Вадим Валерьянович Кожинов

Пятый пункт. Межнациональные противоречия в России

РУССКИЙ ВОПРОС

Русская идея

Тема России волнует меня уже лет тридцать. Подлинным обращением к русским корням я обязан Михаилу Михайловичу Бахтину, которого считаю своим учителем. Бахтину во время революции было всего 22 года, а в 1928 году его арестовали, и казалось, его навсегда вычеркнули из жизни. Много позже говорили, что он, будучи репрессирован, давно умер. Но тем не менее мне удалось установить, что он жив и живет в Саранске (жить в столицах ему категорически запрещалось). И я поехал туда к нему.

Что меня потрясло? Я думал, что еду к человеку, который сломлен, которого мне надо будет утешать, выражать сострадание… Ничего подобного. Я нашел Бахтина в сознании собственной силы и уверенности. И вскоре один из моих друзей, пораженный его мужеством, спрашивал, как жить, чтобы быть таким же.

И действительно, одно дело — читать книгу, другое — общаться с человеком, который, и это признано сейчас во всем мире, является одним из крупнейших мыслителей XX века. Бахтин принадлежал к младшей ветви той плеяды русских мыслителей, имена которых сейчас воскрешают. Булгаков, Бердяев, Розанов, Флоренский. От них принял эстафету Бахтин. После встречи с ним и для меня жизнь, общество, история как бы осветились иным, новым светом. Бахтин стал для меня живым мостом, связью между прошлым и настоящим. Именно общение с ним заставило серьезно задуматься о коренных проблемах русской жизни, своеобразии русского национального сознания. Ну и, наконец, видимо, пришел час, когда возникла потребность и необходимость поделиться своими размышлениями на эту тему. В своих последних работах я пытаюсь, анализируя русский характер, нравственные идеалы нашего народа, понять не только прошлое и настоящее, а также и увидеть, в чем состоит будущее России.

Корр. «Русская идея»… Большинство людей имеют весьма смутное представление о предмете нашей беседы. У одних «русская идея» ассоциируется с лаптями, малахаем, щами, кафтаном, обществом «Память», домостроевскими или монархическими порядками, с возвратом в какое-то далекое допотопное прошлое. Для других «русская идея» связана с претензией на идеологическую монополию, на владение истиной в последней инстанции, очередное обоснование права диктовать всему миру правила поведения. Третьи «русскую идею» понимают как стремление отгородить страну непроходимой стеной от чуждого «разлагающего» и «тлетворного» влияния. Защитники «русской идеи» в теперешнем массовом сознании предстают в образе чудаковатого в своей ограниченности, а порою опасного радетеля старины, спор с которым с самого начала невозможен ввиду отсутствия серьезного предмета для самого спора.

В. Кожинов. Все, что вы говорите, напоминает мне испорченный телефон. «Русская идея» не имеет, конечно, ничего общего с желанием увидеть россиян шагающими по улицам городов и сел в лаптях, со стремлением вернуть их к допетровским или каким бы то ни было временам. Она также ничего не имеет общего с навязыванием в какой-либо форме другим народам собственного нравственного закона.

Кстати, о значении выражения «Москва — Третий Рим». Бердяев совершенно без всяких на то оснований попытался вывести идею III Интернационала из идеи «Третьего Рима». Но между ними нет ничего общего, кроме, пожалуй, цифры «3». Если деятельность III Интернационала так или иначе была связана с идеологической экспансией, идея «Москвы — Третьего Рима», напротив, являлась изоляционистской. После того как Рим стал католическим, а Византия пала под ударами турок, средневековая Русь осознала себя главной носительницей истинных христианских ценностей. Когда монах Филофей писал царю: «Два Рима падоша, третий стоит, а четвертому не быти», то за этим стояло стремление оградить страну от воздействия внешних сил, очертив себя, как это делает в гоголевском «Вие» Хома, своеобразным магическим кругом.

Разумеется, идея «Третьего Рима» была утопической, и Россия через некоторое время эту идею отвергла. Петр I открыл окно на Запад и тем самым как бы признал Европу «четвертым Римом». Вот как обстояло дело. А между тем слова о «Москве — Третьем Риме» и уже не на бытовом уровне, а в «серьезных» работах используются для «разоблачения» «русской идеи».

Нельзя «русскую идею» трактовать и как стремление изолировать нашу культуру. Приобщение к мировой культуре в самых разных ее проявлениях всегда было для нас естественным и необходимым. Другое дело, что необходимо бороться с бездумным перенесением западной культуры на нашу почву, копированием ее, особенно когда речь идет об эрзац-культуре, которая в полном смысле слова культурной и не является. Ведь встреча с настоящим искусством требует от человека сотворчества, определенного уровня духовности. А поп-музыка, фильмы ужасов и т. п. в большинстве своем представляют собой особую форму наркотика, где задействованы не высшие свойства человеческого духа, а лишь ловко использованы особенности его психофизиологии.

Корр. Крыса в лабораторном опыте «нажимает на педаль», чтобы с помощью электрического раздражения головного мозга «схватить кайф», впасть в доставляющее ей удовольствие состояние. И делает это до тех пор, пока не умирает от изнеможения. Человек, «нажимая на педаль» эрзац-культуры, уподобляется лабораторному животному и в конечном счете разрушает себя духовно и физически.

В. Кожинов. Вот против этой антикультуры, отнюдь не национальной, бороться надо. В странах Западной Европы с ней борются значительно активнее, целеустремленнее, чем у нас. Во Франции, например, издано несколько законов, чтобы сохранить национальную культуру. В частности, запрещено в целом ряде случаев употреблять американизмы, и нарушение этого запрета карается большим штрафом. Здесь предпринимаются также шаги, направленные на защиту национального кинорынка от американского коммерческого кино, и т. д.

Корр. Итак, в том, что не имеет отношения к «русской идее», мы немного разобрались. Тогда что такое «русская идея»?

В. Кожинов. Имеется широкий спектр представлений о том, что такое Россия и какая ей предначертана судьба на дорогах человеческой истории. Многообразие мнений характерно для любого направления человеческой мысли.

Мне представляется, что становление «русской идеи» в ее стержневом значении связано прежде всего с именами Чаадаева, Тютчева, Достоевского. Именно их стремления необходимо рассматривать как центральные, определяющие в этом вопросе. Если попытаться суммировать их размышления о нашем национальном своеобразии, то они сведутся к следующему. Русского человека (как носителя особого типа социально-духовной культуры) отличает особая открытость по отношению к другим культурам, беспощадность самокритики, стремление к «всечеловеческому единению». Это, конечно, не единственные его черты. Но с точки зрения общечеловеческой они являются важнейшими.

Корр. Отношение к нашим национальным началам, их оценка делили и делят русскую интеллигенцию на два лагеря: западников и славянофилов. К какому из этих направлений общественной мысли вы себя относите?

В. Кожинов. И западничество, и славянофильство, как мне кажется, — это ограниченные и, так сказать, чрезмерно связанные с восприятием Запада тенденции. Михаил Пришвин писал в 1950 году, что «и западники, и славянофилы в истории одинаково все танцевали от печки — Европы». Относительно западничества это очевидно. Что же касается той тенденции, которую называют славянофильством, то уже Чаадаев говорил о ней: «Страстная реакция… против идей Запада… плодом которых является сама эта реакция».

Необходимо, правда, со всей решительностью оговорить, что духовное наследие всех подлинных значительных писателей и мыслителей, так или иначе принадлежащих к западничеству или славянофильству, всегда было заведомо шире и глубже самих этих тенденций. Я же говорю именно о тенденциях.

Западничество основано, в конечном счете, на убеждении, что русская культура — это, в сущности, одна из западноевропейских культур, только очень сильно отставшая от своих сестер: вся ее задача сводится к тому, чтобы в ускоренном развитии догнать и, в идеале, перегнать этих сестер.

С точки зрения славянофильства русская культура — это особая, славянская культура, принципиально отличающаяся от западной, то есть романских и германских культур, и ее цель состоит в развертывании своих самобытных основ, родственных культурам других славянских племен. Но это представление об особом славянском существе русской культуры построено, конечно же, по аналогии или даже по модели романских и германских культур, которые уже достигли расцвета; задача русской культуры опять-таки сводится к тому, чтобы догнать их на своем особом, славянском пути, стремясь к равноценному или, в идеале, еще более высокому расцвету.

Национальные культуры Западной Европы в своем совместном неразрывно взаимосвязанном творческом подвиге уже к XIX веку осуществили совершенно очевидную и грандиозную всемирную миссию. И западничество если и предполагало всемирное значение русской культуры, то только в ее присоединении к этому (уже совершенному) подвигу; со своей стороны, славянофильство (как тенденция) видело цель в создании — рядом, наряду с романским и германским — еще одного (пусть даже глубоко самобытного) культурного мира — славянского, с русской культурой во главе.

Словом, и в том и в другом случае смысл и цель русской культуры воссоздаются по западноевропейской модели, по предложенной Западом программе.

С точки зрения западничества и славянофильства оказываются, в сущности, как бы ненужными, бессмысленными целые столетия истории русской культуры: для западничества — время с конца XV до конца XVII века; для славянофильства — последующее время.

Между тем, по мысли Чаадаева и Достоевского, русская культура имеет совершенно самостоятельные смысл и цель, а всестороннее и глубокое освоение как западной, так и восточной культуры представляется как путь — разумеется, абсолютно необходимый путь — осуществления этой цели и этого смысла (всечеловечности).

«Всемирная отзывчивость» — так можно назвать ключевую, пожалуй, черту нашего национального характера, так как с ней связано и из нее вытекает все остальное. Белинский писал в 1846 году: «…русскому равно доступны и социальность француза, и практическая деятельность англичанина, и туманная философия немца».

И действительно, трудно назвать страну, в которой бы с такой жадностью, безоглядностью впитывали чужой опыт. Скажем, на рубеже XVIII–XIX вв. был величайший взлет немецкой культуры, философии, литературы: Кант, Гегель, Гете, Шиллер, Бетховен, Гайдн… И нигде в Европе, кроме как в России, это не было воспринято с таким восторженным увлечением. Брошюра, в которой упоминалось имя Гегеля, говорил Герцен, зачитывалась до дыр. Вообще, если в Западной Европе появлялось какое-либо выдающееся художественное произведение или научный труд, то, как правило, первые их переводы делались на русском языке. Возьмите «Капитал» Маркса или, например, романы Золя. Случалось, что вещи Золя раньше печатались у нас в русских газетах, чем во Франции. В год из-за границы уже в 1860-х годах ввозилось два-три миллиона книг. Значит, люди не только хотели знакомиться с иностранными новинками, но и могли это сделать, так как владели европейскими языками.

Были, конечно, и периоды сознательной изоляции: эпоха от царствования Ивана Грозного до правления царевны Софьи, время царствования Николая I и, наконец, сталинский период. Но что интересно, например, даже в так называемые застойные годы мы занимали первое место в мире по переводам художественной литературы. О причинах этого явления я скажу позднее, а пока подчеркну, что мысль о «всемирной отзывчивости» русской культуры не заключала в себе никакой национальной амбициозности. С самого начала «всемирная отзывчивость» предстала в отечественном сознании и как глубоко положительная, в пределе идеальная, и одновременно как недвусмысленно «отрицательная» черта нашего национального характеpa. Именно другой стороной «всемирной отзывчивости» оказывается наша переходящая из века в век оглядка на Европу, а порою и низкопоклонство перед ней. «Чуть мы выучим человека из народа грамоте, — писал Достоевский, — тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, тотчас же начнем обольщать его Европой, ну хотя бы утонченностью быта, приличий, костюма, напитков, танцев, — словом, заставим его устыдиться своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен…» Так из «всемирной отзывчивости» естественным образом вытекает та стихия самоотречения, в которой справедливо можно видеть и другую нашу важнейшую национальную черту.

Один из наиболее значительных современных литературоведов, Н. Н. Скатов, говорит о том, что истинная суть отечественного искусства состоит не в критике как таковой, но в самокритике. Именно в этом, считает он, непреходящий, всецело живой и сегодня смысл русской классики. Не обличение помещика, чиновника, вельможи, а пробуждение в человеке гражданско-нравственной ответственности, внутреннее самообнажение, беспощадность самосуда. И это совершенно верно.

Одним из первых «в беспощадном самосуде» увидел существенную черту отечественного бытия и сознания Чаадаев, для которого стихия самоотречения наиболее ярко воплотилась в личности и судьбе Петра Великого. Размышляя о петровском «отречении» от прошлого, Чаадаев писал в 1843 году: «Эта склонность к отречению… есть факт необходимый или, как принято теперь у нас говорить, органический…»

И не кто иной, как сам Чаадаев дал в своем первом «Философическом письме» ярчайший образец такого «беспощадного самосуда». При этом, кстати сказать, Чаадаев признавал, что было преувеличение в этом обвинительном акте, предъявленном им великому народу, — признавал, но отнюдь не раскаивался в совершенном и тут же указывал на тот факт, что почти одновременно с обнародованием его «Философического письма» был вслед за Александринским поставлен на сцене Малого театра гоголевский «Ревизор»: «Вспомним, что вскоре после злополучной статьи (на самом деле спектакль был поставлен ранее появления чаадаевской статьи. — В. К.) на нашей сцене была разыграна новая пьеса. И вот никогда ни один народ не был так бичуем, никогда ни одну страну не волочили так в грязи, никогда не бросали в лицо публики столько грубой брани, и, однако, никогда не достигалось более полного успеха».

Важно подчеркнуть при этом, что широко распространенная точка зрения, согласно которой пафос самоосуждения складывается в русской литературе лишь в 1820—1830-х годах, неверна. М. М. Бахтин раскрыл беспримерное своеобразие «Слова о полку Игореве» в ряду других эпосов: в центре «Слова» — не победный подвиг и даже не героическая гибель, но трагическое посрамление героя.

Михаил Пришвин в 1943 году писал о неотразимом чувстве «стыда» за свое чересчур русское: «Я, чистокровный елецкий потомок своего великорусского племени, при встрече с любой народностью — англичанином, французом, татарином, немцем, мордвином, лопарем — всегда чувствовал в чем-то их превосходство. Рассуждая, конечно, я понимал, что и в моем народе есть какое-то свое превосходство, но при встрече всегда терял это теоретическое признаваемое превосходство, пленяясь достоинствами других».

Совсем иную картину мы видим, когда начинаем всматриваться в культуру Западной Европы. В основании западной культуры лежит совершенно противоположный принцип: осознание себя свободно творящим началом, по отношению к которому все остальные народы и культуры — только объекты приложения сил, не имеющие никакого самостоятельного всемирно-исторического значения.

Корни такого подхода к внешнему миру, и природному, и человеческому, лежат, несомненно, в иудо-христианской телеологии, согласно которой, как известно, бог создал все для блага человека и ни одна вещь, ни одна тварь не имеет иного предназначения, помимо служения человеку и его целям. Это значит, что, будучи раз рожден, Запад как бы был призван только развертывать из себя свои возможности. Между тем русское развитие осуществляет себя как ряд новых и новых рождений — точнее, духовных «воскресений» после самоотрицания. Именно поэтому, вероятно, одно из характерных отличий западной и русской религиозных традиций состоит в том, что в Европе, безусловно, главный, всеопределяющий христианский праздник — Рождество, а на Руси — Воскресение (Пасха).

Примеры безоглядного и безоговорочного самоотрицания русского человека дает нам не только наше прошлое, но и настоящее. Самый яркий — покаяние, которое совершил наш народ открыто перед всем миром за преступления против человека и человечества, содеянные в годы правления Сталина.

После кровавой Великой французской революции, а также после 20 лет освободительных и завоевательных войн, прокатившихся по Европе и унесших жизни многих миллионов человек (из них еще 2 миллиона французов), Франция принесла покаяние, но лишь тогда, когда был разгромлен Наполеон и страна была поставлена на колени. Собственно говоря, никакого покаяния и не было, просто вернулись эмигранты и начали открыто говорить о преступлениях революции. А эти преступления были не менее ужасны, чем те, что вершились во время Гражданской войны в нашей стране. Они отличались более открытой и откровенной жестокостью. Тогдашние казни проводились публично, были гильотинировано 17 тысяч человек. Среди гильотинированных были и мальчики 13–14 лет, «которым, вследствие малорослости, нож гильотины приходился не на горло, а должен был размозжить череп» [1].

При этом надо подчеркнуть: победившая революция применяла насилие в основном не против богатых, а именно против народа, так как число казненных за годы революции из крестьян, рабочих, ремесленников составило 85 процентов от общего числа.

Германия принесла покаяние также лишь после того, как нацистский режим был окончательно сокрушен.

Россию никто не заставлял приносить покаяние. Однако оно было совершено, совершено без всякого насилия, совершено после безоговорочной победы во Второй мировой войне. Один этот факт так много говорит о духе народа, что к нему трудно что-либо добавить. Россия, в которую верили Тютчев и Достоевский, она никуда не делась. Об этом свидетельствует даже и то, что покаяние, как это нам и свойственно, превзошло все мыслимые пределы, ибо мы виним себя теперь и в том, чего не совершали, в чем нет никакой нашей вины.

Корр. Однако должны же быть исключительные причины столь необычного и для отдельного человека, и тем более для целого народа поведения?

В. Кожинов. Каковы причины? Они связаны с идеалами, на которых взрастала русская культура. Эти идеалы, как писал Скатов, были «запредельны, располагались за… всеми возможными видимыми горизонтами, за, так сказать, обозримой историей». Главным и определяющим среди них является стремление к «всечеловеческому единению». Оно естественным образом связано со «всемирной отзывчивостью» и «беспощадным самосудом» русского человека.

Эта мысль с наибольшей полнотой была выражена Достоевским в «Речи о Пушкине» 1880 года: «Я… и не пытаюсь равнять русский народ с народами западными в сферах их экономической славы или научной. Я просто только говорю, что русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себя идею всечеловеческого единения». И там же: «…стать… настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите…».

Достоевский заметил — «высказывалась уже эта мысль не раз, и ничуть не новое говорю». И нетрудно убедиться, что эта мысль, с 1880 года неразрывно связанная с именем Достоевского, вызревала в новой русской литературе по меньшей мере с 1820-х годов. В тех или иных выражениях она присутствует в сочинениях глубоко различных писателей и мыслителей. Речь Достоевского была как бы окончательной кристаллизацией русского литературного и национального самосознания в целом. В значительной степени потому главная мысль Достоевского и была тогда столь естественно принята.

При этом Достоевский не раз оговаривал, что пока это свойство глубоко и полно воплотилось только в литературе. Но мне кажется, что подлинная всечеловечность могла воплотиться лишь в таком творчестве, которое берет свой исток в глубинах народного бытия и сознания и постоянно возвращается к этому истоку. Вот как я понимаю своеобразие нашего национального характера и идеалов. Они во многом объясняют нашу историю и предопределяют наше будущее.

«Всечеловечность», разумеется, не только наша цель. Немало сделал в своем движении к ней и Запад. Но на этом пути ему пришлось многое преодолеть в себе, в то время как для нашей культуры эта идея с самого начала является, как я уже сказал, стержневой.

Корр. Вы уже говорили, что черты национального характера не возникают сами собой. Поэтому наша беседа будет неполной, если вы ничего не скажете о тех условиях жизни, которые на протяжении веков формировали наше национальное сознание.

В. Кожинов. Во-первых, всечеловечность, всемирность русской литературы (и культуры) имеет глубочайшее основание в том громадном по своему значению факте, что Россия складывалась как страна многонациональная. При этом русская государственность с самого начала (поразительная вещь!) исходила из равноправия входящих в нее народов. Вспомним историю о призвании варягов на Русь. В «Повести временных лет» читаем: «Реша чюдь, и словени, и кривичи и вси (сказали чудь, и словене, и кривичи, и весь…): земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». Если взять это предание не как факт, а как отражение общественного самосознания, каким оно было в начале XII века, то получается: для русских людей этой эпохи нет ничего ни зазорного, ни обидного в том, что их государственность создавали не только восточнославянские племена, но также и финские — чудь и весь и варяги. Причем чудь стоит на первом месте.

Спустя столетия Пушкин в стихотворении «Памятник» по-своему выразил мысль из «Повести временных лет»:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн,

и ныне дикой Тунгус,

и друг степей калмык.

Как видим, Пушкин почти повторил формулировку Нестора, только у Пушкина славяне на первом месте, а финны на втором. А для Нестора было возможно славян не ставить даже на первое место. Таким образом, если в глазах летописцев все населявшие Русь народы являлись равноправными творцами русской государственности, то у Пушкина они выступают в качестве равноправных носителей российской культуры.

Зафиксированное в летописи равноправие племен и народов, несомненно, отражало реальности тогдашней жизни. За 1200-летнюю историю русского государства в состав русских влилось такое количество разных племен и рас, которое трудно себе представить. На эту тему есть серьезнейшие исследования, из которых, между прочим, следует и то, что русских среди нас с чисто славянской кровью совсем немного.

Возьмем слово «русский». Я думаю, если вглядеться в слово до самой глубины, можно многое понять. Слово значит гораздо больше, чем мы думаем, оно никогда не лжет. Об этом когда-то хорошо сказал Лев Толстой: мы можем обманываться, а язык не обманывает.

Так вот, все народы мы называем именем существительным — немец, поляк, англичанин, чуваш, узбек… Даже народ, состоящий из нескольких сот человек — удэгэ, саами. И только «русский» идет как прилагательное. В этом, на мой взгляд, величайший смысл. То есть, с одной стороны, русские как бы служат другим народам, представительствуя на огромном континенте от Балтики до Тихого океана. В то же время они являются связующим звеном, цементирующим, объединяющим началом для многих народов. Повторяю: слово значит больше, чем кто-либо может в нем открыть. Поскольку слово — это всегда инобытие человеческой жизни.

Традиция самоопределять себя не по крови, а по культуре и государственной принадлежности дала на Руси поразительные примеры. Возьмем две такие грандиозные фигуры XVII века, как патриарх Никон и идеолог старообрядчества протопоп Аввакум. И тот, и другой были чистокровными мордвинами, но относили себя к русским — так же, как русским считал себя грузин князь Багратион — один из славнейших героев Отечественной войны 1812 года. Крупнейшие фигуры в большевистской партии периода Октябрьской революции и Гражданской войны — Троцкий, Зиновьев и целый ряд других — были, как известно, евреями. Или другой факт: после 1480 г. и до середины XVII в. многие виднейшие русские военачальники вышли из монголов, хотя к монголам, казалось бы (из-за монголо-татарского ига), должны были на Руси относиться крайне отрицательно. А когда Иван Грозный пожелал временно отойти от государственных дел, то он передал управление страной потомку Чингисхана князю Бек Булатовичу. Понятно, что такие вопросы не могли решаться с кондачка.

И еще: традиционное представление об антагонизме русских и половцев, в основе которых лежит национальный признак, не имеет в действительности исторического подтверждения. Князь Игорь, о котором идет речь в «Слове о волку Игореве», был на три четверти половец и, конечно же, говорил в детстве на половецком языке, потому что мать и бабушка его были половчанками. Известна гробница его брата «буй тур» Всеволода. Знаменитый скульптор антрополог Герасимов по черепу восстановил его портрет, в котором явно проступают «половецкие» черты. В жизни все было сложнее, чем на картине Ильи Глазунова, где с одной стороны мы видим белокурого русского князя Игоря, а с другой — его противника косоглазого половца.

Сам тот факт, что русские так легко принимали в себя представителей других племен, уже о многом говорит. Хотя вместе с тем речь, понятно, не шла о насильственной ассимиляции и тем более о сознательном уничтожении других народов как народов, а лишь о принципиальной открытости русской нации для представителей других рас и национальностей. Более того, с определенного момента, когда национальное сознание стало играть существенную роль, ни один народ в России, даже самый малочисленный, состоящий из нескольких сот человек, не исчез с лица земли вследствие политики царского правительства или из-за действий поселявшихся на их территориях русских людей.

Россия трижды участвовала с Австрией и Пруссией в разделе Польши в XVIII–XIX веках. Но когда Польша воссоединилась, а это произошло после 1945 года, оказалось, что на тех территориях, которые были под владычеством Пруссии и Австрии, поляков практически не осталось, а в той части Польши, которая в свое время отошла к России, их стало гораздо больше. Об этом мне рассказал много лет назад один из деятелей ПАКСа — католической организации в Польше, которая, по крайней мере в тот период, играла значительную роль.

Русских обвиняют в антисемитизме, и надо признать, что антисемитизм среди какой-то части населения (правда, в ослабленной форме) существует. Но что характерно: за весь период проживания евреев на территории России на собственно русских землях не было совершено ни одного погрома. Погромы совершались главным образом в Польше, в Молдавии, в меньшей степени на Украине. Во всяком случае, о национальных противоречиях русских с каким-либо народом, населяющим Россию, противоречиях, которые были бы сопоставимы по накалу с тем, что мы имеем в Испании (баски), Ирландии (католики и протестантские ультра), Индии, Пакистане (мусульмане и индуисты) и в некоторых других странах, говорить не приходится. Так, теракты в Ирландии совершаются в течение 100 лет без всяких перерывов.

В русском фольклоре существует огромное количество проявлений как раз дружественного, братского отношения к другим народам, без различения того, являются ли они европейскими, азиатскими или какими-либо еще. Композитор Бородин, написав для оперы «Князь Игорь» музыку половецких плясок, даровал бессмертие исчезнувшему народу. Это тоже типично русское дело.

Второе, на чем необходимо остановиться, это на относительной молодости русской культуры. Действительно, основные государства Запада и Востока — это страны со своей античностью, с тысячелетней историей. В этом смысле русская культура не может соперничать с ними по своей фундаментальности, и от этого никуда не уйти. Конечно, и применительно к русской культуре можно говорить об определенной преемственности. В пределах, в которых находился СССР, существовали державы скифов, гуннов, аваров, хазар, наконец, монголов. Но, во-первых, эти государства не стояли на такой высоте исторического опыта, как Китай, Индия, Греция, Рим, и, во-вторых, они не имели письменности.

Россия — страна молодая и в определенном смысле беспочвенная. С этим связано наше подчас чрезмерное стремление к почвенничеству, которое воспринимается со стороны или как проявление крайнего национализма, или как отражение живущего в нас комплекса национальной неполноценности. С другой стороны, относительная молодость нашей культуры выработала у русского человека и способность и потребность постоянно смотреть на себя не только «изнутри», но и вместе с тем еще и как бы со стороны, глазами «внешнего» мира, чувствовать и мыслить себя перед лицом этого мира и даже перед его судом. Здесь источник и пришвинской склонности ощущать в любом другом народе какое-либо превосходство над русскими, и нашего низкопоклонства и самобичевания.

