

б) сада, неба и крон деревьев не видно из-за жалюзи, которые пришлось установить;

в) выращивать экзотические растения невозможно, потому что они пересыхают, пока ты в отпуске; подростки по природе неспособны поливать что-либо живое (конопля, пожалуй, единственное исключение);

г) летом в теплице лежать слишком жарко, зимой слишком холодно, и вообще каждый раз, когда переворачиваешь страницу книги, скрип плетеной мебели сводит с ума;

д) увы, в настоящее время на рынке нет волшебных средств для выведения пятен от машинного масла с терракотовых плиток, пластиковых окон или плетеной мебели.

Итак, комнаты (пристройки, Улья) и почти-оранжереи не стало. Один муж, один сын и один зять справились с ней за субботу. В воскресенье мы собрались на ее останках — на полу, — и народ окрестил ее «верандой». Но для меня веранда — такое место, где аристократы приходят в себя с перепоя на балу, так что придется подыскать ей другое имя.

Однако я должна остерегаться своей страсти к садоводству. Недавно в очереди в магазине для садоводов я ни с того ни с сего фыркнула при виде тележки какого-то старичка, доверху наполненной красной сальвией. А перед тем подслушала беседу двух женщин средних лет, склонившихся над азалией.

Первая. Это что такое?

Вторая (читает бирку). Азалия…

Первая. Не может быть! Я купила азалию на прошлой неделе, она совсем не такая, и листья другие, и цветы другого цвета.

Вторая. Значит, бирка неправильная. Интересно, что же это такое?

Я не прочла им лекцию о сотнях видов азалии, хотя была очень близка. Вовремя вспомнила о собственном полнейшем невежестве в некоторых областях. Для меня, например, компьютеры, вождение автомобиля или ситуации на Ближнем Востоке — тайна за семью печатями.

Научные исследования: глупость

К сообщениям о научных исследованиях я отношусь скептически, с тех пор как прочла, что австралийские ученые выяснили, будто яблоки вредны для детских зубов. А я-то, глупая, пичкала своих детей анисами и белыми наливами, полагая, что яблоки уберегут их от всяческих бед: авитаминоза, запора и — представляете! — от кариеса. Думаю, у меня были все основания разозлиться на яйцеголовых.

Несколько лет назад вокруг только и твердили, что мне позарез необходим витамин В_6. Теперь читаю, что В_6 сомнителен как антикварное столовое серебро и примерно так же полезен для организма. А как нынче обстоят дела с маргарином? Что-то я запуталась. Он вообще нужен или нет? Забивает он артерии или не забивает? И верно ли, что съесть яйцо в мешочек так же опасно, как сигануть с вершины небоскреба? А можно ли без последствий потреблять британскую говядину? Или прием внутрь бифштекса есть акт безрассудства и беспечности, схожий с нырянием в Ниагарский водопад в дырявой бочке?

Глубокие научные наблюдения доказали наличие высочайшего интеллекта у дельфинов; дескать, дай им только шанс — будут зачитываться «Лондонским книжным обозрением», слушать Вагнера и обсуждать Тернеровскую премию за вклад в современную культуру. А я не верю людям в белых халатах. Насколько мне известно, высшие достижения рода дельфиньего налицо в дельфинарии, где им аплодируют за прыжки из воды, когда дельфин хватает рыбину из руки блондинки в водонепроницаемом костюме. И раз уж они такие сообразительные, чего ради все время попадаются в сети к японцам? Почему не плывут в другую сторону? Есть у них все-таки сложнейшая система общения или нет?

Однако последний отчет о научных исследованиях вмиг истощил запасы моего скептицизма. В статье говорилось: «Ученые выяснили, что жирафы, которых прежде считали тупыми, умеют общаться, причем у некоторых особей есть даже местный акцент».

Жирафов я обожаю, и первые мужские гениталии, которые я увидела в жизни, принадлежали Барри — чучелу жирафа, жившему на верхней площадке лестницы из красного дерева в музее Лестера. Барри был неповторим. Щедрое жирафово хозяйство травмировало не одно поколение лестерских мужчин, а многих лестерских женщин отвадило от мужиков, я вам точно говорю.

Зоопарки же я терпеть не могу. Что они такое, как не тюрьма для животных, унылый приют для пушистых и пернатых? Правда, свои пленники есть и у меня — четыре золотые рыбки, которые живут в праздной роскоши. Свои дни они проводят в огромном шестигранном аквариуме с декорациями в японском стиле. Им нравятся камушки, изящная финтифлюшка из бамбука, элегантно растопыренная коряга. Вода у них фильтруется и нежно-фиолетово подсвечивается. Их кормят отборным кормом, но разве они выглядят счастливыми? Нисколько. С укором взирают на меня через стекло аквариума, а я не могу решить, то ли они тоскуют о свободе в Японском море, то ли тупо ждут очередной порции мотыля.

После того как я прочла статью в «Бюллетене о ракообразных», из моего рациона исчезли омары. Доктор Лорен Хорсли, зоолог и специалист по беспозвоночным, известила поклонников морепродуктов, что:

• У омаров сложнейшая нервная система, им больно, когда их режут или варят.

• Омары вынашивают потомство девять месяцев, а потом у маленьких омарчат долгое детство и неуклюжая юность.

• Некоторые омары правши, другие — левши.

• Омары гуляют, взявшись за руки, а старые опираются на молодых.

Я очень надеюсь, что люди в белых халатах не будут изучать другие виды семейства ракообразных. Я не желаю знать, что:

• Креветки отмечают дни рождения.

• Креветки официально регистрируют брак.

• Креветки поют своему потомству колыбельные песенки.

• Крабы обожают танцевать менуэт.

• Крабы умирают от разбитого сердца, если им изменяет супруг.

Ненавижу, когда очеловечивают животных. Зачем переносить человеческую глупость на зверей, которые живут с нами в этом мире? Я спросила у нескольких знакомых жирафов, что они думают о людях.

Мистер Шея из Твайкросса ответил:

— Чё тебе сказать, детка? От людей ва-аще хлопот не оберешься — то пончиками швыряются, то таращатся на твое причинное место.

Мистер Долговяз из Виндзорского сафари-парка протянул:

— Признаться, меня премного занимает, когда двуногие пялятся на нас через запотевшие стекла своих мерзких автомобильчиков.

Миссис Ж. МакРафф из зоопарка в Глазго фыркнула, на миг перестав ощипывать дерево:

— Ха! Да ладно, чё там людишки-то, я энтих ученых тер-р-рпеть не могу.

Страхование на Рождество

Сэр Эндрю Мердстоун восседал за грандиозным столом светло-серого металла в своем кабинете на двадцатом этаже здания «Мердстоун Тауэрс». Дело было в сочельник.

Страховая компания «Мердстоун Лтд» (девиз: «В наших руках вы в безопасности») была самой успешной страховой компанией страны. Деньги текли рекой: прямые переводы, банковские поручения, даже (ах, романтика) выручка старомодных страховых агентов, еженедельно собиравших наличные.

Сэр Эндрю не любил Рождество. Граждане забывали об осторожности. Они перепивали, засиживались за полночь, бродили по городу, валясь с ног от усталости. Теряли ключи и пальто, оставляли сумочки в автобусах. Кидали пакеты с рождественскими подарками на заднее сиденье своих автомобилей, откуда их, не веря в свою удачу, крали гадкие мальчишки. Рождество для страховой отрасли — трудная пора. Ему сопутствуют из ряда вон странные происшествия. Сэр Эндрю содрогнулся, припомнив статистику.

Одиннадцать тысяч человек обратились за страховкой, порезав пальцы клейкой лентой при упаковке подарков. Пятнадцать тысяч собак погрызли хозяйские елки.

Три кролика (друг с другом незнакомых) сжевали электрошнуры елочных гирлянд, вызвав в каждом случае небольшой пожар. Десять тысяч домохозяек поскользнулись на индюшачьем жире и сломали ноги. Пять женщин напали на мужей с кухонными ножами, подвергнувшись критике, что картошка «не хрустит». Две из них позже получили тюремный срок.

Статистика вывела сэра Эндрю из равновесия. Он забарабанил пальцами по металлической столешнице. Звук вышел неприятный, будто из консервной банки. На миг сэр Эндрю пожалел о старом добром дубовом столе, но, вспомнив цифры статистики о случаях заражения крови от заноз, понял, что поступил правильно. Сэр Эндрю всегда придерживался принципа «максимально минимизируй риск».

Эту философию он реализовал во всех аспектах жизни. Прежде всего, женился на здравомыслящей женщине по имени Энн. Они познакомились в клубе игроков в бадминтон и регулярно встречались на площадке, пока Эндрю (в ту пору еще не сэр) не узнал, что статистика повреждений глаз воланом возрастает на двенадцать процентов ежегодно.

Детей он решил не заводить. Жене сказал:

— Дети вносят в дом хаос, Энн.

Та явно загрустила, но скоро пришла в себя.

Сэр Эндрю поднялся из-за стола, шагнул к окну во всю стену, опустил взор на запруженную машинами улицу у его офиса. Заметив привязанные к крышам нескольких автомобилей елочки, от всей души понадеялся, что владельцы застрахованы не в «Мердстоун». Довольно и тех трехсот тысяч фунтов, которые он уже вынужден был выплатить за ущерб в связи с падением елочек на мостовую под колеса движущемуся транспорту.

В кабинет вошла секретарша Марша в красных туфлях на невероятно высокой платформе.

Указав на ее ноги, сэр Эндрю спросил:

— А известно ли вам, Марша, какое количество женщин в такой обуви ежегодно ломает лодыжки?

Марша ответила, на его взгляд, с вызовом:

— Разумеется, известно, сэр Эндрю. В прошлом году «Мердстоун» выплатила три четверти миллиона фунтов по страховкам женщинам, упавшим с туфель на платформе.

— В таком случае — зачем вы их надели? — спросил он.

— Иду на вечеринку, — ответила она. — Буду в них веселиться.

Секретарша вручила ему подарок, пожелала счастливого Рождества и захромала из офиса в своих смертельно опасных красных туфлях.

Сэр Эндрю развернул подарок. Внутри, в жестяной коробочке с изображением снеговика, оказалась ароматизированная свеча. Сэр Эндрю пришел в ярость. С ума Марша сошла, что ли? Неужто годы работы в страховой отрасли так ее ничему и не научили? Праздничные свечи — причина пожаров в сотнях тысяч домов на Рождество. Он вздрогнул, вспомнив цифры статистического ущерба, причиненного брандспойтом и ватагой бравых пожарных в среднестатистической гостиной. Затем снял трубку и позвонил жене. Та не сразу подошла к телефону.

— Почему ты так долго? — спросил он.

— Разжигала камин, — ответила она.

Выпучив глаза, сэр Эндрю хватал ртом воздух и никак не мог обрести дар речи. Перед глазами пронеслась статистика пожаров, вызванных открытым огнем каминов. Он искренне любит Энн, но теперь с ней придется развестись. Жить с женщиной, которая так рискует? Исключено. Сэр Эндрю подхватил дипломат, выключил свет… Наступил на беспечно брошенную рождественскую обертку. Упал. Ударился головой об острый угол металлического стола. Прежде чем лишиться сознания, он написал кровью сбоку стола: ФОРС-МАЖОР.

Незнакомцы в поезде

Дублин купался в осенней жаре. Дублинцы заполонили улицы в одежде, которую попрятали было на зиму. Я же, вдали от дома, была несуразно закутана в несколько слоев шерсти.

Взопревшая как овца в течку, я тащила чемодан на колесах по платформе вокзала Коннолли, вдоль поезда, в поисках спокойного места, где бы провести в тишине три с половиной часа пути до Слиго. Я откатала половину своего рекламного турне, и звук собственного голоса мне здорово опротивел.

Место нашлось в головном вагоне. Напротив меня через проход пустовал столик с четырьмя местами, и я молилась, чтобы их никто не занял. Ну не потяну я разговор, особенно ирландский, для которого ум нужен живой, а язык еще живее. За две минуты до отправления поезда я поздравила себя с удачей — покой мне был обеспечен.

И вдруг на платформе возникло оживление. К двери моего купе подбежал бритоголовый подросток, распахнул ее и крикнул:

— Сюда, ма, тут места есть.

Приглашение было немедленно принято толстухой в легинсах и розовой футболке, с четырехлетней девочкой на руках. Вторая девочка, средних размеров (лет семи), ковыляла к вагону: бежать не получалось из-за туфель детсадовского дизайна, но на шпильках. Замыкала процессию внушительная девица в спортивном костюме.

Поезд со стоном тронулся, и я вторила его стону. Вломившись в купе, шумная семья устремилась к пустым местам напротив.

Они рассовали багаж по полкам над головой, но тут же поснимали опять, потому что мама забыла, в какую из сумок засунула курево.

Все тараторили одновременно, каждый орал, чтобы его слышали другие. Я отвернулась и уставилась в окошко.

Турне рекламировало книгу, посвященную абортам, детям и родителям, хорошим и плохим. На разных радиостанциях и в разных книжных магазинах я разглагольствовала о том, что значит быть хорошим родителем. Последующие события стали испытанием для моих теорий.

Через четверть часа пути мама велела детям:

— Идите поиграйте.

Ей захотелось покоя. Дети послушались беспрекословно. Семилетка встала на цыпочки и сунула голову в окно. Младшая принялась совать в огнетушитель все, что под руку попадется. Мальчик объявил, что пойдет поболтать с машинистом, а солидная девочка, соорудив из туалетной бумаги знамя, яростно размахивала им из окна поезда.

Через полчаса от старта путешествия ма наведалась в вагон-ресторан и вернулась с парой больших бутылок пива «Будвайзер», пятью огромными батончиками «Марс» и пятью пакетами чипсов. Она зычно окликнула детей, и те не заставили себя ждать. Одну бутылку ма выпила сама, другую предложила детям. Малышка выплюнула соску, дернула пивка, облизала губки и ввернула соску на место — это надо было видеть.

Когда пакеты из-под чипсов и фантики уже успокоились на полу, старшая дочь сказала:

— Ма, есть все равно хочется.

Ма вручила девочке денег, та пошла в вагон-ресторан и принесла еще пять огромных «Марсов». Мои и без того тонкие английские губы сжались в ниточку, пока я с укором наблюдала за этим сверх всякой меры калорийным пиршеством.

С интервалом в тридцать минут ма посещала ресторан, приносила две бутылки пива, одну отдавала детям, а те добросовестно и по справедливости делили ее меж собой.

Когда все повеселели (читай: были навеселе), ма предложила деткам спеть для нее. И они спели. Чисто, ни полсловечка не соврали, на голоса, с жестами. Четырехлетка вынула соску, вскарабкалась на стол и пропела «Завтра» из репертуара Анни.

Меня это заворожило, но также встревожило и озадачило. Перед самым выходом я поймала взгляд ма.

— Прелестные у вас дети, — сказала я.

На платформе их ждал мужчина с крайне мрачной физиономией. Следуя за его негостеприимной спиной, и мать, и дети с каждым шагом сникали.

Доктор Плюшка задает вопросы миссис Таунсенд

На днях я позабыла алфавит. Сидела за столом (бывшим кухонным) и все пыталась вспомнить, какая буква идет после G. Снова начала с А, но на G опять застряла. Я закрыла глаза и сосредоточилась что было сил, но соседка буквы G справа никак не шла на ум. Тогда я запела алфавитную песенку, чего не делала с младших классов, но проклятая буква отказывалась вылезать из закоулков памяти. Наконец подняла руки:

— Ладно, твоя взяла.

Не пора ли мне подыскивать симпатичный домик престарелых? По слухам, чтобы туда попасть, надо сдать экзамен.

Первый вопрос:

— Какой сегодня день?

Вообще-то я горжусь своей сообразительностью и сметливостью, когда речь идет о днях интересных и ярких — пятница, суббота, воскресенье, понедельник. А вот прозаичные и серые дни в середине недели я часто путаю. Вторнику, среде и четвергу недостает энергии, эмоций в сравнении с Большой Четверкой. Не представляю, чтобы кто-нибудь затеял революцию в среду. А государственные перевороты? Какому идиоту взбредет в голову устраивать их по четвергам? Что до вторника, это день хныкающий, извиняющийся, — нытик, а не день. Так и нарывается, чтобы его забыли.

Словом, если экзамен придется на середину недели, могу и завалить.

Следующий вопрос:

— Кто у нас премьер-министр?

Я с полной уверенностью могу назвать лидера нашего народа: Питер Мендельсон[27]. В премьер-министрах у нас точно Тони Блэр, женатый — в чем у меня тоже сомнений нет — на улыбчивой даме по имени Шери Блэр, которая, кажется, утратила дар речи.

Миссис Блэр не следует путать с мисс Шери Бут[28], весьма красноречивым адвокатом.

Остальная диагностика мыслительных способностей состоит из простых задач на арифметические действия в уме. С этим мне ни в жизнь не справиться.

Отчет независимого наблюдателя будет примерно следующим:

Председатель комиссии доктор Плюшка участливо спрашивает:

— Миссис Таунсенд, сколько будет два плюс два плюс два?

Миссис Таунсенд, по-видимому, не поняла вопроса. Просит повторить.

Доктор Плюшка осторожно переиначивает вопрос:

— Миссис Таунсенд, сколько будет трижды два?

Миссис Таунсенд шевелит губами, несколько раз повторяя вопрос про себя. Качает головой, явно нервничает. На шее и груди выступает испарина.