Это чрезвычайно существенный момент проблемы. Дело в том, что равенство народов невозможно представить как некое тождество. Для подлинного установления равенства и братства необходимо увидеть и признать определенное превосходство другого народа над собой. И в этом смысле мы обладаем необходимым качеством для того, чтобы исполнить, как считал Достоевский, всемирное предназначение «стать братом всех людей».

Корр. Не кажется ли вам, что православие представляет собой еще одну сторону нашей национальной жизни?

В. Кожинов. Церковь — единственный институт у нас, который существует уже тысячу лет, все остальное сметено историческим ураганом. И если церковь существует, априори ясно, что она оказывает влияние на самое существо национального мироощущения, определяет самые глубинные отношения человека к природе, отношения людей друг к другу, их систему ценностей и т. д. Я думаю, что сформировано в нас под влиянием православия, никуда не ушло. Например, я убежден, что еще и сегодня в России можно подойти к совершенно незнакомому человеку и обратиться к нему: брат, сестра, мать. Обратиться серьезно, не иронически, и в этом отражается наше сознание. Причем уточняю: речь идет не о вере в бога, а о наших представлениях о добре и зле, о смысле жизни, которые, конечно же, основаны во многом на том, что называется русским православием.

И в этой связи можно указать на черту в нашем религиозном сознании, которая в определенной мере явилась почвой и источником того нравственного идеала русского народа, на которую указывал Достоевский.

Уже в одном из древнейших творений русской мысли — «Слове о законе и благодати» Илариона (ок. 1050 г.), последний провел ту мысль, что христианство обращено в равной мере ко всем народам без какого-либо исключения. Тем самым Иларион, хотя и в религиозной форме, высказал идею о равноправии всех народов. Сравнительный анализ позволяет с полным правом утверждать, что в «Слове о законе и благодати» отразилось не столько христианское, сколько русское сознание, сознание, свойственное именно русскому человеку эпохи многонациональной Киевской Руси. Эта мысль почти через тысячелетие получила свое яркое развитие в пушкинской речи Достоевского.

Таковы, по моему разумению, корни всех тех качеств русского самосознания, которые Достоевский и Чаадаев определили словами «беспощадность самосуда», «всемирная отзывчивость», «всечеловеческое единение» и которые можно объединить общим понятием «русская идея».

Корр. В самом начале беседы с вами мы сказали, что сегодня многие связывают с «русской идеей» возможность особого, наряду с западническим и социалистическим, «третьего» пути реформирования нашего общества. Согласны ли вы с этим?

В. Кожинов. Вне всякого сомнения, «русская идея» как система взглядов по серьезности своих исходных философско-исторических и нравственных посылок не уступает и даже, смею думать, превосходит многие иные концепции и, естественно, может быть развернута в целостную программу политического, экономического и социального переустройства нашего Отечества.

Чаадаев, Достоевский, В. Соловьев и другие мыслители придали «русской идее» масштабность и глубину. Они по-новому подошли к решению целого ряда фундаментальных вопросов человеческого существования и этим вывели национальную философско-этическую мысль на мировой уровень.

Корр. Но тогда было бы неверно ограничиться лишь историей вопроса, экскурсом в прошлое. В этом случае представления читателей о «русской идее» оказались бы неполными, далеко отстоящими от всего, что их сегодня по-настоящему волнует. И начать, вероятно, надо вот с какого вопроса. В чем, Вадим Валерианович, вы видите главное отличие «русской идеи» как концепции реформирования нашего общества от альтернативных ей программ?

В. Кожинов. «Русская идея» в отличие от предложенных альтернатив не является заемной. Она возникла на собственной почве и обращает нас к нашим истокам. Поэтому для нее характерно бережное, уважительное отношение к духовно-нравственным началам своего народа, к его историческому опыту. По моему глубокому убеждению, именно самобытная русская культура — та питательная почва, из которой у нас может произрасти что-то истинно великое и значительное. Сравните: Чернышевский и Тургенев, ориентировавшиеся в значительной мере на Запад, сегодня имеют прежде всего национальное значение. А «почвенники» Достоевский и Лев Толстой стоят в одном ряду с величайшими гениями человечества — Сервантесом и Шекспиром.

В связи с этим должен прямо сказать: одним из самых неприемлемых моментов в программах современных политических и общественных деятелей является то, что они абсолютно не думают о своеобразии страны, смотрят на народ как на материал, из которого можно лепить что угодно. Похожее уже было. Вспомните: Бухарин прямо говорил, что мы будем делать русских людей коммунистами всеми методами — вплоть до расстрела. А сегодня нас начинают загонять в общество, которое исповедует западные ценности?.. Органичность и духовность — вот главное, что отличает «русскую идею» от того, что ныне предлагается в качестве магистрального направления нашего развития.

Корр. Одно время у нас социализм в его заключительной стадии понимали как своего рода общество потребления, в котором экономика достигает такого уровня, что оказывается способной обеспечивать население практически в неограниченных количествах всеми необходимыми материальными благами. Подразумевалось: мощные производительные силы сделают бессмысленными любые социальные конфликты.

В. Кожинов. Да, социалистическая программа на первом этапе видела свою главную задачу в максимальном удовлетворении потребностей людей как важнейшей предпосылки для того, чтобы общество могло шагнуть из царства необходимости в царство свободы, царство, в котором уже главным для человека стало бы стремление к саморазвитию и самосовершенствованию, к обретению высших духовных ценностей.

Наши демократы пошли дальше. В их программе общество потребления уже не промежуточная, а конечная цель.

Я полагаю, что, сосредоточив все усилия на материально-бытовой стороне жизни, или, как говорил Бердяев, средней области культуры, мы не решим ни одной из собственно человеческих проблем.

Корр. В романе Стругацких «Понедельник начинается в субботу» в ходе лабораторного эксперимента существо, созданное с установкой на все большее удовлетворение своих потребностей, превратилось в конце концов в опасное чудовище только с одной, но неограниченной способностью — жрать.

В. Кожинов. Одежда, еда, жилище и т. д. есть лишь необходимое, подобно воздуху и воде, условие человеческого сущестувования.

Вот демократическая пресса убеждает нас в том, что те, кто живет в мире полных универсамов, — счастливые люди. Но это же невероятная глупость. Пожалуйста, прочтите любой западноевропейский или американский серьезный роман, посмотрите любой их серьезный кинофильм, и вы поймете, что жизнь и при полных универсамах полна драматизма, а нередко и глубоко трагична.

После того, как человек становится сыт, обут, одет, материальные блага теряют для него свое абсолютное значение. Их ценность становится относительной и начинает целиком зависеть от взглядов человека на счастье, добро, справедливость.

Корр. Вспоминается то место романа «Война и мир», где Пьер Безухов, находясь во французском плену, открывает для себя, в сущности, простую мысль о том, что радости и печали человека очень мало зависят от внешних обстоятельств. «В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных, человеческих потребностей и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка… Он узнал, что как нет на свете положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был вполне несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал от того, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и согревая другую; что, когда он, бывало, надевал свои бальные, узкие башмаки, он точно так же страдал, как и теперь, когда он шел уже совсем босой (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками».

В. Кожинов. Помимо того, что потребительское общество не решает ни одной из собственно человеческих проблем, оно еще и ведет человечество к сырьевой, энергетической и экологической катастрофам.

Мы восхищаемся изобилием в странах Запада, не отдавая себе отчета в том, что в странах, где все есть, живут только 15 процентов населения Земли. В США, где проживают всего пять процентов землян, потребляется около 65 процентов энергии всего мира. Совершенно ясно, что американцы живут за счет остального, «третьего» мира. Представьте, если бы каким-то чудом остальные 85 процентов стали жить, как эти 15, то Земля, в сущности, взорвалась бы. Это отнюдь не только мое личное мнение. В 1988 году в издательстве «Прогресс» вышла книга, созданная двумя известнейшими экологами — русским А. Яблоковым и шведским Р. Эдбергом. И оба они согласны с тем, что немыслимо обеспечить все человечество изобилием, которым располагает только одна седьмая часть населения Земли. «Если бы 5 миллиардов землян, — говорит Р. Эдберг, — благодаря какому-то техническому чуду смогли перенять схему нашего (то есть высокоразвитых стран типа Швеции. — В. К.) производства и потребления, волна зажиточности захлестнула бы всю планету и вскоре схлынула бы, оставив земной шар ограбленным, с деградировавшей до необитаемости средой» [2]

Уже сегодня мир испытывает недостаток в самом необходимом: чистой воде, почве, кислороде — и одновременно гоняется за вещами, которые, в сущности, не нужны. Едва ли не 90 процентов навязчиво рекламируемых ныне видов товаров сто лет назад отсутствовали в человеческом обиходе. А люди ведь жили и творили и были, право же, не хуже нас, да и продукты материального мира, которые они употребляли в пищу и из которых делали одежду и предметы обихода, были, несомненно, гораздо лучшего качества, чем сегодня. Но именно на необязательные, с быстротой необыкновенной сменяющие друг друга игрушки и шмотки идет преобладающая часть человеческих усилий и природных богатств. Кстати сказать, в цивилизованных странах на рекламу тратится до 10 процентов валового национального продукта. Вдумаемся в это поистине абсурдное положение. Образуется порочный круг. Потребительская психология подхлестывает индустрию отнюдь не необходимых вещей, а та, в свою очередь, провоцирует в обществе эскалацию потребительской психологии. Сказанное позволяет мне думать, что программа западников зовет нас не в завтрашний, а во вчерашний день земной.

Корр. Низведение нравственных ценностей до второстепенных привело к тому, что между силой, сосредоточиваемой в руках человека, и его духовностью образовался разрыв, он углубляется. И это также грозит гибелью роду людскому. Хиросима, Арал, Чернобыль — все это знаки нарастающей опасности, грозные предупреждения о тех еще более страшных событиях, которые могут ожидать нас в будущем, если мы этот разрыв не ликвидируем.

В. Кожинов. Все, что происходит в мире, диктует нам с непреложностью: человечество должно самоограничиться. Одурманивание все новых и новых людей стимулами потребительского общества заводит нас в страшный безнадежный тупик. Таким образом, общество сознательного самоограничения и преодоленного индивидуализма — единственный способ избежать апокалипсической катастрофы.

Мы должны стремиться к такому обществу, в котором все экономические процессы, вся материально-бытовая культура с самого начала были бы нацелены на решение духовно-нравственных задач, обществу, где жизнь человека с самого его рождения оказалась бы наполненной этическим содержанием, стремлением к добру и красоте, мыслилась бы как непрерывное восхождение к высшим степеням духовности.

Конкуренция и рынок отнюдь не являются универсальными отмычками, открывающими любые двери. Более того, сфера применимости конкуренции и рынка ограничивается почти исключительно производством как раз тех 90 процентов вещей, которые человеку не необходимы, но которые он приобретает по соображениям престижа, из-за моды, под влиянием рекламы и т. д. Что же касается тех видов производственно-духовной деятельности, которые действительно обеспечивают существование рода людского — сельское хозяйство и культура в высшем значении слова (то есть не «масскульт»), — то они не могут эффективно развиваться в условиях конкуренции и рынка.

В отношении, скажем, фундаментальных наук и высокого искусства это положение сегодня уже не требует доказательств. Ясно, что рынок создает благоприятные условия прежде всего для серости и посредственности, с которыми все высшие проявления человеческого духа конкурировать не в силах.

Корр. Тысячелетиями в обществе складывалась эффективно функционирующая система личной заинтересованности в результатах труда, способная задействовать всего человека, а не какую-то одну его сторону. Эта система не только побуждала человека хорошо работать, но и одновременно возвышала в человеке человеческое.

Коносукэ Мацусита, основатель гигантской электротехнической империи «Мацусита дэнки», которому сегодняшняя Япония обязана многими своими достижениями в экономике, добивался резкого повышения производительности без какого-либо принуждения и дополнительных капиталовложений. Только за счет умелого использования человеческого фактора. «Гений менеджмента», как называли его современники, Мацусита еще в 30-е годы разработал кодекс поведения работника компании. Вот некоторые положения из него: «Афоризм «выживает сильнейший», имеющий хождение за океаном, вовсе не достоин подражания. Это — не наш метод… Будь хозяином на своем месте… Не уставай вопрошать: на кого ты работаешь? Ответ только один: на общество… Наилучший способ — не отстранение, а максимальное привлечение рабочих к решению проблем фирмы… На первом месте (учил Мацусита) должна быть идея, мечта, курс, назовите как угодно, но что-то должно быть — то, что объединяло бы коллектив, соединяло усилия каждого в одно общее устремление. Иначе никакая концепция управления не может считаться состоявшейся».

У нас в последнее время все больше сбиваются на управление производством посредством одного только материального интереса, верят в его всесилие. С этим согласиться никак нельзя. Все сводить к рублю — значит упрощать человека до крайности, биологизировать его до последней степени, значит отказаться от всего предшествовавшего исторического опыта включения человека в производственную деятельность.

Можно, конечно, с легкой душой довериться некоторым современным экономистам, игнорирующим национальную культуру в этой ее части, и в результате получить экономическую среду, до крайности обедненную, в которой, кроме примитивных рычагов, ничего нет.

Это будет экономическая среда, сравнимая по своим свойствам с гидропоникой, в условиях которой произрастают только «бледные» копии естественных продуктов. В чем мы и имеем возможность убедиться, получая зимой тепличные помидоры и со вздохом сравнивая их с натуральными, выращенными на огородной грядке.

В. Кожинов. Я согласен. Материальный интерес отнюдь не является всеопределяющим. У любого народа он сочетается с духовными стимулами, и везде это сочетание свое. Поэтому разрушать веками складывающуюся в каждой национальной культуре систему мотивов, побуждающую человека к эффективному труду, не только вредное, но и в значительной степени бесполезное занятие.

Заранее обречены на провал и все прямолинейные попытки перенести на нашу почву чужие, хотя бы и показавшие самую высокую эффективность хозяйственные схемы.

Макс Вебер, крупнейший западный социолог XX века, в своих работах убедительно показал, что капитализм успешно и быстро развивался не везде, а лишь там, где он мог опереться на благоприятную для него систему исповедуемых народом ценностей.

В 1989 году у нас вышла книга, написанная японскими специалистами, — «Как работают японские предприятия». Причину успеха авторы видят в том, что в основу производственных отношений на предприятиях были положены принципы буддистской этики. Конечно, были необходимы и новейшая технология, и продуманная организация производства, и многое другое, но без буддийской этики все это просто не заработало бы.

Таким образом, прежде чем пересадить в Россию экономические модели из Германии или Японии, надо перенести на русскую почву и многовековые традиции протестантства и буддизма, что, понятно, немыслимо. Необходимо опираться на свой исторический опыт, на лучшие качества своего народа.

Уже давно иностранцы сокрушаются, что материальная культура в России находится на низком уровне. Проезжая через какую-нибудь деревню, с трудом одолевая лужи вроде миргородских, иноземный путешественник с удивлением думает: как же так получилось, что обитатели деревни не соединились и общими усилиями не вымостили улицу, по которой они ежедневно должны ездить и ходить? Но если бы у нас было во всем так. Нет же, рядом с этими лужами-озерами, лужами-болотами стояли храмы, и, надо сказать, храмы великолепные. Видно, что им были отданы все лучшие силы русской души. Парадокс. Объяснение ему надо искать в особенностях нашего национального духа. Если на протестантском Западе всякое деяние, улучшающее жизнь, ведущее к умножению капитала, было исполнено высшего смысла, то на Руси (за исключением старообрядцев) богатство никогда не рассматривалось как возвышающая человека цель существования. В православном сознании накопление денег выглядело скорее делом греховным. И, наоборот, нравственный мотив всегда играл для русского человека важную роль. Многие наши купцы, накопив миллионы, потом все куда-то отдавали: строили Третьяковскую галерею, создавали театры, жертвовали на больницы, передавали крупные суммы на революцию или просто кутили без меры и без смысла. По словам русского философа Н. Лосского, «в высшей степени характерная черта русского общества именно презрение к буржуазной сосредоточенности на собственности, на земных благах, на том, чтобы «жить, как все», иметь хорошую обстановку, платье, квартиру». А на Западе христианство ушло в быт, в самую жизнь. И дало здесь великолепные плоды благоустройства, начиная с отхожего места, которое оформляется с такой же заботой, как и храм. В России человек счел бы кощунством одинаково заботиться и о том, и о другом. Вот и получилось, что храмы у нас строились великолепные, а до отхожих мест руки никогда не доходили.

Российская интеллигенция самых разных политических и социальных пристрастий была едина, пожалуй, только в одном — безоговорочном неприятии «мещанского» идеала. Отсюда и ее хождение в народ, и крайняя революционность. Сегодня многое изменилось в характере русского человека, но по-прежнему, мне кажется, материальный стимул не имеет у нас того веса, который он имеет, например, в США, Германии, Голландии. Возьмите нашу обломовскую психологию. Для русского человека то, что он вот сидит и над ним не каплет, это для него самое блаженное состояние, на которое очень многие готовы. Не надо большой зарплаты — лишь бы не теребили, не трогали. Но чтобы русский человек изо дня в день занимался накопительством, как немец или американец, увеличивал свое богатство и при этом чувствовал, что занят благороднейшим делом?.. Вот почему я считаю, что экономика, устроенная по западному образцу, едва ли будет такой эффективной, как мы от нее ожидаем.

Корр. И в ней наш хозяин и наш работник будут вести себя, как и прежде, до боли узнаваемо, и скорее заразят иностранную экономическую модель всеми нам присущими болезнями, чем, наоборот, она излечит русского человека от его пороков и слабостей.

В. Кожинов. Нашим менеджерам, если они хотят иметь успех, необходимо учитывать психологию русского человека и вводить такие формы производственных отношений, которые опирались бы на сильные его стороны и сводили к минимуму дурные. В этом случае русский человек может достичь изумительных результатов.

Корр. Например?

В. Кожинов. Например, за 10 лет XIX века выстроена Транссибирская магистраль протяженностью 7500 километров. Среди абсолютного бездорожья, в абсолютно дикой местности, где ничего, кроме леса для шпал, не было. Причем в руках у строителей были самые примитивные орудия труда: лопата, топор, пила, кайло, тачка. Но хотя работали на магистрали в среднем не более 7–8 тысяч человек, ежегодно прокладывалось около 500–600 километров пути. Такие темпы не имеют аналогов в мировой строительной практике. Фантастика! На человека, вооруженного примитивными орудиями, пришлось по километру готового пути.

Корр. Как вы, Вадим Валерианович, объясняете подобный результат?

В. Кожинов. Люди, работавшие на Транссибирской магистрали, были объединены в артели. Артели — это исконно русская форма организации труда, известная нам по крайней мере с XV века. Ценнейшая форма. Во-первых, полная демократия. Артель складывалась годами и существовала годы. К каждому новому члену предъявлялись очень высокие требования. Так сейчас подбираются разве только космонавты. Во-вторых, это было своего рода братство. В таких условиях нельзя было плохо работать. В артели вопросы производственные оказывались неотделимыми от нравственных, здесь труд становился главным способом самоутверждения и самораскрытия. У нас есть замечательная пословица: на миру и смерть красна. Работа в артели была действительно на миру. Для себя трудиться люди так бы не смогли, а вот на миру да для общего дела показать свои достоинства… Разумеется, ни о каком пьянстве не могло идти речи. Кстати, работа артели всегда хорошо ценилась, артельщиков уважали, как сегодня уважают больших специалистов своего дела.

Так вот, я глубоко убежден, что артель — это та форма, при которой русский человек может совершать чудеса. Ни палкой, ни рублем, ни даже долларом от русского человека подобной работы добиться будет нельзя.

Можно, конечно, разрушить веками складывавшуюся систему, эффективно действующую в наших условиях, жестоко, безжалостно выбросить на свалку за несоответствие теории, как это было сделано в Октябре. Затем потратить три-четыре поколения, чтобы привить нам хоть как-то чужую психологию. А надо ли? Ведь наша система ценностей по той роли, которую в ней играют нравственные стимулы, не уступает чужим. Не лучше ли, опираясь на близкие и понятные русскому человеку способы работы, попытаться развить в нем и те полезные качества, которые в избытке есть у американца и немца?

Корр. Итак, мы в определенной степени прояснили некоторые из тех принципов, которые «русская идея» кладет в основу своей концепции перестройки. Но поскольку каждый день приходится решать не столько теоретические, сколько практические задачи, было бы интересно услышать, как все сказанное вами должно преломиться в повседневных наших делах.

В. Кожинов. В своей текущей практической деятельности, по моему мнению, необходимо больше доверять здравому смыслу и мудрости народа. Он лучше знает, как ему устроить свою жизнь. Есть у него и смекалка, и расчет, и удаль, и хватка; дайте ему только почувствовать себя хозяином, и все лучшее в нем проявится с неожиданной силой.

Решать свою судьбу должен сам народ, и никто другой. Еще и потому, что решать он будет не по-кабинетному, и психологии, со свойственной народу житейской осторожностью и осмотрительностью.

Но этого нет. А есть все усиливающееся желание продиктовать людям правила, по которым они должны жить. Еще раз железной рукой (как во времена «военного коммунизма» тамбовским крестьянам) навязать новый и опять западный вариант свободы, равенства и братства. Знаком подобных настроений является работа Г. Попова «Что делать?», в которой четко и определенно заявляется, что демократическая власть «должна иметь возможность применить для демонтажа бюрократического социализма такую же силу, какую использовали для ее созидания», так как «опора на все слои трудящихся неизбежно вызовет мощный крен в сторону уравнительности». То есть на очередном витке нашей истории вновь теоретически обосновывается разумность установления в стране в наших же интересах диктатуры, с той только разницей, что взамен диктатуры пролетариата предлагается теперь «демократическая диктатура».

Второе, к чему бы необходимо призвать нынешних политиков разных уровней, — это к постепенности и взвешенности в осуществлении любых преобразований. То есть речь идет о том, чтобы предоставить возможность народу самому спокойно, без рывков творить свою жизнь, а не о том, чтобы произвести какие-то неслыханные перемены. Лозунг горячих голов — ломать, ломать, ломать — мне представляется совершенно неприемлемым. Чем дальше, тем очевиднее становится, что за «благородными» словами неминуемо вновь который раз маячат кровь и разрушения. По-человечески понятно это желание добиться быстрого успеха, начать с чистой страницы, а не продолжать не тобою начатую тетрадь, понятно и так свойственное русскому человеку неуважение ко всему своему. Но тем более нельзя поддаваться этому настроению. Философ С. Н. Булгаков дал в свое время весьма любопытную характеристику русского революционного интеллигента начала века. Так и кажется, что это написано сегодня. Он считал, что правительственные преследования вызвали в революционной интеллигенции «самочувствие мученичества и исповедничества», а насильственная оторванность от жизни развила в ней «мечтательность, утопизм, вообще недостаточное чувство действительности». Как депутат второй Государственной Думы, он имел возможность наблюдать политическую деятельность изнутри. «Я ясно видел, — пишет Булгаков, — как в сущности далеко от политики, т. е. повседневной прозаической работы починки и смазки государственного механизма, стоят эти люди. Это психология не политиков, не расчетливых реалистов и постепеновцев, нет, это нетерпеливая экзальтированность людей, ждущих осуществления Царства Божия на земле, Нового Иерусалима и притом чуть ли не завтра».

Между тем в русской истории можно найти немало государственных мужей, которые и в лихую годину действовали осмотрительно, не спеша, не торопя события, а значит, не ломая через колено судьбы людей.

Кутузов, «маститый страж страны державной», во время Отечественной войны 1812 года не делал никаких резких движений, он только как бы давал событиям развиваться так, как они развиваются, и победил одну из величайших в истории военных держав, вобравшую в себя всю энергию Европы.

К великому сожалению, я не вижу сейчас в руководстве страны людей, проникнутых вот этим кутузовским духом.

Корр. Сколько раз Россия стояла на краю пропасти. Татарское иго, Смутное время, 1812, 1917, 1941 годы… Вот и теперь она вступила в период нелегких испытаний. Выдюжим ли?

В. Кожинов. Трудно ответить. Одно скажу: верю в Россию. Это та вера, которая не покидала Пушкина и Гоголя, Чаадаева и Тютчева, Достоевского и Толстого. Действительно, Россия не раз была на волоске от гибели. Но изо всех выпадавших на ее долю испытаний выходила с честью. И я верю, что в конце концов так будет и на этот раз.

Может ли Россия жить без идеи?

— Вадим Валерианович, пятнадцать лет вы трудились над книгой «История Руси и русского Слова. Современный взгляд». Проделана колоссальная работа, что видно уже по тому огромному списку источников, на которые вы ссылаетесь. Но любого человека, интересующегося историей, я думаю, привлекает не только воссоздание прошлого как такового, но и то, что можно извлечь из пережитого для более глубокого, более верного понимания сегодняшнего и завтрашнего дня. Скажите, что вы извлекаете в первую очередь? В чем он, ваш современный взгляд?

— Скажу так. Сейчас многие в высшей степени деморализованы тем, что в стране такой страшный кризис, упадок, многим кажется, что она погибает… Я человек, мягко выражаясь, далеко уже не молодой и не буду бодро говорить, что очень скоро все будет прекрасно, великолепно. Но если исходить из уроков истории, если действительно всерьез изучить тысячелетнюю историю России, станет совершенно ясно, что неоднократно Русь была как бы на краю гибели. Так было и в период монгольского нашествия, так было и в Смутное время, так было и во время реформ Петра I, когда очень значительная часть народа считала, что пришел антихрист, настал апокалипсис, конец света. Так было, разумеется, и после 1917-го года. Можно привести суждения очень серьезных, очень умных людей, которые прямо утверждали, что все гибнет, России пришел конец и никогда ее больше не будет.

Так вот, я попытался понять, почему, собственно, это происходило? Дело в том, что нет другого примера, если взять основные страны мира — хоть западные, хоть восточные, — нет примера вот таких довольно частых и как бы полных крахов. Я очень серьезно над этим думал и пришел к следующему выводу.

Разумеется, всякого рода терминология имеет относительное значение, но, думаю, те термины, которые я предложу, имеют право на существование и что-то выясняют. Я бы сказал, что Россия — страна идеократическая, то есть она основана на власти идеи. В свою очередь, страны Запада можно назвать, тоже используя древнегреческие корни, номократическими, от nomos — закон, то есть власть закона. А страны, допустим, Азии можно назвать этократическими, опять же от древнегреческого слова ethos — обычай, власть каких-то обычаев, которые действуют в течение тысячелетий.