Миссис Таунсенд предпринимает несколько попыток сосчитать до шести, но каждый раз сбивается, разгибает пальцы и вновь начинает загибать с большого.

Наконец доктор Плюшка со скрытой жалостью говорит:

— Ну-ну, довольно. Бог с ними, с цифрами.

Миссис Таунсенд отзывается, потирая влажные ладони:

— На экзамене у меня от волнения не выходит считать, зато я отлично знаю столицы стран Южной Америки.

Грустно качнув головой, доктор Плюшка продолжает задавать вопросы по блокноту.

Доктор Плюшка. Сколько раз за последний месяц вы забыли выключить чайник, миссис Таунсенд?

Миссис Таунсенд (сердито). Кто вам накапал?

Доктор Плюшка. Сколько раз?

Миссис Таунсенд. Четыре! Это преступление? Не сгорел же!

Доктор Плюшка. У вас есть зонтик?

Миссис Таунсенд. Нет. Кажется, я забыла его в хозяйственном магазине.

Доктор Плюшка. Вы рассеянны?

Миссис Таунсенд. Не помню. Но если вам нужно знать столицу Гватемалы…

Доктор Плюшка. Как меня зовут, миссис Таунсенд?

Миссис Таунсенд. Э-э… вечно я имена забываю, минутку… Что-то из выпечки… Гм… Доктор Слойка?

Доктор Плюшка. Нет, не Слойка.

Миссис Таунсенд. Доктор Булка?

Доктор Плюшка. Нет!

Миссис Таунсенд. Доктор Пицца?

Доктор Плюшка. Нет!

Миссис Таунсенд. Доктор Бублик? Доктор Крендель? Доктор Ватрушка? (Внезапно встает.) Мне пора.

Наблюдатель отмечает, что, выбегая из кабинета для собеседования, миссис Таунсенд крикнула:

— Мне нужно домой! Я только что вспомнила, что забыла выключить чайник!

Доктор Плюшка закричал ей вслед:

— Я хотел бы назначить вам повторное собеседование!

Наблюдатель указал доктору Плюшке, что миссис Таунсенд будет вынуждена вернуться — за оставленным пальто и сумкой с кошельком.

Позже медсестра сообщила, что видела женщину, которая шагала под дождем без пальто, бормоча названия столиц южноамериканских государств. Полагают, то была миссис Таунсенд.

Собаки

Собаки встречаются в нескольких моих романах. В книгах об Адриане Моуле у пса Моулов нет ни имени, ни пола — «Пес», и все тут. Причем сущее наказание. То и дело разоряет хозяев на рентген желудка у ветеринара, таскается за Адрианом до школы и вечно загораживает экран телевизора.

Моулы питают к своей дворняге смесь любви и ненависти, так же как и Кристофер, персонаж моей последней книги «Дети-призраки». У него бультерьер, бесполый и опять безымянный. В этих книгах собаки воплощают анархию и хаос, они форсируют события. Кроме того, они хороши как прием повествования.

Собаки умеют то, чего не могут люди (кроме психопатов или воспитанников волчьей стаи). У собак нет совести, их не мучит чувство вины. Они не просыпаются по ночам в поту, вспоминая свои недавние прегрешения. Собакам неведома экзистенциальная тоска.

Им наплевать, какое имя выгравировано у них на бирке или ошейнике. Назовите карликового пуделя Барбосом, и он радостно понесется к вам вприпрыжку. Крикните в парке своему доберману «Фифи», и он в диком восторге бросится вам на плечи. Собаки не злопамятны. Но у меня с собаками как-то не сложилось, поэтому в доме Таунсенд собак не было двадцать лет.

Последняя обуза семейства псовых представляла собой комок длинной шерсти и нервной энергии по имени Лола. Мы отправились за много миль, чтобы забрать ее от заводчика, который разводит бородатых колли.

Лола была последним щенком в помете, самой мелкой из всех щенков. Она носилась по двору заводчика, все сужая круги в погоне за своим хвостом-метелкой, и при этом непрерывно тявкала. Взгляд у нее был совершенно безумный. Мы ее купили и вернулись домой. Я все еще содрогаюсь при воспоминании о той поездке.

Через несколько месяцев выяснилось, что характер у Лолы не сахар. Она люто ненавидела велосипеды и атаковала их нещадно. Еще она невзлюбила пожилых людей, что было особенно неловко, поскольку в ту пору напротив нас как раз жили старики. Она терпеть не могла мягкую мебель и с упоением драла обивку. Гадила Лола там, где ей приспичило, но предпочтение отдавала новехонькому ковру.

«Хозяева виноваты», — подумали вы, и, возможно, правы. Чего собакам не занимать, так это нюха на слабину в хозяйском характере. Двадцать лет назад я как раз и была слабохарактерной, неуверенной в себе, а Лола этим здорово пользовалась.

Ей у нас было не место, и она исчезла. Детали покрыты мраком. Муж уехал с ней на машине, а через час вернулся один. На вопрос детей, где Лола, он забормотал что-то про «деревню», про «доброго фермера», про то, что «там ей будет лучше». Такие дела.

И я не собиралась допытываться. У мужа был вид убийцы, который мучается совестью. Он уже не впервые выполнял за меня грязную работу.

Двадцать лет спустя мистер и миссис Решетки, как я теперь называю себя и мужа (никому не удастся перещеголять нас в количестве скупаемых садовых решеток), завели пса. Теперь мы мистер, миссис и Билли Решетки.

К моменту написания статьи Билли прожил с нами только один день и одну ночь. Пока ведет себя безупречно. Разве что изорвал в клочья два юмористических журнала. Либо он не выносит сатиру, либо у него нет чувства юмора.

Я намерена дать Билли понять, что миссис Решетка не из тех, с кем такие фортели проходят. Порча юмористических журналов, как и любое иное нарушение дисциплинарного устава дома Решеток, впредь будет сурово караться. Кару еще предстоит определить. Я в курсе, что европейские суды уже считают преступлением, если собаку бьют по носу свернутой в трубочку газетой. Некий Кинг, плод запретной любви овчарки и дворняги, обратился с гражданским иском против своих владельцев, сославшись на посттравматический стресс вследствие удара газетой «Индепендент». Это судебное дело стало вехой в юриспруденции и ввергло нас, собаковладельцев, в состояние недоумения. Теперь, когда Билли глядит на меня своими ясными глазками, я гадаю: то ли он на меня смотрит с безусловной любовью, то ли планирует обратиться к своему адвокату, поскольку я случайно наступила ему на лапу? Ну вот, опять я за свое, очеловечиваю собаку. Он и провел-то у нас в доме каких-нибудь тридцать три часа. Откуда ему знать телефон адвоката? Все еще впереди.

Мадам Водка

Как-то в начальной школе учительница попросила класс вычислить, сколько лет нам будет в 2000 году. В моем случае ответ был пятьдесят три года — до смешного много, когда ты пребываешь в нежном возрасте с крысиными хвостиками. Столько не живут. И если я все же представляла себя пятидесятитрехлетней, то воображение рисовало неземное существо, внешне схожее с Меконом[29], у которого мозги лезут из головы, но в серебряном скафандре с непременными острыми плечами. Обитала я в стеклянной башне на орбите, а передвигалась в своих фантазиях на летающей модели «Моррис-майнора»[30].

Как вы уже, видимо, поняли, большинство этих футуристических образов я заимствовала из комиксов про Дэн Дэра, которые читала тайком, полагая, что они предназначены исключительно для мальчиков. Таких предрассудков в детстве у меня была туча. Объявления «Не стой под стрелой» я читала как «Не стой, подстрелю» и долгие годы верила, что, если забреду на стройку под башенный кран, меня тут же на месте прикончит злой сторож.

В комиксах пятидесятых годов масса историй о чудовищных кознях взрослых. Помню, хуже всех были балетные учительницы и смотрители маяков. Однако мой муж, который только что принес мне чашку чаю и увидел последнюю фразу, упорно настаивает, что в его литературном детстве смотрители маяков были сплошь добродушными стариками с белыми бородками, в толстенных свитерах и сапогах выше колен. Я не согласна. Ясно как божий день, что он путает злых смотрителей маяков с добропорядочными морскими волками. Я горой стою за детский образ бездушного смотрителя маяка, а муж требует привести «ну хоть один примерчик» из литературы. Я встаю из-за стола, шагаю в комнату, где у нас хранятся детские книги, однако перед закрытой дверью останавливаюсь, вспомнив собственное обещание младшей дочери: сюда не входить. Причина сложна и касается двух кошек и мусорного ведра. Я разворачиваюсь и возвращаюсь за стол.

Муж в гостиной смотрит мою любимую американскую комедию. Он хохочет; он начисто позабыл наш спор, а я теперь терзайся сомнениями. Не звякнуть ли друзьям — убедиться, что я не путаю седобородых и злобных смотрителей маяков с обаятельными чернобородыми контрабандистами?

Заглянув в гостиную, я вижу, что муж и Билли, наш пес, дрыхнут рядышком на диване. Заслышав мои шаги, он виновато спрыгивает: на диван ему нельзя. (Псу, а не мужу. Мужу на диван можно, но только вечером и при условии, что справился с поручениями по хозяйству.)

Не переключиться ли мне на учительниц балета? Надеюсь, с ними больше ясности. Уж эти-то точно были злые и частенько появлялись в комиксе «Банти», который я проглатывала каждую неделю. Балетные училки всегда звались короткими русскими именами, которым, разумеется, всегда предшествовало «мадам». Пусть в нашей статье это будет мадам Водка.

Строгая и элегантная, мадам затягивала волосы в пучок на затылке и появлялась в узком черном платье, с тростью в руке. Почти каждую неделю мадам Водка выходила из себя и орала на учениц, лупя тростью по полу студии.

— Зачем ты не танцеваешь, английский девочка? — орала она на мужественную балерину, которая терпела, глотая слезы, и не признавалась, что у нее сломана лодыжка.

Порой мадам Водку показывали в уединении ее спальни, где она тихо плакала над фотографией красивой девочки в пачке и с головным убором «маленького лебедя».

— Ольга! Ольга! Ты быть лучший всех! — рыдала она.

Может быть, эта Ольга — ее потерянная, а то и покойная дочь? Детское сердце оттаивало, и я даже сочувствовала мадам Водке, до самой последней картинки, где выяснялось — ага! — что на фотографии-то сама мадам Водка в зените славы, до того как сломанная лодыжка положила безотрадный конец ее блистательной карьере в Большом театре.

На носу 2000-й год, и я благодарна судьбе, что рядиться в серебряный комбинезон с острыми плечами, как мне виделось в детстве, не пришлось. Однако новый век требует некоторых перемен в стиле. Пора, пожалуй, заняться собой уже сейчас, весной, чтобы следующий год встретить в новом имидже.

Неплохо бы отрастить волосы, покрасить и затянуть в пучок на затылке. С узким черным платьем и лаковыми лодочками проблем не будет. Злобная мина и трость имеются, причем в избытке. Вопрос лишь в том, сумею ли я убедить мужа, чтоб называл меня мадам Водкой? Ну хоть разочек.

Испанский ресторан

Вечером в прошлую субботу мы с мужем ходили в Лестере в ресторан. Называется «Коста Брава». Стены украшены постерами с боем быков, интерьер безошибочно испанский. На стенах повсюду испанская утварь. Пальто с меня снял официант-испанец. Испанский шеф-повар проводил нас к столу, где десять наших родственников уже изучали до безобразия знакомое английское меню.

Главные блюда: говядина, индейка, барашек, бифштекс, скампи[31], овощи в соусе карри. На первое: суп, яйцо под майонезом. (Версия усеченная, но суть очевидна.) Когда официант подошел принять заказ, я спросила, можно ли получить испанское меню.

— Не-а, — сказал он. — Нету у нас испанского. Не делаем мы тута испанского, уже годов пятнадцать.

Разведка донесла, что паэлью вам все же подадут, если долго просить, умолять и обещать, что никому не расскажете. Я извинилась за свою глупость, ибо возомнила, будто в ресторане «Коста Брава», которым владеют и управляют испанцы, должны подавать испанские блюда.

— Ну? Чё будете-то? — нетерпеливо спросил официант, хмуря густые брови. Вычислил смутьяна, понятное дело.

— Грейпфрут и скампи, — запинаясь, попросила я.

Появился другой официант и неизвестно зачем убрал со стола все бокалы. Собравшиеся родственники подняли вой протеста, и бокалы нам возвратили.

Мой муж попросил карту вин. Большинство из перечисленных названий были зачеркнуты черными чернилами с кляксами. Муж сделал выбор из того немногого, что осталось, но сеньор Густые Брови заявил, что этого тоже «нету». У меня зловеще затикало в висках. Однако муж не терял энтузиазма, и скоро мы уже пили столь тонкое вино, что семейный фигляр заметил:

— То самое вино, что Иисус из воды сотворил, не иначе.

Такой выпивкой можно угощать Винни-Пуха или телепузиков, и они не опьянеют.

Подоспели «закуски». Грейпфрут мне подали свежий, прямехонько из банки, на крошечной металлической тарелочке, какая сгодилась бы для Мальчика-с-пальчика в качестве ванны. Грейпфрут украсили половинкой вишни из компота. Объедение, доложу я вам.

Платформу в конце зала (назвать это сценой язык не поворачивается) занял музыкальный дуэт. С началом «разогрева» вся Великобритания содрогнулась от печальных воплей синтезатора. Закрутился зеркальный шар, и оба парня проникновенно запели в ритме синтезаторной босановы. Довольно безобидно, но циники в нашей компании закатили глаза и обменялись взглядами типа «боже мой»… и тут нам подали основное блюдо.

Такого количества мяса я не видела нигде, даже в Соединенных Штатах. Бифштексы вяло свешивались с краев громадных тарелок. Толстые ломти говядины, индейки и баранины уложили один на другой, словно многоэтажный гараж, а любители курятины получили по четырехногому и четырехкрылому мутанту на каждого.

Наконец появились скампи — восхитительно хрустящие снаружи, внутри сочные и со вкусом моря. Кстати, никто не в курсе, где их ловят? Известно ли что-нибудь об ареале обитания или образе жизни скампи? Они из тропиков или из холодных морей? Бывают ли фермы скампи? Это вообще рыба или рак? Плавает стайками или поодиночке? Сумеет ли скампи за следующие 2000 лет эволюции сформировать собственное покрытие из хлебных крошек?

Лидер дуэта, поразительно похожий на папу Дэнниса Разрушителя[32], призвал нас подпеть.

— Рты набиты! — в ответ прошамкали родственники, и я в их числе.

Колоссальные блюда с великолепными тушеными овощами официанты ловко несли из кухни на одной руке и подавали с похвальной скоростью. Жирные золотистые картофелины фри шипели, когда их раскладывали по тарелкам, так что тест Таунсенд для картошки фри прошли.

Позже мы все-таки пели, танцевали вальс, плясали твист, летку-енку, песенку птичек и конгу и всем залом отмечали три дня рождения, получение диплома акушерки и сдачу экзаменов по юриспруденции.

Чем ближе к ночи, тем лучше пел дуэт; зеркальный шар, казалось, вращался все быстрей, и я устыдилась своей былой критики. Только таким и должен быть субботний вечер. Я намерена его повторять, и почаще. Куда лучше, чем читать Достоевского в постели.

Сроки

Когда вы будете читать эту статью, я уже закончу новую книгу. Название не открою, потому что не хочу использовать эту колонку для саморекламы, да и книга не поступит в продажу раньше октября 1999 года.

Сроки поджимают. Осталось шесть недель. Некогда болеть, некогда глазеть в потолок, некогда вести нормальную жизнь. К сожалению, нормальная жизнь об этом не догадывается, она постоянно похлопывает меня по плечу, напоминает о себе, просит выйти и поиграть с ней.

Книга давит на меня каждый момент бодрствования. Утром открываю глаза, через тридцать секунд просыпается мой мозг и тут же начинает внутренним зрением просматривать написанные страницы, выискивая в тексте ошибки и упущенные возможности.

Кроме того, я веду по несколько бесед одновременно. Некоторые из них реальные, с людьми из плоти и крови, другие — в голове, с вымышленными персонажами, населяющими книгу. Для взрослого человека это не жизнь.

Напряжение страшное, и его надо как-то сбрасывать. Некоторые писатели прибегают к алкоголю, наркотикам или разврату (если не к всему одновременно). Но большинство, по данным моего собственного выборочного опроса, расслабляются на прогулках с собакой, лежа в ванне и слушая радио. Кто грызется с любимыми, кто дымит как паровоз, кто бьется в истерике, плачась в жилетку незнакомцам. Последнее — единственный из пяти вышеперечисленных методов, которым я не злоупотребляю.

Есть, разумеется, иная категория писателей: те живут упорядоченно и респектабельно. Ровно в девять утра заходят в кабинет, предварительно приняв ванну и проглядев за завтраком газету. В 09.05 садятся за компьютер и сочиняют. В 11.00 делают перерыв на кофе с печеньем. В 11.15 возобновляют работу. Из-за закрытых дверей их кабинета доносится только щелканье клавиш, приближающее конец книги. В 13.00 они прекращают работу, прохаживаются туда-сюда, чтобы размять ноги, затем идут в кухню и обедают. У них превосходное пищеварение. Кроме того, они отлично высыпаются, а по вечерам ведут активный общественный образ жизни.

В эту категорию писателей входят люди, которые называются «мужчины». Как я мечтаю о почетном членстве в этом клубе! Из всех мужских качеств я более всего ценю их умение сосредоточиться на чем-то одном.

Женщины печально известны талантом работать «в многозадачном режиме». Достаточно взглянуть на мамашу с маленькими детьми в утро школьного дня, чтобы увидеть этот талант в действии. Одной рукой мать причесывает ребенка, другой завязывает ему шнурки. Левой ногой отгоняет собаку от приготовленного для ребенка обеда, а правую сует в туфлю (надеясь, конечно, что туфля правая). Одним глазом косится на часы, другим ищет ключи от машины. И при этом еще успевает прикинуть, не лучше ли было все же уехать в Индию с хиппи по имени Дирк, вместо того чтобы выйти замуж за геодезиста Дерека и завести двух детей. Разум, однако, подсказывает ей, что Дирк, вероятнее всего, уже прописался в нарколечебнице и давно утратил и приключенческий дух, и экзотичную привлекательность во внешности, а жизнь с Дереком пускай не так захватывает, зато хоть упорядоченна. К тому же через каких-нибудь три года он сможет внести задаток за жилой вагончик, на который копит с 1997 года.

Бог мой, до чего я завидую сейчас вымышленному Дереку! Я представляю, как он скользит по рабочему дню, как плавно переходит от одной геодезической задачи к другой. Проносятся ли в его уме мысли о жене и детях, отвлекают ли они его от работы? Вовсе нет. А вернувшись домой, он оставляет за порогом мир геодезии. Он спокоен.

Мне же, с моей теперешней психологией, подобного равновесия не достичь: у меня нервный срыв из-за сроков, я просто с ума схожу. Так что пускай самодовольный Дерек понаслаждается жизнью еще секунду-другую. Я нашлю на него проклятье, которое навек разрушит его счастье. Я посею в его голове идею, что он может написать книгу-роман-исследование сексуально-развратной подоплеки геодезии. Мало того — я дам сердешному три месяца сроку, и ни днем больше.

Как уже сказано в начале статьи, когда вы будете это читать, я закончу книгу. Но до тех пор буду испытывать огромное удовольствие и снимать напряжение, представляя обреченного горемыку Дерека, который изо всех сил бьется, чтобы поспеть к сроку.

Винни-Пух

В прошлом году на греческом острове Скирос я познакомилась с женщиной, которая никогда не слыхала о Винни-Пухе. Англичанка. За пятьдесят. Образованная, даже с дипломом.

«Быть того не может!» — воскликнули вы сейчас в полнейшем изумлении. Я сделала то же самое.

Оказывается, может. Взрослый, грамотный человек в жизни не слыхал об одном из столпов британской литературы. Каково? Все равно что встретить человека, которому неведомы Шекспир, Элвис или Эйфелева башня, — словом, все то, что просачивается в тебя даже помимо твоей воли. Черная дыра в знаниях женщины обнаружилась принародно. Я упомянула Пух-палочки — игру, которую придумал Пух с друзьями. (Палочки кидаются в ручеек с одной стороны моста, а потом все бегут на другую сторону и смотрят, какая палочка выплывет первой.)

Женщина меня перебила:

— Простите, а что такое Пух-палочки?

Я объяснила.

— А кто такой Пух?

— Винни-Пух, — сказала я.

— Но кто он такой? — спросила она.

— Медведь, у которого в голове опилки, — процитировала я книжку.

Целая компания писателей вдохновенно пыталась освежить память дамы, полагая, что на нее нашло временное затмение. Сыпали именами: Иа-Иа, Пятачок, Кенга, Ру, Кристофер Робин. Без толку: память не возвращалась. Коллектив старался вовсю, цитировал любимые строки. Особенно отличилась одна врачиха из Скандинавии. А дипломированная англичанка поражалась, словно слушала речи марсиан.

— Да ведь у вас же дети! — возмутился один из нас. В самом деле — женщина лишила своих детей одной из главных потребностей в жизни. Не менее важной, чем пища, одежда и солнечный свет.

Я терялась в догадках, как она жила, эта загадочная особа? Может быть, ее детство прошло в закрытой религиозной общине вроде эмишей[33], где все упоминания о внешнем мире тщательно фильтруются? Сомнительно. Как ни крути, а угрозы Винни не несет. Винни — лучшее из снотворных. Никто не назовет его хулиганствующим медведем или членом банды молодчиков в балахонах, верно?

Чем больше я убеждалась в незнакомстве несчастной женщины с Винни, тем больше осознавала всю степень пухизации нашей культуры. Портрет пустоголового медвежонка украшает детскую миску, которая со мной уже тридцать лет. В моем доме это единственная реликвия, но пойдите в городской универмаг — и увидите Пуха повсюду: на одеялах, пеналах, коробочках для школьных завтраков… Винни живет в книжных магазинах. На наклейках, на шариках. В телевизоре и в кино. Винни — это смешная и трогательная говорящая книга, которая голосом Алана Беннетта звучит на Радио-4. Винни — часть нашей культуры. Вместе со своими друзьями он вошел в английский язык.

Пример: «Нет, Хэтерингтона послом назначать нельзя, в нем есть что-то от Иа-Иа».

Пух, конечно, дружен в основном с аристократией, средним классом и честолюбивой прослойкой рабочего класса. Но эта женщина была как раз из среднего класса. Она покупала книги и читала их. Слушала Радио-4. Знала все об опере и вяленых помидорах.

Она и сама не понимала, как это Пух прошел мимо нее. В качестве утешения я сказала, что до недавних пор сама верила, будто птицы — все без исключения — по ночам спят в гнездах. Если она и успокоилась, то не так явно, как я рассчитывала. Большинство членов группы пребывали в том же заблуждении, и некоторые пришли в ужас, впервые от меня узнав, что птицы спят на ветках. «Бедняжки!» — раздались возгласы. «Как же они не падают?» На этот вопрос у меня нет ответа.

Я понимала, что едва эта женщина вернется в Англию, на нее обрушится шквал образов и упоминаний о Пухе. Впадет ли она в детство, превратившись в фаната Пуха, или возненавидит его за бесхарактерность? Потому что Пух тупей тупого, да еще и ленивый обжора экстра-класса. Если подумать, он подает массу отрицательных примеров школьникам конца девяностых.

Но когда я сама стану медведем с опилками вместо мозгов и буду пускать слюни в углу пансионата для престарелых, надеюсь, кто-нибудь принесет мне Пуха, чтобы я его могла обнимать. Пусть он тормоз, зато милый и добрый, а в конечном счете только это и важно.

Мое место — в трехзвездочном отеле

Вот я и на Кипре, заканчиваю комедийный роман. Писать комедию — мрачное занятие, особенно когда пишешь как я, в предрассветные часы, с полуночи до пяти. Я живу в гостинице квартирного типа, на побережье. Непрерывный фон здесь — гул прибоя и шелест мелкой гальки, которую море таскает туда и обратно. Первые несколько дней, пока не привыкла к звукам моря, я то и дело хватала телевизионный пульт и пыталась выключить этот прибой — по примеру короля Кнута Великого[34].

В начале недели я поселилась в соседнем отеле, пятизвездочном, но съехала после того, как официант остановил меня на выходе из ресторана, с чашкой кофе в руках.

— На улице выпью, — объяснила я, кивнув в сторону веранды, где уже светило солнце и открылись цветы.

— С чашкой выходить нельзя, — сказал он.

— Если я разобью чашку, то возмещу ущерб, — улыбнулась я, уже скрипя зубами. Это вам, конечно, не шериф против злодея, но какое-никакое противостояние: я с чашкой на блюдце, он с нагруженным подносом. — Слушайте, — сказала я, — мне пятьдесят три. Я умею обращаться с посудой.

— Это против правил, — сказал он.

Я уже попала в скандалисты: просила чайник в номер, а мне отказали. Потом все же пошли навстречу, но потребовали залог в размере 20 фунтов — «гарантию от кражи». Я ответила, что могу купить новехонький чайник за 17 фунтов — какой смысл воровать?

Не понравилась мне и гаденькая записочка под целлофаном, прилепленная на дверце минибара в номере: «Запрещается вынимать содержимое бара и хранить в нем свои продукты и напитки. За каждый неиспользованный предмет из бара будет взиматься оплата 45 пенсов в день».

Покажите мне человека, который все две недели отпуска берет напитки исключительно из бара в своем номере, и я вам скажу, что у него мозги набекрень. Банка кока-колы за углом в супермаркете стоит 35 пенсов, а в этом баре дорожает до абсурдных двух с половиной фунтов. Я немедленно набрала администратора и спросила:

— Можно освободить бар в моем номере? Я диабетик, мне нужно загрузить бар напитками без сахара.

— Это платная услуга, — сказала администратор.

Я повторила, что объявление прочла, но больна диабетом и холодильник прошу освободить из медицинских соображений. Администратор была непоколебима, и я пошла на смехотворную уловку: вытряхнула содержимое бара в свою сумку, загрузила холодильник своими продуктами и напитками (масло, сыр, банка маринованных овощей, диабетический хлеб, диет-кока и диет-спрайт), с тем чтобы потом все поменять местами, прежде чем горничная с блокнотом и ручкой придет проверять бар. Казалось бы, взрослый человек, а играю в детские игры, верно?

Кроме того, от пятизвездочного отеля меня отвратил дежурный в бассейне — просто садист какой-то. К десяти утра большинство семей устраивались на лежаках вокруг бассейна: отцы читали свои «Дейли телеграф» двухдневной давности (гостиничная цена 3 фунта стерлингов), матери размазывали «Амбр Солэр» по бледным, заплывшим жирком ляжкам, ребятня балансировала на самом краю бассейна, мертвой хваткой вцепившись в надувные игрушки — креслица, динозавриков, круги и прочее.

«А почему не плескались в бассейне? — резонно спросите вы. — Почему не смеялись, не учились плавать?»

В том-то и дело, что садист-дежурный начинал чистить бассейн только в десять утра. Причем чистил он медленно, ах как медленно, а иногда, закончив, разворачивался и тащил свою сетку в обратном направлении. Любой ребенок, который осмеливался сунуть в воду пальчик, навлекал на себя его гнев.

— Назад! Подождете! — рявкал он.

Я сдерживалась изо всех сил, а чтобы не взорваться, составляла в уме письмо управляющему: «Известно ли Вам, что гости Вашего отеля не могут пользоваться бассейном до одиннадцати часов утра?» И так далее и тому подобное.

Письмо я не отправила — садиста пожалела: его бы наверняка уволили. Просто взяла и съехала. Перебралась в трехзвездочный отель, где сейчас и живу. Тут есть пустой холодильник и плита, на которой можно приготовить себе трапезу в полночь. И бассейн есть, дно которого устилают мертвые насекомые, а поверхность воды — цветочные лепестки, но зато с половины девятого утра радостно плещутся ребятишки. А дежурный любому надует игрушку своим педальным насосом.

Я знаю свое место, и там три звездочки.

Список

Недавно меня попросили поучаствовать в создании книги «Советы молодежи». Первым моим порывом было дать совет самим организаторам проекта: оставьте свою затею, молодежь не читает никаких «Советов». Юности кажется, что она знает о мире все, а любителей раздавать советы вообще слушать не стоит. Но кто устоит перед искушением поделиться с людьми всех возрастов накопленным опытом и мудростью? Я не удержалась, так что получайте. Советы не упорядочены по какому-либо принципу — впрочем, вы и сами это поймете.

1. Надевайте белые носки только на теннисный матч.

2. Помните, что за приглашением на «кофе» может таиться приглашение в койку.

3. Назовете дочь Викторией или Самантой — она вырастет и будет звать себя Вик или Сэм.

4. Любая девушка должна иметь перочинный нож с отверткой, щипчиками, пилочкой для ногтей, открывашкой и штопором. Его следует постоянно носить в сумке.

5. Любой молодой человек должен иметь перочинный нож, но его не следует выносить из дома, иначе вас могут арестовать за хранение холодного оружия.

6. Отставляйте бутылку, как только не сможете выговорить «на траве дрова».

7. Если вам нравится создавать себе проблемы — будь то в работе, в учебе, в общении или в путешествии, — забеременейте и родите ребенка от ненадежного юнца.

8. Читайте хотя бы по часу в день.

9. Помните, что любое правительство врет.

10. Женщины должны постоянно носить в сумке пару легких черных сандалий.

11. Накопите деньжат (даже если придется два года во всем себе отказывать) и купите простенький кашемировый черный джемпер. Он почти невесомый, занимает мало места, теплый и очень долго носится, даже у нерях.

12. Не приобретайте дорогих украшений, не поощряйте воров.

13. Во время путешествий всегда покупайте местную газету (даже если не знаете языка). На газете можно сидеть и лежать. Можно ее использовать вместо тарелки. Можно заменить ею туалетную бумагу. Можно укрыться от дождя. Ее можно скатать и прибить насекомое. За ней можно спрятаться. Способы применения бесконечны.

14. Не забывайте, что с тех пор как вошло в моду купание при свечах, у пожарников прибавилось работы.

15. Три кило картошки легче донести до дома в заплечной сумке или рюкзаке.

16. Надоели приставучие мужики? Ежедневно ешьте сырой лук и чеснок.

17. Перед поездкой за границу зашейте во все лифчики, которые кладете в чемодан, по десять однодолларовых купюр. Этого хватит на еду и питье до звонка в британское посольство с сообщением о краже или пропаже денег, паспорта, кредитных карт и авиабилетов.

18. Если в семнадцать лет вы загорелись желанием заиметь на животе татуировку в виде мартышки — выбросьте эту мысль из головы. Представьте себя в тридцать один, на последних часах беременности, когда мартышка вытянется до размеров Кинг-Конга. Не самое приятное зрелище для акушерки.

19. После пирсинга в носу всегда остается дырка — можете спросить мою дочь Викторию.

20. Под брюки надевайте только трусики-стринги.

21. Задавайте вопросы. Общайтесь с незнакомцами.

22. В самолетах выбирайте место у прохода.

23. Подрабатывать старайтесь официантами. Получите бесценный опыт: узнаете, как обращаться с пьяными, откроете секреты профессиональной кухни и научитесь вести себя в ресторанах.

24. Если родителей раздражает вонь и кавардак в вашей комнате, навесьте амбарный замок, а ключ носите на шее.

25. Никогда не сбривайте брови. Отрастут — обхохочетесь.

26. Если ваш приятель считает День святого Валентина результатом заговора цветочников и издателей открыток, бросьте его немедленно. (Скорее всего мерзавец прав, но совет остается.)

27. Имейте в виду: в стандартную банку от попкорна входит шесть чайных ложек сахара.

28. Не верьте продавщице, если она заявляет, что вы выглядите «сногсшибательно» в болотно-зеленом балахоне, который примерили ради смеха. У нее задача такая: во что бы то ни стало сбыть с рук товар на определенную сумму в месяц.

29. Никогда не покупайте десяток лотерейных билетов подряд.

30. Никогда не читайте журнальные «советы». Все они выходят из-под пера средних лет женщин, затаивших обиду на молодежь.

Миссис Магу

Салют, амигос! Из-за диабета у меня теперь частичное зрение. Любопытное состояние, благодаря которому я натыкаюсь на все вокруг и выгляжу дурой чуть больше, чем раньше.

Экстравагантность затягивает. Теперь у меня на шее болтаются две штуковины: лечебные темные очки и большая лупа. Без них я не могу читать прессу и книги с обычным шрифтом.

Но нет худа без добра. Начиная с восьми лет я читала как маньяк. Зубы чистила с раскрытой книгой на умывальнике. Читала в ванне. В туалет без книги не заходила. Читала по дороге в школу, в раздевалке, за столом. Без чтения у меня даже аппетит пропадал.

Я взяла с собой книгу в родильный зал и читала между схватками, но потом начала слишком громко орать и уже не могла сосредоточиться на словах. До сих пор вспоминаю кошмарную поездку от лондонского вокзала Сент-Панкрас до Лестера в 1987 году. Я не взяла с собой книгу. Предстояло два часа пути — а почитать нечего. Так героинщик переживает ломку. Я бродила по поезду взад-вперед в поисках печатной продукции. Наконец нашла заткнутый между сидений четырехстраничный памфлет «Бюллетень общества колоколов» и набросилась на новости и письма читателей о колокольном звоне, как голодная собака на кость.

Раньше я читала не меньше четырех часов в день. Диабет избавил меня от этой дурной привычки, которая отнимает столько времени. Говорю «избавил», потому что должна признать — не все мое чтение было приятным. У меня было читательское недержание. Я читала все, всегда, повсюду: «Бино», «Спектейтор»[35], надписи на коробках с хлопьями «Келлог», инструкцию на обороте пачки депилятора «Иммак», примечания мелким шрифтом в страховом полисе. Обнаружив граффити в кабинке туалета, я читала все до последнего слова, а иногда даже исправляла орфографию и пунктуацию.

Я все еще могу разобрать свою писанину, потому что пишу толстым черным фломастером на белой бумаге, а вот линеек на графленой странице уже не вижу. Подумаешь, большое дело. Мне пятьдесят три, и никто уже не хлопнет по руке, если я заеду за линейку.

Я окрестила себя «миссис Магу», в честь близорукого мистера Магу, персонажа комиксов, который бродил по городу и окрестностям на ощупь и падал в люки и ямы.