— Значит, эти понятия стали для вас своего рода разграничительными?

— А вы посудите сами. В России ведь, прямо надо сказать, с законами дело обстояло всегда не так, как на Западе. И обычаи тоже — приходится признать, что у нас нет такого твердого, неукоснительного следования людей каким-то обычаям, складывавшимся веками, как, скажем, в азиатских странах.

— Так что же такое в вашем понимании идеократическая страна? Если конкретнее раскрыть это…

— Вне всякого сомнения, страна, которая, условно выражаясь, держится на идее, — это рискованная страна. И вот этот риск, на мой взгляд, ясно выразился в тех беспрецедентных крахах, развалах, которые наша Родина неоднократно переживала.

В то же время я убежден, что именно в силу этой огромной власти идеи Россия подчас совершала неслыханные дела. Достаточно вспомнить факты, которые общеизвестны, но, по-моему, до сих пор не вполне осмыслены.

Вот на протяжении того тысячелетия, которое существует Россия — ну, если точнее говорить, 1200 лет, — были три попытки завоевания мира, порабощения его мощными, сильными завоевателями. Это монгольское нашествие, которое должно было покорить именно весь мир, как сформулировал, не без блеска, Чингисхан: «Нам принадлежит все, куда только могут доскакать копыта монгольских коней». Это Наполеон. Это, наконец, Гитлер. И никто не может спорить с тем, что все эти три гигантские попытки завоевания мира потерпели крах не где-нибудь, а в России.

— Действительно, трудно спорить. Факты есть факты, и они требуют всестороннего осмысления.

— Глубоко убежден: как раз то, что можно назвать идеократической природой России, и дало ей такую необоримую силу.

Есть, правда, совершенно ложные, фальсификаторские суждения. Ну, допустим, такие, что Наполеона погубили русские пространства и русский мороз. Эта концепция была выдвинута потерпевшими крах наполеоновскими вояками в свое время и, как ни дико, существует до сих пор. Но она существует только для тех, кто не знает реального хода войны.

— В самом деле, достаточно этих трех крупнейших исторических событий, чтобы всерьез задуматься о необычной судьбе страны. К тому же вы в своей книге абсолютно правомерно подчеркиваете, что все эти попытки завоевания мира, то есть создания мощнейшей военной армады, связаны были с необыкновенной концентрацией направленных против России сил. В первую вместилась как бы вся энергия Азии, потому что, прежде чем прийти на Русь, монголы завоевали большую часть Азии — гигантский континент, а Наполеон и Гитлер сумели вобрать в свои армии энергию почти всей Европы. И тем не менее именно в России они потерпели крах!

— Я повторяю, с моей точки зрения, это, конечно, требует еще обоснования, но именно идеократическая сущность России обернулась такой великой силой. Видите, с одной стороны необыкновенные взлеты, победы, с другой — столь же необыкновенной силы крушения и падения. Поэтому, когда я говорю об идеократичности России, я вовсе не ставлю вопрос: хорошо это или плохо? Это — своеобразие России.

Я готов восхищаться упорядоченной, законной, законопослушной жизнью европейских стран — кстати, многие русские, попадая туда, восхищались, и завидовали, и любовались ими, в особенности сейчас… И опять-таки можно восхищаться особой твердостью, прочностью этих самых азиатских обычаев, которые дают им огромные преимущества. Но тут ничего не поделаешь. Есть своеобразие нашей страны.

— Появится в газете эта беседа — и сразу вполне предсказуемые отклики: ну опять «умом Россию не понять, аршином общим не измерить»…

— Что же поделаешь, коли так оно и есть. Должен вам признаться, что я не разделяю не только западничества, но в равной мере и славянофильства. Поскольку славянофильство исходит из того, что европейская цивилизация существует как бы в двух своих руслах — романская и германская, и мы рядом с ними должны поставить славянскую цивилизацию. Но разве сегодня не очевидно, что та граница, которая проходит через западные пределы России, гораздо больше отделяет нас от западных славянских народов, чем связывает, допустим, единство происхождения? Они все-таки люди европейские.

Мне как-то пришлось — и я до сих пор с интересом и любопытством это вспоминаю — лет десять назад давать интервью чешскому и польскому изданиям почти одновременно. То есть через короткий промежуток времени разговаривал с польским и чешским журналистами. И вот я осмелился, хотя это, конечно, могло прозвучать как-то обидно, сказать, что перед вашими странами стоит вечный такой выбор: кем вы хотите быть — передним крыльцом России или задним двором Европы? И вы знаете, оба собеседника мои в конце концов признались, что да, они хотят быть задворками Европы, а не передним крыльцом России. Они это больше ценят.

Я стою, как вы, вероятно, поняли, на евразийской точке зрения. То есть я понимаю Россию как Евразию, которая представляет собой субконтинент, в какой-то степени соединяющий европейские и азиатские черты. Но это, конечно, слишком упрощенное, слишком примитивное толкование. Евразийство — это вовсе не европейское плюс азиатское, это третий феномен, который выработался на почве и того, и другого, но стал совершенно особенной реальностью, которую уже никак нельзя разделить на европейское и азиатское.

Есть люди, считающие себя истинно русскими людьми, которые крайне отрицательно относятся к евразийской идее. Дескать, к чему ведет эта идея? К какому-то абсолютному растворению. И получается, что Россия — это русские плюс тюрки, и в этой неопределенности все должно потонуть, не говоря уж о том, что некоторые люди нерусского происхождения, из нерусских республик, считают, что они должны стать центром Евразии, а это между тем совершенно неверно.

Истинно евразийский народ — только один русский. Я опять-таки подчеркиваю: это вовсе не значит, что он тем самым получает какое-то преимущество, какое-то превосходство. Одновременно есть и недостатки, действительно есть некоторая размытость, неопределенность, аморфность, порождаемая той самой евразийской сутью. В конце концов, получается, что русский народ — это как бы некая стихия, можно сказать, электромагнитное поле, попадая в которое другие народы становятся тоже евразийскими.

И в высшей степени закономерно, что в русском языке единственное название народа — «русские» — имя прилагательное, в то время как другие, от молдаван до чукчей, — все имена существительные.

— Неужели это так?

— Представьте, да. Француз, испанец, англичанин, швед, поляк… Ну кто еще? Китаец, египтянин, мексиканец… Да все — существительные! Кроме русского. Мне могут сказать: это просто случайность. Но нельзя забывать, что язык, основной фонд языка (я не говорю о каких-то жаргонах), — это нечто такое, что создается в деятельности, продолжающейся тысячелетия, и это деятельность, в которой участвуют миллионы людей! И это настолько отшлифовано, настолько, если хотите, закономерно — появление, окончательное оформление слова, что надо признать поистине удивительной и отнюдь не случайной вот такую выделенность русских, которых называют именем прилагательным. Как будто этим самым определено, что они могут приложиться к столь гигантской территории. Кстати, это дает основание употреблять словосочетание, которое в общем-то невероятно, — русский татарин, русский мордвин, русский еврей, русский грузин… Ну кто такой Багратион, как не русский грузин?

Можно, конечно, сказать: американский немец, американский еврей, американский француз. Но тут речь идет о другом. Американец — не значит народ, это обозначает страну. Это совсем другое дело.

— Скажите, в самом деле это единственный факт, когда народ называется именем прилагательным?

— Ну назовите еще кого-нибудь! Вот вспомните, возьмите хотя бы все население России в самом широком значении слова. Возьмите от таджика до ненца, от эскимоса до казаха… И это, повторяю, не могло быть случайным, потому что за этим стоит работа языка в течение веков. А поскольку получилось так, это об очень многом говорит. Да, в самом слове «русский» — некая двойственность. С одной стороны, казалось бы, ну что такое, народ не может назвать себя именем существительным. А в то же время, если хотите, и никуда от этого не денешься, это как бы сверхнация, которая может быть «приложена» ко всему.

— То, о чем вы сейчас говорите, Вадим Валерианович, пришло к вам в ходе работы над вашей последней книгой?

— Это некоторые фундаментальные основы моей книги. Хотя если я что-то в ней ценю, так не просто какие-то отвлеченные идеи, а то, что все там воплощено в фактах. И я стремился — конечно, не могу сказать, насколько мне это удалось, не мне судить, — чтобы в книге факты были не примерами, а формой мысли. Это очень важно. Я когда-то почерпнул это методологическое основание от замечательного мыслителя Эвальда Ильенкова. Надеюсь, имя это известно.

— Еще бы! Выдающийся мыслитель и совершенно изумительный человек. Мне в свое время посчастливилось узнать его, когда он работал со слепоглухонемыми детьми. Уникальная, потрясающая была работа…

— Я с ним был очень близок, очень дружен. У него — замечательные книги, которые сейчас переиздаются. А ведь трудно назвать другого современного ему философа, которого в настоящее время так переиздают. Но должен вам сказать, что в живой речи он был еще глубже и выше, а главное — поразительно умел выразить самое сложное содержание. Он мог говорить об абсолютно абстрактных философских категориях так, как будто на ладонях показывал их тебе, и ты мог прямо-таки увидеть их как некие объемные предметы.

— И какую же роль сыграл Ильенков в вашем подходе к материалу этой книги?

— В самой методологии — определяющую роль. Я давно получил от него этот импульс: чтобы действительно серьезно мыслить, нужно мыслить не в виде силлогизмов, то есть каких-то положений, а в фактах, в реальных фактах. Потому что, во-первых, мышление благодаря этому приобретает объективность, а во-вторых, оно становится гораздо более емким, потому что взятый реально факт, вообще говоря, неисчерпаем.

Если же писать, в частности, об истории, обращая главное внимание на силлогизмы, а факты использовать только как примеры, которые должны подтвердить правоту силлогизма, — значит, заранее обрекать себя и на бедность, и, в конце концов, на неинтересность и даже неистинность.

Но в то же время это, конечно, чрезвычайно трудная задача — чтобы факт становился формой мысли. Это, подчеркну, не значит просто взять какой-то любой факт. Надо найти такой факт, в котором действительно воплощено огромное содержание. В конце концов, в истории есть и случайные факты. А надо отыскать такой, в котором выражается глубинное движение истории…

— И вы пошли от поиска таких фактов?

— Это даже не поиски. Поиски — слово не совсем удачное, потому что поиск связан и с некоторым игровым моментом. Просто я вчитывался и вдумывался в то, что касается времени, о котором пишу, а это от начала Руси до XVI века. Я постарался познакомиться с максимальным количеством работ об этом времени, особенно вышедших за последние десятилетия. Причем каких работ? Прежде всего я имел в виду не общие курсы истории, а исследования, посвященные какой-то конкретной проблеме, конкретному явлению, конкретному событию.

— А по какому принципу шел отбор вот этих конкретных проблем и событий?

— Вы знаете, я сначала все-таки располагал их как-то в своем сознании, в памяти в виде даже окружающих меня книг, а потом… Отобрать — это уже и значит почти решить проблему. В конце концов, работа и заключалась в том, чтобы сделать правильный отбор, чтобы на первом плане были такие факты, в которых и раскрывается стержневое движение истории.

— А что сами вы считаете наиболее значимыми, ну так назовем, вашими открытиями?

— Это трудно сказать. Вы читали книгу и знаете, что состоит она из отдельных глав, посвященных разным периодам. Так что если каждая глава — это мои дети, то я люблю их по-разному, но всех. И не могу сказать, какого ребенка люблю больше, а какого меньше.

— Давайте тогда остановимся еще на какой-то вашей мысли, вытекающей из истории, но имеющей самое прямое, самое непосредственное и животрепещущее значение в сегодняшнем дне.

— Пожалуйста. Вот еще в прошлом веке (а предпринимались такие попытки и раньше) Россия получила не очень приятное прозвание — «тюрьма народов». В нынешнее время такая формулировка с различными модификациями стала, по существу, ключевой для развала страны. Когда же начинаешь глубже разбираться, рассматривая историю Руси — именно Руси, поскольку речь идет о древних временах, в контексте всей мировой, евразийской истории того времени, вглядываясь в реальность, а не оперируя всяческими силлогизмами, то что обнаружится?

Главной и, пожалуй, единственной причиной этого клейма является то, что Россия была, есть и будет оставаться, я думаю, многонациональной страной, в то время как европейские основные страны — мононациональные. Во всяком случае, считаются мононациональными. В связи с этим и возникает: вы посмотрите, что это за русские, вот они нахватали, захватили под свою власть массу народов, в то время как благородные англичане, немцы, французы этим не занимались, они строили свои национальные государства.

Да, действительно, они строили, в отличие от России, национальные государства. Россия же никогда не была национальным государством. Вы сами судите. Вот говорят: Россией владела идея Третьего Рима. Разве это национальная идея? И Новый Иерусалим в XVII веке Никон провозгласил, то есть что Россия должна стать Новым Иерусалимом. Опять-таки это не национальная идея. Я уж не говорю о коммунизме, который изначально не был национальной идеей. И в этом смысле она вполне, можно сказать, соответствует идеям предшествующим, когда начинаешь вот так смотреть…

Ну, конечно, наш очень словоохотливый и любящий шикануть словом Бердяев сказал, что III Интернационал — это тот же Третий Рим, и был в конкретном значении абсолютно не прав. Потому что Третий Рим — это, совершенно ясно, была изоляционистская идея: надо окружить себя, как Хома Брут, неким кругом и жить в этом круге, никого не допуская. А III Интернационал, наоборот, стремится распространиться на весь мир. В этом была его идея.

Но само сопоставление оправданно, потому что, действительно, и III Интернационал — не национальная идея, а именно вселенская какая-то, и также идея Третьего Рима, хотя направлена она была на то, чтобы всячески оградиться.

— Оградиться в православии…

— Да, да, конечно. Тем не менее она тоже была вселенской идеей. Почему? Потому что считалось: только здесь сохраняются истинная вера и истинное благо в чистоте, и это как бы спасение всего человечества. Вместе с тем что сохранится на этом участке, на этой замкнутой территории, оно спасется — в истинной вере.

— Ну а проблема национального государства, о которой вы начали говорить?

— Так вот, когда начинаешь разбираться, обнаруживается нечто весьма существенное. Вот, скажем, страна Великобритания. Я вас спрошу: а где же бритты? Это был очень яркий, значительный народ, вступивший в сложнейшие отношения с древними римлянами, которые туда пришли. И вот он был полностью стерт с лица земли англами, которые пришли позже на этот остров. Они жили в Дании, а потом явились сюда — и в конце концов свели на нет бриттов, те остались только в названии.

Или возьмите большую часть Германии — Пруссию. Это был самый сильный и культурный балтийский народ — пруссы. Можно сказать, родственники литовцев и латышей. Но где они теперь? Если бы немцы, кстати, не остановились тогда на Немане, а перешли его и Двину, уверяю вас, от латышей и литовцев тоже остались бы только одни названия. Да ведь в 1941 году, когда гитлеровцы заняли Прибалтику, было совершенно четкое предписание о необходимости за 20 лет полностью онемечить Прибалтику. И немцы сделали бы это, можно не сомневаться. Немцы — не русские…

Я мог бы и еще очень многое вспомнить о прекрасных народах, которых стерли с лица земли. Гасконцы, воспетые Дюма в «Трех мушкетерах». Это кельтский народ, живший на юге Франции, замечательный, яркий, талантливый, даже у Дюма видно, что д'Артаньян даст сто очков вперед французам. Или возьмите бретонцев. Тоже интереснейший кельтский народ, который жил на северо-западе Франции и был почти полностью уничтожен во время Французской революции, поскольку он ее не принял. И не принял он ее не по каким-то социальным соображениям, а по национальным. Это была революция французов, а бретонцы ее не хотели. И вот их стерли. Теперь это жалкий этнический реликт. А где провансальцы, создавшие в свое время богатейшую литературу, даже более высокоразвитую, чем французская?..

Я уж не говорю о славянских народах. Территория Восточной Германии, восточнее Эльбы, буквально вся имеет славянскую топонимику. Возьмите Бранденбург, и ту же Эльбу-Лабу, и Майсон-Мишин, и Дрезден-Дридзс прекрасно знают.

Поэтому я могу согласится, что Россия — некая тюрьма народов, но при условии, что те люди, которые ее так называют, совершенно честно и совершенно логично скажут: европейские страны представляют собой кладбище народов.

— Нетрудно показать, что жизнь в этой «тюрьме», особенно если говорить о советских годах, мало утесняла «заключенных». Пожалуй, «тюремщики»-то даже хуже жили…

— В свое время я как-то сблизился с довольно симпатичным гватемальцем Рафаэлем Coca. Он был революционером, бежал, выступал как видный публицист. И вот в какой-то момент он вдруг начал мне говорить: я приехал в СССР и думал, что здесь совсем другая жизнь, а вы же колониалисты, у вас же сколько народов под вашей колонией! А я ему сказал: слушайте, Рафаэль, вы можете устроить себе поездку к этим самым покоренным народам? Поездите, посмотрите! И вы знаете, он съездил, вернулся и просил у меня извинения. Он сказал: да они все — и в Прибалтике, и в Закавказье, и в Средней Азии, — все же они живут неизмеримо лучше вас. Какие же это колонии! Ничего себе колонии! Вот мы считаем, что Америка нас колонизовала. Так разве можно сравнивать наш уровень жизни с американским?!

— Вы говорили, что иногда исторический факт, даже известный, если в него вдуматься, раскрывая свой смысл, обнаруживает и какой-то смысл истории в целом.

— Это действительно так. Факты зачастую и не надо искать, они известны, но — люди в них не вдумываются. А я нацелен на это.

В частности, меня заинтересовал такой факт. Дмитрий Донской, обдумывая, как надо вести себя ввиду нападения Мамая, который идет на Русь, отправляет к нему посла. Везде сказано — Захария Тютчева, кстати, прямого предка поэта Тютчева в пятнадцатом поколении. Отправляет его, и везде сказано, что отправил он избранного своего юношу. Стремясь оправдать такое решение, говорит, что тот — очень разумный, очень смышленый, это можно прочитать, например, в «Сказании о Мамаевом побоище».

Но почему все-таки юноша? Ведь этот человек должен был выполнить ответственнейшую миссию разведчика и дипломата! И действительно выполнил ее. Однако трудно укладывается в голове, что это был юноша — казалось бы, такое по плечу скорее мужу зрелому, умудренному жизненным опытом. И в связи с этим есть очень интересная деталь. Недавно вышла одна из книг о Куликовской битве, и там черным по белому написано, что Дмитрий Донской отправил в стан Мамая… сметливого, уже пожилого боярина Захария Тютчева. То есть автор книги не мог не знать, везде подчеркивалось, что тот был юношей! Нет, он написал: пожилой. Потому что реального факта объяснить и, стало быть, принять не может…

Я начал над этим думать. Я начал выяснять. И обратил внимание — это, кстати, тоже более или менее известно, что фамилия Тютчев была итальянского происхождения, что его отец или его дед был итальянец, который переехал в Москву и остался здесь.

И вот тут приходит в голову, что, может быть, Дмитрий Донской и послал его именно потому, что он знал итальянский язык и вообще был как-то связан с Италией. Ну и тут сразу же рождается мысль: значит, Дмитрий Донской понимал, что за Мамаем стояли генуэзские колонии, которые совершали в то время натиск на Восточную Европу, стремились овладеть пушниной и другими ее богатствами, а кроме того — рабами, поскольку занимались работорговлей.

Из массы других фактов выясняется, что именно они, генуэзцы, сыграли направляющую роль в этом походе Мамая. То есть Мамай шел на Москву не от имени Золотой Орды, а от имени этих итальянских колоний и, в конце концов, от римского папства, что я и попытался показать. В таком вот одном факте это уже совершенно ясно выражено, потому что иначе абсолютно нельзя понять, почему Дмитрий Донской посылает юношу, да юношу еще и итальянского происхождения. Казалось бы, нужно послать монгольского происхождения юношу — но нет!

Вот вам факт. Он дает как бы некий фокус, вокруг которого собирается еще много других фактов, из которых становится вполне понятно, что дело было именно так, что это было нападение на Русь не только Мамая, то есть какой-то азиатской Орды, но и западных сил.

— Россия и Запад, или шире — «свое» и «чужое» — это, можно сказать, постоянная тема многих ваших исследований. Почему? Как вы сами объясняете?

— Я все время стремился показать, что наша страна упорно боролась за свое самостоятельное развитие. Ведь вот, например, достаточно долгий период Русь не сражалась, не выходила на смертельный бой с Золотой Ордой, а тем не менее вышла на бой с полчищами Мамая — почему? Да потому, что Мамай хотел сесть в Москве и управлять Русью по-своему, чего, кстати, Золотая Орда не делала. Монголы вторглись на русскую землю во время завоевания, а потом они фактически ушли, предоставив Руси в известном смысле самостоятельность. Они брали дань, как всякая победившая, господствовавшая имперская власть. Это действительно так. То же самое было в Европе, скажем, когда была империя Карла Великого — дань бралась со всех подчиненных народов.

Но, с другой стороны, Орда не ограничивала, например, развитие церкви. Предоставляла ей различные права. А это была духовная основа. Да можно привести еще много и других примеров. А вот что касается Мамая, я стремлюсь показать: именно потому вдруг через сто пятьдесят лет после начала монгольского пришествия вся страна выходит на смертный бой, что нависла угроза ее самостоятельному пути. Больше всего с Запада нависла — через Мамая, ставшего как бы проводником и орудием. И Русь собралась, сконцентрировала все свои силы, чтобы воспрепятствовать этому.

— А когда, на ваш взгляд, наступает реальная угроза духовной самостоятельности и самобытности народа?

— Я думаю, такая угроза, опасность утраты самостоятельности наступает тогда, когда люди, от которых зависит развитие страны, то есть прежде всего люди власти, начинают пересаживать чужой строй жизни, чужие формы бытия в совершенно другую страну. Само по себе это крайне нелепое деяние. И объясняется крайне упрощенным взглядом на то, что такое человеческое общество и человеческая история. Тем не менее именно это происходит у нас сегодня!

— Очень убедительно, Вадим Валерианович, вы говорите об особой роли идей в жизни Руси-России. На самых разных этапах нашей многовековой истории. Но вот сегодня сложилось такое положение, что страна ведущей идеи не имеет. Такие вожди пришли к власти! Поразительно, однако: у государства и в самом деле нет нынче идеи, объединяющей людей, общество. И вот (смешно это, честное слово!) по указанию президента собираются какие-то научные силы, чтобы такую идею придумать. Объявляется конкурс (!) на страницах правительственной «Российской газеты». Конкурс опять же на изобретение общенациональной идеи! Что это, как по-вашему?

— Это, конечно, смехотворное занятие.

— Но если Россия, как вы утверждаете, идеократическое государство, то есть движимое всегда какой-то идеей, не является ли нынешнее отсутствие ее самой серьезной угрозой для нашего общества?

— Я бы сказал, что сейчас идет борьба за идею, хотя самой идеи как таковой действительно нет. То есть нет объединяющей общество идеи. Определенные идеи выдвигаются, вы знаете, и борьба вокруг них не прекращается все время. Вопрос в том, что же в конце концов возобладает? А без идеи, как свидетельствует история, наша страна и в самом деле жить не может.

К спорам о «Русском»

Семьдесят с лишним лет — то есть на протяжении жизни трех поколений! — в России всячески подавлялось «национальное сознание». И только поэтому могут появляться сочинения, подобные статье А. Стреляного, начинающейся с утверждения, что это самое сознание впервые-де появилось у московских славянофилов 1840-х гг., да и сама-то «идея» к тому же «пришла из-за границы… от Гегеля…». Как ни прискорбно, многие читатели (поскольку их души ограблены) могли поверить в эту нелепицу. А ведь в действительности мощным и глубоким воплощением «национального сознания» (притом в определенных отношениях более мощным и глубоким, чем все высказанное в 1840-х годах славянофилами) было уже гениальное «Слово о законе и благодати» Илариона, созданное в 1049 году, то есть за восемь столетий (!) до славянофилов.

А. Стреляный, без сомнения, и не слыхивал об этом творении XI века: ведь он очень мало знает даже и о XIX веке. Так, он уверяет, что понятие «русофобия» возникло после 1917 года в среде эмигрантов.

Между тем еще почти за полвека до революции, в 1867 году, Тютчев (а он был не менее гениальным мыслителем, чем поэтом) писал: «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей — кстати, весьма почитаемых… Раньше (то есть во времена Николая I. — В. К.) они говорили нам… что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д., и т. п., что потому именно они так нежно любят Европу, что она бесспорно обладает всем тем, чего нет в России… А что мы видим ныне? По мере того, как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается (имеются в виду кардинальные реформы 1860-х годов. — В. К.), нелюбовь к ней этих господ только усиливается, в самом деле, прежние (то есть эпохи Николая I. — В. К.) установления никогда не вызывали у них столь страстную ненависть, какой они ненавидят современные направления общественной мысли в России (имеются в виду славянофильство, «почвенничество» во главе с Достоевским, «консерватизм» Льва Толстого и Лескова и т. п. — словом, высшие явления русской и мировой культуры того времени). И, напротив, мы видим, что никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации, которые допускаются в Европе (а это эпоха Наполеона III и Бисмарка. — В. К.), нисколько не уменьшили их пристрастия к ней… Словом, в явлении, которое я имею в виду, о принципах как таковых не может быть и речи». Если бы я не упомянул, что это написано Тютчевым, едва ли кто-нибудь усомнился, что это написано сегодня…

Поистине «замечательна» следующая «формулировка» Стреляного: «Важнейшим, бездонным источником русофобии было и остается отвращение к большевизму». Те русофобы, которых имел в виду Тютчев, так или иначе являли собой как раз признанных «предшественников» большевизма. Словом, нельзя же до такой степени «перевертывать» реальность наизнанку!

Но обратимся к послереволюционным временам. Если верить Стреляному, носителями «национального» начала были тогда некие «райкомовцы». Признаться, я впервые слышу об этих, без сомнения, героических (сам Стреляный называет их «самоубийцами») людях, осмелившихся противостать верхушке ВКП(б) с ее крайне русофобскими «идеями».

Хорошо известно, что, скажем, Троцкий постоянно «изничтожал» Россию, утверждая, например, что «опрокинутая Октябрьским переворотом дворянская культура представляла собой, в конце концов, лишь поверхностное подражание более высоким западным образцам (насколько «живуча» эта позиция, показывает нынешнее «выведение» Стреляным славянофилов не из тысячелетнего русского православия, а из Гегеля. — В. К.). Она не внесла ничего существенного в сокровищницу человечества».