Смешное таится в двух шагах от нас. Недавно я выбросила в компостную кучу пару желтых хозяйственных перчаток, приняв их за картофельные очистки. Пыталась как-то расплатиться в Лестере за бутылку оранжада кипрскими монетами. Я могу выйти из дому разукрашенная как паяц, поскольку, когда крашусь, не вижу толком своего лица. Буквально на днях, по пути на вокзал, муж сказал мне:

— Сью, по-моему, у тебя на щеках многовато румян.

С помощью комбинации «очки плюс увеличительное стекло» я разглядела себя в зеркале и пришла в ужас: вышеупомянутый паяц в упор смотрел на меня, словно собираясь выйти на арену.

Подслеповатость дает массу преимуществ. Можно спокойно заводить собаку — собачьей шерсти не заметишь. Пол в кухне всегда кажется чистым, и только когда уже песок заскрипит под ногами, до тебя доходит, что надо подмести или помыть. Собственное тело выглядит приятно обтекаемым: все шероховатости, шрамы и жуткие участки милосердно сглаживаются.

Поскольку моя внешность уже зависит от случая, я намерена платить профессионалам, чтобы они приводили меня в порядок. Причесывать, маникюрить, педикюрить, выщипывать мне брови будут молодые женщины, которые видят, что делают. Я предоставляю семье и друзьям право сообщать мне, когда у меня на одежде сальные пятна. Надеюсь, они не будут уж слишком со мной церемониться. Недавно я добрый час гуляла по центру города с черной кляксой на лице, потому что попала под дождь. Продавщица в обувном магазине, добрая душа, наконец-то сообщила мне об этом и дала полотенце.

Так что, амигос, для меня начинается новая и интересная жизнь. Теперь я живу в мире, где все размыто. Мне не видны детали лиц, поэтому мои любимые для меня уже не постареют и не одряхлеют. Все вокруг мне кажутся прекрасными. Люди великолепно приспосабливаются к новым обстоятельствам: я уж и забыла то, чего боялась лишиться.

Так что если встретите женщину с жирными пятнами на одежде, избытком румян на лице и очками в ансамбле с лупой на шее — знайте, это я. Если вы мой приятель, а я вас в упор не вижу, не обижайтесь. Я все та же Сью Таунсенд, но я же и другой человек миссис Магу.

Миллениум

Вы помните, что творилось ровно год назад? Страну захлестнула лихорадка под названием «миллениум». Мы собирались как-то особенно проводить уходящее тысячелетие и встретить новое. Потом явилась эта вечная зануда, реальность: педанты писали в газеты, что, мол, древние календари, слияние лун, то да се, пятое-десятое, отодвинули миллениум аж на два года (или он уже прошел — в зависимости от газеты, которая оказалась в руках).

Некоторые из нас были безмерно честолюбивы в своих планах. Самые рядовые британцы мечтали о коктейлях на побережье Бонди[36]. Иные с дикими глазами (и после пары стаканов) грозились снять замок у какого-то барона в Шотландии и заселить промозглые спальни своими 117 друзьями и родственниками — забывая в своей миллениумной горячке, что их мать вряд ли сдружится с их друзьями, из которых почти все отметились в диспансере, где прошли курс лечения от наркотической или алкогольной зависимости.

Кто-то готовил захватывающий сценарий длительного действия: сигануть на «тарзанке» над Ниагарским водопадом, поплавать с акулами в Красном море, прогуляться по сомалийскому бушу. Потом сообразили, что авиалинии задрали цены аж втрое, пришлось подыскивать варианты в Великобритании.

Не знаю, как вас, а меня британская гостиничная отрасль многократно разочаровывала и злила. На мой взгляд, даже в сатирических сериалах на Би-би-си их критиковали недостаточно. Слишком много часов я провела в гостиничных ресторанах, где в мертвой тишине по протертым до дыр коврам ковыляют дряхлые официанты, разнося серебряные подносы с крышками, под которыми спрятаны каменные отбивные и несъедобные овощи. Дрянную пишу ставят между вилкой и ложкой на аристократический манер, а она была уже холодна как лед задолго до того, как попасть на вашу (тоже холодную) тарелку. Во время завтрака я вряд ли решусь наведаться в ресторан — из-за тостов. Считайте меня капризной, считайте привередливой, но мне нравится, когда тост подают вместе с завтраком, а не после, да еще и засохшим.

Британцы — весьма умный, изобретательный народ. Перечень наших достижений поистине впечатляет. Мы дали миру Шекспира, реактивный двигатель и «Битлз» — так почему же не можем нормально поджарить и подать тост? В наших отелях тосты обычно подают, как раз когда вы уже собрались встать со стула и уйти в номер собирать чемоданы. Спускаясь по лестнице в ресторан, я репетирую диалог.

Я (дряхлому официанту). Не сочтите за труд подать тост одновременно с яйцами и беконом. Будьте так любезны.

Дряхлый официант (встревоженно). Это против наших правил, мадам.

Я. Да, я понимаю, но очень прошу вас нарушить многолетнюю традицию и подать мне тост одновременно с завтраком.

Дряхлый официант (качая головой). Вам придется обратиться к управляющему, мадам. Это выше моих полномочий.

Кое-кто утверждает, что миллениум — не более чем очередная маркетинговая возможность, кампания, которая должна нас загипнотизировать и заставить покупать футболки, кружки и сувениры в виде Купола[37]. И это, разумеется, правда. Нашим миром управляют рыночные силы. Родись нынче Иисус заново, можно гарантировать, что журнал «Хелло!» отвел бы этому событию пятнадцать страниц. Самый модный стилист Вифлеема занялся бы прической и бородой Иосифа, а Марии обеспечили бы визажиста и личного тренера, который сделал бы ее фигуру безупречной. Поскольку Бруклин Бекхэм ввел новый стандарт одежды для младенцев знаменитостей, то пеленки Иисусу почти наверняка изобразили бы из чего-нибудь покруче мешковины — замши, скажем, или бархата.

Почти никто из тех, с кем я поговорила, не намерен ехать к Куполу (кроме нескольких жителей Гринвича — теми движет патриотизм). Такое нежелание можно объяснить отчасти неведением: никому не известно, что все-таки находится внутри этого огромного шапито. Я человек любопытный, но даже под дулом пистолета не смогла бы сказать, что там ждет внутри, что нас взволнует и обрадует, когда мы отстегнем по двадцать фунтов за входной билет. Зато колоссальное колесо обозрения, воздвигнутое над Темзой, меня поразило. Когда его осветят, зрелище будет великолепное и торжественное.

Ну и каковы же мои планы на ночь миллениума? Ответ прост: никаких планов. Возможно, я пожертвую собой и останусь сидеть с внуками; мы с ними устроим ночной зимний пикник у костра и будем подшучивать над их родителями. А потом поедем домой есть яичницу с беконом и первый тост с маслом на заре нового тысячелетия.

Автомобильная стоянка «Розовый слон»

Мистер и миссис Бродвей выкроили для отпуска восемь дней. Мы сидели за кухонным столом в Лестере, прикидывали, куда бы поехать, и оба старались не смотреть в глаза нашему псу. Он не любит, когда мы уезжаем, и каждый раз дуется на нас, как капризная кинозвезда.

Помнится, в начале нашего знакомства мистер Бродвей высказал мечту увидеть Помпеи. Правда, с тех пор он передумал и поклялся, что больше не желает видеть ни древние памятники, ни артефакты до конца своих дней. Нет-нет, он вовсе не мещанин, сжальтесь над несчастным, вынужденным однажды осмотреть две тысячи икон за десять дней. Даже самые заядлые фанаты культуры в нашем турне по России тоскливо хныкали, когда нагловатый гид загонял их в очередную заплесневелую церковь, внутри сплошь в бесценных произведениях искусства. Помню, в один особо тяжкий момент я испугалась, что мистер Бродвей решится на медленное самоубийство: снимет шляпу, шарф, перчатки и пальто и уляжется на снег при тридцати пяти градусах мороза.

Поэтому к теме Помпей я подвожу его постепенно: наполняю его бокал вином, замечаю мимоходом, что в это время года в Италии тепло. Он соглашается.

— А где именно в Италии?

Пускаю по ложному следу:

— Как насчет Флоренции?

Он молчит, но я-то знаю, о чем он думает. А думает он вот о чем: как он с лживой картой в руках топает по адски раскаленным тротуарам Флоренции — ищет церковь, галерею или статую.

— Нет, только не большой город, — говорит он.

— На побережье Амальфи красиво, — говорю я.

— Амальфи, — повторяет он.

Я снова тайком заглядываю в его голову: он представляет, как развалившись на лежаке потягивает итальянское пиво. Вокруг экзотические растения и роскошные итальянки. Он читает бестселлер о конце света.

Я подливаю вина.

— Конечно! Амальфи, — мечтательно тянет он.

Удачный момент. Я делаю выпад:

— А рядом Помпеи.

— Всю жизнь мечтал увидеть Помпеи, — говорит он, совершенно позабыв о своем отвращении к историческим памятникам.

— Полетим в Неаполь, а остановимся в отеле в Амальфи, — уверенно говорю я.

Избегая встречаться взглядом с нашим псом, мы отправляемся спать.

Рейсов на Неаполь нет, и мест в отелях Амальфи тоже нет. Поэтому мы оказываемся на автомобильной стоянке «Розовый слон» около аэропорта Стэнстед и под дождем кружим у секции G. Кружим, потому что компьютер велел. Секция G переполнена, это очевидно. Мы проезжаем мимо очереди из сердитых пассажиров. Они насквозь промокли, вместе с багажом. Они ждут, пока пригородный автобус отвезет их в аэропорт, за несколько миль. Нарушив приказ компьютера, мы паркуемся в секции Н. Чудесным образом рядом останавливается пустой автобус и забирает нас. Я не могу заставить себя поднять глаза, когда автобус везет нас мимо разъяренной очереди у секции G, но возмущенный вой толпы представляю очень хорошо. Мы выезжаем со стоянки, а щит «Розовый слон» как будто издевается над нами: эта тварь танцует на задних ногах и размахивает хоботом. Если бы я стояла в очереди у секции G, мне бы захотелось набить розовому слону его счастливую морду.

Прилетев в Рим, мы взяли в прокате японскую машину и с риском для жизни проехались по горной дороге до Равелло, где остановились в замке двенадцатого века. В первый вечер горожане приветствовали нас чудным фейерверком (это моя интерпретация; муж счел, что наше прибытие совпало с окончанием религиозного празднества).

Через шесть дней жизни в раю мы поехали назад в Рим, а по пути завернули в Помпеи. Бродя по великолепным развалинам, с прекрасными виллами, амфитеатрами, фонтанами и общественными бассейнами, я невольно думала, что в смысле планирования города мы мало чему научились со времен античности. В Помпеях есть и улицы с односторонним движением, гастрономы и трактиры с выходом на улицу И — как знать? — не покрой Везувий город лавой и пеплом, возможно, они и капуччино изобрели бы. Мистер Бродвей был очарован, и мы намерены туда вернуться.

Сойдя с самолета, мы обнаружили в аэропорту Стэнстед полнейший хаос. Похоже, ничего не работало. Даже бумажные полотенца в женском туалете валялись на полу. На парковке «Розовый слон» опять было столпотворение, потому что вышла из строя компьютерная система платежей по кредитным картам. В довершение всего ни в одном банковском аппарате не было наличности. Когда мы наконец выехали с территории аэропорта, я окинула взглядом плоский пейзаж графства Эссекс и подумала, что здесь нужен большой вулкан, причем действующий, в котором хватило бы лавы и пепла, чтобы стереть ухмылку с наглой физиономии розового слона.

Молчание писателей

Большую часть своей жизни писатели проводят в тишине — или в кабинетах в одиночестве, или за столиком кафе в одиночестве (мой вариант). Потому что, как ни жаль, писать и говорить одновременно не выходит. Так что наши голосовые связки нечасто работают в полную силу. Иногда мы можем пробормотать про себя строку из диалога, чертыхнуться от тоски или отчаяния, но в основном просиживаем с закрытым ртом все светлое время суток. А я вообще крайний случай.

Находясь дома, я не отвечаю на телефонные звонки. Когда звонит телефон, я подпрыгиваю от неожиданности, а потом таращусь на него в тревоге, пока не замолчит. Большинство звонящих сдаются после двадцати пяти звонков. Упорствуют только члены моей семьи и те, кто меня хорошо знает. Иногда, если за окном светит солнце и я чувствую себя уверенно, я беру трубку, но это исключение.

Тех, кто играет важную роль в моей жизни, личной и профессиональной, это почему-то злит, но я противостою их мольбам установить автоответчик. Мне не вынести постоянных нервных просьб «срочно перезвонить».

Когда муж в отъезде, я могу по три дня ни с кем не разговаривать, кроме разве что собаки, но это все же животное, пускай и очень умное, но, сказать по правде, немногословное.

Впрочем, я общаюсь с «Арчерами» по Радио-4. Я ору на этих радиогероев семь дней в неделю. «Еще чего придумали!» — бушую я, когда в сельскую жизнь семейства, и без того похожую на готическую мелодраму, вводится очередная нелепая сюжетная линия.

«Назад, в театральное училище!» — приказываю я английскому актеру, когда в попытке изобразить канадский акцент тот говорит как Дик Ван Дайк из фильма «Мэри Поппинс».

Однако мои беседы с собакой и радиоприемником вряд ли тренируют гортань. Если бы инспектор Морс[38] осматривал мой труп, его поразило бы, насколько мало изношены мои голосовые связки.

— Льюис, — сказал бы он, — взгляните. Эта женщина практически не разговаривала. Видимо, писатель. Первая зацепка у нас есть.

— Почему же, — с запинкой скажет Льюис, — вовсе не обязательно писатель, если голосовые связки мало изношены… Возможно, это монахиня, которая дала обет молчания.

— Монахиня? — рассмеется Морс. — Вы на пальцы взгляните, Льюис. Что вы видите?

Льюис посмотрит и буркнет:

— Никотиновые пятна. Простите, сэр. Вы правы, сэр, должно быть, она писатель.

И Морс умчится на своем «ягуаре» по улочкам Оксфордшира, иногда по рассеянности преображаясь в Джона То.

Словом, вы поняли: я не из болтливых. Спросите моих детей. Раньше я вообще изъяснялась вздохами, мычанием, закатыванием глаз или издевательским фырканьем. Им приходилось нелегко, зато они прошли хорошую школу, и теперь все ценят добрую беседу.

А сейчас у меня вовсе нет голоса. Пропал три дня назад. Он начал возражать в тот день, когда я надписала книги и поговорила с более чем 150 читателями. (Только не думайте, что это норма. Часто бывает, что сидишь в книжном магазине и словом не с кем переброситься, кроме смущенного директора и покупателей, интересующихся, как пройти в отдел канцтоваров).

Назавтра у меня взяли несколько интервью, я все больше хрипела, пока не начала издавать звуки скорее вороньи, чем человеческие. Одна сцена на радиостанции здорово отдавала сюрреализмом: меня представили Мит Лоуфу[39], чей гулкий голос солирует в альбоме «Адская летучая мышь».

Его охранник сказал:

— Мистер Лоуф, познакомьтесь, это Сьюзен Таунсенд.

— Здравствуйте, мистер Лоуф, — выдавила я буквально намеком на голос.

— Здравствуйте, Сьюзен, — ухнул он.

Очевидно, называть его по имени дозволяется только жене.

Когда он со своей свитой скрылся в коридоре, настала моя очередь войти в студию.

Мне подали горячий чай с лимоном, и, пока зачитывали сводку дорожных происшествий, я его прихлебывала — в полной уверенности, что смогу издавать членораздельные звуки. Наконец загорелся красный огонек моего микрофона и ведущая задала вопрос. Я открыла рот, но не смогла выдавить ни единого звука.

Ведущая справилась с ситуацией и отлично сымпровизировала, а потом сделала глубокий вдох и задала еще один вопрос. Мой голос хрипел, сопел — и только. Слушатели Радио-5, видимо, решили, что во всем виноваты помехи.

Кое-как продолжили. Ведущая блистала изобретательностью и красноречием. Я тоже, но меня никто не слышал. Из моего горла вылетали дикие хрипы и визги — при всем уважении к мистеру Лоуфу, я разговаривала, как старая адская летучая мышь.

Надоело

Сегодня мне все надоело. Нет, у меня не депрессия, это слишком крепкое слово для моего настроения. И вообще, депрессия — заболевание, тут нужен врач и лечение. Мне это ни к чему.

И погода не помощник день мрачный, тихий и серый. Воздух влажный, хотя дождя нет (пока).

В новостях одни войны, землетрясения и потопы. На телеэкране кадры: мужчины воюют, а женщины и дети борются за выживание в нечеловеческих условиях. Мои говорящие весы с утра наорали на меня за то, что вешу 72 килограмма, — тоже повод для меланхолии. А тут еще наш пес, Билл. Недавно он опять захромал, причем на следующий день после визита к ветеринару, где его объявили совершенно здоровым. Теперь беднягу опять накачают снотворными и отправят к ветеринару. Вдобавок я только что прочитала критический отзыв о моей последней книге, где ее назвали бессодержательной, а мне предложили перестать писать.

Еще один повод для недовольства: я только что вернулась из Лондона, где обшаривала магазины в поисках новой одежды. Я перебирала вешалки и все больше отчаивалась. В Лондоне шьют только на семнадцатилетних эксгибиционисток с осиной талией. В мои годы (пятьдесят три) нужен камуфляж, а не боевой костюм. Мне требуется одежда, в которой я буду казаться длинноногой, с плоским животом и фигурой Софи Лорен. Более того, эти волшебные наряды должны быть исполнены в черно-серо-белой гамме и не должны садиться от стирки.