Сталин в то же самое время вещал: «История старой России состояла… в том, что ее непрерывно били». И сие нелепейшее утверждение (оно уместно только в чисто пародийном смысле — так, мол, били эту самую Россию, что она со страху разбегалась аж до Балтики и — в другую сторону — до Тихого океана) долго вбивали в сознание народа.

Бухарин заявлял в возглавляемых им «Известиях» 21 января 1936 года: «Но нужны были именно большевики… чтобы из аморфной, малосознательной массы в стране… где господствовала нация Обломовых, сделать «ударную бригаду мирового пролетариата». Замечательно, что старый друг Бухарина Илья Эренбург вторил ему не только в 1930-х, а и в 1960-х годах, и не где-нибудь, а на страницах прославленного «Нового мира»: «В двадцатые годы, — писал он, — еще доживала свой век старая, крестьянская Расея (именно так — издевательски. — В. К.). Начало тридцатых годов стало переломом… эмбрионы людей постепенно становились настоящими людьми». Итак, Россию до «великого перелома» населяли всего лишь «эмбрионы» людей.

Если собрать подобные высказывания одних только наиболее влиятельных идеологов и литераторов 1920—1960-х годов, даже и они составили бы несколько объемистых томов.

Однако те русские писатели и мыслители этого времени, которые действительно останутся в истории отечественной культуры, всем существом своим противостояли этой агрессивнейшей русофобии. Когда находившийся еще на самой вершине власти Бухарин напечатал громадными тиражами свои оголтело русофобские «Злые заметки», Пришвин писал Горькому (21 февраля 1927 г.) о чувствах «горечи и возмущения и унижения», которые причинил ему «один из виднейших лиц, написавший… хулиганскую статью о Есенине».

Слово «хулиганская» может показаться чем-то, так сказать, не «адекватным». Но это вовсе не личная особенность восприятия, характерная именно для Пришвина. Один из крупнейших русских мыслителей советского периода, ученик великих мыслителей начала века, прошедший через ГУЛАГ, А. Ф. Лосев (1893–1988), писал еще в те времена (текст этот, понятно, был опубликован лишь в наши дни): «Каким именем назовем эту великую и страшную, эту всемогущую и родную для человека стихию, когда он чувствует себя не просто в физическом родстве с нею, а именно главным образом в духовном и социальном родстве с нею, когда он знает для себя такое общее, которое, несмотря на свою общность, содержит в себе бесконечное богатство индивидуального, когда это общее… и есть он сам, в своей последней и интимной сущности? Это есть Родина».

Вдумаемся в это глубокое размышление о Родине, к которому, конечно же, присоединится каждый русский человек, обладающий, духовным здоровьем. И дальше А. Ф. Лосев не мог не сказать (сразу же после заветного слова «Родина»): «Сколько связано с этим именем всякого недоброжелательства, даже злобы, хуления, ненависти… Водворились презрительные клички: «квасной патриотизм», «ура-патриотизм», «казенный оптимизм» и пр., и пр. Это культурно-социальное вырождение шло рука об руку с философским слабоумием… По адресу Родины стояла в воздухе та же самая матершина, что и по адресу всякой матери в устах разложившейся и озлобленной шпаны». Это написал не некий «райкомовец», а русский мыслитель мирового значения. И его слова превосходно характеризуют тогдашнюю ситуацию (1920—1930-х годов) и вместе с тем сохраняют вполне живое значение сегодня.

Как ни прискорбно, есть немало сбитых с толку русских людей, которые знают, что А. Ф. Лосев — это высший духовный авторитет, но в то же время не способны, пользуясь ахматовским словом, «замкнуть слух» от воплей идеологической и литературной «шпаны», которая и сегодня на все лады поносит Родину.

Ахматова сказала в одно время с Лосевым о том же самом:

Как в первый раз я на нее,

На Родину, глядела,

Я знала: это все мое —

Душа моя и тело.

И вполне понятно, что под только что приведенным пронзительным и гневным признанием Лосева могли бы подписаться и Пришвин, и Флоренский, и Михаил Булгаков, и Платонов, и Пастернак, и Клюев, да и любой из истинных деятелей великой русской культуры этого времени.

Многие даже образованные читатели всего этого просто не знают, в частности, потому, что до сего дня постоянно практикуется разного рода грубая фальсификация. Так, скажем, в объемистой книге А. Смелянского «Михаил Булгаков в Художественном театре» (1989 г.) можно прочитать: «Осенью 1936 года в доме Булгаковых были поражены разгромом «Богатырей» в Камерном театре по причине «глумления над крещением Руси». В 1939 году ура-патриотические тенденции стали официозной доктриной режима».

Тот, кто будет судить о сути дела только по этому тексту, неизбежно придет к выводу: Булгаковы возмущаются «разгромом» спектакля, представлявшего собой мерзкое издевательство той самой «шпаны» и над героями русского эпоса, и над великим событием принятия христианства. Но вот записи в дневнике Е. С. Булгаковой:

«2 ноября 1936 года. Днем генеральная «Богатырей» в Камерном. Это чудовищно позорно.

14 ноября. Утром Миша сказал: «Читай» — и дал газету… «Богатыри» снимаются, в частности, за глумление над крещением Руси. Я была потрясена» («частность» была особенно отрадна, так как все относящееся к Церкви ранее беспощадно подавлялось).

Спектакль «Богатыри» был, если мыслить о нем в булгаковских образах, как бы совместной стряпней Швондера и Шарикова или же Берлиоза и еще не «прозревшего» Ивана Бездомного. «Богатыри», так сказать, перешли все границы в оплевывании Родины. И после снятия спектакля Булгаков — его можно понять! — проникся надеждой на действительное поражение всей этой непрерывно травившей и русскую культуру, и его лично «шпаны» и вскоре, 23 ноября, начал работать над рукописью, названной им «О Владимире», то есть Крестителе Руси (тогда же он написал либретто оперы «Минин и Пожарский»; об этих героях отечественной истории незадолго до того «шпана» печатала такие стишонки: «Я предлагаю Минина расплавить, Пожарского… Довольно нам двух лавочников славить… Подумаешь — они спасли Расею. А может, лучше б было не спасать?»).

Ныне многие пытаются доказывать, что наметившийся в середине 1930-х годов поворот к «патриотизму» (начиная с разрешения изучать историю России, что было в 1920 — начале 1930-х гг. запрещено как «контрреволюционное» занятие) был одним из выражений «сталинизма». Верно здесь лишь то, что явно приближавшаяся военная гроза заставляла власти задумываться над тем, что же будет защищать народ. Но совершенно ложно представление, согласно которому тогдашние власти действительно «поощряли» подлинное национальное сознание.

Чтобы ясно увидеть всю лживость этой версии, вглядимся в судьбу основных «попутнических» литературных группировок, существовавших к 1930-м годам (и распущенных в 1932-м). Это лефовцы, конструктивисты, Серапионовы братья, так называемая «южнорусская школа», «перевальцы» и крестьянские писатели «есенинского круга».

Русским национальным сознанием были проникнуты только две последние группировки (надо, правда, уточнить, что речь идет не о «Перевале» вообще, а об одном его крыле, во главе которого был Иван Катаев; уже в 1920-х годах это «крыло» изобличалось как «неославянофильское», и в него, кстати сказать, входили два крестьянских писателя, сподвижники Есенина и Клюева — И. Касаткин и В. Наседкин).

Иван Катаев, прекрасный, хотя и не успевший развернуть свой самобытный дар (он был арестован, не достигнув 35 лет) прозаик, обладал высоким национальным сознанием. Выживший в ГУЛАГе второстепенный участник «Перевала» К. Смирнов вспоминал в 1970 году: «Катаев жил в непрерывном труде… много думал, проявляя, в частности, большой интерес к славянофильству, внимательно изучая в этой связи Ап. Григорьева, К. Леонтьева, «Россию и Европу» Н. Данилевского. Считая русский народ одним из самых великих и талантливых в мире, Катаев, однако, не был националистом, он… всячески ратовал за братство и дружбу всех наций».

После появления цитированной выше статьи Бухарина, где речь шла о «нации Обломовых», Иван Катаев говорил, обращаясь к деятелям культуры: «Есть великий русский народ… И уж, конечно, «нация Обломовых» не могла бы создать ни русской культуры, ни драгоценного русского искусства, ни даже романа «Обломов»…». Иван Катаев выступил против тех, кто такие мысли «заклеймили бы как проявление народничества, славянофильства, русопятства или пустили бы в ход еще более крепкие слова… Есть, есть у нас люди, которые… национального-то корня не имеют вовсе — я разумею только в культурном смысле. Странная это, скучная и бесплодная публика. Никогда не было у нее связей ни с одним народом… Что же она может создать?..»

А теперь обратимся к судьбе «неославянофильского» крыла группы «Перевал» (это более десяти писателей, в основном молодых) и близких им «крестьян» (опять-таки более десяти писателей — от Клюева до П. Васильева). Они были репрессированы все — буквально все, кроме замолчавшего с 1933 года Пимена Карпова… А между тем из пяти десятков участников перечисленных выше группировок, далеких от «русских идей», репрессированы были всего только двое писателей — лефовец С. Третьяков и представитель «южнорусской школы» И. Бабель (к тому же роковую роль здесь сыграли отнюдь не какие-либо убеждения Бабеля, но тот факт, что он в свое время служил в ВЧК, а в 1936–1938 годах был близок с самим Ежовым, даже встречал в его квартире Новый год и был арестован в одно время с ним).

Обо всем этом я подробно говорю в своей книге «Судьба России». Но и так ясно: те, кто полагает, что Сталин поддерживал-де «национально мыслящих» русских писателей, должны либо отказаться от этого представления, либо же прийти к выводу, что репрессии против писателей проводил не Сталин…

В высшей степени уместно сказать и еще об одном факте. В 1934 году была издана книга, которая не раз поминалась в последнее время, — книга, воспевающая Беломорканал, то есть концлагерь, где погибали цвет русского крестьянства и многие деятели русской науки и культуры. Писатели воспели этот канал так, что и до сих пор существуют папиросы «Беломор», хотя это все равно как если бы в Польше продавались сигареты «Освенцим». Так вот, среди воспевших Беломорканал писателей были, помимо рапповцев, лефовцы, «серапионы», «южнорусские» и конструктивисты (Шкловский, Перцов, Зощенко, Вс. Иванов, В. Катаев, Гехт, Славин, Агапов, Зелинский, Инбер и т. п.), но не было никого из «перевальцев» и «крестьян»… И это отнюдь не случайность.

А. Стреляный явно не понимает, что писатель, претендующий на подлинную высоту — то есть, в конце концов, на всемирное значение своих творений, — должен или, вернее, не может не осознавать свою страну, свою Родину как абсолютную ценность и как центр, как сердце целого мира. Если же сам писатель или его страна, так сказать, не «созрели» до этого, литература просто не может подняться до высшего своего уровня.

Я избрал своего рода девизом этой статьи отмеченное духом величия (не побоюсь столь ответственного слова!) стихотворение Марцелиюса Мартинайтиса «Ночь у Жемантийца[3] Кукутиса» — стихотворение, в котором Литва предстает как трагическое сердце мира, мира во всей полноте его пространства и времени. Да, эта столь малая Литва поэтически утверждена как центр всей мировой трагедии — и без такой основы творческого сознания рождение истинного Поэта невозможно…

Как-то В. Сарнов не очень продуманно написал, что, мол, Осип Мандельштам, оказавшись в 1934 году в ссылке, «страшно перестроился» и поверил в величие судеб русского народа, что и привело его как поэта к печальным последствиям (см. «Огонек», № 47, 1988).

Однако еще за двадцать лет до своей ссылки Осип Мандельштам писал, что «русский народ единственный в Европе не имеет потребности в законченных, освященных формах бытия» и вносит в европейский мир «необходимости» высшую «нравственную свободу, дар русской земли, лучший цветок, ею взращенный. Эта свобода стоит величия, застывшего в архитектурных формах, она равноценна всему, что создал Запад в области материальной культуры». Без этой закваски русского мессианства поэзия Осипа Мандельштама безусловно немыслима, и только штампованное сознание, тупо ищущее везде жупел «мессианского национализма», не видит этого.

Те, кто сегодня поносит Россию, — прямые наследники певцов Беломорканала, представители — воспользуюсь появившимся на страницах «ЛГ» словечком — «тухляндской литературы» (употребивший сие словечко, конечно, не хотел обозначать им себе подобных; но здесь совершенно уместно напомнить евангельское «ты сказал»). «Тухляндцы» пытаются, допустим, цепляться за Пастернака, но ведь он справедливо сказал о своей творческой цели в 1959 году, на пороге смерти:

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей…

И последнее. Стреляный много наговорил об «имперской» сущности России. Но его суждения не выдерживают никакой критики, поскольку все они исходят из совершенно несостоятельного положения, согласно которому на свете будто бы есть «имперские» по самой своей природе нации. К таковым, по его мнению, принадлежат русские и немцы.

Это могло произвести впечатление только или на совсем необразованных, или же на слишком забывчивых читателей. Не надо уходить далеко в глубь истории, чтобы вспомнить о Французской, Британской, Австрийской, Турецкой, Китайской, Японской и других империях, всецело соответствующих этому понятию. Возникновение той или иной империи определяется соотношением сил в данном регионе или мире в целом. «Негативная» суть любой империи в том, что ее политика основана на силе, а не нормах права и договорах; национальное «своеобразие» тут совершенно ни при чем, ибо «во главе» империй оказывались в ходе истории десятки самых различных народов мира.

«Россия, — пишет Стреляный, — сейчас единственная и, может быть, последняя страна, где… уживается сознательное великодержавие с сознательным свободолюбием». Что за странная слепота! Ведь это определение гораздо более подходит к США, нежели к России! Славящиеся именно свободолюбием Штаты так расправились с коренным населением страны, что к XX веку количество индейцев сократилось в 10 (!) раз, и эти остатки были загнаны в резервации[4]; далее Штаты отхватили более половины земель у Мексики (которые составили более четверти площади США) — притом земель наиболее ценных, таких, как Калифорния, Техас и т. п. Наконец, непосредственно в наши дни США обрушивали свою военную мощь на крохотные в сравнении с ними Гренаду, Панаму, Ливию и т. д. Разумеется, это делалось «во имя свободы, демократии, мира, цивилизации» и т. п., но ведь то же самое провозглашала, оправдывая насилие, любая империя…

Стреляный среди прочего бросает — без всяких обоснований — такую фразу: «Равнодушие к своим нерусским — в крови у русских». Это, прошу извинения за резкость, совершенно вздорное обвинение. Вот хотя бы одно выразительное сопоставление: в литературе США положительно изображены лишь покорившиеся белым, «подражающие» им во всем индейцы, непокорные же представлены как нелюди. Между тем в русской литературе с восхищением воссозданы как раз «немирные» кавказские горцы во всей их самобытности (см. об этом подробно в моей уже упомянутой книге «Судьба России»).

Это вовсе не значит, что в России, как и во множестве других сильных государств, не было ничего «имперского». Но нельзя не видеть, что Россия по сути дела была не собственно «русской», но христианской империей. В частности, любой христианин, совершенно независимо от своей национальности, мог занять в ней любое положение (фактов — к сожалению, известных немногим — можно привести сколько угодно: так, например, в первой половине XIX века министром иностранных дел империи был крещенный по англиканскому обряду еврей Нессельроде, в конце века еврей Перетц занимал один из высших постов государственного секретаря, а министерством внутренних дел при Столыпине фактически руководил — и он же редактировал «официозную» столыпинскую газету «Россия» — еврей Гурлянд; не приходится уже говорить о других национальностях — о патриархе Всея Руси мордвине Никоне, премьер-министре при Александре II армянине Лорис-Меликове и т. д. и т. п.).

И уж, конечно, никак не может считаться собственно «русской» та «империя», которая конструировалась после 1917 года. К. Симонов в своих предсмертных записках 1979 года как-то вроде бы ни к селу ни к городу вспомнил виденную им более чем за полвека до того карикатуру, в которой он, надо думать, почуял очень существенный смысл: «На листке этом было нарисовано что-то вроде речки с высокими берегами. На одном стоят Троцкий, Зиновьев и Каменев, на другом — Сталин, Енукидзе и не то Микоян, не то Орджоникидзе — в общем, кто-то из кавказцев. Под этим текст: «И заспорили славяне, кому править на Руси». Так было в 1920-х годах. А в конце 1930-х на подобном рисунке оказались бы те же Джугашвили и Микоян вместе с Кагановичем, Берией и всего одним русским — Молотовым в сущности пешками, Жданов сидел в Ленинграде, а Хрущев — в Киеве, только лишь подыгрывая вышеназванным вершителям всех дел.

Словом, что за странная «русская» империя, на вершине власти которой почти нет русских?! А сам этот факт невозможно трактовать как некую «случайность» — слишком уж высок уровень власти. И обратим внимание, что в высшем руководстве «империи» русские заняли преобладающее положение только накануне всем известного XX съезда с его «освободительной» миссией… Об этом стоит задуматься!

Но дело не только в этом. А. Стреляный многократно и на все лады «вскрывает» глубокое противоречие, характерное для самых разных этапов истории России: «империя» колеблется и даже как бы разрывается между «русскостью» и многонациональностью. Но, ясно видя это, Стреляный совершенно не понимает, в чем тут дело. А между тем здесь-то и заключена «разгадка» своеобразия страны. Ни в одной из множества империй, в составе которых были разные народы (Британская, Турецкая и т. д.), ничего подобного не было.

Уже говорилось, что США захватили более половины Мексики. Но разве в США когда-нибудь существовала или хотя бы намечалась проблема национального суверенитета тех миллионов мексиканцев, которые живут в стране? Да ничего подобного! Между тем в России, — как настойчиво показывает сам Стреляный — в сущности, никогда не было подавляющего другие народы господства русских. Иначе не было бы и того «противоречия», которое оказалось в самом центре внимания Стреляного; не отдавая себе в том отчета, он показывает то, что вовсе не намеревался показать…

А те чудовищные насилия, которые совершала советская, большевистская, коммунистическая (назовите как угодно, но крайне недобросовестно употреблять здесь определение «русская») «империя», нанесли русским отнюдь не меньший урон, чем какому-либо другому народу.

Россия и Запад равноправны и равноценны

Если говорить об эмиграции из России, скажем, за последние 30 лет, мне представляется, что это, во-первых, чисто личная проблема. Часто люди, уезжая, ставят вопрос так, что они исполняют какую-то миссию, что их эмиграция вызывается некими общероссийскими причинами. Думаю, что это не так. Притом я довольно близко знаком с этой проблемой. В конце 50-х — начале 60-х годов я был так или иначе связан почти со всеми виднейшими представителями «третьей» эмиграции. Начиная с Синявского, с которым мы были просто близкими приятелями, и кончая каким-нибудь Яновым, человеком очень… мутным. Тогда мы с ним полемизировали в печати по поводу славянофилов, Янов выступал с чисто коммунистических позиций, а я — с антикоммунистических. А теперь якобы получается, что роли переменились… В последних интервью Синявский и его жена вспоминают, как я приглашал Синявского на одно подпольное антикоммунистическое собрание, а он не пошел. Он, правда, по этому поводу иронизирует: получается, мол, что Кожинов более радикален, чем я — на самом деле я-то оказался в лагере, а его не посадили… Но этому есть свои объяснения.

Дело в том, что, когда Синявского посадили, я считал, что нужно бороться не против чего-либо в России, а за Россию. Причем, думаю, что Синявский сейчас близок к этому же, судя по последним его высказываниям. То есть к тому, к чему я пришел в середине 60-х годов. Я имел возможность познакомиться с проблемой также благодаря теснейшей дружбе с Михаилом Михайловичем Бахтиным, которого я разыскал как ссыльного. Родной брат Бахтина Николай, на год его старше, вынужден был эмигрировать, потому что был офицером Белой армии. На Западе он, можно сказать, сделал блистательную карьеру: стал создателем филологического образования в молодом тогда Бирмингемском университете. Николай Бахтин настолько много сделал для этого университета, что уже после его кончины о нем там вышла книга. И вот в 1963 году я привез Михаилу Михайловичу эту книгу, считая, что доставлю ему огромную радость: книга о брате, с которым он с 1918 года не имел никаких связей. Бахтин же, ознакомившись с ней, сказал: «Подтверждается мое убеждение, что для русского человека эмиграция имеет только два итога: либо ассимиляция, либо деградация». И даже возвратил мне эту книгу, сказав, что не желает иметь ее у себя. Он считал, что брат деградировал, хотя это был и очень жестокий приговор. На меня это произвело весьма сильное впечатление.

Одно дело — эмиграция из одной страны Запада в другую. Что же касается эмиграции из России — Россия, по моему убеждению, это не просто другая страна, а как бы иной континент. Эмиграция из нее — это, в сущности, переселение на другую планету. Причем люди это понимают не сразу. Но в какой-то момент все-таки понимают. Хотя многие из тех, кто эмигрировал и кого я лично знаю, конечно, даже самим себе не признаются, что обрекли себя на какое-то мнимое существование. Два с половиной года назад в «Литературной газете» появилась огромная исповедь (или проповедь) Василия Аксенова. Прожив десять лет в Соединенных Штатах, он пришел к непонятному для него ранее выводу. Аксенов, может быть, не все договаривает до конца, но из его текста ясно видно, что никакого лучшего мира он в Америке не нашел. А нашел тоталитаризм — просто совершенно другой. Об этом же мне много рассказывал вернувшийся в Россию и счастливый оттого, что вернулся, писатель Юрий Мамлеев. Он говорил, что этот тоталитаризм незаметный, не связанный с каким-то прямым насилием, но в известном смысле более страшный в силу своей анонимности. Например, Аксенов в своем сочинении говорит, что в Америке господствуют самые плохие писатели. И это происходит не потому, что кто-то сверху приказывает ценить какого-нибудь американского Бабаевского, а как бы само собой. В конечном счете тамошний тоталитаризм уничтожает не внешнюю свободу, как в СССР, а внутреннюю — что по-своему страшнее.

У Герцена можно найти поразительные вещи: например, он прямо пишет в «Былом и думах», что, оказавшись в Европе, как он утверждает, на самых вершинах цивилизованного тамошнего мира, он не встретил таких изумительных людей, среди которых он жил в России. В этом смысле меня поразил один японец. Во время войны он был безвинно обвинен в том, что он японский шпион, и просидел в наших тюрьмах 11 лет. Он мне сказал, что нигде не встречал таких изумительных людей, которых он встретил в тюрьме. Вернувшись в Японию, он стал русистом, хотя до этого никогда и не думал об этом. И полюбил он Россию навсегда, на всю жизнь. На меня сильное впечатление произвел этот рассказ. Его зовут профессор Утимура. Когда я был в Японии (читал лекции в местных университетах), он возил меня на берег Тихого океана.

Да, если продолжить об эмигрантах: утверждения, что, приехав туда, люди получают какие-то преимущества, — ложны. Во-первых, есть подтверждающие эту ложность сгустки народной мудрости: «Там хорошо, где нас нет» и так далее. И потом вообще — любое приобретение означает одновременно и потерю, таков закон жизни и природы.

Не думаю, что кто-либо из людей, уехавших из России, даже до так называемой перестройки, действительно обрел какую-то ценность, ради которой стоило бы это сделать. Поскольку я многих знал очень близко, могу сказать, что никогда не уезжал ни один человек, так или иначе преуспевавший здесь. Считается, например, что Ростропович уехал вдруг, когда был в абсолютном фаворе. Но на самом деле он просто был ближайшим другом министра внутренних дел Щелокова (что, между прочим, несколько нарушает представление о том, кто такой был Щелоков). И уехал именно тогда, когда лишился своего покровителя, который делал для него все, что угодно, и в материальном отношении, и в идейном (в частности, допустил, что у него на даче жил Солженицын. Об этом подробно рассказано в ряде статей и мемуаров). Или, допустим, Виктор Некрасов. Он уехал тогда, когда потерял то огромное признание, которое сопровождало его после повести «В окопах Сталинграда» (за нее он получил Сталинскую премию).

Многим из тех, о ком я говорю, казалось, что в России они заслуживают гораздо большего признания, чем имеют, и что на Западе они его получат. Это оказалось ошибкой. Кстати, многие из них готовились, устраивали здесь какие-то акции, чтобы получить паблисити и на Западе им воспользоваться. Но потом это как-то «рассасывалось».

Но возьмем второй момент: чисто материальное благополучие. Я думаю, что и здесь человек по-настоящему ничего не приобретает. Материальное благополучие — вещь крайне относительная. Самое главное — это сравнение с тем, как живут другие. Да, нет никакого сомнения в том, что уровень жизни в западных странах в целом гораздо выше нашего. Но зато человек, который уехал на Запад и живет там так, как у нас живут наиболее обеспеченные люди, вдруг замечает, что есть люди, которые живут неизмеримо лучше. И представьте его ощущение, когда он не может позволить себе, как это делают многие окружающие его люди, допустим, пойти в определенный ресторан, отдохнуть на определенном курорте или въехать в определенный отель: ему пришлось бы выложить за день свой месячный доход. Причем что еще интересно? Я говорил, что Россия — это совершенно особый мир. И вот вам один поразительный пример. Если в него вдуматься, он способен ошеломить. Есть известный историк философии Арсений Гулыга. Лет пятнадцать назад в Гамбурге перевели его книгу о Канте, и он был приглашен туда. Он, конечно, обрадовался, поехал и захватил в подарок издателю большую банку зернистой икры, и вот, когда Гулыга передал ему эту банку, этот 60-летний человек заулыбался как ребенок, начал Гулыгу благодарить и сказал: «Наконец-то я попробую эту знаменитую икру». Когда Гулыга с изумлением спросил: «Вы никогда ее не пробовали?», тот ответил: «Мои доходы мне этого не позволяют». Ну, икра там стоит значительно дороже, чем у нас, но главное не в этом. Это совершенно иной образ жизни. У нас нельзя представить, скажем так, интеллигентного человека, который никогда не ел икры. Хотя она тоже стоила дорого.

Другая совершенно поразительная вещь. Я рассказывал о японцах. Когда мой знакомый Утимура и другой профессор, Кавасаки, привезли меня к океану, я вдруг понял: они до этого никогда на берегу океана не бывали. Когда я изумился и спросил: «Как же так?» — они объяснили, что это не было связано с их деловыми интересами. Они объездили весь мир, но на берегу океана не были! И были, кстати, им поражены. Потому что океан действительно отличается от моря так же, как море — от озера. Это совершенно другая стихия.

Так вот, представьте себе русского человека, который живет в 100 километрах от моря и никогда не бывал на его берегу. Эти, казалось бы, мелочи, показывают колоссальное различие в том, что сейчас любят называть словом «менталитет».

Русский человек, оказавшись на Западе в местном универсаме, поначалу действительно может упасть в обморок от открывшегося перед ним изобилия (я, правда, этим историям не очень верю). Это можно понять. Но когда человек действительно начинает жить на Западе, становится реальным эмигрантом, вдруг выясняет, что он обречен строением этого общества на то, что «выше головы» он не прыгнет.

Я глубоко убежден в том, что единственная эмиграция, которая в самом деле людям может очень много дать, — это еврейская эмиграция в Израиль. Это вполне естественно: уезжает человек, осознавший себя представителем определенной национальности, причем национальности, имеющей многотысячелетнюю историю и культуру. И когда я читаю и слышу о людях, которые в Израиле обрели убежденность, уверенность в своей национальной миссии, — да, здесь не может быть никаких споров. Что же касается других — в частности, между прочим, и евреев, которые уезжают не в Израиль, — здесь совсем другой разговор. Мне представляется, что нет ни одного человека из эмигрировавших за предыдущие 35 лет, который не хотел бы вернуться. Но это очень сложное дело. Уехать в другую страну и начать там жить — труднейшая задача. Это преобразование буквально всего организма, в широком, тотальном смысле слова. Но возвращение тоже связано с этим процессом. Я уже упоминал имя Мамлеева — я знаю, что для него это возвращение было таким же трудным, как и отъезд. Он, насколько мне известно, совершенно счастлив, что как-то здесь уже укоренился, получил квартиру — это какое-то воскрешение самого себя.

Могут, конечно, спросить: «Ладно, вы говорите о каких-то деятелях, имеющих отношение к идеологии, национальному сознанию и прочее, а с теми, кто думает только о своей личной судьбе и считает, что родина там, где хорошо?» Я глубоко убежден в том — и в данном случае исключения только подтверждают правило, — что для любого человека эмиграция не является улучшением жизни. Хотя он и может себя убеждать в том, что поступил правильно и обрел лучшую судьбу.

Скажем, после войны начала возвращаться «первая эмиграция». Эти люди знали, что здесь, возможно, их ждут лагеря (со многими так и случилось). Но они шли на это. Почему? Потому что жизнь там, несмотря на какие-то успехи, была для них призрачной. Я хорошо знал Льва Дмитриевича Любимова, который вернулся еще в 1947 году. Он учился вместе с моим отцом в гимназии, а вернувшись, пришел к отцу, и я с ним подружился. Через него подружился и с другим замечательным эмигрантом — Александром Львовичем Казем-Беком. Есть поразительное стихотворение у Набокова — о том, как он идет по краю русского оврага, а сейчас его в этом овраге и расстреляют, но он согласен. Причем дело, конечно, не в так называемых березках, а в чем-то другом. Россия — это другая планета. Георгий Федотов, хотя я к нему отношусь весьма критически, неплохо писал: «У всех есть родина, а у нас — Россия». Я написал в свое время биографию Тютчева и там привел слова его жены — она пишет брату в Германию: «Мы живем на другой планете». Человек, который переселился из Франции в Англию или из Германии в Америку, не так много меняет в своей жизни. А вот человек, выросший в России…

По-моему, уезжать из нее можно только ради детей. В частности, совершенно очевидно, что Солженицын (меня, правда, это удивляет) растил своих детей как американцев. Видно по всему, что они сначала изучили английский язык, а потом русский. Ведь человек, который в детстве начал говорить по-русски, не может говорить на этом языке с акцентом.

До 1988 года я был невыездным, ездил только в «народную демократию». А с 1988-го несколько раз выезжал, в том числе в такую далекую страну, как Япония. И я всегда очень остро ощущал, что я — в своего рода небытии… Любой человек, оказавшийся там, если он будет честен перед самим собой, согласится с тем, что я сказал. Можно все время наслаждаться повседневным существованием: «Ах, я не должен стоять в очереди за продуктами! Ах, нет этой грязи и разрухи, которая в России всегда была…» Нет на Западе огромной «миргородской лужи», все чистенько, прибрано. И тем не менее — поразительная вещь: люди, оказавшиеся там, вдруг проявляют какой-то бунт по отношению к тому порядку и благополучию, к благопристойности жизни, к которой они не привыкли. Пример с икрой, который я привел, показывает это гигантское различие. Причем для человека, родившегося на Западе, это положение дел естественно и не является каким-то ущемлением его прав, а для русского оно предстает как отсутствие свободы.

Но самое сложное вот в чем: когда начинают сопоставлять Россию и Запад, всегда страшно трудно удержаться от оценочности. А ключ к тому, чтобы что-то понять, в том, чтобы отказаться от всякой оценочности. Не говорить, что Россия лучше, а Запад хуже (сам я, кстати, никогда так не думал). Может быть, это звучит надменно, но мало есть таких западников, которые бы знали и любили Запад так, как я. Я, кстати, начал с того, что написал большую книгу о западной литературе. И никогда не скажу, что западные ценности в какой-то мере ниже или хуже тех, что есть в России.

Например, большинство моих соотечественников читают с изумлением, что отец и сын на Западе, придя в ресторан, платят каждый за себя. Между тем это, если хотите, по-своему чрезвычайно удобный принцип. Потому что у нас на этой неразделенности, когда все вроде бы щедры, начинаются жуткие конфликты между людьми. В России жизнь вообще более сложна, чем на Западе. Там за время развития европейской цивилизации выработались простые, «прозрачные», полипные формы существования. Здесь же все запутано.

Мне один немец жаловался: у нас в Германии есть простые и понятные правила — если ты проводил девушку до дома, ты можешь ее на прощание поцеловать. Ты пригласил ее в театр или на концерт. Раз она согласилась, после этого ты уже можешь ее обнять. И наконец после того, как она пошла с тобой в ресторан, ты можешь с ней переспать. В России же, говорит (а этот человек долго здесь жил), совершенно возмутительно: то даешь ей огромные деньги, а она тебя отвергает, то она сама ставит тебе поллитра. В этом анекдотическом и несерьезном примере проявляется гигантское различие. Я принадлежу к тем людям (таких, к сожалению, не так много), которые способны его совершенно спокойно оценить. Я на этом так настаиваю, потому что без этого нельзя понять проблему эмиграции.

Для меня Россия и Запад — вещи равноправные и равноценные. А многие люди, которые считаются ярыми «западниками», на самом деле очень плохо, очень поверхностно знают западную культуру. Замечательный мыслитель Николай Страхов когда-то написал, что наши западники — это люди, которые знают только последнее революционное учение на Западе и, в сущности, отрицают двухтысячелетнюю западную христианскую культуру. А как раз славянофилы в высшей степени ее ценят. Есть такой замечательный критик и публицист Михаил Лобанов, «русофил». Естественно, все считают, что он ненавистник Запада. А он на свои деньги объездил всю Европу, не был только в Англии. И проникновенно об этом написал. Например, о том, как стоит около микеланджеловской «Пиеты» в Милане и размышляет, что можно здесь простоять всю жизнь — этого, как он считает, совершенно достаточно. И вместе с тем описывает ехавшего вместе с ним писателя западнического типа, который думает только о том, чтобы посидеть в каком-то модном баре.

Они верили, что строят Рай

— Мы много рассуждаем об исключительности России. Так ли уж мы непохожи на других, когда речь идет о межнациональных отношениях?

— В настоящее время в любой стране, где проживают люди более чем одной национальности, обязательно возникают серьезные национальные конфликты. Причем порой более серьезные, чем у нас. По этой причине мир ежегодно теряет тысячи людей. И не только в азиатских странах, но и в Европе тоже. Можно говорить и об Ольстере, и о проблемах басков в Испании, об острых столкновениях в Югославии.

Мы находимся в плену наших собственных проблем и пытаемся понять их исходя из тех особенных обстоятельств, которые характерны для нашей страны. Но, оказывается, эти же самые проблемы существуют и в демократических странах мира.

С исторической точки зрения национальные проблемы тоже толкуются нами ложно. Ведь существующая оценка национальных проблем в России до революции совершенно не соответствует действительности. Мы исходим из представления о России, которое было искусственно создано после семнадцатого года, то есть рассматривая ее как проклятую страну, тюрьму народов. Принято считать, что русский народ в Российской империи был привилегированным, а остальные подвергались угнетению и дискредитации.

Начнем с того, что Российская империя (а не «русская») никогда не была по-своему национальной. Она была христианской империей. Важно, что она считалась религиозной. Тот, кто относил себя к православию, равно как и к христианству, не имел никаких ограничений, связанных со своим национальным происхождением. Можно назвать сотню имен чрезвычайно высокопоставленных лиц Российской империи начиная с древних времен и заканчивая семнадцатым годом, которые являлись представителями самых разных национальностей. Так, в 1917 году в русской армии было двадцать генералов — евреев по происхождению.

— Каким же образом решались национальные проблемы в России до революции?

— Примерно так же, как сейчас это делают во всем мире. А лозунг о праве наций на самоопределение выдвинула известная террористическая организация «Народная воля». Она стремилась разрешить какие-то свои вопросы и включить в террористическую деятельность как можно больше народов.

— В какой степени следует использовать международный опыт в разрешении национальных конфликтов в нашей стране?

— Надо прямо сказать, многое в этом плане мы делаем в полном противоречии с международной практикой. Приведу такой пример. В XIX веке США «отхватили» у Мексики более половины ее территории. Эти земли, причем самые плодородные, составляют почти четверть Америки (это, например, такие штаты, как Техас, Калифорния). Мексиканцам осталась пустыня. Потом уже выяснилось, что там водится нефть. Но тогда это никого не интересовало. И ведь сейчас никто в Америке не ставит вопрос о создании какой-то национальной территории на этих землях, хотя там живут мексиканцы.

Никто никогда не ставил вопрос и о буквальном отделении Страны басков от Испании. Речь идет только об определенной национально-культурной автономии. И те люди, которые сегодня усиленно заостряют внимание на национальном обособлении, должны, по крайней мере, признаться, что это всецело противоречит международной практике. А уж решение о государственном отделении, которое зачастую предлагается сейчас, явление как раз уникальное. Надо видеть ситуацию в мировом контексте и понимать, какое за этим стоит мировоззрение.

Печально, что до начала перестройки и демократических преобразований у нас было чрезвычайно много лжи, обмана в национальном вопросе. Хотя бы депортация народов. Именно депортация, а не репрессии. Никто не собирается это оправдывать. Но тем не менее сегодняшняя постановка вопроса связана с определенной ложью и незнанием мирового значения проблемы.

— Moжет быть, вы приведете конкретный пример.

— Сам факт постановки вопроса о том, что любая национальность должна иметь свою собственную территорию и государственность независимо оттого, сколько на ней проживает представителей коренной национальности. а если их всего десять процентов? Не хочу приводить конкретные примеры, но такой подход неразумен. Или давайте, по крайней мере, признаемся, что мы — предельные экстремисты в данном вопросе. И самое печальное: для сегодняшнего дня характерно абсолютно ложное представление о роли и смысле жизни русского народа. Совершенно неверно дореволюционную Россию трактовать как империю, где русские подавляли все остальные народы. Достаточно сказать, что только православные были военнообязанными, остальные шли в армию только как добровольцы. Считалось безнравственным заставлять жертвовать жизнью во имя христианской империи нехристианина. Дореволюционное дворянство на 55 процентов состояло из неправославных дворян. А знаменитая дань — ясак — распространялась в Сибири только на православных. Крепостничества не было нигде, кроме православной части России.

И тем более неверно говорить о какой-то «верховной» роли русских после семнадцатого года. Можно достаточно убедительно показать, никто не испытал такого чудовищного насилия существующей системы, как русский народ. Хотя бы уже потому, что он всегда являл собой стержень этой страны. И дело не в каких-то злых силах, которые поставили перед собой цель принести народам такие ужасные бедствия, а в самом факте свершения революции. Любая революция, если мы обратимся к истории, несет в себе катастрофические силы разрушения.

Тут есть один неприятный момент: все понимают, что фальсифицировалась история нашей революции, и мало кто знает, что историю революций, происходящих в других странах, постигла та же участь. Известно, скажем, что Французская буржуазная революция, которая произошла почти двести лет назад, имела свой «тридцать седьмой год», когда революционеры сами уничтожили друг друга. Но мало кто знает, что в стране погибли около четырех из 25 миллионов человек. Причем более девяносто процентов из них не были ни аристократами, ни священниками. Это привело к совершенно неслыханным последствиям. Если в течение XIX века население остальных европейских стран, например Великобритании, Германии, Италии, выросло в два с половиной раза, то население Франции увеличилось только на сорок процентов. Был нанесен сильнейший демографический удар. Страна, которая была накануне революции самой мощной и многолюдной державой в Европе, навсегда потеряла это место.

Германия пережила свою революцию в XVI веке. Она называлась Реформацией. В это время погибло четыре пятых населения страны. И то, что произошло у нас с 17-го по 53-й год, — также неслыханный катаклизм. Один из его результатов — подавление отдельных народов. Причем насильственные тенденции по мере развития усиливаются и приобретают подчас абсурдный характер.

А жизнь человека и народа вообще трагична. Любой народ в конце концов перестает существовать, и это каким-то образом живет в его сознании. И, если хотите, революция — это как раз тот момент, когда трагедийность человеческой жизни обнажается со всей ясностью. Как писал знаменитый философ Алексей Федорович Лосев, Шекспир потому величайший художник, что с удивительной объективностью, истинностью отразил свою эпоху. Каждая его трагедия заканчивается горой трупов, это и есть настоящий образ эпохи Возрождения. А мы сейчас воспринимаем Возрождение как высший расцвет человеческой истории. То, что совершилось в России в начале XX века, является самым значительным из всего происшедшего в двадцатом столетии. И если человечество проживет еще несколько веков, на эту эпоху будут смотреть, как на эпоху Возрождения. Люди верили, что строят на земле рай. Они были готовы на все. Жертвовали любой жизнью и в том числе — своей собственной.

Но совершенно нелепо считать, что это сделал только русский народ, который всем заправлял. В воспоминаниях Константина Симонова «Глазами человека моего поколения» рассказывается о карикатуре, которую передавали из рук в руки в двадцатые годы. На ней были изображены две группы людей, сидящих на берегу реки. С одной стороны Сталин-Джугашвили, Орджоникидзе, Микоян, Енукидзе, с другой — Троцкий-Бронштейн, Зиновьев-Апфельбаум, Каменев-Розенфельд. А под этим рисунком написано: «И заспорили славяне, кому править на Руси». Если мы перенесемся на десять лет дальше и посмотрим, кто бы собрался спорить в конце тридцатых годов, то опять был бы тот же Сталин, затем Каганович, Микоян, Берия. Поскольку речь идет о высшем эшелоне власти, то здесь не может быть случайностей. Что же это за странная русская империя, во главе которой накануне войны русским по происхождению являлся один Молотов?! Характерно, что XX съезд партии и начало реабилитации депортированных народов совпали с моментом, когда к власти в силу каких-то причин пришли люди русского происхождения. Пусть медленно, пусть с отступлением, но начинается освобождение.

При всей многосторонности национального вопроса есть одна, по-моему, наиболее существенная тенденция. Дело в том, что за последнее время цивилизованность мира развивается поистине стремительно. Мир становится единым целым, и в жизнь каждого народа, находящегося даже где-то далеко от основных центров мировой культуры, проникает то, что называется цивилизацией. Это приводит к подъему не просто национального сознания, а самосознания. Но, с другой стороны, тот же самый процесс развития цивилизации приводит к тому, что у людей возникает ясное видение совершенно непреложного факта: цивилизация — все нивелирующий каток, который стирает национальную самобытность и неизбежно начинает подводить к единому знаменателю все народы. В итоге дома, одежда, поведение в быту становятся однообразными. Люди начинают пить одни и те же напитки, одним и тем же питаться. Это касается и серьезных вещей. Появляются единые философские основы. И в людях зарождается опасение, что нация растворится, будет стерта с лица земли, потеряет свою самобытность. И чем меньше нация, тем острее чувствуется этот конфликт. Потому что боязнь гибели переживается реальнее.

Каждый человек обладает чрезвычайно мощным чувством самосохранения. Когда возникает угроза его жизни, он способен совершить что-то невероятное.

Это в еще большей степени относится к нации. И когда подобные мысли овладевают умами людей, происходят такие события, как в Закавказье или Средней Азии. Надо совершенно ясно отдавать себе отчет в том, что демократизация высвобождает не только добрые силы, но и злые.

Я убежден, наши межнациональные конфликты в гораздо большей степени объясняются всемирной ситуацией, чем конкретными внутренними причинами. Характерно, что до сих пор наиболее сильные столкновения на национальной основе происходили не у тех народов, которые в большей степени пострадали в сталинские времена, а как раз у тех, которые, если хотите, были более благополучны. И те, кто неустанно кричит, что именно сталинизм привел к таким последствиям, крайне упрощает дело.

— И все же, есть ли какое-то приемлемое объяснение национальным катаклизмам?

— Часто наши попытки обсуждать эти проблемы делаются на поверхностном уровне. Люди, которые горячо выступают по национальным проблемам, считают себя антикоммунистами и во всем обвиняют коммунистов. А между тем они сами пытаются объяснить источники подобного рода конфликтов, основываясь на примитивированном марксизме. И все сводится к социально-политическим обстоятельствам. Сложнейший аспект, мир национального бытия, имеющий такой органический характер, вбирающий тысячелетия предшествующей жизни народа, крайне упрощается и схематизируется. Наши эксперты пытаются объяснить все тем, что произошло после семнадцатого года. Правда, они все переворачивают. То, что раньше оценивалось как положительное, они рассматривают как отрицательное. Но уровень понимания и размышления остается таким же крайне примитивным. Даже зарубежные эксперты судят о наших межнациональных конфликтах с гораздо большей основательностью. Американские исследователи видят в армяно-азербайджанском конфликте продолжение вековых противоречий, которые уходят корнями во времена Византийской или даже Римской империи.

Если говорить о национальном зле вообще, то в мире его так много, что мы составляем вовсе не такую уж громадную долю. У нас принято рассуждать о росте преступности. А на самом деле преступлений с применением насилия здесь на сто тысяч населения приходится в пятнадцать раз меньше, чем в Соединенных Штатах. Моя знакомая, которая эмигрировала в Америку, за десять лет проживания там четырежды подвергалась вооруженному нападению. Здесь я не знаю ни одной женщины, которая пережила бы что-то подобное. А нас пытаются убедить, что такие безобразия творятся только у нас. Это ставит в тупиковую ситуацию, оглупляет людей. Получается, что живем в какой-то проклятой богом стране. И возникает только одно желание — уехать. Правда, когда уезжают, начинают жить там, понимают, что дело обстоит совсем по-иному. Я часто общаюсь с эмигрантами, которые уехали в последние годы. Недавно у меня были в гостях писатели Юрий Мамлеев и Юрий Милославский, которые убежденно говорят, что жизнь здесь во многих отношениях гораздо более спокойная и свободная, чем там.

— Возможно, потому, что русские за границей продолжают чувствовать себя русскими. Не следует ли активнее воспринимать иной уклад?

— Жизнь наша настолько своеобразна, что человек, который уезжает отсюда в зрелом возрасте, уже не может по-настоящему приспособиться. Иногда люди гордые, с чувством собственного достоинства начинают уверять, что не испытывают никаких чувств. Кстати, ярчайший пример — Набоков, который постоянно говорил, будто ему плевать на Россию. И только когда после смерти были опубликованы многие его стихи, оказалось, что он жил только Россией. Даже есть такое поразительное стихотворение, в котором Набоков изображает, как его расстреливают на рассвете в России. Заканчивается оно так: только бы оказаться на берегу реки с дымящимся туманом, и пусть меня расстреляют.

Россия как цивилизация и культура

Предисловие

С 1992-го по 1999 год на страницах «Нашего современника» публиковались главы моего сочинения об отечественной истории. В значительно дополненном и уточненном виде это сочинение в последнее время было издано в трех томах. Новое же сочинение, которое теперь начинает публиковаться в журнале, имеет принципиально иной характер. Это очерк не истории, а, пользуясь недавно снова вошедшим в обиход термином (он долго считался «идеалистическим»), историософии России. Речь пойдет о своеобразии нашей страны, о специфических и во многом поистине уникальных закономерностях и тенденциях ее бытия и самосознания.

Новое сочинение, что вполне естественно, опирается на предшествующее, неоднократно отсылает читателей к нему или напоминает об освещенных в нем исторических событиях и явлениях. Но цель его заключается в познании не истории, а ее смысла и движущих сил. Конечно, при этом нельзя обойтись и без анализа тех или иных исторических фактов, но они предстанут здесь вне временной последовательности: на какой-либо странице моего сочинения может пойти речь и о том, что свершилось в 1018 году, и о том, что произошло в 1991-м…

И, наконец, самое важное: хотя это сочинение так или иначе имеет в виду весь исторический путь Руси-России, суть его все же в осознании ее современного состояния и, в какой-то мере, ее будущего. Как я убежден, действительно понять современность возможно только при опоре на понимание всей предшествующей отечественной истории.

Согласно подзаголовку этого сочинения, русское государство существует, говоря условно, 1200 лет (вернее будет сказать, что оно возникло на рубеже VIII–X столетий), между тем как многие исходя из известной летописной даты относят возникновение государства Русь к 862 году (в соответствии с этим в 1862 году торжественно праздновалось 1000-летие России).

Но 862 год — это дата утверждения династии Рюриковичей (правившей до 1598 года), а не возникновения государства Русь.

Согласно германской хронике, император франков Людовик I, сын и преемник Карла Великого, 18 мая 839 года принял в своей резиденции Ингельгейм-на-Рейне послов царя (хакана) народа рос, прибывших для заключения договора о дружбе между двумя государствами. Столь далекое посольство дает все основания полагать, что русское государство к тому времени уже обрело определенную зрелость.

Имеются и другие сведения, побуждающие прийти к выводу, что наша государственность сложилась не позднее 800 года и, следовательно, в 2000 году ему (условно) исполняется 1200 лет.

Но обратимся к нашей теме.

Глава 1. О месте России в мире

С чисто географической точки зрения проблема вроде бы совершенно ясна: Россия со времени начавшегося в XVI веке присоединения к ней территорий, находящихся восточнее Уральского хребта, являет собой страну, которая частью входит в европейский континент, а частью (значительно большей) в азиатский. Правда, сразу же встает вопрос о существенном своеобразии и даже уникальности такого положения вещей в современном мире, ибо остальные страны гигантского Евразийского материка всецело принадлежат либо Европе, либо Азии (3 процента территории Турции, находящиеся на европейском континенте, единственное «исключение из правила»), И в настоящее время даже и в самой России на указанный вопрос нередко дается способный огорчить многих русских людей ответ, который можно кратко изложить следующим образом.

Государство, сложившееся примерно тысячу двести лет назад и первоначально называвшееся Русью, было европейским (точнее, восточноевропейским), но начиная с XVI века оно, как и целый ряд других государств Европы — Испания, Португалия, Великобритания, Франция, Нидерланды и т. д., предприняло широкомасштабную экспансию в Азию, превращая громадные ее территории в свои колонии. После Второй мировой войны (1939–1945) государства Запада постепенно так или иначе «отказались» от колоний, но Россия по-прежнему владеет колоссальным пространством в Азии, и хотя после «распада СССР» в 1991 году более трети азиатской части страны стало территориями «независимых государств», нынешней Российской Федерации (РФ) принадлежат все же 13 млн. кв. км азиатской территории, что составляет третью часть (!) всего пространства Азии и, скажем, почти в четыре раза превышает территорию современной Индии (3,28 млн. кв. км).

О том, являются (или являлись) вошедшие в состав России азиатские территории колониями, речь пойдет ниже. Сначала целесообразно поставить другой вопрос — об огромном пространстве России как таковом. Достаточно широко бытует представление, согласно которому чрезмерно большая территория при сравнительно небольшом населении, во-первых, свидетельствует об исключительных «имперских» аппетитах, а во-вторых, является причиной многих или даже (в конечном счете) вообще всех бед России-СССР.

В 1989 году на гигантском пространстве СССР, составлявшем 22,4 млн. кв. км, или 15 процентов всего земного шара (суши), жили 286,7 млн. человек, то есть 5,5 процента тогдашнего населения планеты. А ныне, между прочим, положение даже, так сказать, усугубилось: примерно 145 млн. нынешних жителей РФ — менее 2,3 процента населения планеты — занимают территорию в 17,07 млн. кв. км (вся площадь РФ), составляющую 11,4 процента земной поверхности, то есть почти в 5 раз больше, чем вроде бы «полагается»… Таким образом, те, кто считает Россию страной, захватившей непомерно громадную территорию, сегодня имеют, по-видимому, особенно веские основания для пропаганды этой точки зрения.

Однако даже самые устоявшиеся точки зрения далеко не всегда соответствуют реальности. Чтобы доказать это, придется опять-таки привести ряд цифр, хотя далеко не все читатели имеют привычку и желание разбираться в цифровых соотношениях. Но в данном случае без цифр не обойтись.

Итак, РФ занимает 11,4 процента земного пространства, а ее население составляет всего лишь 2,3 процента планеты. Но, например, территория Канады 9,9 млн. кв. км, то есть 6,6 процента земной поверхности планеты, а живут в этой стране всего лишь 0,4 (!) процента населения Земли (28 млн. человек). Или Австралия — 7.6 млн. кв. км (5 процентов суши) и 18 млн. человек (менее 0,3 процента населения планеты). Эти соотношения можно выразить и так: в РФ на 1 кв. км территории приходится 8,5 человека, а в Канаде только 2,8 и в Австралии всего лишь 2,3. Следовательно, на одного человека в Канаде приходится в три раза больше территории, чем в нынешней РФ, а в Австралии даже почти в четыре раза больше. И это не предел: в Монголии на 1,5 млн. кв. км живут 2,8 млн. человек, то есть на 1 кв. км приходится в пять раз меньше людей, чем в России.

Исходя из этого становится ясно, что утверждение о чрезмерном-де обилии территории, которым владеет именно Россия, — тенденциозный миф, который, к сожалению, внедрен и в умы многих русских людей.