Кроме того, меня беспокоит растущая гора корреспонденции: на каждое письмо нужно ответить лично, и в один прекрасный день я непременно напишу всем и даже не забуду отправить. Но поскольку я запустила это дело семнадцать лет назад, такой прекрасный день может просто никогда не наступить.

Работа, разумеется, вечный повод для тревоги. Сейчас, когда я пишу эти строки, на мне висят два жестких срока: двадцатый вариант киносценария и телесериал из шести частей. Каждое слово в этих сценариях будет критически взвешено и оценено. Удивительно ли, что меня кидает в холодный пот, когда я беру авторучку?

Очередной повод нервничать — я не в ладах с техникой. Не могу заменить картридж в факсе. Не умею работать на компьютере, регулировать водный фильтр в аквариуме и включать таймер видеомагнитофона. Я не горжусь своей бестолковостью и не считаю себя выше этих практических вещей, просто не постигаю, как эта чертовщина работает.

Сами видите, я далеко не человек нового тысячелетия.

В такие дни, как сегодня, я истязаю себя, составляя перечень вещей, которые потеряла за много лет. Список ужасает: перчаток хватило бы на семейство осьминогов, зонтиков — на все население Борнео, ручек, зажигалок, шарфов, темных очков и косметики — на целый сувенирный ларек в отеле.

Как ни странно, в настоящий момент семья живет без драм. Или я ошибаюсь? Со взрослыми детьми наверняка не скажешь. Они утаивают дурные вести. «Не хотелось тебя беспокоить, мамуль», — говорят они, когда выясняется, что пару недель назад у них сгорел дом, а продлить страховку они забыли.

На следующий день

У погоды по-прежнему кислый вид, но у меня настроение получше. Пес вернулся домой после обследования. Рентген не выявил абсолютно никаких причин для хромоты. Ветеринар убежден, что пес «выпендривается». Зачем, спрашивается, собаке идти на такие уловки ради нашего внимания? Его и без того постоянно осыпают любовью, нежностью и косточками. Я знаю, он мечтает быть человеком, но придется ему смириться со своей ролью в жизни. Может быть, его стоит показать собачьему психиатру, чтобы тот помог ему найти общий язык с его внутренним псиным «я»?

Еще через день

Забудьте о моем бесконечном нытье. Я в меру здоровая женщина, живу в мирной стране, где есть электричество, чистая вода и продукты, у меня муж, который честно выполняет свою часть домашних обязанностей. Я общаюсь со всеми своими детьми; они утверждают, что дом у них не горел, и я им верю. Я купаюсь в талантах и исполнена оптимизма. И настоящим обязуюсь осваивать современные технологии. Но не все сразу. Нет смысла бежать, не научившись ходить, верно? Прежде чем выйти в Интернет, по-моему, стоит освоиться с фильтром для аквариума.

Наши больницы

Меня давно волнует безобразное отношение к старикам в некоторых наших больницах. Эта тема до сих пор нечто вроде табу, поскольку традиционно считается, что медицинский персонал, особенно сестры, просто ангелы, а потому вне критики. Большинство медсестер действительно трудолюбивые, профессиональные и добрые люди, но есть и другие, и эти немногие осложняют жизнь коллегам и делают ее совершенно невыносимой для тех несчастных, которых им доверяют.

Люди моего поколения в основном согласны, что уровень работы медсестер в нашем здравоохранении снизился. Я не ностальгирую по «старым добрым временам»: сегодня уровень жизни большинства людей неизмеримо выше. Но для пациентов больниц те времена действительно «старые и добрые». Знаю по себе, ибо в молодости я не раз лежала в больнице. Позвольте рассказать молодежи, как раньше обстояли дела в типичной больничной палате.

Сама палата представляла собой длинную комнату с рядами кроватей. Большие окна дарили свет и неплохую панораму. Лежачие, тяжелые больные, которые не могли читать или развлекаться, наблюдали за сменой погоды и игрой солнечных лучей. Разбавляло скуку и нескончаемое движение в палате: нянечки занимались уборкой, врачи — осмотром пациентов, на тележках развозили напитки и лекарства, туда-сюда бегали медсестры… все у вас на глазах.

Едва пациенту разрешали ходить, он мог при желании помогать сиделкам в палате или на больничной кухне, это поощрялось и освобождало медсестер для ухода за больными.

Среди медсестер существовала жесткая иерархия. Главными были старшие медсестры. Дамы весьма внушительные, они носили особые халаты и белые присборенные шапочки, причем в каждой больнице была своя форма, которую полагалось ежедневно стирать и отглаживать. Старшим сестрам принадлежала вся полнота власти, жизнь их подопечных была расписана по минутам, и отступления от заведенного ритуала исключались. По утрам каждого пациента прямо в постели обтирали, у лежачих пролежни припудривали тальком. Нам чистили зубы, причесывали, помогали переодеться в чистое. Затем меняли постельное белье, и мы вновь откидывались на белоснежные подушки, будто изнеженные персоны королевской крови.

Старшие медсестры были постоянно начеку: пролежни, послеоперационная инфекция, любая грязь — все это считалось позором для больницы. Стариков кормили, усадив на подушки, и не выписывали, пока они не были в состоянии питаться сами. Все чувствовали себя спокойно и свободно. Любая грубость медсестры по отношению к пациенту сразу же отмечалась и так же быстро пресекалась.

Я очень расстроилась и огорчилась, попав в прошлый раз в больницу. Электричество горело целыми днями, а палата была поделена на отсеки, отчего возникало чувство изоляции. Постельного белья и подушек не хватало. Похоже, никто ни за что не отвечал, часто происходила путаница с лекарствами, иногда больные получали двойную дозу лекарств и процедур. Несколько раз вышло так, что пациент сутки голодал, целую ночь готовился к операции, а наутро операцию отменяли.

Но самое ужасное — отношение к некоторым пожилым пациентам. Я наблюдала за одним божьим одуванчиком, ее привезли в больницу из муниципального дома престарелых, со сломанным от падения бедром. Назову ее миссис Янг. Она лежала на спине, не видя ничего, кроме пустого серого потолка. Иногда звала своего давно уже покойного мужа. Еду ей ставили на тумбочку, после чего уносили, остывшую и нетронутую. Питье тоже ставили так, что не дотянуться. Старушка раз за разом просила, чтобы ей принесли судно. Часто судно приносили слишком поздно, и она была вынуждена лежать в нечистотах. Сама она умыться и причесаться не могла, а медсестры об этом не заботились. Никто ее не навещал. «Ответственная сестра», приставленная к ней, разговаривала с ней неуважительно и грубо, как и с остальными.

Я вступалась за миссис Янг, но, будучи сама прикованной к постели, не могла ей помочь делом. Таких миссис Янг в палате было немало, и мне до сих пор стыдно, что я не подала официальную жалобу.

После выписки я вернулась за историей болезни для участкового терапевта. В больнице не смогли найти ни этого документа, ни рецепта, по которому мне выписали лекарства. Миссис Янг все еще лежала в палате, глядя в потолок, и волосы у нее торчали во все стороны. Хотелось бы похвастать, что я позаботилась о ней, но, увы, я этого не сделала.

Бросаю курить

Не хотелось бы, чтобы вы решили, будто я не вылезаю из больниц, но, представьте, я снова там побывала. Помните сиднейский грипп? Он меня свалил 11 января в два часа пополудни. Да, именно такая точность, потому что без пяти два я была как огурчик, а через триста секунд чувствовала себя так ужасно, что с трудом поднимала голову. Назавтра вызвали врача. Он и сам выглядел не слишком здорово.

— Пролежал с гриппом пять дней, — объяснил он, с сочувствием глядя на меня, и добавил: — Но так худо мне не было.

— Пять! — ужаснулась я, откидываясь на подушки. — Где их взять? Мне нужно объездить полстраны, встречаться с людьми, переписывать сценарии.

Я вечно переписываю сценарии. Я сравниваю себя с Сизифом: его обрекли пожизненно вкатывать камень на гору, а потом с вершины смотреть, как камень катится вниз. Но мой грипп растянулся на три недели. Как у многих других, у меня развилось осложнение (пневмония), и после нескольких ужасных дней дома меня отвезли в больницу и положили на чудную белую постель, к радости капельницы и кислородной маски. По-видимому, я склонна ко всякого рода зависимостям, потому что кислород мне понравился, и накануне выписки трубки пришлось вырывать из моих ноздрей чуть ли не силой.

Три недели — мой личный рекорд воздержания от сигарет, с четырнадцати лет. Лежа в удобной больничной постели, я пыталась представить, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не курила. Ужас! В воображении я рисовала, как вхожу в ресторан и прошу посадить меня — рука не поднимается такое написать! — на место для некурящих.

Всю свою взрослую жизнь я где-то даже жалела некурящих и удивлялась, что люди добровольно отказывают себе в одном из главных удовольствий. В ресторанных уголках для курящих и народ вроде бы веселее, энергичнее. Там больше смеха, там пьют больше, там всего больше. Как же мне расстаться с родными по духу? Одна сторона моей расщепленной личности (ее зовут Сью) живет под девизом «слишком много не бывает»; неужто мне придется жить по правилам моей пуританской и осуждающей половины (Сьюзен), под девизом «излишество грешно и безнравственно».

Сегодня я прочла в газете, что сигареты вызывают такую же зависимость, как героин и кокаин, следовательно, участковые врачи должны относиться к курильщикам так же, как к алкоголикам и наркоманам. Министерство здравоохранения обязано разработать курс лечения, чтобы отучать от никотина, — утверждает профессор Мартин Джарвис, член Консультативной группы по табаку, подготовившей отчет по поручению Королевского врачебного колледжа.

Могу заверить профессора Джарвиса, что у меня жестокий синдром отвыкания. Пока я не освобожусь от зависимости, меня, может быть, придется держать в смирительной рубашке, как Джека Леммона в фильме «Дни вина и роз»[40].

Мне предстоят попытки и пытки. Я еще справляюсь дома, где пишу и провожу почти все время, что уже победа: раньше я закуривала, даже чтобы написать записку разносчику молока. Но как мне гулять без сигареты по саду? А как вынести долгие поездки в автомобиле, ведь сигареты так успокаивают? Как теперь быть с парижскими кафе на открытом воздухе? Разве можно насладиться вкусом кофе без праздника сигареты?

Профессор Джарвис в своем отчете призывает установить контроль за потреблением табака наравне с остальными наркотиками. Но это породит лишь подпольный рынок, где заядлые курильщики будут добывать себе дурь. Торговцы табачными изделиями превратятся в воротил преступного мира. Пооткрываются подпольные клубы. Их назовут «Папироска», «Бычок» или даже «Соска» — для самых заядлых наркоманов.

А что будем делать с курильщиком, который попался с пачкой сигарет? На первых порах условный срок, с третьего раза тюрьма? А дальше что будем контролировать (читай: запрещать)? Сахар? Жир? Загар? Лазанье по стремянке? Падение с кровати? Фейерверк в огороде? Переход дороги? Вождение автомобиля? Алкоголь? Правительства должны осторожнее вводить запреты. Мы, народ, ценим свои маленькие свободы, свой маленький бунт. Нам не нравится, когда с нами обращаются как с детками под надзором няни-государства. Дети, воспитанные в строгости, обычно плохо себя ведут, стоит няне отвернуться. Извините за брюзжание — до смерти охота курить.

Фигура и физкультура

У меня есть говорящие весы. Встаешь на них, и властный голос аристократа командует «Сойдите», а потом выкрикивает вес. Не так давно он доорался до жуткой цифры в семьдесят два килограмма.

Я не стала давать этому крикуну имя. Терпеть не могу, когда дают неживым предметам человеческие имена. Нисколько не умиляюсь, когда меня подвозят на автомобиле по имени Лидия, а стиральную машину называют Мейвис. Мне это кажется глупым и раздражает. У меня все эти Лидии и Мейвисы всю дорогу ломаются. Могу представить грязную ругань мастеров, когда им по телефону сообщают, что Лидия плохо заводится, а Мейвис перестала крутиться.

Говорящим весам я не доверяю. По-моему, они мне врут. Как такое возможно, чтобы с утра человек весил семьдесят два кило, а перед сном семьдесят четыре? И вообще, откуда во мне семьдесят килограммов, я уж молчу про довесок в два или четыре? Вот уже много лет я вешу ровно шестьдесят пять кило.

Понятно, что и вся моя одежда куплена на женщину весом в шестьдесят пять килограммов. Сорок четвертый размер был всегда впору. А тут буквально на днях примеряю блузку 44-го размера и не могу просунуть руку в рукав. Явный брак, решила я. Швея на Тайване, замечтавшись, заузила рукав.

Я оделась, вышла из кабинки, выбрала другую блузку 44-го размера. Та же история. Снова оделась, вышла в зал, вернула блузку на место, обратилась к 46-му размеру и в кабинке попробовала влезть. Блузка затрещала на спине, петли раззявились, а бедра ткань облепила, как кулинарная пленка цыпленка в микроволновке.

Я опять оделась и вышла из кабинки. Пока я разыскивала 48-й размер, охранник не сводил с меня глаз. Магазинная охрана, как правило, не выпускает меня из поля зрения. Я уже привыкла. Что-то такое в моей внешности и поведении не внушает доверия. Плохое зрение еще больше все осложняет: я выгляжу бестолковой, а когда натыкаюсь на вещи, то еще и подвыпившей.

Блузки 48-го размера не нашлось. Втайне обрадовавшись, по дороге домой я поклялась ограничить себя в бутербродах с рыбным паштетом. Знаю-знаю, обычно женщины на диете отказываются от шоколадных эклеров, пива и прочих калорийных радостей, а мне придется обуздать страсть к рыбному паштету. Паштеты из крабов, лосося, креветок, сардин с томатом — я любые поглощаю. Муж покупает их мне на заправке, ныне играющей для нас роль «ближайшего магазинчика». Упаковками берет, по дюжине баночек в каждой. Как постоянному и оптовому покупателю продавщица уже дает ему скидку.

— Ваша жена беременна? — как-то поинтересовалась она.

— Нет, — ответил муж. — Курить бросила.

Девушка все поняла, сама курящая, поэтому уловила связь между никотином и рыбным паштетом. Для некурящего связь выглядела бы сомнительно.

Итак, от бутербродов с рыбным паштетом меня разнесло до безобразия, и теперь я влезаю только в черные брюки фасона «мешок» и рубахи-распашонки, которые призваны маскировать толстые талии и жирные зады, а на деле так и кричат:

— Эй, народ, гляньте-ка, какая корова под нами скрывается!

Пойду в тренажерный зал, обещаю мужу. Буду вставать в шесть утра, готовить здоровый завтрак из орехов, зерна и фруктов, а потом пешком идти в тренажерный зал, выкладываться на полную катушку — и назад, тоже пешком. Он смотрит на меня с жалостью и даже не трудится отвечать. Зато позже, когда я изменяю предполагаемый режим занятий и спрашиваю, не будет ли он меня отвозить в спортзал, он с улыбкой кивает.

Правда, до спортзала я пока не только не добралась, но и не выяснила, как туда записаться, но однажды сделаю это непременно. Похудею, войду в форму и буду излучать энергию, а не амбре рыбного паштета.

С тех пор как я бросила курить, я зажигаю не сигареты, а свечи, к примеру, или камин. Компенсация жалкая, сама знаю, но мне нравится веселое потрескивание огня за решеткой, к тому же полумрак с мерцающими бликами так льстит женщине, которой наглые говорящие весы только что заявили, что она весит семьдесят четыре килограмма.

Водные пейзажи

Мне стало немного стыдно, когда я увидела в своем ежедневнике памятку на субботу, сделанную рукой мужа: «Выходной с супругом». Уже не первый месяц я работаю по много часов в день, без выходных. Киносценарий («Адьос») переписывается в двадцать третий раз. По поводу этого «Адьос» один режиссер-француз мне как-то раз сказал:

— Сюзон, ви то ли гьений, то ли идьот.

Он сказал это несколько лет назад, когда я в качестве делегата присутствовала на семинаре сценаристов, который проводился в замке в Бордо.

Понятно, я предпочла вариант «гьения», но сегодня знаю наверняка, что я «идьот». Работать со сценариями — просто беда, стоит только потянуть за ниточку, и все насмарку, приходится начинать заново, как свитер ручной вязки, а потом выясняется, что шерсть села и свалялась. Этот сценарий теперь стал моей неотъемлемой частью — все равно как если бы его название было вытатуировано у меня на лбу.

Проснувшись в субботу, я увидела за окном яркое солнце. Мы позавтракали с мужем, просмотрели газеты и решили прокатиться за город — отыскать магазин, который на «Желтых страницах» поместил хвастливую рекламу: «Крупнейший поставщик водных пейзажей в Восточном Мидленде».

Погодите смеяться. Мы живем в Лестере, далеко от моря, поэтому нам нравится видеть вокруг себя воду, и после долгих размышлений мы решили превратить свою горе-лужайку в огромный пруд.

Виноват в этом наш пес Билл. Иногда он забывает, кто он такой (охотничья собака породы Лабрадор), и мнит себя чемпионом мира среди борзых. Носится по саду, воображая, что он на гонках, и таким образом уже вытоптал на лужайке глубокую круговую дорожку.