Не менее существенна и другая сторона дела. Более половины территории РФ находится немногим южнее или даже севернее 60-й параллели северной широты, то есть в географической зоне, которая в общем и целом считается непригодной для «нормальной» жизни и деятельности людей: таковы расположенные севернее 58 градуса Аляска, северные территории Канады, Гренландия и т. п. Выразительный факт: Аляска занимает ни много ни мало 16 процентов территории США, но ее население оставляет только 0,2 процента населения этой страны. Еще более впечатляет положение в Канаде: ее северные территории занимают около 40 процентов всей площади страны, а их население составляет всего лишь 0,02 (!) процента ее населения.

Совершенно иное соотношение сложилось к 1989 году в России (имеется в виду тогдашняя РСФСР): немного южнее и севернее 60 градуса жили 12 процентов ее населения (18 млн. человек), то есть почти в 60 раз больше, чем на соответствующей территории США, и почти в 600 (!) раз больше, чем на северных территориях Канады.

И вот именно в этом аспекте (а вовсе не по исключительному «обилию» территории) Россия в самом деле уникальная страна.

Один из главных истоков государственности и цивилизации Руси — город Ладога в устье Волхова (к тому же исток, как доказала современная историография, изначальный; Киев стал играть первостепенную роль позже) расположен именно на 60-й параллели северной широты. Здесь важно вспомнить, что западноевропейские «колонизаторы», внедряясь в страны Южной Азии и Центральной Америки (например, в Индию или Мексику), находили там высокоразвитые (хотя и совсем иные, нежели западноевропейская) цивилизации, но, добравшись до 60 градуса (в той же северной Канаде), заставали там даже в XX веке поистине «первобытный» образ жизни. Никакие племена планеты, жившие в этих широтах с их климатическими условиями, не смогли создать сколько-нибудь развитую цивилизацию.

А между тем Новгород, расположенный не намного южнее 60 градуса, уже к середине XI века являл собой средоточие достаточно высокой цивилизации и культуры. Могут возразить, что в то же время находящиеся на той же северной широте южные части Норвегии и Швеции были цивилизованными. Однако благодаря мощному теплому морскому течению, омывающему эти страны, а также общему характеру климата Скандинавии и, кстати сказать, Великобритании (океаническому, а не континентальному, присущему России) зимние температуры в южной Норвегии и Швеции в среднем на 15–20 (!) градусов выше, чем в других находящихся на той же широте землях, и снежный покров если изредка и бывает, то не долее месяца, между тем как на той же широте в районе Ладоги — Новгорода снег лежит 4–5,5 месяца! В отличие от основных стран Запада, в России необходимо в продолжение более половины года интенсивно отапливать жилища и производственные помещения, что подразумевает, понятно, очень весомые затраты труда.

Не менее важно и другое. В истории высокоразвитой цивилизации Запада громадную роль играл водный морской и речной транспорт, который, во-первых, во много раз «дешевле» сухопутного и, во-вторых, способен перевозить гораздо более тяжелые грузы. Тот факт, что страны Запада окружены незамерзающими морями и пронизаны реками, которые или вообще не замерзают, или покрываются льдом на очень краткое время, во многом определил беспрецедентный экономический и политический динамизм этих стран. Разумеется, и в России водные пути имели огромное значение, но здесь они действовали в среднем только в течение половины года.

Словом, сложившаяся тысячелетие назад вблизи 60-й параллели северной широты и в зоне континентального климата государственность и цивилизация Руси в самом деле уникальное явление; если ставить вопрос «теоретически», его как бы вообще не должно было быть, ибо ничто подобное не имело места на других аналогичных территориях планеты. Между тем в суждениях о России уникальные условия, в которых она сложилась и развивалась, принимают во внимание крайне редко, особенно если речь заходит о тех или иных «преимуществах» стран Запада сравнительно с Россией.

А ведь дело не только в том, что Россия создавала свою цивилизацию и культуру в условиях климата 60-й параллели (к тому же континентального), то есть уже не столь далеко от Северного Полярного круга. Не менее многозначителен тот факт, что такие важнейшие города России, как Смоленск, Москва, Владимир, Нижний Новгород, Казань, Уфа, Челябинск, Омск, Новосибирск, Красноярск и т. д., расположены примерно на 55-й параллели, а в Западной Европе севернее этой параллели находится, помимо скандинавских стран, одна только Шотландия, также «утепляемая» Гольфстримом. Что же касается США, вся их территория (кроме почти безлюдной Аляски) расположена южнее 50 градуса, между тем как даже южный центр Руси — Киев находится севернее этого градуса.

В нынешней же РФ территории южнее 50-й параллели составляют 589,2 тыс. кв. км, то есть всего лишь 3,4 (!) процента ее пространства (эти южные земли населяли в 1989 году 20,6 млн. человек, т. е. 13,9 процента населения РСФСР — не намного больше, чем в самых северных областях). Таким образом, Россия сложилась на пространстве, кардинально отличающемся от того пространства, на котором развивались цивилизации Западной Европы и США, притом речь идет не только о географических, но и о геополитических отличиях. Так, громадные преимущества водных путей, особенно незамерзающие моря (и океаны), которые омывают территории Великобритании, Франции, Нидерландов, Германии и т. д., а также США, — основа именно геополитического «превосходства».

Тут, впрочем, может или даже должен возникнуть вопрос о том, почему территории Азии, Африки и Америки, расположенные южнее стран Запада (включая США), в тропической зоне, явно и по многим параметрам «отставали» от западной цивилизации? Наиболее краткий ответ на такой вопрос уместно изложить следующим образом. Если в арктической (или хотя бы близкой к ней) географической зоне огромные усилия требовались для элементарного выживания людей, и их деятельность, по сути дела, исчерпывалась этими усилиями, то в тропической зоне, где, в частности, земля плодоносит круглый год и не нужны требующие больших затрат труда защищающие от зимнего холода жилища и одежда, выживание давалось как бы «даром», и не было настоятельных стимулов для развития материальной цивилизации. А страны Запада, расположенные в основном между 50-й и 40-й параллелями, представляли собой с этой точки зрения своего рода «золотую середину» между Севером и Югом.

Выше изложены «общедоступные» сведения, но они, как уже сказано, крайне редко учитываются в рассуждениях о России и, что особенно прискорбно, при сопоставлениях ее истории (и современного бытия) с историей (и современным бытием) Западной Европы и США. Как ни странно, подавляющее большинство идеологов, рассуждающих о тех или иных «преимуществах» западной цивилизации над российской, ставят и решают вопрос только в социально-политическом плане: любое «отставание» от Запада в сфере экономики, быта, культуры и т. д. пытаются объяснить либо (когда речь идет о Древней Руси) «феодальной раздробленностью», либо (на более поздней стадии), напротив, «самодержавием», а также «крепостничеством», «имперскими амбициями», наконец, «социалистическим тоталитаризмом».

Если вдуматься, подобные толкования основаны, в сущности, на своего рода мистицизме, ибо, согласно им, Россия-де имела все основания, чтобы развиваться так же, как и страны Запада, но некие зловещие силы, прочно угнездившиеся с самого начала ее истории на верхах власти, подавляли или уродовали созидательные потенции страны…

Именно в духе такого «черного» мистицизма толкует историю России, например, небезызвестный Е. Гайдар в своем сочинении «Государство и эволюция» (1995 г. и последующие издания). В заключение он заявляет о необходимости «сместить главный вектор истории России» (с. 187) — имеется в виду вся ее история! Помимо прочего, он считает необходимым «отказаться» от всего «азиатского» в России. И в этой постановке вопроса с наибольшей очевидностью выступает заведомая несостоятельность воззрений подобных идеологов. Дело в том, что «отказ» от всего «азиатского» означает именно отрицание всей отечественной истории в целом.

Как уже было упомянуто, Россия начала присоединение к себе территорий Азии (то есть зауральских) только в конце XVI века, но совместная история восточных европейцев-славян и азиатских народов началась восемью столетиями ранее, во время самого возникновения государства Русь. Ибо многие народы Азии вели тогда кочевой образ жизни и постоянно двигались по громадной равнине, простирающейся от Алтая до Карпат, нередко вступая в пределы Руси.

Их взаимоотношения с восточными славянами были многообразны — от жестоких сражений до вполне мирного сотрудничества. Насколько сложными являлись эти взаимоотношения, очевидно из того, что те или иные враждующие между собой русские князья нередко приглашали на помощь половцев, пришедших в середине XI века из Зауралья и поселившихся в южнорусских степях. Более того, еще ранее, в IX–X вв., Русь вступила в опять-таки сложные взаимоотношения с другими азиатскими народами — хазарами, булгарами, печенегами, торками и т. д.

К сожалению, многие «антиазиатски» настроенные историки внедрили в массовое сознание представление об этих «азиатах» только как о чуть ли не смертельных врагах Руси; правда, за последние десятилетия было создано немало основательных исследований, из которых явствует, что подобное представление не соответствует исторической реальности. Даже определенная часть хазар (козар), входивших до последней трети X века в весьма агрессивный по отношению к Руси Хазарский каганат, присоединялась к русским, о чем свидетельствует богатырский эпос, один из достославных героев которого Михаил Козарин.

Ложно понимается, увы, и ситуация, воссозданная во всем известном «Слове о полку Игореве», где будто бы изображена роковая непримиримая борьба половецкого хана Кончака и русского князя Игоря, между тем как историю их конфликта венчает женитьба сына Игоря на дочери Кончака, принявшей православие (как, кстати, и сын Кончака Юрий, выдавший свою дочь за князя Ярослава, сына великого князя Руси Всеволода Большое Гнездо).

Насколько рано и прочно была связана Русь с Азией, свидетельствует древнейшее из имеющихся западноевропейских сообщений о русском государстве — сделанная в 839 году (1160 лет назад!) во франкских «анналах» запись, согласно которой правитель Руси зовется «хаканом» — то есть азиатским (тюркским) титулом (каган, впоследствии этот титул имели великие князья Руси Владимир Святославич и Ярослав Мудрый).

Итак, за восемь столетий до того момента, когда Россия пришла за Урал, в Азию, сама Азия пришла на Русь и затем не раз приходила сюда в лице многих своих народов, вплоть до монголов в ХIII веке.

В связи с этим нельзя не сказать, что, как ни прискорбно, до сего дня широко распространены тенденциозные крайне негативные представления о существовавшей в XIII–XV вв. Монгольской империи, хотя еще в конце прошлого столетия один из крупнейших востоковедов России и мира В. В. Бартольд (1869–1930) опроверг усвоенный с Запада миф об этой империи как чисто «варварской» и способной лишь к разрушительным акциям.

«Русские ученые, — констатировал Бартольд, — следуют большею частью по стопам европейских», но, вопреки утверждениям последних, «монголы принесли с собой очень сильную государственную организацию… и она оказала сильное воздействие во всех областях, вошедших в состав Монгольской империи». В. В. Бартольд сетовал, что многие российские историки говорили о монголах «безусловно враждебно, отрицая у них всякую культуру, и о завоевании России монголами говорили только как о варварстве и об иге варваров… Золотая Орда… была культурным государством; то же относится к государству, несколько позднее образованному монголами в Персии…», которая в «монгольский» период «занимала первое место по культурной важности и стояла во главе всех стран в культурном отношении» (см. об этом подробно в моей упомянутой выше книге «История Руси…»). Категорически негативная оценка Монгольской империи (как, впрочем, и всего «азиатского» вообще) была внедрена в Россию именно с Запада, и о причинах этого еще пойдет речь. Стоит привести здесь суждение о монголах одного из наиболее выдающихся деятелей Азии XX века Джавахарлала Неру:

«Многие думают, что, поскольку они были кочевниками, они должны были быть варварами. Но это ошибочное представление… у них был развитый общественный уклад жизни, и они обладали сложной организацией… Спокойствие и порядок установились на всем огромном протяжении Монгольской империи… Европа и Азия вступили в более тесный контакт друг с другом».

Последнее соображение Дж. Неру совершенно верно и весьма важно. Вспомним хотя бы, что европейцы впервые совершили путешествия в глубины Азии только после возникновения Монгольской империи, объединившей территории Азии и Восточной Европы и тем самым создавшей прочное евразийское геополитическое единство. Правда, этого рода утверждения вызывают у многих русских людей неприятие, ибо при создании Монгольской империи Русь была завоевана и подверглась жестоким атакам и насилиям. Однако движение истории в целом немыслимо без завоеваний. То геополитическое единство, которое называется Западом, складывалось начиная с рубежа VIII–IX веков в ходе не менее жестоких войн Карла Великого и его преемников. Созданная в результате этих войн Священная Римская империя впоследствии разделилась на целый ряд самостоятельных государств, но без этой империи едва ли могла сложиться цивилизация Запада в целом, ее геополитическое единство. И чрезвычайно Показательно, что впоследствии западные страны не единожды снова объединялись в империях Карла V и Филиппа II (XVI век) или Наполеона (начало XIX века).

Евразийская Монгольская империя в XV веке разделилась (точно так же, как и западноевропейская) на ряд самостоятельных государств, но позднее, с XVI века, российские цари и императоры в той или иной мере восстанавливали евразийское единство. Точно так же, как и на Западе, это восстановление не обошлось без войн. Но в высшей степени многозначительно, что властители присоединяемых к России бывших составных частей Монгольской империи занимали высокое положение в русском государстве. Так, после присоединения в середине XVI века Казанского ханства его тогдашний правитель, потомок Чингисхана Едигер, получил титул «царя Казанского» и занимал второе место после «царя всея Руси» Ивана IV в официальной государственной иерархии. А после присоединения в конце XVT — начале XVII веков монгольского Сибирского ханства чингизиды — сыновья всем известного хана Кучума — вошли с титулами «царевичей Сибирских» в состав российской власти (см. об этом в моей книге «История Руси…»).

Подобные исторические факты, к сожалению, малоизвестны, а без их знания и осмысления нельзя понять действительный характер России как евразийской державы, в частности, решить вопрос о том, является ли азиатская часть России ее колонией.

Побывав в начале XX века в азиатской части России, британский государственный деятель Джордж Керзон, который в 1899–1905 годах правил Индией (с титулом «вице-короля»), писал: «Россия, бесспорно, обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой… Русский братается в полном смысле слова… Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами», к чему «англичане никогда не были способны».

По-своему замечательно это рассуждение профессионального «колонизатора». Он явно не в состоянии осознать, что народы Азии не были и не могли быть для русских ни «чуждыми», ни «низшими», ибо, как уже говорилось, с самого начала существования государства Русь складывались, несмотря на те или иные военные конфликты, тесные и равноправные взаимоотношения с этими народами, в частности, имели место многочисленные супружества в среде русской и азиатской знати. Между тем люди Запада, вторгаясь в XVI–XX веках в Азию, Америку, Африку и Австралию, воспринимали «туземцев» именно как людей (вернее, «недочеловеков») «чуждых и низших рас». И целью осуществляемого странами Запада с конца XV века покорения американского, африканского, австралийского и большей части азиатского континентов было не имевшее каких-либо нравственных ограничений выкачивание материальных богатств из этих континентов. Впрочем, достаточно широкое хождение имеют такие же толкования судьбы присоединенных к России территорий Азии. Но вот вроде бы частный, но весьма показательный факт. Двадцать с лишним лет назад я познакомился с молодым политическим деятелем Гватемалы Рафаэлем Сосой, страстным борцом против колониализма во всех его проявлениях. Он и прибыл в Москву потому, что видел в ней своего рода оплот антиколониализма. Но через некоторое время он, вероятно, после бесед с какими-либо «диссидентами», с присущей ему прямотой заявил мне, что обманут в своих лучших надеждах, ибо русские эксплуатируют и угнетают целый ряд азиатских народов, то есть сами являются «колонизаторами». Я пытался переубедить его, но тщетно.

Однако затем он совершил большое путешествие по СССР и, вернувшись в Москву, с той же прямотой попросил у меня извинения, поскольку убедился, что люди в русских «колониях» живут не хуже, а нередко намного лучше, чем в Центральной России, между тем как уровень и качество жизни в западных «метрополиях» и зависимых от них (хотя бы только экономически) странах различаются в громадной степени и с полной очевидностью.

Конечно, проблема колониализма имеет еще и политические, и идеологические аспекты, но тот факт, что «азиатские» крестьяне, рабочие, служащие, деятели культуры и т. д. имели (и имеют) в нашей стране не менее или даже более высокий уровень жизни, чем русские люди тех же социальных категорий, говорит о заведомой несостоятельности представления об азиатских территориях России как о колониях, подобных колониям Запада, где такое положение дел немыслимо.

Следует также отметить, что отношение русских к азиатским народам России предстает в кардинально более благоприятном виде, нежели отношение англичан, немцев, французов, испанцев к оказавшимся менее «сильными» народам самой Европы.

Великобритания — это страна бриттов, но сей народ был стерт с лица земли англичанами (англами); та же судьба постигла государство пруссов, занимавших весьма значительную часть будущей Германии (Пруссию), и много других западноевропейских народов.

В России же были ассимилированы только некоторые финские племена, населявшие ее центральную часть (вокруг Москвы), но они не имели ни государственности, ни сколько-нибудь развитой цивилизации (в отличие от упомянутых пруссов). Правда, исчезли еще печенеги, торки, половцы и ряд других тюркских народов, но не из-за какого-либо воздействия русских, они как бы растворились в полукочевой Золотой Орде. Около ста азиатских народов и племен, сохранившихся в течение веков на территории России (и, позднее, СССР), — неоспоримое доказательство национальной и религиозной терпимости, присущей евразийской державе.

В связи с этим немаловажно напомнить, что азиатские воины на протяжении веков участвовали в отражении атак на Русь-Россию с Запада. Как известно, первое мощное нападение Запада имело место еще в 1018 году, когда объединенное польско-венгерско-немецкое (саксонское) войско сумело захватить Киев. Польский князь (позднее король) Болеслав Великий совершил свой поход будто бы только с целью посадить на киевский престол своего зятя (супруга дочери) Святополка (Окаянного), которого лишил власти Ярослав Мудрый. Однако, войдя в Киев, захватчики разграбили его казну и увели тысячи киевлян в рабство, и, согласно сообщению «Повести временных лет», даже и сам Святополк вступил в борьбу со своими коварными «друзьями».

Польский хронист французского происхождения, известный как Галл, повествуя о событиях 1018 года, счел необходимым сообщить, что в войне с армией Болеслава на стороне Руси приняли участие и азиаты-печенеги, ибо в ней говорится о союзе печенегов со Святополком. Но вполне возможно, что в междоусобной борьбе Святополка и Ярослава печенеги оказались на стороне первого; когда же началась война с врагами, пришедшими с Запада, печенеги бились именно с ними, о чем и поведал Галл, а русский летописец умолчал об этой роли печенегов, быть может, из нежелания хоть как-либо умалить заслугу Ярослава Мудрого.

Аналогично обстоит дело с информацией о победе в 1242 году Александра Невского над вторгшимся на Русь тевтонским войском. Германский хронист Гейденштейн сообщил, что «Александр Ярославич… получивши в подмогу татарские вспомогательные войска… победил в сражении», но наша летопись об этом не сообщает.

Достоверность сведений Галла и Гейденштейна находит подтверждение в том, что во время тяжелой Ливонской войны 1558–1583 годов, когда Россия отстаивала свои исконные северо-западные границы в борьбе с немцами, поляками и шведами, в нашем войске, как это известно с полной достоверностью, весомую роль играли азиатские воины, и одно время даже командовал всей русской армией хан Касимовский, чингизид Шах-Али (по-русски Шигалей).

Нельзя не сказать еще об особенной составной части населения России — казачестве, которое, как убедительно доказано в ряде новейших исследований, имело «смешанное» русско-азиатское происхождение (показательно, что само слово «казак» тюркское). В течение долгого времени казачество находилось в достаточно сложных отношениях с российской властью, но в конечном счете стало мощным компонентом российской армии; Наполеон в 1816 году заявил: «…вся Европа через десять лет может стать казацкою…»

Правда, сие «предсказание» было необоснованным, ибо Россия никогда не имела намерения завоевать Европу, но слова Наполеона красноречиво говорят о возможностях того русско-азиатского казацкого воинства, с которым он столкнулся в России.

Редко обращают внимание на тот факт, что Запад, начиная с конца XV века за сравнительно недолгое время и даже без особо напряженных усилий так или иначе подчинивший все континенты (Америку, Африку, большую часть Азии и Австралию), вместе с тем, несмотря на многочисленные мощные вторжения в нашу страну (первое, как сказано, состоялось в 1018 году, без малого тысячу лет назад), не смог ее покорить, хотя ее не отделяют от Запада ни океан (или хотя бы море), ни горные хребты.

В этом уместно усматривать первопричину присущей Западу русофобии в буквальном значении сего слова (то есть страха перед Россией). Русофобией проникнута, в частности, известная книга француза де Кюстина «Россия в 1839 году». Поскольку широкое распространение получили лишь ее значительно и тенденциозно сокращенные переводы на русский язык, она считается «антирусской», всячески, мол, дискредитирующей Россию. В своей статье под названием «Маркиз де Кюстин как восхищенный созерцатель России» (журнал «Москва», 1999, № 3) я стремился показать, что в действительности этот весьма наблюдательный француз был (при всех возможных оговорках) потрясен мощью и величием России; в частности, на него произвел огромное впечатление тот факт, о котором шла речь выше, — создание столь могучей державы на столь северной территории Земли: «…эта людская раса… оказалась вытолкнута к самому полюсу… война со стихиями есть суровое испытание, которому господь пожелал подвергнуть эту нацию-избранницу, дабы однажды вознести ее над многими иными».

Проницательно сказал Кюстин и о другой стороне дела: «Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть этот результат ужасающего (то есть порождающего русофобию. — В. К.) соединения европейского ума и науки с духом Азии» («русско-азиатское» казачество, как уже говорилось, «ужасало» и самого Наполеона).

Следует признать, что французский путешественник яснее и глубже понял место России в мире, чем очень многие русские идеологи и его времени, и наших дней, считающие все «азиатское» в отечественном бытии чем-то «негативным», от которого надо освободиться, и лишь тогда, мол, Россия станет в полном смысле слова цивилизованной и культурной страной. Подобного рода взгляды основаны на глубоко ложном представлении о мире в целом, что превосходно показал в своей книге «Европа и человечество» (1920) замечательный мыслитель и ученый Николай Трубецкой (1890–1938).

Он писал, что «европейски образованным» людям «шовинизм и космополитизм представляются… противоположностями, принципиально, в корне отличными точками зрения». И решительно возразил: «Стоит пристальнее всмотреться в шовинизм и в космополитизм, чтобы заметить, что принципиального различия между ними нет, что это… два различных аспекта одного и того же явления.

Шовинист исходит из того априорного положения, что лучшим народом в мире является именно его народ. Культура, созданная его народом, лучше, совершеннее всех остальных культур…

Космополит отрицает различия между национальностями. Если такие различия есть, они должны быть уничтожены. Цивилизованное человечество должно быть едино и иметь единую культуру… Однако посмотрим, какое содержание вкладывают космополиты в термины «цивилизация» и «цивилизованное человечество»? Под «цивилизацией» они разумеют ту культуру, которую в совместной работе выработали романские и германские народы Европы…

Таким образом, мы видим, что та культура, которая, по мнению космополитов, должна господствовать в мире, есть культура такой же определенной этнографически-антропологической единицы, как и та единица, о господстве которой мечтает шовинист… Разница лишь в том, что шовинист берет более тесную этническую группу, чем космополит… разница только в степени, а не в принципе… теоретические основания так называемого… «космополитизма»… правильнее было бы назвать откровенно общеромано-германским шовинизмом».

Нет сомнения, что «романо-германская» цивилизация Запада, создававшаяся в своего рода оптимальных географических и геополитических условиях (о чем шла речь выше), обладает многими и очевидными преимуществами в сравнении с другими цивилизациями, в том числе и с российской. Но столь же несомненны те или иные преимущества этих других цивилизаций, что, кстати сказать, признавали многие идеологи самого Запада. Правда, подчас такие признания имеют весьма своеобразный характер… Выше цитировались суждения Дж. Керзона, который правил Индией и посетовал, что, в отличие от русских, «англичане никогда не были способны» добиться «верности и даже дружбы» со стороны людей «чуждых и низших рас». То есть британец усмотрел «превосходство» русских в прагматизме их поведения в Азии, хотя вообще-то именно Запад явно превосходит своим прагматизмом другие цивилизации, и в устах западного идеолога эта «похвала» является весьма высокой.

Дело в том, однако, что, как уже сказано, для русских отнюдь не характерно то восприятие людей Азии («чуждые и низшие расы»), о котором без обиняков высказался британский государственный деятель.

И вернемся теперь к размышлениям Николая Трубецкого. То, что он называет «космополитизмом», в наше время определяют чаще всего как приверженность «общечеловеческим ценностям», но в действительности-то при этом речь идет именно и только о западных ценностях, которые обладают-де абсолютным превосходством над ценностями иных цивилизаций.

В высшей степени показательно, что Керзон истолковал отношение русских к людям Азии как выражение уникального прагматизма; ему, очевидно, представлялось просто немыслимым сложившееся за тысячелетнюю историю единство русских и «азиатов». И, заключая размышление о месте России в мире, уместно сказать, что ее евразийское единство в самом деле является общечеловеческой или, употребляя слово Достоевского, всечеловеческой ценностью, которая, будем надеяться, еще сыграет свою благотворную роль в судьбах мира.

Постскриптум.

После того, как эта глава моего сочинения была уже сдана в набор, я познакомился с книгой Андрея Петровича Паршева «Почему Россия не Америка» (М.: Крымский мост, 2000). Основываясь на обширном и многообразном фактическом материале, этот замечательный публицист доказывает, в сущности, то же самое, что и я, и делает это более убедительно, затрагивая намного более широкий круг проблем и явлений. Каждому, кто стремится понять современное состояние и дальнейшие перспективы России, поистине необходимо обратиться к книге А. П. Паршева.

Глава 2. Почему произошло крушение СССР?

Почти невероятно быстрое и, в сущности, не вызвавшее никакого фактического сопротивления крушение великой державы чаще всего стремятся объяснить нежизнеспособностью ее экономического и политического устройства, хотя одни авторы утверждают, что нежизнеспособен социализм как таковой, ибо он представляет собой насильственно реализованную утопию, а другие видят в том строе, который установился после 1917 года, извращенную форму социализма, подменившую «творчество самих народных масс» партийно-государственным диктатом (правда, имеет место и объяснение краха СССР поражением в «холодной войне» с Западом, но об этом речь пойдет ниже).

Однако такого рода толкования порождают серьезные сомнения, как только мы вспоминаем, что за три четверти века до краха СССР совершился поистине мгновенный и не пробудивший сопротивления крах Российской империи. Василий Розанов с характерной для него «лихостью», но верно писал о Февральском перевороте 1917 года: «Русь слиняла в два дня. Самое большое в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом ничего».

А один из активнейших участников этого переворота, В. Б. Станкевич, не без известного изумления вспоминал в 1920 году, что Февраль — это даже «не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений». Из этих характеристик, между прочим, явствует, что происшедшее в 1991 году было все же гораздо менее катастрофическим, нежели в 1917 году…

Стоит еще привести суждения французского посла в России в 1914–1917 годах Мориса Палеолога (между прочим, потомка последнего императора Византии). На Западе, писал он, «самые быстрые и полные изменения связаны с переходными периодами, с возвратами к старому, с постепенными переходами. В России чашка весов не колеблется, она сразу получает решительное движение. Все разом рушится, все образы, помыслы, страсти, идеи, верования, все здание».

Сегодня, впрочем, имеются идеологи (например, тот же Гайдар), с точки зрения которых дореволюционная «самодержавная» Россия также являлась нежизнеспособным феноменом и, следовательно, ее мгновенный крах был столь же естественным. Но поскольку едва ли уместно считать экономические и политические устройства, существовавшие до 1917-го и после него, однотипными, истинная причина двух аналогичных крушений кроется не в этих устройствах, а, надо думать, в чем-то другом.

Убедить в первостепенном значении этого «другого» нелегко, ибо в общественное сознание с давних пор внедрялось именно экономико-политическое объяснение хода истории, которое еще в конце XVIII века начало складываться в России под воздействием западноевропейской идеологии (отнюдь не только марксистской; сам Карл Маркс не раз признавал, что, например, понятие о «классовой борьбе» как движущей силе истории сложилось задолго до появления его сочинений).

На вопрос о том, почему в феврале 1917 года произошло крушение Российской империи, многие и сегодня ответят, что трудящиеся массы, рабочие и крестьяне, разрушили эту империю, ибо она жестоко «эксплуатировала» и «угнетала» их.

Но как это совместить с тем несомненным фактом, что в крушении империи более значительную роль, чем какие-нибудь пролетарии и крестьяне, сыграли, например, начальник штаба Верховного главнокомандующего, генерал от инфантерии М. В. Алексеев, или командир Гвардейского морского экипажа великий князь (двоюродный брат императора) Кирилл Владимирович, или член Государственного Совета, крупнейший предприниматель (владевший громадным по тем временам капиталом в 600 тысяч руб.) А. И. Гучков?

Аналогичное положение имело место и через три четверти века: роль в крушении СССР члена Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлева, или кандидата в члены Политбюро Б. Н. Ельцина, или академика, трижды Героя Соцтруда А. Д. Сахарова, конечно же, несравнима с ролью каких-либо рабочих и колхозников…

И другая сторона дела: «эксплуатация» и «гнет», скажем, за шестьдесят лет до 1917 года, то есть при крепостном праве, и за те же шестьдесят лет до 1991-го, в период индустриализации и коллективизации, были, без сомнения, гораздо тяжелее, чем в канун обоих крушений, но власть в стране держалась тогда достаточно прочно.

Наконец, и это опять-таки многозначительно, оба вроде бы столь грандиозных крушения привели к очень малому количеству человеческих жертв; никакие действительные «сражения» между сторонниками Российской империи (и впоследствии СССР) и их противниками не имели места. Мне напомнят, конечно же, что после краха Российской империи началась убийственная Гражданская война, а после крушения СССР — цепь различных кровавых конфликтов. Однако это уже явно совершенно другая проблема.

Множество неоспоримых фактов убеждает, что Гражданская война 1918–1922 годов шла не между сторонниками рухнувшей империи и ее противниками, а между теми, кто пришел к власти в результате Февральского переворота, и свергнувшими их в Октябре большевиками. Показательно, что белых называли также кадетами (по названию партии, игравшей первостепенную роль в Феврале). Наконец, самое весомое место в Гражданской войне занимали мощные восстания или хотя бы бунты крестьянства, которое, вовсе не желая возврата к империи, не желало подчиняться и «новым» красной и, равным образом, белой властям. И следует осознать, что в советской историографии белым безосновательно приписывали цель восстановления «самодержавия» ради их компрометации.

Вполне аналогично после 1991 года приписывают «реваншистское» стремление восстановить тоталитарный СССР всем оппозиционным по отношению к новой власти силам; именно так трактуется, например, принесший жертвы конфликт в октябре 1993 года у так называемого «Белого дома». При этом игнорируется тот бесспорный факт, что большинство людей, возглавлявших тогда «защиту» «Белого дома», начиная с А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова, всего двумя годами ранее, в августе 1991-го, «защищали» тот же «дом» от пытавшегося сохранить СССР так называемого ГКЧП!

Такой оборот дела по меньшей мере странен, и едва ли можно понять суть происходившего в 1991-м и последующих годах, основываясь на анализе событий самого этого времени; то, что совершилось тогда, как представляется, имело очень глубокие корни в отечественной истории.

Как уже отмечено, наиболее широко распространенные толкования истории России с давних пор и во многом опираются на ту методологию, которая была выработана на «материале» истории Запада (в том числе марксистскую), хотя русские люди наивысшего духовного уровня не раз утверждали, что подобный подход к делу заведомо несостоятелен.

Я имею в виду вовсе не каких-либо «славянофилов» или «почвенников». Так, не могущий быть причисленным к ним Пушкин настоятельно призывал: «Поймите же… что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою, что история ее требует другой мысли, другой формулы». Крупнейший мыслитель пушкинской поры Чаадаев (который, кстати, слывет «западником») безоговорочно утверждал, что «мы не Запад», что «Россия не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы… И не говорите, что мы молоды, что мы отстали от других народов, что мы нагоним их. Нет, мы столь же мало представляем собой XVI или XV век Европы, сколь и XIX век. Возьмите любую эпоху в истории западных народов… и вы увидите, что у нас другое начало цивилизации… Поэтому нам незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое».

Впрочем, обратимся к конкретным проявлениям «своеобразия» России. Все знают «формулу», которую в конце жизни дал Пушкин (и даже чувствуют ее глубокий смысл, хотя редко вдумываются в него): «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Поставив эпитеты после слова «бунт», Пушкин тем самым усилил и заострил их значение. «Бессмысленный», то есть, по сути дела, бесцельный, не ставящий перед собой практических задач, а «беспощадный» — значит уничтожающий все попавшееся под руку, в частности, то, что, без сомнения, могло бы быть использовано бунтовщиками в своих интересах (так, бунтующие крестьяне сжигали массу благоустроенных поместий).

Речь идет именно о русском бунте, ибо, например, даже, казалось бы, совсем «дикий» бунт английских луддитов конца XVIII — начала XIX веков, уничтожавших изобретенные тогда машины, имел вполне определенные прагматические цели — возвращение на предприятия безработных, вытесненных механизацией, и восстановление той более высокой заработной платы, которую давал ручной труд.

Правда, во множестве сочинений и «русские бунты» толкуются как целенаправленная «борьба трудящихся масс за улучшение своего социально-экономического положения», вызванная особо возросшими перед каким-либо из этих бунтов «эксплуатацией» и «гнетом». Но едва ли есть серьезные основания полагать, что самые мощные из этих бунтов — «болотниковщина» (1606–1607 годы), «разинщина» (1670–1671), «булавинщина» (1707–1709), «пугачевщина» (1773–1775) — разражались в силу резкого увеличения этих самых «эксплуатации» и «гнета», которые будто бы были намного слабее в периоды между бунтами.

Один из наиболее проницательных отечественных историков В. О. Ключевский утверждал, что истинной причиной булавинского бунта (как и других бунтов Смутного времени) «было насильственное и таинственное пресечение старой династии и потом искусственное восстановление ее в лице самозванцев». То есть суть дела заключалась в недоверии широких слоев населения к наличной власти.

О разинщине и других бунтах времени царя Алексея Михайловича Ключевский писал: «В этих мятежах резко вскрылось отношение простого народа к власти… ни тени не то что благоговения, а и простой вежливости, и не только к правительству, но к самому носителю верховной власти», что было вызвано церковной реформой 1653–1667 годов, которая, по убеждению значительной части народа, отвергла истинное православие.

Далее, «стрелецкие, астраханский, булавинский» бунты Ключевский неразрывно связывает с народным представлением о Петре Великом как «антихристе».

Что же касается пугачевщины, Василий Осипович дважды и весьма развернуто осмыслил ее причины. Основное можно вкратце изложить следующим образом. До Петра I включительно крестьянство «служило» дворянству, а последнее царю, то есть государству. Но ко времени Екатерины II дворянство, в сущности, перестало быть «служилым» сословием, и, как писал Ключевский, «крепостное право… потеряло прежний смысл, свое главное политическое оправдание»; новое положение вещей воспринималось населением как «незаконное» и подлежащее исправлению путем также «незаконных восстаний», хотя, конечно, немаловажное значение имело объявление Пугачева сумевшим спастись от гибели царем Петром III, который и призван покончить с «незаконностью».

Вполне естественно, что в «марксистских» комментариях к цитируемому изданию 1950-х годов Ключевский был подвергнут весьма жесткой критике за непонимание «социально-экономических» причин «болотниковщины», «разинщины», «булавинщины» и «пугачевщины». Но Ключевский обосновал свои выводы многочисленными и многообразными фактами, и, как уже отмечено, вряд ли можно доказать, что именно в канун всех этих бунтов «эксплуатация» и «гнет» приобретали крайний характер.

Величайший наш поэт-мыслитель Тютчев дал полную глубокого значения «формулу»: «В Россию можно только верить».

Обычно эту «формулу» воспринимают в чисто духовном аспекте: в отличие от других стран (Тютчев, без сомнения, имел в виду страны Запада), совершающееся в России нельзя объяснить рационально («умом») и остается только верить (или не верить) в нее. Но, как мы видели, Ключевский по сути дела толковал мощные бунты как плоды именно утраты веры в наличную Россию.

И, конечно, особенно важен и впечатляющ тот факт, что в нашем столетии, в 1917 и в 1991 годах, страна претерпела крах не из-за каких-либо мощных бунтов (кровавые конфликты имели место позднее, уже при «новых» властях), а как бы «беспричинно».

Это уместно истолковать следующим образом. Если при всей мощи бунтов XVII–XVIII веков веру в наличную Россию утрачивала тогда определенная часть ее народа, то в XX веке это произошло с преобладающим большинством населения страны, притом во всех его слоях. Ничего подобного нельзя обнаружить в истории Запада, как не было там и мощных «бессмысленных» бунтов. Тем не менее многие идеологи, закрывающие глаза на эти поистине уникальные «феномены» истории России, пытаются толковать ее согласно европейским «формулам».

Восстания и революции на Западе, о чем уже говорилось, преследовали, как правило, конкретные практические цели. Вот чрезвычайно показательное сопоставление: в 1917 году российского императора побудили отречься от престола уже на третий день после начала переворота, между тем во Франции после мощного восстания 14 июля 1789 года, поскольку определенные прагматические требования восставших были выполнены, король оставался на престоле более трех лет до 10 августа 1792 года.

Напомню цитированные выше суждения французского посла Палеолога о том, что на Западе даже «самые полные изменения» совершаются «постепенно», а в России рушится разом все.

Как уже было отмечено, иные нынешние идеологи объявляют Россию вообще «ненормальной», «нежизнеспособной» страной, что, мол, и выразилось в мгновенных крушениях 1917 и 1991 годов. Однако нет оснований относиться к подобным воззрениям как к чему-то серьезному. Страна, чья государственность возникла на рубеже VIII–IX веков, то есть существует 1200 лет, страна, которая уже при Ярославе Мудром, то есть в первой половине XI столетия, занимала территорию, почти равную всей остальной территории Европы, страна, которая породила преподобных Сергия Радонежского и Андрея Рублева, воплотивших в себе то, что с полным основанием зовется «Святой Русью», страна, за кратчайший срок с 1580 по 1640 год присоединившая к себе и освоившая гигантское пространство от Урала до Тихого океана, страна, победившая захватившие ранее почти всю остальную Европу армады Наполеона и Гитлера, страна, создавшая одну из величайших мировых культур, может предстать «нежизнеспособной» с точки зрения чисто «западнических» идеологов, но не реально.

Россия не являет собой некое отклонение от западной «нормы»; ее история, по слову Пушкина, «требует другой формулы»; в России, по определению Чаадаева, «другое начало цивилизации».

Иначе, собственно, и не могло быть в силу поистине уникального характера фундаментальных основ бытия России, о которых шла речь в предшествующей главе моего сочинения «Место России в мире». Во-первых, в тех географических и геополитических условиях, в которых сложились наши государственность и культура, не возникла ни одна другая цивилизация мира, во-вторых, только Россия с самого начала своей истории являет собой евразийскую страну. Между прочим, уже Чаадаев осознал, что «оригинальная Русская цивилизация» — плод слияния «стихий азиатской и европейской» и что монгольское нашествие из Азии «как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того, чтобы разрушить народность, оно только помогало ей развиться и созреть».

Не в первый раз я опираюсь на суждения Чаадаева, а также его младшего современника Пушкина, и не исключено, что у кого-либо возникнет определенное недоумение: почему первостепенное значение придается суждениям людей, явившихся на свет более двух столетий назад? Не вернее было бы обратиться к позднейшим выразителям отечественного самосознания? Однако мировосприятие Чаадаева и Пушкина, сложившееся, в частности, до раскола русских идеологов на славянофилов и западников, имеет во многом утраченный впоследствии целостный, не деформированный противостоящими пристрастиями характер. Ни Пушкин, ни Чаадаев не впадали в тот по сути дела примитивный… «оценочный» спор, который начался в «роковые сороковые годы» (по выражению Александра Блока), длится до сего дня и сводится, в конечном счете, к решению вопроса: что «лучше», Европа или Россия? Чаадаев и Пушкин, как ясно из всего их наследия, полагали, что Россия не «лучше» и не «хуже», она другая.

Конечно, если мерить Россию с точки зрения европейских «норм», она неизбежно предстанет как нечто «ненормальное». Так, например, в Англии еще с XIII (!) века существовал избираемый населением парламент, по воле которого принимались законы, а на Руси слишком многое зависело от воли или, как обычно говорится, произвола великих князей и позднее царей, в особенности, конечно, Ивана IV, получившего прозвание «Грозный».

В новейших тщательных исследованиях Р. Г. Скрынникова «Царство террора» (1992) и Д. Н. Альшица «Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного» (1988) доказано, что при этом царе было казнено от 3 до 4 тысяч человек, преобладающее большинство которых — новгородцы, обвиненные в измене, так как обнаружилась «грамота», согласно которой Новгородская земля намеревалась отдаться под власть короля Польши Сигизмунда II. Р. Г. Скрынников полагает, что это была фальшивка, изготовленная «за рубежом то ли королевскими чиновниками, то ли русскими эмигрантами» (с. 367), но Иван IV поверил ей, и по его повелению началась расправа над новгородцами.

И вот многозначительное сопоставление. Как раз накануне царствования Ивана Грозного в Англии правил король Генрих VIII, получивший прозвание «Кровавый» (хотя английские историки почти не употребляют это прозвание). При нем, в частности, 72 тысячи человек были казнены за бродяжничество, которое тогда приобрело массовый характер, ибо многие владельцы земель сгоняли с них арендаторов-хлебопашцев, чтобы превратить свои земли в приносящие намного более значительную выгоду овечьи пастбища. Эти казни не были проявлением королевского произвола: закон, по которому пойманного в третий раз бродягу немедля вешали, принял избранный населением парламент, и, как говорится, суров закон, но закон…

Можно, конечно, согласиться с тем, что произвол чреват более тяжкими последствиями, чем закон, ибо с легкостью может обрушиться на ни в чем не повинных людей. Но ведь и людей, ставших бродягами из-за «перестройки» в сельском хозяйстве Англии, уместно счесть ни в чем не повинными… А между тем по одному только закону о бродяжничестве за 28 лет правления Генриха VIII было казнено примерно в двадцать (!) раз больше людей, чем за 37 лет правления Ивана IV (притом количество населения Англии и Руси было в XVI веке приблизительно одинаковым).

Поэтому есть достаточные основания признать, что власть закона нельзя рассматривать как своего рода безусловную, непререкаемую ценность, хотя многие люди убеждены в обратном и видят абсолютное превосходство Запада в давно утвердившейся там власти закона.

При этом утверждается, что именно «дефицит» законности, присущий с давних времен России, привел к громадным жертвам в годы революции. Но это несостоятельное мнение, ибо любая «настоящая» революция означает откровенный отказ и от законов, и от моральных норм. И из объективных исследований Английской революции XVII века и Французской XVIII — начала XIX веков явствует, что их жертвы составляли не меньшую долю населения, чем жертвы Российской.

Столь же несостоятельно очень широко пропагандируемое (этим еще с 1960-х годов занимались так называемые правозащитники) мнение, согласно которому утверждение власти закона в нашей стране само по себе сделало бы ее подобной Западу. В действительности все обстоит гораздо сложнее.

* * *

Самое, пожалуй, главное отличие России от Запада заключается в том, что в ней отсутствует или, по крайней мере, очень слабо развито общество как самостоятельный и в определенной степени самодовлеющий феномен бытия страны. На Западе, помимо государства и народа, есть общество, которое, несмотря на то, что в него входят различные или даже противостоящие силы, в нужный момент способно выступить на исторической арене как мощная и более или менее единая сила, способная заставить считаться с собой и правительство, и население страны в целом.

Это утверждение, как нетрудно предположить, вызовет возражения или даже недоумение, ибо не только у нас, но и на Западе считается, что именно для России характерны «общинность», «коллективизм», постоянно и ярко выражающиеся в непосредственных взаимоотношениях людей, между тем как люди Запада гораздо более сосредоточены на своих собственных, частных, личных интересах, им в гораздо большей степени присущ всякого рода «индивидуализм».

Но суть дела в том, что общество, существующее в странах Запада, не только не противостоит частным, личным, в конечном счете, «эгоистическим» интересам своих сочленов, но всецело исходит из них. Оно предстает как мощная сплоченная сила именно тогда, когда действия правительства или какой-либо части населения страны угрожают именно личным интересам большинства.

Так, например, в ходе начавшейся в 1964 году и продолжавшейся около десяти лет войны США в Индокитае американское общество пришло к выводу, что эта война не соответствует интересам его сочленов и в сущности бесперспективна, организовало массовые протесты и заставило власть прекратить ее.

Подобных примеров «побед» общества над правительством в странах Запада можно привести множество. При этом необходимо только ясно осознавать, что дело идет о чисто прагматических интересах сочленов общества; в начале упомянутой войны общество США (за исключением отдельных, не очень значительных его сил) отнюдь не возражало против нее и позднее начало активно протестовать не из каких-либо идеологических (например, «гуманных» и т. п.) соображений, а потому, что война предстала в качестве «невыгодной» для населения США.

Приведу еще один характерный пример. В 1958 году генерал Де Голль был избран президентом Франции, а в 1965-м переизбран на второй семилетний срок. При нем страна во многом возродила свой утраченный много лет назад статус великой державы, но именно из «прагматических» соображений считавшийся «отцом нации» Де Голль был фактически свергнут французским обществом в ходе референдума 28 апреля 1969 года.

Именно воля общества определяет на Западе деятельность парламентов и других избираемых институтов. Между тем уже упомянутый французский посол Палеолог утверждал, что в «самодержавной» России «вне царского строя… ничего нет: ни контролирующего механизма, ни автономных ячеек, ни прочно установленных партий, ни социальных группировок». Это может показаться безосновательным диагнозом, ибо к 1917 году в России имелись и партии, и даже парламент — Государственная Дума, существовавшая с 1906 года. Но с западной точки зрения Палеолог все же вполне прав, ибо и Государственная Дума, и политические партии по сути дела выражали волю не способного включить в себя большинство населения общества, а интеллигенции, этого специфического российского феномена.

Сошлюсь в связи с этим на свое сочинение «Между государством и народом. Попытка беспристрастного размышления об интеллигенции» («Москва», 1998, № 6, с. 124–137), а здесь скажу только, что интеллигенцию России можно понять как явление, в известной степени аналогичное обществу Запада, но именно аналогичное, а по сути своей принципиально иное, несмотря на то, что большинство интеллигенции вдохновлялось западными идеалами.

Интеллигенция — чисто российское явление; даже сам этот термин, хотя он исходит от латинского слова, заимствовался другими языками из русского. К интеллигенции нередко причисляют всех людей «умственного труда», но в действительности к ней принадлежат только те, кто так или иначе проявляет политическую и идеологическую активность (и, естественно, имеют живой и постоянный интерес к политике и т. п.); они действительно образуют своего рода общество внутри России. Но оно кардинально отличается от того общества, которое существует на Западе и в качестве сочленов которого в нужный момент выступает преобладающее или даже абсолютное большинство населения страны. Могут возразить, что мы, мол, еще «нагоним» Запад и то меньшинство населения, которое являет собой интеллигенция, станет большинством.

Однако общество Запада — совершенно иное явление, чем наша интеллигенция; помимо прочего, принадлежность к нему ни в коей мере не подразумевает причастность к политике, идеологии и т. п., ибо, как уже сказано, это общество основывается на сугубо частных, в конце концов, «эгоистических» интересах его сочленов, которые сплоченно выступают против каких-либо политических и т. п. тенденций лишь постольку, поскольку эти тенденции наносят или способны нанести ущерб их собственному, личному существованию.

Можно с полным основанием утверждать, что в России (по крайней мере в предвидимом будущем) создание общества западного типа немыслимо. Ибо ведь даже российское интеллигентское «общество» при всем его пиетете перед Западом всегда выдвигало на первый план не столько собственные интересы своих сочленов, сколько интересы народа (пусть по-разному понимаемые различными интеллигентскими течениями), то есть имела, употребляя модный термин, совсем иной менталитет, чем общество Запада.

Правда, ныне есть идеологи, призывающие строить будущее на основе «эгоистических» интересов всех и каждого, но для этого пришлось бы превратить страну в нечто совершенно иное, чем она была и есть.

В силу уникальных (крайне неблагоприятных) географических и геополитических условий и изначальной многонациональной и, более того, «евразийства» (также уникального) России государство не могло не играть в ней столь же уникально громадной роли, неизбежно подавляя при этом попытки создания общества западного типа, основанного на «частных» интересах его сочленов.

И «осуждение» «деспотической» государственности России, которым занимались и занимаются многие идеологи, едва ли основательно; тогда уж следует начать с осуждения тех наших древнейших предков, которые двенадцать столетий назад создали изначальный центр нашего государства Ладогу (впоследствии Петр Великий построил поблизости от нее Петербург!) не столь уж далеко от Северного полярного круга, а несколько позже основали другой центр, Киев, около Степи, по которой народы Азии беспрепятственно двигались в пределы Руси…

Как представляется, «осуждать» исключительную роль государства в России бессмысленно: это положение вещей не «плохое» (хотя, конечно же, и не «хорошее»), а неизбежное. Вместе с тем нельзя не признать (и никакого «парадокса» здесь нет), что именно этой ролью нашего государства объясняются его стремительные крушения и в 1917-м, ив 1991 году.

Те лица, которые так или иначе руководили Февральским переворотом 1917 года, полагали (это ясно из множества их позднейших признаний), что на их стороне выступит российское общество, которое после свержения «самодержавия» создаст новую, любезную ему власть западного типа с либеральным правительством, контролируемым парламентом, и т. п. Но такого общества в России попросту не имелось, и вместо созидания нового порядка после Февраля начался хаос, который позднее был посредством беспощадного насилия прекращен гораздо более деспотичной, нежели предшествующая имперская, властью, установленной в СССР.

Между прочим, прозорливый государственный деятель, член Государственного Совета П.Н. Дурново писал еще в феврале 1914 года, что в результате прихода к власти интеллигентской «оппозиции», полагавшей, что за ней сила общества, «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию», ибо «за нашей оппозицией нет никого. Наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет».

Это со всей очевидностью подтвердила судьба Учредительного собрания: только четверть участников выборов отдала свои голоса большевикам, но когда последние в январе 1918 года «разогнали» это собрание, никакого сопротивления не последовало, то есть общество как реальная сила явно отсутствовало…

Обратимся к 1991 году. Подавляющее большинство населения СССР не желало его «раздела», о чем неоспоримо говорят итоги референдума, состоявшегося 17 марта 1991 года. В нем приняли участие почти три четверти взрослого населения страны, и 76 (!) % из них проголосовали за сохранение СССР.

Едва ли возможно со всей определенностью решить вопрос о том, почему это внушительнейшее большинство не желало распада страны в силу идеологической инерции или из-за понимания или хотя бы предчувствия тех утрат и бедствий, к которым приведет ликвидация великой державы? Но так или иначе ясно, что общества, способного проявить свою силу, в стране не было, ибо в августе 1991-го ГКЧП, чьи цели соответствовали итогам референдума, не получил никакой реальной поддержки, а «беловежское соглашение» декабря того же года не вызвало ни малейшего реального сопротивления…

В начале этого размышления речь шла об идеологах, которые считают существование СССР непонятно каким образом продолжавшейся три четверти столетия утопией; однако именно проект превращения России в страну западного типа является заведомо утопическим.

Нынешние СМИ постоянно вещают о единственном, но якобы вполне реализованном в России западном феномене свободы слова. Есть основания согласиться, что с внешней точки зрения мы не только сравнялись, но даже превзошли в этом плане западные страны; так, СМИ постоянно и крайне резко «обличают» любых властных лиц начиная с президента страны. Но слово, в отличие от Запада, не переходит в дело. Из-за отсутствия обладающего реальной силой общества эта свобода предстает как чисто формальная, как своего рода игра в свободу слова (правда, игра, ведущая к весьма тяжелым и опасным последствиям, к полнейшей дезориентации и растерянности населения).

Возможно, мне возразят, указав на отдельные факты отставки тех или иных должностных лиц, подвергнутых ранее резкой критике в СМИ. Но едва ли есть основания связывать с этой критикой, скажем, быстротечную (совершившуюся в продолжение немногим более года) смену четырех глав правительства страны в 1998–1999 годах; для населения эти отставки были не более или даже, пожалуй, менее понятными, чем в свое время подобного рода отставки в СССР. Впрочем, и сами СМИ постоянно утверждали, например, что страной реально и поистине неуязвимо управляла малочисленная группа лиц, которую назвали «семьей» (причем, в отличие от состава верховной власти в СССР, даже не вполне ясен состав сей группы).