За городом, как мне показалось, в огромном количестве живут чернокожие. Я очень обрадовалась такой расовой интеграции и поделилась радостью с мужем. Пока мы проезжали очередную деревню, он глянул по правую сторону дороги, глянул по левую сторону и озадаченно сказал:

— Ни одного не вижу. Кругом белые.

Со мной случилась забавная штука: яркое солнце в сочетании с подпорченным диабетом зрением окрасил кожу всех людей вокруг в темный цвет. Грезы о расовой интеграции оказалась оптической иллюзией.

В «Центре водных пейзажей» мы были встречены сплошными заборами и видеокамерами внешнего наблюдения. Парковка пестрела письменными просьбами «не похищать пластиковую облицовку бассейнов». Невероятно противный колокольчик на двери магазина трезвонил всякий раз, когда кто-нибудь входил или выходил из зала.

Изобилие водных пейзажей свидетельствовало о попытках имитировать природу в ее первозданном состоянии. Пластмассовые цапли что-то клевали в каменных речках. На искусственном пригорке, у ручейка из стекловолокна застыл пластмассовый бобер, словно наблюдая, как листья фальшивой лилии дрожат в фальшивом потоке, слишком бурном от мощного насоса. До слез удручающее зрелище. Я с тоской вспомнила ручей, у которого выросла; какая вкусная была в нем вода, когда, плюхнувшись на живот, мы глотали ее в жаркий летний день.

Время шло к обеду. В кафе у автостоянки мы взяли рыбы с жареным картофелем. Почти все выбросили. Рыба полусырая, картофель бледный, а соус и вовсе подделка — коричневая бурда из переработанного отстойного масла под названием «неперебродившая приправа».

Из пейзажного центра мы поехали в магазин органического огородничества — назову его «Ростки тревоги». Моя мечта вернуться домой с плодами земли увяла, как выставленные там на продажу овощи, не просто сморщенные, а еще и подгнившие. Продавец в веселенькой униформе здорово запаниковал, что не наберет сдачи с пятифунтовой купюры, которой мы расплатились за две булки из непросеянной муки (одна булка эффектно расцвела плесенью уже через два дня).

Из магазина мы уехали отчаянно голодные. Муж утолил голод страусовым гамбургером на территории усадьбы, где проводилась деревенская ярмарка. Перекусывая, мы заодно посмотрели кукольный спектакль. Дядька в домашнем прикиде из «Маркс энд Спенсер» нашил на желтый носок два кружка из черного фетра (вместо глаз), надел этот носок на левую руку и назвал его Джеффри. Он обращался к носку, а тот отвечал голосом точь-в-точь как у самого дядьки. Под конец представления уже невозможно было разобрать, кто из них в данный момент говорит. За всем этим в неловком молчании наблюдала очень немногочисленная публика.

Главным событием дня оказалось посещение лесопилки, где мы купили шесть мешков дров. Но дрова отказывались гореть, несмотря на помощь газет, веточек и лучины, как будто даже деревья за городом отчаялись и все им осточертело.

Блошиный рынок

Я только что закончила очень трудную часть сценария, до того трудную, что боялась, как бы мозги не лопнули от напряжения. Писатель помоложе да покрепче укладывался бы в нормальные рабочие часы, но мне в моем теперешнем ослабленном состоянии приходилось работать целый день, а иногда и всю ночь.

Выходных не было. Праздники пролетали мимо один за другим. Внуки успели вытянуться. Мои взрослые дети опасно постарели. Я даже не заглянула в спортзал, куда поклялась ходить несколько месяцев назад. Собственно говоря, я несколько месяцев почти не выходила из дому. Месяцев!

Я позволила себе только один поход в кино на «Американскую красавицу», но даже эту краткую вылазку в мир пришлось делать поздно вечером, когда остальная Англия отходит ко сну. Я не взываю к жалости, ведь я сама выбрала работу, которая печально известна своими сложностями, — кинодраматургию.

Недавно кто-то заметил, что кино делают чокнутые на совершенстве педанты, и временами я подпадала под это определение идеально. Многие знают, что я часами сижу и смотрю на лист бумаги, застряв на какой-нибудь строке диалога.

Так или иначе, амигос, в четыре утра последний вариант сценария был готов, я выпила бокал шампанского с мужем и товарищем по работе (два разных человека) и пошла спать.

На следующее утро, в субботу, сценарий отредактировали, а потом электронной почтой разослали заинтересованным сторонам. А я сидела в саду, жмурилась на солнце, как очухавшийся от спячки медведь, и понемногу приходила в себя. Делала то, что делают нормальные люди: причесывалась, смотрела шоу Джерри Спрингера, поливала растения, кормила рыбок и отсыпалась. А утром в воскресенье запах бекона согнал меня на первый этаж, где муж объявил, что везет меня на блошиный рынок.

Я выудила мелочь из разных копилок по всему дому, и мы отправились за поживой: горшками для растений и поддонами для горшков. Особых требований к горшкам у нас не было, сгодилось бы что побольше, лишь бы душистый горошек рос, но я втайне мечтала о старинных оцинкованных ведрах.

Осколки человеческого быта заполонили два огромных поля. Несколько человек торговали прямо из багажников машин, но большинство продавцов поставили широкие рабочие столы. Самые крутые сидели в жилых фургонах, поручив черную торговую работу своим детям.

Постоянные читатели, возможно, помнят, что диабет подложил мне свинью и теперь я — подслеповатая миссис Магу. Мелкие детали проходят мимо меня. Недавно угостила приятеля куском торта, который кишел муравьями. Приятель очень любезно сказал, что ему посоветовали налегать на белки, но суть ясна.

Чтобы разглядеть выставленные на продажу товары, я о них разве что носом не терлась. Кого-то из торгующих это тревожило — должно быть, принимали меня за следователя из уголовного розыска, который ищет украденную собственность. Кстати, подозрительно много молодых парней продавали там газонокосилки и садовый инструмент. Ребята в бейсбольных кепках и темных очках и курили в стиле тех, кто привык выносить парашу в тюрьме. На румяных деревенских пареньков они не походили. Волей-неволей заподозришь, что частые кражи в садах и ряды газонокосилок на блошином рынке каким-то образом связаны.

С передвижных кафешек торговали закусками. К туалетам неизменно тянулся хвост, и кто-то все время пытался влезть без очереди. Никто нами не командовал, и мы, то есть народ, вели себя безупречно, как бывает всегда, когда нас оставляют в покое. Надеюсь, не настанет тот черный день, когда какое-нибудь жалкое правительство завистников лишит нас и этого удовольствия, приняв закон об упорядочении блошиных рынков. Почти все мы живем по вашим правилам шесть дней в неделю, так что уж будьте добры, оставьте нам эту воскресную передышку.

Теперь об улове: кукольная коляска без матраса, зато с пассажиром (голая кукла со спутанными волосами); портативный радиоприемник со свежими батарейками; игрушечный туалетный столик с настоящей подсветкой, зеркальцем, стульчиком и даже с феном для волос; надежный игрушечный самосвал; шесть суповых тарелок; шезлонг; пятнадцать саженцев; литография с африканским речным пейзажем; десять блокнотов формата А4; двадцать фломастеров и сто конвертов; пять старых оцинкованных ведер; две свиные ножки (копченые); пластмассовая лейка.

Вот это я понимаю — капитализм.

Похороны

Мы гуляли по выставке в Ислингтонском центре дизайна: три этажа, полные чудных вещей, от мебели до канделябров. Для магазинного маньяка вроде меня такой поход — настоящее испытание. Моя дочь Лиззи, дизайнер по интерьерам, искала напольное покрытие. Ее компания называется «Кактус-дизайнз», вопреки нынешней моде на фэн-шуй. Фанаты фэн-шуй в ужасе шарахаются от кактусов и изгоняют их из своих неколючих интерьеров. Я горжусь тем, что моя девочка плывет против течения.

— Боже мой, — сказала я ей при виде одного из стендов. — Этот зеленый кофейный столик похож на гроб.

Обращалась я к дочери, но говорила довольно громко, и меня услышали. Ко мне подошел менеджер, одетый со стильной небрежностью.

— Это и есть гроб, — сказал он. — Называется «Земля пухом».

Мы с дочерью нервно хохотнули, а он пустился в разглагольствования о достоинствах своего биологически разлагаемого товара. Цитирую рекламный буклет «Гроб “Земля пухом” изготавливается из газетной макулатуры и предназначен для лиц, которым для погребения нужен простой, элегантный, недорогой и экологически чистый контейнер. Гроб сборный, поставляется в плоской упаковке, в комплекте с покрывалом для тела из натурального муслина, прост в сборке».

Как оказалось, гробами торговали вовсе не философски-отрешенные хиппи: среди фирм-клиентов обнаружились «Кооперативная погребальная служба» и «Офис-Уорлд».

Контракт с «Кооперативом» решил для меня все. Они всегда помогали нашей семье прилично и респектабельно проводить покойного, и если «Кооператив» считает, что бумажный гроб красного, синего, зеленого или темно-серого цвета — подходящий контейнер для тела любимого человека, значит, так оно и есть. Я спросила дочь, не заказать ли себе, но она меня отговорила, заметив, что размер и цвет лучше продумать дома.

В жизни каждого родителя приходит пора, когда все переворачивается с ног на голову. Только что, кажется, ты заставляла ребенка надеть жилет — и вот уж ребенок отговаривает тебя от гроба, который ты себе облюбовала.

Другой товар на стенде назывался «Норушка для зверушки» — уменьшенная версия «Земли пухом», для домашних любимцев. Я намерена приобрести такой для Билла — нашего пса. Дурь с моей стороны, чтобы не сказать патология: пес пышет здоровьем, не шныряет по автострадам, ему лишь два года… но все равно, надо быть готовым, и уж лучше схоронить Билла в нашем саду в «Норушке», чем в старом одеяле.

В последний раз я была на похоронах, когда провожали мою бывшую золовку Венди. Эта замечательная женщина родилась с синдромом Дауна, но жизнь свою прожила на удивление независимо, объездила полмира, прыгала с парашютом и подрабатывала укладчицей (кстати говоря, в «Кооперативе»).

На похоронах Венди в очень красивой старой церкви Сент-Эндрюс службу проводила священнослужительница Джейн. Служба удалась. Никаких вам мрачных «во грехе родивша, во грехе и помре», никакой ортодоксальной ерунды, которую не хочется слушать, прощаясь с любимым человеком.

После традиционных гимнов в церкви мы поехали в крематорий. Джейн приготовила к этому событию двух наших девятилетних внучек. Серьезно, с большим достоинством смотрели они, как гроб их двоюродной бабушки скрылся за занавесом под звуки «Я всегда помнил о тебе» в исполнении Элвиса Пресли.

После церемонии родственники делились, кто какую службу хотел бы устроить для себя. Большинство, кажется, за попурри из традиционной и популярной музыки. Кто-то сказал — по мне, довольно наивно:

— В таких случаях важны правильные слова, вы согласны?

Конечно, важны. В церкви или ином месте с особой атмосферой разносится каждое слово, и люди даже не слушают, а внимают. Неудачное слово может вызвать разочарование, а то и катастрофу.

Несколько лет назад я присутствовала на похоронах, где викарий с начала до конца службы называл покойного чужим именем. И ни у кого в церкви не хватило мужества поправить этого идиота. Со скамей доносился нервный смех, даже вдова качала головой и улыбалась, хотя позже, на поминках, у нее нашлось что сказать священнику.

Особенно важны слова на надгробии. Для себя я уже подобрала:

«Здесь покоится Сьюзен Таунсенд, женщина — письменный стол».

Говорящие книги

Год назад мне пришла посылка из «Королевского национального института слепых» с магнитофоном для говорящих книг. Получив подарок, я чертовски разозлилась и отправила его назад.

— Я не слепая, а частично зрячая, — бушевала я, обращаясь к мужу. — Почему бы им не подарить эту штуковину тому, кто в ней действительно нуждается?

Этот абстрактный нуждающийся представлялся мне совершенно слепым, из тех, кто живет в полной темноте и знает лишь один цвет — черный. По отношению к слепоте я занимала абсолютистскую, сталинскую точку зрения, которой придерживается большинство населения. Реакция рефлекторная, основана на невежестве, а возможно, и на страхе.

Мое зрение ухудшалось медленно, почти незаметно. Газеты пылились непрочитанными, новые книги даже не раскрывались. Цвета тускнели, а мое кресло исподволь пододвигалось к телевизору. У мужа вошло в привычку читать вслух субтитры иностранных фильмов.

Мир частичного зрения стал для меня нормой. Как я уже писала в своей колонке, иногда случались конфузы: я не узнавала друзей, ударялась головой в витрину магазина, спотыкалась о бордюр. Но это все мелкие неприятности, над ними легко посмеяться и отмахнуться: «Слепая курица».

Но недавно, буквально на прошлых выходных, я ослепла на три четверти. В левом глазу лопнули мелкие кровеносные сосуды и вывели из строя сетчатку. Представьте себе толстую черно-красную паутину на линзе фотоаппарата — и вы поймете, что сталось с моим глазом.

В травматологии сказали, что сгусток крови, вероятно, рассосется недели за две-четыре. Лечения не требовалось, и самым целесообразным показалось купить очень темные очки. Из больницы на залитую солнцем улицу я вышла, опираясь на руку мужа; без него не добралась бы и до стоянки. В оптике по дороге домой я выбрала пару солнцезащитных очков «Дольче энд Габбана», хотя слово «выбрала» тут вряд ли подходит, так как я их не видела.

— Логотип на них не слишком большой? — нервно спросила я мужа, невидяще уставясь в зеркало на стене.

— Почти незаметный, — заверил он меня, не удосужившись сказать, что «Dolce & Gabbana» золотыми буквами выгравировано по обе стороны темно-коричневой оправы. Человек с нормальным зрением разглядел бы этот неприметный логотип с конца футбольного поля.

В черных очках, с ограниченно-зрячим правым глазом и незрячим левым, я не могла ни разглядеть что-нибудь как следует, ни читать или писать. По иронии судьбы, в понедельник после этого кровоизлияния (как его называют глазные врачи) я должна была ехать в Институт слепых в Лондоне, чтобы записать вступление к кассете с книгой «Адриан Моул: годы капуччино», которую готовит организация «Говорящие книги». В воскресенье я послала факс и отменила встречу, назначенную на десять утра.

В 10.20 в понедельник позвонили из Института слепых.

— Мы вас ждем, — сообщил вежливый молодой человек. Факса он не видел. Я объяснила ситуацию. Он посочувствовал и напомнил о магнитофоне, отвергнутом мною год назад. Не желаю ли я, чтобы его вернули?

Магнитофон прислали через два дня: металлическую коробочку с крупными кнопками и одним-единственным рычагом для воспроизведения и остановки. Проще не бывает. Говорящие книги приходили почти ежедневно. Теперь я читаю (точнее, слушаю) свои любимые произведения, в частности, «Кролика» Джона Апдайка, в четырех книгах. Эта история длится двадцать один с половиной час, ее убаюкивающе читает американский актер. Говорящие книги стали развлечением и приятным сюрпризом, избавив от необходимости нудно переворачивать страницы.

Почти месяц я бродила незрячей. За это время я совершила только одну дальнюю поездку (из Лестера до Паддингтона) и сочла ее утомительной, хотя была в восторге от того, что все-таки справилась. Прежде чем выйти из дома в тот день, я долго решала, брать ли с собой белую трость: очень не хотелось показаться совсем слепой. Вмешалась судьба. Внучки играли с тростью «в слепых», и она потерялась.

Глаз почти прозрел, я им вижу и пишу эту статью как обычно, толстыми печатными буквами. Но этот случай показал мне, что если когда-нибудь я навсегда лишусь зрения, то благодаря доброте друзей и совсем чужих людей смогу радоваться жизни — если не в полной мере, то хоть на три четверти, черт побери.

Ноябрь — месяц трудный

Ноябрь — месяц весьма непопулярный. Февраль тоже не вызывает особого энтузиазма, но его приход по крайней мере означает, что весна не за горами, что скоро распустятся почки и барашки успеют порезвиться в поле, прежде чем на столе появится мятный соус.

С ноябрем же дело дрянь. Богатый красками и лесными запахами сочный октябрь уступает место блеклой зиме. Дни короче, солнце почти не трудится вставать и заниматься своим делом. Холодно, но в наше время глобального потепления все же нет той стужи, как в знаменитые морозы моего детства, когда скучный поход в школу превращался в волшебное путешествие по ослепительно белому пейзажу, а каждый кустик, калитка и фонарный столб выглядели неповторимо, как дурнушка Джейн Эйр в сверкающем белом платье.

Мое правило — принимать сторону обделенных, поэтому скажу кое-что и в пользу ноября.

В зимней одежде я лучше выгляжу. Несколько слоев шерсти куда как больше к лицу человеку среднего возраста, чем полупрозрачные лоскуты, которые в ходу летом. Мне нравятся большие просторные пальто, массивные ботинки, шарфы и шерстяные колготки. Хотелось бы носить и вязаные шляпы, но я не осмеливаюсь с тех пор, как молодежь высмеяла меня за такую шляпку (в половине шестого вечера в сочельник 1996 года). Я ночами не смыкала глаз, все возвращаясь к этому происшествию: с чего это вдруг они решили издеваться над моей шляпой? В конце концов пришла к выводу, что в суматохе рождественских покупок могла ненароком надеть ее задом наперед или шиворот навыворот, а то и совместить оба варианта.

В ноябре я люблю возвращаться домой. На кухне всегда так тепло благодаря нашей «Ага». Правда, плита уже не объект для любования: она вся в царапинах и вмятинах, а сажи на ней столько, что ей уже явно не светит сниматься в кино на пару с Джоном Траволтой. Моей «Ага» вовек не попасть на страницы журнала «Ага мэгазин», разве что ее отдраит струей из брандспойта бригада рабочих в противогазах и скафандрах. Но она до сих пор исправно пышет жаром и куда гостеприимнее радиатора отопления.

В ноябре я могу растопить камин, а это одно из моих немногих хобби. В другой жизни, если бы судьбе было угодно, я запросто заделалась бы поджигателем. В пятидесятых годах все дети умели растапливать камины. Люблю вспоминать, как, сидя на коленях перед камином в нашем убогом домике, читаю «Новости мира», потом комкаю и кидаю в огонь, а поверх подбрасываю поленце, чтобы уничтожить шокирующие доказательства безобразий взрослых. Грех и пламя — головокружительная комбинация.

Мне нравится ноябрьское меню: густые, жирные тушеные блюда, картофельное пюре с капустой и яблоки в тесте. А еще «Ночь костров»[41], когда, вопреки советам правительства, граждане целыми семьями превращаются в пироманьяков. В ноябре телевидение лучше. Дело не в программах (хотя нам и не докучают пошлой мишурой рождественских спецвыпусков, отснятых в июле). Почему-то телевизор приятнее смотреть, когда вечера такие длинные, а мир за окном далекий и чужой. В ноябре так и подмывает полежать на диване с книжкой, а то и без нее, просто глядя в пространство. В этом месяце замедляется все, поэтому из лексикона следует исключить слово «лень».

Когда я стану Великим Диктатором Великобритании, первые два дня четвертой недели ноября будут объявлены национальным праздником. В Праздничный Понедельник все граждане страны будут обязаны лежать в постели, возмещать недосып в прямом или сексуальном смысле. (Детям поголовно пропишут слабое снотворное, чтобы удерживать их в горизонтальном положении.) В Праздничный Вторник долг женщин — оставаться в постели, мужчин же — хлопотать по хозяйству и по кухне. Кстати, именно в Праздничный Вторник женатым мужчинам будут напоминать, что из себя представляет ершик для унитаза: на каждый дом от имени правительства наклеят листовку с иллюстрациями, за какой конец ершика следует браться, а каким совать в унитаз.

Когда я приду к власти, я объявлю ноябрь зоной, свободной от Рождества. В стране будут запрещены все рождественские атрибуты, как то: Санта-Клаус, олени, елочные игрушки. До полуночи 30 ноября даже малиновки будут обязаны прикрывать свои красные грудки. Кто-то должен остановить Рождество, не дать ему просачиваться в соседние месяцы. Что за тоска: приходишь в магазин за маской Гая Фокса, а натыкаешься на Санта-Клауса в пещере.

Поэтому, чем ныть о лете (которое так часто нас подводит), давайте радоваться ноябрю. Пусть темный, холодный и суровый, пусть старик-ворчун из календаря, но по крайней мере это не декабрь. Вот уж действительно полный отстой, а не месяц.

Подарки от Дэнниса

В это время года я обычно вспоминаю историю, которую рассказал мне Дэннис, мой знакомый официант, работавший в клубе-ресторане в районе Сохо. С первого декабря до самого Рождества в ресторане не прекращались банкеты и вечеринки. Персонал выбивался из сил, пытаясь угодить капризным пьяным гостям.

Официанты работали в две смены, а освобождались нередко только в три часа утра. По словам Дэнниса, он замертво падал в постель, буквально через секунду открывал глаза и опять бежал на смену. В канун одного Рождества мать написала ему о предстоящем в Слиго семейном слете, где должны были собраться сорок семь родственников. Этот праздник в семье Дэнниса отмечали на широкую ногу, все дарили друг другу милые и тщательно продуманные подарки.

У каждого в семье своя роль — Дэннису выпала роль паршивой овцы. Мать не одобряла его работу и считала, что он растратил свой талант, не став ученым. У девяти его братьев и сестер солидные профессии, хорошая карьера, достойный заработок. Кроме того, они подарили родителям желанных внуков, а Дэннис оказался голубым, и на внуков от него рассчитывать не приходилось.

Дэннис решил потратить всю зарплату и чаевые на сорок семь шикарных рождественских подарков. По природе он мот, но сумел скопить денег и составил список, намереваясь покупать каждый день несколько подарков. Причем подарки нужны были транспортабельные, поскольку ехать предстояло сначала на метро, потом электричкой до Холихед, оттуда паромом, затем поездом до Дублина, а там сделать пересадку до Слиго.

Однако декабрь проходил, день отъезда — сочельник — приближался, а до подарков у Дэнниса руки не доходили, и в полночь 23 декабря он с ужасом понял, что на покупки остается буквально пара часов следующим утром, перед поездом. Нет бы ему пойти домой, отдохнуть, собрать вещи и приготовиться к магазинному марафону, а он допоздна пил и роптал на судьбу. Лег поздно, проснулся в панике, утром в сочельник выбежал из дому без сумки и зубной щетки.

Куплю смену одежды по дороге, решил он, ведь главное — это подарки. Как дурак, он поехал в Вест-Энд. Как идиот, не выбрал ничего лучшего, чем магазин игрушек «Хэмлиз» на Риджент-стрит. Список покупок тоже остался дома, и Дэннис, локтями прокладывая путь через толпу обезумевших родителей и очумевших детей, хватал что попадалось под руку. А попадались всё вещи тяжелые, габаритные, которые неудобно нести. С детскими подарками разделался — теперь взрослые! Он тащился по Риджент-стрит, дико озирая витрины (те, к которым можно было подойти), вламывался в любой магазин, куда мог влезть со своей поклажей, и снова покупал все подряд, вернее, на что хватало денег.

Тем временем часы неумолимо отсчитывали минуты до отправления парома, а пакеты множились и тяжелели. Дэннис холодел и обливался потом от страха, представляя, как опоздает на электричку и будет встречать Рождество на морском вокзале в Холихед, в одиночку, точнее, в компании с пакетами.

Наконец он понял, что дошел до точки и дальше тащить не в силах. Ближайшая станция метро была слишком далеко. Такси, как назло, будто провалились, он немилосердно опаздывал, и Дэннис зарыдал. Бедняга не мог даже вытереть слезы — руки были заняты пакетами. Пот высох. Покупать новую одежду уже было некогда.

Но случилось чудо: остановилось такси, и водитель помог загрузить десятки пакетов. На электричку до Холихед Дэннис успел в обрез — его рассказ о том, как он волок по перрону свои пакеты, было больно слушать, а в целом его поездка домой напоминала кошмарный сон. Или сказку в стиле братьев Гримм: молодой человек хочет искупить свою вину, и ему предложено совершить подвиг — дотащить неподъемный груз (пакеты) по враждебной территории (от Лондона до Слиго) к жесткому сроку (Рождество).

Когда он наконец прибыл в родительский дом, его с изумлением приветствовали все сорок семь человек. Родственники были потрясены не только его растрепанной внешностью и диким взглядом, но и тем, что он всем накупил подарков.

— Разве я тебя не предупредила? — удивилась мать. — В этом году мы договорились обойтись без подарков, а пожертвовать по двадцать пять фунтов в Фонд борьбы с бедностью.

Дэннис так вымотался, что проспал почти весь праздник.

Водка

В Лондоне есть один замечательный бар, называется — «Царь». Находится он в отеле «Лэнгам» на Портленд-плейс и славится веселым смехом, который слышишь еще на подходе. Недавно нам с мистером Бродвеем довелось остановиться в отеле «Лэнгам». Я проходила курс лечения в глазной клинике неподалеку, а мистер Бродвей, как истинный рыцарь, сопровождал свою даму.

Частью рыцарских обязанностей он счел экскурсию в бар «Царь». Вы уже, видимо, догадались, это заведение в русском стиле. Водки там более семидесяти сортов. Мистер Бродвей большой любитель водки, но не в том смысле, чтобы буянить на улицах, — он ее тихий знаток и ценитель. Я поощряю эти его эпизодические мероприятия. По-моему, хобби нужно каждому, особенно мужьям и любовникам: отвлекает от грустной мысли, что вторая половина забывает дорогу на кухню.

Впервые увидев в меню «Царя» семьдесят наименований водки, мы признались в своем (относительном) невежестве и обратились за помощью к официанту в красном кушаке. Увы, при всем своем очаровании и желании помочь, официант не смог ничего посоветовать, поскольку по национальности бразилец и работал там первый день. Что ж, мы зажмурились и прыгнули в водочное меню как в омут. Не обошлось без недоразумений. С какой стороны брать рюмку или вазочку со льдом, в которой эту рюмку принесли? Очевидно, должны быть какие-то правила этикета. Так их и не вычислив, я в конце концов вывернула на себя холодную воду вместе с льдинками.

Прежде я часто бывала в Советском Союзе. Настолько часто, что один из моих сыновей втайне верил в мою шпионскую деятельность. Если уж на то пошло, даже фамилия одного из моих самых популярных персонажей — Моул[42]. Первое впечатление о стране обычно верное, а мое первое впечатление о Советском Союзе заключалось в том, что эта страна балансирует на грани хаоса и не дает ей в него упасть только водка. Когда Горбачев изменил правила продажи и производства водки, его правительство рухнуло, и на смену ему пришел Ельцин, известный пьянчужка.

Раньше в Москве пили напропалую. Чтобы войти после полуночи в один из отелей, где я жила, приходилось переступать через швейцара. Он лежал в ливрее, распластавшись по полу и загораживая вход. Впервые натолкнувшись на этот живой барьер, я решила, что у человека приступ, и стала озираться по сторонам, ожидая появления «скорой», но быстро все поняла, наблюдая за маневрами других гостей вокруг тела.

В России водка символизирует дружбу и братство, и на банкетах в нескончаемо долгих речах и тостах русские превозносят свой характер. Иногда это утомляет. Наслушавшись в маленьком провинциальном городке чиновников, которые целый день распинались о загадочной русской душе, Алан Беннетт буркнул:

— Ну и козлы!

Язык у мистера Беннетта уже развязался, а дух раскрепостился после бесчисленных рюмок водки, иначе, уверена, он оставался бы столь же немногословно-загадочным и любезным, как обычно. Кстати, Алан Беннетт — один из тех редких людей, кто от скуки буквально умирает. Слушая, как провинциальные чины переливают из пустого в порожнее банальности о советско-британской дружбе, он в тоске изжевал свой синий носовой платок.

Смею утверждать, что в такой сложной для жизни стране, как Россия, дешевая водка — вещь первой необходимости. Для большинства населения жизнь — ежедневная борьба, и как ни хочется верить в безграничные возможности искусства и культуры, все же понимаешь (в душе), что крепкая выпивка облегчает страдания так же эффективно, но вдвое быстрее, причем без очередей за билетами.

Русские зимы до того холодны, что замерзает дизельное топливо, и водители автобусов жгут факелы из газет под топливным баком, чтобы топливо оттаяло. Одно из моих неизгладимых воспоминаний о России: мы стоим у автобуса, на улице тридцать два градуса мороза, а наш водитель лежит на снегу и исполняет фокус с размораживанием топлива. Когда двигатель с грехом пополам завелся и все пассажиры забрались в салон, водитель сел за руль, застывшими пальцами с трудом отвинтил крышку металлической фляжки, запрокинул голову и влил в себя водку. В Великобритании наверняка тут же подняли бы на ноги медиков и спасателей, но этот бедолага сделал то единственное, что нужно, чтобы выжить в России.

Зауженный носок

Не пора ли подумать об услугах личного закупщика? Недавно я ездила в Лондон, вся на нервах целый час промоталась по Ричмонду и нахватала кучу вещей, нарушив все правила покупки одежды. Все не тех размеров, не тех моделей, не того стиля, причем из шести вещей только две сочетаются. Я нарушила даже свои собственные принципы: когда это я носила кружевные блузы в цветочек или шерстяные костюмы в черно-коричневую поперечную полоску?

Расплачиваясь за обновки, я уже понимала, что на моем раздавшемся заду купленная юбка пойдет по швам, и вообще я в ней выгляжу бочкой на ножках. Но когда я выкатилась из примерочной, худенькая продавщица-француженка от восхищения даже прикрыла рот ручкой. В тот миг я расценила ее жест как знак восторга, однако, денек-другой поразмыслив, пришла к выводу, что она пыталась спрятать ухмылку.

Коричневый шерстяной костюм с длинным жакетом обязан был скрыть зад 48-го размера и в ярком свете салона выглядел просто шикарно. Дефилируя по примерочной, позируя под песню Шарля Азнавура, я воображала, как прогуливаюсь по левому берегу Сены в своем новом костюме, к которому планировала добавить аксессуары по последней парижской моде.

Теперь-то я понимаю, что костюм безнадежен. Провалились все попытки его оживить. Он страдает хронической депрессией, и тут помогут разве что длительный курс успокаивающих и минимум десять сеансов у психотерапевта. Разноцветный шерстяной шарф с бисером и блестками сразу привлек мое внимание — как привлек бы внимание папуаса. Если уж на то пошло, изготовить такой шарф по силам и малышу из ясельной группы. Его нельзя носить ни с одной из купленных вместе с ним вещей. А старая черная одежда, подозреваю, и на километр его к себе не подпустит.

Особенно больно вспоминать о ковбойских ботинках. Когда я их примерила, француженка пришла в совершеннейший экстаз:

— Да они просто созданы для ваших ног!

Опишу причину таких восторгов. Собственно, обычные ковбойские ботинки: черная кожа, удобная литая подошва, высотой по щиколотку. Меня заворожили длинные зауженные носы с выделкой под змеиную кожу. Мне повезло: я была еще подростком в эру зауженных носов, когда социальный статус человека определялся длиной и остротой носка его обуви, так что педикюршам безработица не грозит и по сей день — мозолей на их век хватит.

Как же могла я, с виду разумная, зрелая женщина пятидесяти четырех лет, хоть на мгновение соблазниться такими ботинками? Виной все та же француженка, она меня заставила их примерить.

— Сама такие ношу, — сказала она (и наверняка соврала).

До сего дня я надела эти ботинки только однажды, в номере отеля «Грот Попа» в Твикенаме. И чуть не сломала себе шею. Носы настолько жесткие, что при ходьбе надо выворачивать ступню, словно взбираешься на лыжах в гору.

Ботинки и цветастую блузу удастся вернуть в магазин. А вот тоскливый коричневый костюм и полосатый шерстяной придется оставить, потому что я их уже носила по разу (а вид у них такой, будто многие годы не снимала).

Спасет ли личный закупщик от моей глупости? Или взглянет в мое усталое лицо, поразмыслит и отправится в магазин подбирать подходящий гардероб для более здравомыслящей дамы? Пожалуй, самое время сложить оружие и признать, что единственные мои цвета — черный, белый и серый.

Что касается шарфов с блестками, то чертовы блестки теперь повсюду. В связи с чем на память пришла история, которую рассказала моя знакомая. Ее муж принимал душ, она заметила, что к его ягодице прилипла блестка, и заподозрила, что у мужа роман. Тот не сумел толком объяснить, откуда украшение. Поскольку у моей знакомой одежды с блестками не было, их отношения стали натянутыми, и в конце концов они расстались.

P. S. Вас, должно быть, озадачило название отеля «Грот Попа». Меня тоже. Задала вопрос местному таксисту. «В честь папы назвали, он тут скрывался, когда государство преследовало католиков», — сообщил таксист. Оказалось, все не так. «Грот Попа» назван в честь поэта Александра Попа[43], который жил неподалеку. Как же мы обманываемся!

Третий вариант

Хотите верьте, хотите нет, но это третий вариант одной и той же статьи. Первые два (один написан на природе, другой в кафе «Уимпи») выпрыгнули из моей сумки и сбежали. Возможно, где-нибудь встретились и теперь хохочут, издеваясь над моей орфографией, пунктуацией и грамматикой.

Сейчас 6.15 утра, я работаю в гостинице и намерена оставаться в номере, пока не закончу статью. Дверь заперта, окно плотно закрыто. Статье никуда не деться. Я напишу ее, поймаю в тиски рабочего блокнота и отнесу на факс. Или лучше подстраховаться и нанять охрану, чтобы ее препроводили в офис редактора?

Пишу и чувствую, как статья рвется на свободу. Она хочет, чтобы я написала о чем-нибудь другом. Просит, чтобы я выставила себя в выгодном свете. Не желает, чтобы я распространялась насчет моей глупости или беспечности. Она требует от меня изысканной прозы о Любви и Смерти. Или смешного рассказа о моей собаке. Или, на худой конец, каких-нибудь причитаний по поводу мастера, который так и не явился чинить сломанный телевизор.

Первый вариант был о съемках фильма по моей книге «Годы капуччино». Насколько помню, статья пыталась с юмором поведать о сложностях съемок в ноябре (слякоть, листья, грязь, ливни), в то время как по фильму это май 1997 года (тепло и солнце, вишни в цвету, новые лейбористы, новорожденный оптимизм). Первая статья разглагольствовала о том, как мне работалось в команде из шестидесяти человек, и сравнивала все это с моей обычной работой, когда я сижу в комнате одна, почти весь день, а часто и за полночь. Очень скучная вышла статья. Штамп на штампе. Я нимало не удивлена, что она удрала до того, как я ее дописала.

Вторая статья была на много раз проверенную и надежную тему: ресторанная и гостиничная еда. Собственно говоря, сплошные причитания. Кажется, я нудно распространялась о пище: плохой, холодной, невкусной, жирной, сухой и сырой.

Я писала статью в «Уимпи», потому что здесь по крайней мере умеют приготовить яичницу с тостами. Еще у них тут чистые столы, а персонал находит время для малышни, пожилых людей и сумасшедшего вида женщины, которая марает блокнот ручкой с четкой надписью «Промышленный маркер».

Я познакомилась с «Уимпи», когда мы с мужем проезжали по Теддингтону в один из моих золотых выходных деньков — разумеется, дождливых. Муж остановил машину выглянул в окно и с одобрением констатировал, что «Уимпи» выглядит в точности как тридцать лет назад. Мы и не заметили, как вышли из машины и оказались за столиком. В отличие от большинства кафе фаст-фуда, в воздухе не висел мерзкий запах. Меню явно составлено для удобства посетителей: можно выбирать и комбинировать, и вся пища готовится тут же, поэтому в «Уимпи» вы не получите булочку, еще влажную от разморозки. Среди пудингов есть излюбленные нашим народом, например банановый или леопардовый с кремом; пластиковых вилок и ложек не держат и чай подают в нормальной чашке или кружке.

Из посетителей кафе «Уимпи» в Теддингтоне редко кто выбрасывает недоеденную пишу. Я поразилась чистоте тарелок, оставленных на столах. Определенно, кто-то выяснил, сколько съедает нормальный человек со средним аппетитом, не то что в сетевых ресторанах, которые хвастаются своими «огромными порциями». Словом, статья номер два свернула в эту сторону. Снова. Неудивительно, что и она сбежала.

На данный момент написано 671 слово статьи номер три, и меня так и подмывает бросить писать и сходить позавтракать. Если оденусь, как раз успею в гостиничную столовую, до 9.30, но я должна устоять перед соблазном и сосредоточиться на статье. А вдруг, пока я завтракаю, какая-нибудь горничная, из тех, что не говорят по-английски, проигнорирует табличку «Не беспокоить» на моей двери и войдет в номер? Примерив мою одежду и попользовавшись моей косметикой (да-да, горничные, я знаю, что вы этим занимаетесь: я насмотрелась шпионских фильмов и умею ставить ловушки из волоса), она увидит на тумбочке эту статью и, не умея читать по-английски, примет ее за мусор и выбросит. Вот это будет катастрофа! Какая потеря для английской литературы! Нет, уж лучше продержусь до конца.

Вэйн Вебб

В Сохо лил проливной дождь, и я устала. Даже передвигать ноги было выше моих сил. Увидев ряд пустых стульев под навесом кафе на тротуаре, я села и закурила.

Для нищих в Сохо поживы хватает — в районе множество состоятельных людей с хорошо оплачиваемой работой и либеральными взглядами. И уже скоро чей-то голос вывел меня из ступора:

— Сигареткой не угостите?

Передо мной стоял неопрятный парень с длинными и грязными космами. У него было что-то с лицом: казалось, какой-то шутник красным фломастером намалевал на нем круги. Парень вышел на свет, и я увидела, что его лицо обезображено багровыми язвами.

Я протянула ему две сигареты и извинилась за то, что они ментоловые.

— Сойдет, — сказал он галантно. — Оторву фильтры… Устали?

Я должна была кому-то пожаловаться на то, какой трудный день выпал. Кому-нибудь незнакомому чтобы не слишком переживал. Он сел рядом со мной, ловко оторвал фильтры от сигарет, закурил, а я выложила ему весь расклад за день.

— Вы ведь Сью Таунсенд? — неожиданно спросил парень.

При этом вид у него был довольный. Я признала, что я — Сью Таунсенд, добавив, что сегодня мне от этого мало радости.

Он сказал, что читал мои книги, когда был помоложе.

— Мы с Адрианом ровесники.

И заговорил об Адриане Моуле, о семье Адриана, о его безалаберной жизни.

— А я сейчас коплю на «Годы капуччино», — сказал мой собеседник. — Только деньги почему-то сразу испаряются.

Он сделал беспомощный жест, будто у денег вырастают ноги и они выпрыгивают из кармана и скрываются за углом. Я догадалась, что деньги уходят не на выпивку: признаков злоупотребления алкоголем в парне не было, но других запретных средств он явно не чуждался.

Звали его Вэйн Вебб, и ему было двадцать восемь с половиной лет — эта «половина» меня растрогала. Бродяжничает уже лет десять. Мать умерла, когда он был маленьким, а с мачехой не ужился. Об отце Вэйн говорил с большой любовью. Они встречаются три раза в год.

— Отец за меня переживает, — грустно сказал он. — Хочет, чтобы я взял себя в руки.

Я могла представить, каково отцу Вэйна Вебба, как он не спит по ночам и все думает, как там его сын, жив ли еще.

— Я бы до этого не докатился, если бы пошел в колледж искусств, — сказал Вэйн. — В школе мне советовали туда поступать, только я не знал как.

Много лет он собирал и складывал в папку собственные рисунки лондонских зданий. Архитектура — его страсть.

— Я знаю в Вест-Энде каждый дом, — гордо заявил он.

Однажды Вэйн заночевал в приюте. К утру рюкзак с папкой украли, и с тех пор он уже ничего не рисует. Когда на лице появились язвы, жить стало труднее. Люди его сторонятся, меньше подают. Вэйн боится, что скоро надоест владельцу магазина, который разрешает ему спать ночью на ступеньках, и тот его выгонит.

— Хорошее место для ночлега найти трудно, а где попало спать нельзя, — объяснил он. — Везде чья-то территория, а народ на улицах жесткий.

Я поняла, что Вэйн Вебб не боец. Но советы ему давать не стала — кто я такая, чтобы давать людям советы, как им жить?

Пока мы общались, мимо прошел высокий, хорошо одетый американец, он матерился и лаял, как собака. Вэйн посмотрел ему вслед с состраданием:

— Бедолага, из-за этого лая он все время влипает в истории.

Через два дня, из окна «Пицца-экспресс», я наблюдала, как лающего американца запихивают в полицейский фургон. Американец сопротивлялся, продолжая вовсю лаять.

Мы с Вэйном деликатничали, конечно, но оба знали, что прежде чем он уйдет, я дам ему денег. Он говорил, что хочет найти работу, квартиру, женщину, но я почему-то была уверена, что он уже махнул на все рукой. Поговорили о книгах. Вэйн постоянно отирается у витрин книжных магазинов, иногда даже приходит на встречи с авторами, когда те раздают автографы.

Из кафе вышла девушка и начала заносить внутрь стулья и столики. Вэйн вежливо смотрел в сторону, пока я выуживала из сумочки кошелек. Я дала ему двадцать фунтов. Он наклонился и поцеловал меня. По-моему, деньги потрачены не зря.

Поезда

Я не веду дневников. Зачем рисковать? Вдруг однажды мои сокровенные мысли и чувства кто-нибудь прочтет? Но меня так и подмывает вести путевые заметки о моих поездках из Лестера до лондонского вокзала Сент-Панкрас и обратно.

В вагон входишь, как в театр на абсолютно незнакомую пьесу. Появление мобильных телефонов добавило красок этой драме. Я сажусь в вагон «А» в самом хвосте поезда, куда теперь сгоняют презренных курильщиков. В купе корчится от боли и держится за ухо девочка. Мать пытается ее успокоить. У обеих испуганный вид, обе худые, бледные, одеты не по сезону, а на улице температура ниже нуля и поля в серебристом инее.

Появляется кондуктор, и мать девочки спрашивает, нет ли у него болеутоляющего — у дочери болит ухо. Кондуктор сочувствует, но выдавать пассажирам медикаменты, оказывается, запрещено. После его ухода мать вынимает мобильный телефон и звонит какой-то Розе. Перекрикивая плач дочери, она сообщает Розе, что едет в Лондон, и просит Розу сходить к ней домой и забрать ее одежду и мебель — «пока он на работе». Объясняет Розе, что уже четыре месяца не платила за квартиру в муниципальном доме и что когда Дэйв узнает, он ее убьет. Потом начинает плакать.

Из дальнейшего разговора я понимаю, что Дэйв — это брат Розы и что обе женщины его боятся. У меня не выдерживают нервы, я готова встать и пересесть к ним, но на место рядом с ними садится другая женщина и протягивает девочке таблетки, а матери дает салфетку.

Мы прибываем на вокзал Сент-Панкрас, я с ужасом вижу, что у девочки нет перчаток и шарфа, а ноги совсем голые. Мать волочит по платформе тяжеленный чемодан и гору сумок. Я пытаюсь взять у нее пару сумок, но она отказывается. Они уходят с вокзала в город, и я боюсь за них обеих. Эти двое не идут у меня из головы целый день, пока я пытаюсь шутить на бумаге.

В тот же вечер, в 20.25, сажусь на лестерский поезд и, счастливая, располагаюсь в кресле с чашкой капуччино. Наискосок от меня, через проход, сидит мужчина средних лет с плохой стрижкой и крайне неудачными очками. В руках у него газета «Ивнинг стандард». Как только поезд трогается, у мужчины звонит телефон. Через несколько секунд мужчина восклицает в трубку:

— Боже мой!

Я смотрю на него, но из-за плохого зрения не вижу выражения его лица. Тут он говорит:

— Там сказано: «Здравствуй, солнышко, это я. Люблю и скучаю».

Таков, оказывается, текст сообщения, которое он сегодня послал на мобильный телефон своей любовнице. Ее муж обнаружил послание и требует объяснений.

На выезде из Лондона три туннеля подряд, поэтому связь между любовниками прерывается. Я жду не дождусь продолжения. Наконец связь восстановлена, и мы с моим спутником узнаем, что любовница с пригоршней монет сбежала к уличному телефону-автомату, а муж остался у семейного очага с детьми, мобильным телефоном и компрометирующим сообщением.

На месте изобретается версия. Плохая Прическа призывает любовницу к спокойствию:

— Скажи, что ошиблись номером. Гни свою линию… И ради бога, ни слова обо мне.

Когда мы проезжали Лутон, у любовницы закончились монеты. В Бедфорде телефон Плохой Прически снова зазвонил.

— Слушай-ка, а можно ли отследить, кто прислал эсэмэс? — поинтересовался мой спутник.

Вопрос обсудили, но ответа ни один из них не знал. Паника нарастала.

Плохая Прическа напрочь забыл, что находится в вагоне поезда, где как минимум тридцать пассажиров (включая меня) захвачены его беседой. Он с головой ушел в драму своей жизни.

В какой-то момент мужчина прервал разговор с любовницей и позвонил жене. Номер был занят. А вдруг его жене сообщили об измене? В Кеттеринге Плохая Прическа сказал в мобильник:

— Конечно, я тебя люблю, не будь дурой.

Я в бешенстве. Так ведь и не узнала, кому это он — жене или любовнице.

Примечания

1

Джеффри Арчер (р. 1940) — писатель, автор остросюжетных романов, скандально известный британский политик, член парламента, был осужден за дачу ложных показаний в суде. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Журнал для всей семьи, который выпускает компания, владеющая сетью супермаркетов «Сейнсбериз».

3

Известная телеведущая и повар, автор многочисленных поваренных книг.

4

Город в американском штате Невада, традиционно считается местом, где можно быстро и без осложнений оформить развод.

5

День коронации — 2 июня 1953 г. в Вестминстерском аббатстве состоялась коронация королевы Елизаветы II. Этот день широко отмечался, в т. ч. народными гуляньями.

6

Американский киноактер (1899–1986), снимался в характерных «жестких» ролях.

7

Британский фокусник, известный тем, что на сцену выходит в парике.

8

«Семейство Арчеров» — самая долгая в мире радиопьеса, идет с 1950 года. Действие пьесы разворачивается в воображаемой деревне в английской глубинке.

9

Сорт темного пива.

10

Согласно легенде, короля Альфреда (847–899) спрятала от врагов крестьянка и поручила ему присмотреть за пирогами. Обремененный государственными проблемами, король забыл о пирогах, и они сгорели.

11

Леди Ольга Мэйтленд — политик, консерватор, известная своей беспринципностью.

12

Район в Лондоне, расположен на холмах, откуда открывается панорама столицы.

13

Имя главного героя одноименного фильма (1966 г.). Алфи ведет беспорядочный образ жизни, пока обстоятельства не вынуждают его задуматься над смыслом жизни.

14

Юмористическая радиопередача, поклонником которой долгое время был принц Чарльз.

15

Английский юморист, известный тем, что никогда не улыбается.

16

Леди Эдна Эвередж — один из самых популярных сценических образов, созданных австралийским юмористом Барри Хамфризом.

17

Американская киноактриса (1905–1977).

18

Популяризатор здорового образа жизни, ведущая телепередач.

19

Очень плох (франц.).

20

Строительство объездной дороги в г. Ньюбери в конце 1980-х сопровождалось массовыми демонстрациями и маршами протеста.

21

Дизайнер тканей и модельер (1925–1985), известная своими костюмами и интерьерами.

22

Бульварная газета.

23

Писательница, «королева» любовных романов (1901–2000).

24

Персонаж поэмы Самуэля Кольриджа.

25

Бывший министр внутренних дел кабинета тори.

26

Английский юморист (1933–1993).

27

Политик, лейборист (р. 1953), дважды назначался министром и оба раза был вынужден подать в отставку.

28

Шери Блэр в девичестве звалась Шери Бут.

29

Злодей из фантастических комиксов.

30

Популярный в 1950-х годах автомобиль класса «мини».

31

Креветки в чесночном соусе.

32

Подросток Дэннис, герой детских комиксов из журнала «Бино», по мотивам которых снят фильм «Дэннис Разрушитель».

33

Религиозная секта, не признающая современных благ цивилизации, в том числе электричества.

34

Распространено ошибочное представление, что король Англии, Дании и Норвегии Кнут Великий (994—1035) велел выпороть море, чтобы заставить его замолчать. В действительности Кнут сделал это, чтобы заткнуть рот льстивым придворным, которые утверждали, что королю подвластны даже стихии.

35

«Спектейтор» — крайне правый политический еженедельник.

36

Знаменитый пляж в пригороде Сиднея.

37

Купол Тысячелетия (Millennium Dome) — огромное куполообразное здание, сооруженное в Гринвиче в ознаменование наступления третьего тысячелетия.

38

Герой детективных романов Колина Декстера и телесериала «Инспектор Морс». Роль исполнил актер Джон То.

39

Настоящее имя Марвин Ли Адэй (р. 1951) — американский актер и рок-певец, известен с конца 1960-х. Прозвище «Мит Лоуф» переводится как «Кусок мяса».

40

Драма (1963 г.) Блэйка Эдвардса о спивающейся супружеской паре.

41

Также называется «Ночь Гая Фокса», в память о раскрытии «Порохового заговора» в 1605 году, когда католики пытались убить короля Якова I. Отмечается 5 ноября.

42

Шпион (разг.); первое значение слова mole — крот.

43

Английский поэт и писатель (1688–1744), переводчик Гомера.

Content

Сью Таунсенд
Публичные признания женщины средних лет

Предисловие

Сага об «Ага»

Война со слизняками

Отпуск для лентяев

Прощай, сумочка от Вивьен Вествуд!

Отлыниваю

Я стою над душой? Клевета!

Загадка хилтонского передника

Не идите в писатели

Проблема рождественских подарков

Джанет и Джон

Позвоночник

Деревенская ярмарка

Потерялся муж

Кукла Мэри

Заказывайте пораньше, чтобы не пролететь

Хлеба и чтива!

Избили женщину

Принца Чарльза — в короли?

Дубленка

Кражи

Кромер в цвете беж

«Криминальное чтиво»

Хочу печенки!

Нагота

Жара

Запрет на полив

По снегу

Долой из писателей

Список дел

Оскорбительные письма

Ни о чем…

Дом моей мечты

Жирный кот по кличке Макс

Мистер и миссис Голубые Волосы

Наша любимая круговая развязка

В Мельбурне

Авиатравма

Бабушка как она есть

Туристка

Нет идей

Потерянная сумка

Рождество на Тобаго

Захламленная кухня

Сидельцы

Образец с витрины

О советах

Уильям Браун

Стоунхендж

Новый супермаркет

Глупая Сьюзен/Разумная Сьюзен

Диски кричат: «Уходим!»

Дневное телевидение

Беглые плотники

Кабельное телевидение

Серебристый топ

Информационные завалы

Синдром полного гнезда

Жилой район Гиптон

Оранжереи

Научные исследования: глупость

Страхование на Рождество

Незнакомцы в поезде

Доктор Плюшка задает вопросы миссис Таунсенд

Собаки

Мадам Водка

Испанский ресторан

Сроки

Винни-Пух

Мое место — в трехзвездочном отеле

Список

Миссис Магу

Миллениум

Автомобильная стоянка «Розовый слон»

Молчание писателей

Надоело

Наши больницы

Бросаю курить

Фигура и физкультура

Водные пейзажи

Блошиный рынок

Похороны

Говорящие книги

Ноябрь — месяц трудный

Подарки от Дэнниса

Водка

Зауженный носок

Третий вариант

Вэйн Вебб

Поезда

Примечания