Многие, причем самые разные идеологи крайне недовольны таким положением вещей. Однако в стране, где отсутствует общество, иначе и не могло и не может быть. И беда заключается вовсе не в самом факте наличия в стране узкой по составу верховной власти, а в том, куда и как она ведет страну. Начать с того, что власть (как это ни дико) занималась, по сути дела, самоуничтожением, ибо из года в год уменьшала экономическую мощь государства. Даже в США, которые можно назвать наиболее «западной» по своему устройству страной, государство (в лице федерального правительства) забирает себе около 25 % валового национального продукта (ВНП) и распоряжается этим громадным богатством (примерно 1750 млрд. долл.) в своих целях; еще около 15 % ВНП вбирают бюджеты штатов. Между тем бюджет РФ в текущем (2000 году. — Прим. ред.) году составляет, по официальным данным, всего лишь 10 % ВНП! И другая сторона дела, в сущности, также оставляющая дикое впечатление. Сама реальность российского бытия заставила президента и его окружение сосредоточивать (или хотя бы пытаться сосредоточивать) в своих руках всю полноту власти. Однако в то же время эта «верхушка», в конце концов однотипная с той, которая правила СССР (разумеется, не по результатам деятельности, а по своей «властности»), утверждала, что РФ необходимо превратить в страну западного типа, и даже вроде бы предпринимала усилия для достижения сей цели, хотя, как уже сказано, из-за отсутствия в стране общества цель эта заведомо утопична.

И последнее. В начале было отмечено, что достаточно широко распространено представление, согласно которому крушение 1991 года — результат «победы» Запада в «холодной войне» с СССР. Как известно, подобным образом толкуется нередко и крах 1917 года, который был-де вызван неуспехами (подчас говорят даже о «поражении») России в длившейся уже более двух с половиной лет войне.

Нет сомнения, что война сыграла очень весомую роль в Февральском перевороте, но она все же была существеннейшим обстоятельством, а не причиной краха. Следует, помимо прочего, учитывать, что неуспехи в войне сильно преувеличивались ради дискредитации «самодержавия». Ведь враг к февралю 1917 года занял только Царство Польское, часть Прибалтики и совсем уж незначительные части Украины и Белоруссии.

А всего за полгода до Февраля завершилось блестящей победой наше наступление в южной части фронта, приведшее к захвату земель Австро-Венгерской империи (так называемый Брусиловский прорыв).

Стоит в связи с этим вспомнить, что в 1812 году враг захватил Москву, в 1941-м стоял у ее ворот, а в 1942-м дошел до Сталинграда и Кавказского хребта, но ни о каком перевороте не было тогда и речи. Так что война 1914–1917 годов — способствовавшая (и очень значительно) ситуация, а не причина краха. Суть дела была, о чем уже говорилось, в той утрате веры в существующую власть преобладающим большинством населения (и, что особенно важно, во всех его слоях, включая самые верхние), утрате, которая ясно обнаружилась и нарастала с самого начала столетия.

Другое дело, что война была всячески использована для разоблачения власти вплоть до объявления самых верховных лиц вражескими агентами, чем с конца 1916 года занимался не только либерально-кадетский лидер П. Н. Милюков, но и предводитель монархистов В. М. Пуришкевич!

Едва ли верно и представление о том, что крах 1991 года был по своей сути поражением в «холодной войне», «хотя последняя, несомненно, сыграла весьма и весьма значительную роль. Она длилась четыре с половиной десятилетия, и даже еще при Сталине пропаганда западных «радиоголосов», несмотря на все глушилки, доходила до миллионов людей. И вполне можно согласиться с тем, что достаточно широкие слои интеллигенции, которая и до 1917 года, и после как бы не могла не быть в оппозиции к государству (ведь, как говорилось выше, она своего рода аналог общества, которое в странах Запада всегда готово противостоять государству), «воспитывались» на западной пропаганде.

Но, как представляется, нет оснований считать «западническую» интеллигенцию решающей силой, те или иные действия которой привели к крушению СССР. Решающее значение имело, пожалуй, бездействие почти 20 миллионов членов КПСС, из которых только треть имела высшее образование, к тому же (об этом уже шла речь) далеко не всякий получивший образование человек принадлежит к тому идеологически активному слою, который называется интеллигенцией. Эта громадная «армия», которой в тот момент, кстати сказать, фактически ничто не угрожало, без всякого заметного сопротивления сошла со сцены, что уместно объяснить именно утратой веры в наличную власть, к которой составлявшие эту армию люди в конечном счете были причастны как члены «правящей» партии.

Это толкование, конечно же, предстанет в глазах множества людей, в сознание которых внедрено принципиально политико-экономическое объяснение хода истории, в качестве «ненаучного». Но необходимо напомнить, что сам Карл Маркс признавал, что его «материалистическое понимание истории» основывалось на изучении истории Англии и всецело применимо только к ней. А в Англии парламент, выражавший прагматические (то есть прежде всего экономические) интересы индивидов, составляющих общество, существовал еще с XIII века; не раз писал Маркс и о том, что в странах Азии (и, добавлю от себя, в России-Евразии) дело обстояло принципиально по-иному.

И в высшей степени показательно, что те представители западной философии истории, которые стремились основываться на осмыслении опыта не только Запада, но и мира в целом, как, например, широко известный англичанин Арнольд Тойнби, отнюдь не склонны к политико-экономическому пониманию исторического развития мира в целом.

…Я стремился доказать, что основой поистине мгновенного крушения, которое пережила около десятилетия назад наша страна, явилась не политико-экономическая реальность того времени, а своего рода извечная «специфика» России-Евразии, каковая со всей очевидностью обнаружила себя еще четырьмя столетиями ранее, в пору так называемого Смутного времени.

Конечно, не менее важен и вопрос о том, почему к 1991 году была утрачена вера большинства населения в СССР. Но об этом в следующей главе.

Глава 3. СССР: подъем — упадок — утрата веры

В предыдущей главе крушение СССР (как ранее и Российской империи) было объяснено утратой большинством населения веры в наличную страну, и вместе с тем говорилось, что в глазах многих людей это объяснение предстанет в качестве лишенного «научности», ибо господствует мнение, согласно которому ход мировой истории и в особенности кардинальные исторические сдвиги определяются прежде всего и главным образом экономическими причинами.

Но если можно — хотя и не безоговорочно — согласиться с тем, что в странах Запада дело обстоит именно так, подобное истолкование истории России является в конечном счете результатом заимствования западных концепций — прежде всего, понятно, марксистской. Следует вспомнить и о том, что общество, играющее первостепенную роль в бытии стран Запада (но фактически отсутствующее в России), основывается именно на экономических интересах его сочленов.

Но вот многозначительный, даже, так сказать, «сенсационный» факт. Не столь давно у нас было впервые опубликовано сочинение Карла Маркса (оно называется «Разоблачения дипломатической истории XVIII века»), в котором охарактеризовано многовековое историческое развитие России. Однако, как это ни неожиданно, экономические проблемы вообще не затрагиваются в данном сочинении; все сводится к чисто политическим и даже идеологическим проблемам. Осмысляя путь русской истории от Рюрика до Петра I и утверждая, что и далее (то есть до середины 50-х годов XIX века, когда было написано сочинение) этот путь остался по своей сути таким же, Маркс ровно ничего не говорит о развитии «производительных сил» и соответственных изменениях «производственных отношений» и т. п. Он констатирует, в частности, что к концу правления Ивана III «Европа… была ошеломлена внезапным появлением на ее восточной границе огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь Московита». И далее корифей «материалистического (то есть экономического) понимания истории» говорит об Иване III: «Православное вероисповедание служило вообще одним из самых сильных орудий в его действиях». И добавляет: «Между политикой Ивана III и политикой современной (то есть России 1850-х годов. — В. К.) существует не сходство, а тождество».

По-своему прямо-таки замечательно следующее обобщающее суждение «материалиста» Маркса о России: «Она является единственным в истории примером огромной империи, само могущество которой, даже после достижения мировых успехов, всегда скорее принималось на веру (вспомним тютчевское: «В Россию можно только верить»! — В. К.), чем признавалось фактом».

Вполне закономерно, что цитируемое сочинение было полностью опубликовано на русском языке только в 1989 году (см. «Вопросы истории», 1–4): слишком уж оно противоречит тому, что писали об истории своей страны российские марксисты!

И, если вдуматься, «применение» к нашей истории марксизма — как, впрочем, и других западных концепций «экономического» характера — оказывается чем-то искусственным или даже с очевидностью искажающим реальность. Так, например, складывавшееся на Западе с VII века крепостничество по мере развития «производительных сил» начинает ограничиваться и отмирать; между тем российское крепостничество, формировавшееся с XI века, действительно утверждается только в конце XVI века и приобретает наиболее широкий характер при Петре I! А ведь едва ли можно сомневаться в том, что «производительные силы» со времен Ярослава Мудрого и до Петра весьма значительно развились…

Напомню также, что восстания населения на Западе, как правило, преследовали конкретные экономические цели; между тем сотрясавшие Россию мощные бунты были, по слову Пушкина, «бессмысленными», то есть не имевшими прагматических целей и, как убедительно доказывал Ключевский, порождались утратой веры в наличную Россию.

Необходимо со всей определенностью пояснить, что, говоря об утратах веры как причинах отечественных потрясений, я не имею в виду именно и только веру (или, в соответствии с традиционным написанием, Веру) в собственно религиозном смысле слова, хотя в какой-то степени и этот смысл присутствовал во всех российских катаклизмах. В России вера — о чем свидетельствует, в частности, словарь В. И. Даля, в котором представлено более семидесяти образований от слова «вера», — понятие очень емкое и многосмысленное.

Приведу здесь несущее в себе, на мой взгляд, глубокое содержание стихотворение, опубликованное в составленной мною части книги «Лучшие стихи года», изданной в Москве как раз в 1991 году. Его автор, наиболее, пожалуй, значительная современная поэтесса Светлана Сырнева, родилась в 1957 году в семье сельских учителей «захолустного» Вятского края. Отца ее матери, священника, в начале 1930-х годов объявили «лишенцем», то есть бесправным, и он вынужден был вместе с семьей покинуть родные места; после его кончины дочь вернулась в вятскую отчину, но должна была многие годы скрывать свое происхождение. А рано овдовевшую мать отца Сырневой, которая принадлежала к крепкой крестьянской семье (к тому же имевшей родственников-купцов), тогда же, в 1930-х, «раскулачили», — о чем также долго старались не вспоминать…

Начавшая свою жизнь рядом с затерянной в вятских лесах деревенской школой, Светлана Сырнева в конце концов узнала и осмыслила драматическую судьбу своей семьи, и тем не менее из-под ее пера вылилось стихотворение под заглавием «Прописи»:

Помню: осень стоит неминучая,

восемь лет мне, и за руку — мама:

«Наша Родина — самая лучшая

и богатая самая».

В пеших далях — деревья корявые,

дождь то в щеку, то в спину,

и в мои сапожонки дырявые

заливается глина.

Образ детства навеки —

как мы входим в село на болоте.

Вон и церковь с разрушенным верхом,

вся в грачином помете.

Лавка низкая керосинная

на минуту укроет от ветра.

«Наша Родина самая сильная,

наша Родина самая светлая».

Нас возьмет грузовик попутный,

по дороге ползущий юзом,

и опустится небо мутное

к нам в дощатый гремучий кузов.

И споет во все хилые ребра

октябрятский мой класс бритолобый:

«Наша Родина самая вольная,

наша Родина самая добрая».

Из чего я росла-прозревала,

что сквозь сон розовело?

Скажут: обворовала

безрассудная вера.

Ты горька, как осина,

но превыше и лести, и срама —

моя Родина, самая сильная

и богатая самая.

Обратим внимание на словосочетание в предпоследнем четверостишии: «безрассудная вера». Это все та же линия: «умом Россию не понять» и «в Россию можно только верить». И еще напомню написанное Пушкиным за сто дней до его гибели: «… наша общественная жизнь — грустная вещь» (в предыдущей главе речь шла о фактическом отсутствии общества в России). И все же непреклонное противостояние Поэта: «… я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя… но, клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме… такой, как нам бог ее дал».

Протягивая нить от Пушкина и Тютчева к стихотворению нашей современницы, я имею в виду не путь поэзии, а путь людей, никогда не утрачивавших веру в Россию.

Примерно на половине исторического пути от пушкинского до нынешнего времени, незадолго до 1917 года Александр Блок написал общеизвестные строки:

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые

Как слезы первые любви!

И речь идет только о том, что родившаяся в 1957-м внучка священника-«лишенца» и «раскулаченной» крестьянки не утратила веру в Россию (пусть и в обличии СССР). Но, увы, таких людей к 1991 году было в стране не столь уж много… Светлана Сырнева писала мне 27 марта 1992 года, что «молодая вятская поэтическая поросль уже склонна считать меня обломком соцреализма».

Для сохранения присущей Светлане Сырневой веры в самом деле необходима иррациональная («безрассудная») убежденность:

Ты горька, как осина,

но превыше и лести, и срама —

моя Родина, самая сильная

и богатая самая.

Без людей, проникнутых этой убежденностью (несмотря даже на тяжкие испытания, выпадавшие на долю их семей и их самих), Россия вообще едва ли бы прожила 1200 лет, но такие люди всегда были и есть, и главная надежда на них…

Как не раз говорилось, истинная причина крушения СССР не в тогдашнем состоянии экономики страны (хотя те или иные кризисные явления — например, товарный «дефицит», — конечно, играли существенную роль). И многочисленные нынешние идеологи, которые утверждают, что в период перед крушением в СССР не было роста или даже происходило снижение уровня и качества жизни, попросту закрывают глаза на реальное положение вещей.

Так, например, в стране с конца 1950-х до начала 1990 годов осуществлялось поистине грандиозное жилищное строительство — за год вводилось в действие не менее 100 млн. кв. метров, а в конце 1980-х — более 130 млн. отапливаемой жилой площади. И если всего лишь за треть столетия до 1991 года абсолютное большинство населения обитало в тесных, набитых битком коммуналках, бараках и лишенных каких-либо «удобств» избах и на душу приходилось не более 5 кв. м, то к 1991 году, несмотря на увеличение количества населения за указанный период почти на 40 % (!), имелось уже. около 16 кв. м на душу населения, абсолютное большинство городских и очень значительная часть сельских жилищ располагали электричеством, газом, водопроводом, канализацией и т. п. К тому же затраты населения на оплату жилья и всех связанных с ним услуг были крайне незначительными.

Могут возразить, что в США на душу населения приходилось тогда в три с лишним раза больше жилой площади, чем в СССР (49 кв. м), но это сопоставление, мягко выражаясь, некорректно. Северная граница США (не считая почти безлюдной Аляски) проходит по широте Южной Украины и Нижнего Поволжья, а южная граница — уже в тропической зоне. И 75 (!) % населения США живет в домах, построенных из фанеры и картона (у нас в таких домах можно жить, понятно, лишь в летние месяцы). В связи с этим, между прочим, в США производится в два раза меньше цемента, чем в СССР, но почти в десять раз больше фанеры и картона (см. обо всем этом мою статью в № 12 журнала «Новый мир» за 1998 год). Словом, для того чтобы «догнать» США по количеству жилой площади на душу населения, нам, в сущности, пришлось бы изменить климат своей страны…

О том, сколь значительно, если выразиться официальным языком, «улучшились жилищные условия» в период с конца 1950-х до 1991 года, не мог не знать по своему личному опыту любой человек, который (пусть хотя бы еще в отроческом возрасте) застал начало этого периода, когда, скажем, отдельная благоустроенная квартира для семьи — пусть и самая тесная — считалась чуть ли не роскошью.

Конечно, «жилищная проблема» — только одна сторона дела, но она неоспоримо свидетельствует, что нет оснований для утверждений (достаточно широко бытующих) о якобы нараставшем ухудшении материальных условий жизни, которое-де и привело страну к краху. Вообще невозможно отрицать, что уровень и качество жизни в последнее десятилетие существования СССР были намного выше, чем во все предшествующие десятилетия после 1917 года.

Правда, в «высокоразвитых» странах, где проживало 15 % населения планеты, дело обстояло значительно или даже гораздо лучше, чем в СССР (об основных причинах этого речь шла выше). И весьма часто утверждают, что причиной крушения СССР явилось именно резкое недовольство населения «отставанием» с точки зрения жизненного уровня от «высокоразвитых» стран. Однако при этом истинную причину в сущности подменяют ее следствием, ибо активное и широкое превознесение «высокоразвитых» стран началось после, а не до крушения СССР. В частности, все главные апологеты Запада (Яковлев, Гайдар, Чубайс и т. п.) вплоть до 19 августа 1991 года являлись более или менее высокопоставленными деятелями КПСС и, естественно, не превозносили «капстраны».

Конечно, в тех или иных кругах этим превознесением занялись раньше, но чрезвычайно выразительно имевшее хождение еще до «перестройки» остроумное изречение: «Мы хотим работать так, как мы работаем, а жить — как живут они». Если вдуматься, эта вроде бы чисто анекдотическая фраза несет в себе весьма серьезный смысл, ибо в наших климатических и геополитических условиях люди — даже если бы и «хотели» — не могут работать так, как в гораздо более благоприятных условиях высокоразвитых стран, где, например, не нужно многомесячное интенсивное отопление производственных помещений и где круглый год осуществляется наиболее дешевая транспортировка грузов по водным путям, а сельскохозяйственный сезон длится не 4–6, как в России, а 8–9 месяцев и т. п.

Попытаемся уяснить действительную причину крушения СССР — страны, после победы 1945 года ставшей одной из двух великих держав мира, в политической и экономической сфере которой так или иначе, в той или иной степени находилось к 1960-м годам около половины (!) населения планеты, и простиралась эта сфера от Кореи на востоке до Кубы на западе, от Финляндии на севере до Анголы на юге.

Правда, в ходе экономического, политического или даже военного противоборства те или иные страны, так сказать, переходили из рук в руки, либо утверждали свой особый статус, либо избирали «нейтралитет» и т. п., но тем не менее роль СССР на мировой арене в течение длительного периода была воистину колоссальной и в тех или иных аспектах превосходила роль США.

Ныне от этой роли, в сущности, не осталось и следа, но, вглядываясь в мировую историю, нетрудно понять, что в таком обороте дела нет ничего необычного (другой вопрос — крушение самого СССР в ситуации, когда не было ни войны с внешним врагом, ни восстания внутри страны, ни какой-либо иной катастрофы; вот это уж действительно нечто исключительное, уникальное).

В истории основных стран Европы периоды высшего подъема не раз сменялись периодами упадка — подчас крайнего. Так, после эпохи величия созданной германцами Священной Римской империи, в сущности правившей всей Европой, Германия переживает длительный упадок и даже разваливается на десятки разнородных государственных образований.

Позднее в качестве первой державы мира, которая не только подчинила себе значительную часть Европы, но и большие территории в Америке и Азии, выступает Испания, но спустя столетие и она утрачивает первостепенную роль. В XVIII — начале XIX века первенствует Франция, но затем ее значение становится заведомо второстепенным, а в нашем столетии это произошло с Великобританией (гордо распевавшей «Правь, Британия…») — даже еще до потери ею большинства ее колоний.

Осмысление этих смен подъема и упадка заняло бы слишком много места, ибо каждая из них имела свой конкретный характер и смысл. Но в самом общем плане уместно сказать, что «первенствующие» страны, во-первых, перенапрягали и распыляли свои силы и, во-вторых, их великие достижения порождали своего рода самоуспокоенность, мешавшую предвидеть и предотвратить надвигающийся упадок. Выражаясь попросту, любая победа таит в себе и определенную беду — что с особенной наглядностью проявляется в научно-технических достижениях, каждое из которых имеет свою негативную оборотную сторону (от атомных электростанций, способных обернуться Чернобылем, до антибиотиков, побеждающих многие болезни, но ведущих к опаснейшему ослаблению иммунитета…).

Неоспорима (несмотря на все бедствия и те или иные поражения) победоносность нашей истории в период, скажем, от Сталинградской битвы (конец 1942-го — начало 1943-го) до космического полета Юрия Гагарина (12 апреля 1961-го), — и то, и другое, кстати, получило совершенно исключительный резонанс во всем мире.

Стоит отметить, что если иметь в виду период с 1943-го по 1961 год (выше шла речь об исключительной роли СССР к концу этого периода на мировой арене), утверждения многих нынешних идеологов о принципиальной-де нежизнеспособности политико-экономического строя СССР предстают как очевиднейшая нелепость. Уместно обсуждать вопрос о том, что страна стала нежизнеспособной к 1990-м годам, но распространение сего диагноза на ее историю в целом — попросту несерьезное занятие.

Мне, вероятно, напомнят еще, что победа 1945 года стоила громадных жертв, — но великие победы вообще немыслимы без великих потерь. И нельзя не сказать еще, что, согласно новейшим скрупулезным подсчетам, потери нашей армии убитыми и пленными, преобладающее большинство которых было фактически доведено до смерти во вражеских концлагерях, были гораздо более значительными в период наших тяжких поражений, в 1941—1942-м, а не в период победных 1943—1945-го. 60 % наших потерь приходятся на первые 18 месяцев войны, а на последующие 28 месяцев — 40 %, то есть в 1941–1942 годах средние потери в течение месяца в два раза (!) превышали средние потери победных месяцев.

Но вернемся к теме «подъем — упадок». Хотя, по всей вероятности, нелегко принять следующий тезис, но именно победоносность СССР, ярко выразившаяся во многих событиях и явлениях 1943–1961 годов, была основной причиной последующего «упадка».

Ибо, во-первых, в ходе побед, конечно же, имело место чреватое тяжкими последствиями перенапряжение сил. В связи с этим иные идеологи говорят теперь, например, о том, что нам в 1945 году следовало только изгнать врага из пределов страны и не брать на себя тяжелейшую задачу полного его разгрома, о том, что не надо было рваться первыми в космос, и т. п. Но такого рода суждения вполне уместно сравнить с увещаниями, обращенными не к стране, а к какому-либо отдельному человеку, посвятившему жизнь труднейшему и опасному делу: вот, мол, глупец, занялся бы чем-либо не требующим сколько-нибудь значительных усилий и не связанным с риском, — глядишь, и здоровье бы сохранил, и прожил дольше…

Во-вторых, цепь грандиозных побед СССР внушила убежденность, что все, в общем и целом, идет совершенно правильно и нет оснований проектировать и осуществлять сколько-нибудь широкие и глубокие преобразования бытия и сознания страны, и в 1964 году началась так называемая эпоха застоя. Правда, те или иные преобразования время от времени планировались, но, по сути дела, не реализовывались. И поскольку верховная власть, как и ранее, держала в своих руках экономику, политику и идеологию, определенное ее бездействие (кроме усилий, направленных на сохранение статус-кво) неизбежно вело к вырождению, которое выразилось во множестве различных тенденций и явлений того периода, но достаточно, полагаю, сказать об одном — о «культе» Брежнева.

Речь идет отнюдь не о характере и роли самого этого человека, а о том, что в его лице так или иначе выражалось в глазах населения «лицо» тогдашнего СССР. Леонид Ильич явно не был склонен к каким-либо существенным инициативам, и естественно сделать вывод, что как раз поэтому его избрали в 1964 году первым секретарем ЦК. В 1966-м Брежневу присвоили уже и «сталинский» титул генсека и постепенно присудили все имевшиеся высшие награды и звания, а также сочинили ему пространные мемуары, которые предписывалось изучать начиная со школьных лет, и т. п.

С середины 1970-х годов тяжело больной генсек (он скончался в конце 1982-го) был фактически недееспособен и к тому же зачитывал подготовленные для него доклады с великим трудом и косноязычно. Население всех слоев — сверху донизу, не приглушая голоса, рассказывало бесчисленные унизительные анекдоты о генсеке и с хохотом слушало культивируемое многими подражание его косноязычной речи. Помню, как на рубеже 1970—1980-х годов в многолюдной компании, где было несколько детей и подростков, один — имевший, кстати, немаловажное официальное положение — деятель занялся (и, надо сказать, довольно удачно) таким передразниванием, и я (хотя, понятно, ни в коей мере не был «поклонником» Брежнева) предложил прекратить это занятие ради юных слушателей, которые в результате скорее всего потеряют веру во власть и, в конечном счете, в свою страну…

Повторю еще раз, что дело вовсе не в самом Леониде Ильиче, а в вырождении власти в целом, которая ведь и создавала совершенно фарсовый брежневский культ, бывший, конечно, только одним из проявлений общего положения вещей, но все же весьма и весьма существенным. Трудно усомниться в том, что Брежнева — особенно после резкого ослабления его здоровья — можно было сместить с его верховного поста, как в свое время сместили Хрущева. Но власть, полагавшую, что никакие значительные преобразования не нужны, очевидно, вполне устраивал недееспособный генсек.

В результате происходил нарастающий подрыв веры во власть, то есть, в конечном счете, в наличную страну, который и явился, как представляется, истинной причиной крушения СССР. Масса идеологов, о чем уже говорилось, усматривает причину в нежизнеспособности самого политико-экономического строя, сложившегося в СССР, — строя, который, мол, в принципе невозможно было реформировать, — только уничтожить. Между тем с 1917 года совершались существеннейшие изменения в экономике и политике; напомню, что сменили друг друга «военный коммунизм», нэп, коллективизация, решительный предвоенный поворот от «революционности» к государственности и, наконец, активнейшее хрущевское «реформаторство», которое во многом являло собой своего рода реанимацию «революционности» (см. об этом подробно в моем изданном в 1999 году двухтомном сочинении «Россия. Век ХХ-й»).

При этом в высшей степени важно осознать, что и эта хрущевская «революционность» (официально осужденная в 1964 году как «волюнтаризм») была основана на убежденности в исключительной, как бы даже безграничной мощи страны, которую она с очевидностью продемонстрировала в период от Сталинградской победы до опередившего США прорыва в космос. Вот весьма многозначительное сопоставление, обнаруживающее возрастание этой убежденности: когда в 1948 году Югославия выходила из-под эгиды СССР, какое-либо военное вмешательство даже и не планировалось, но когда восемь лет спустя нечто аналогичное происходило в Венгрии, была предпринята полномасштабная военная операция (мы, мол, теперь все можем и никого не опасаемся). И другое сопоставление этого же характера: в 1950 году войска США вторглись в Северную Корею, но СССР, как известно, не только не ответил тем же, но, напротив, свел свое военное присутствие в Корее до минимума. Между тем в 1962 году, когда Кубе угрожало нападение США, туда — через океан! — были отправлены значительные военные силы с ядерным оружием.

Своего рода «самоупоение» выразилось и в хрущевской программе «догнать и перегнать Америку» в сфере сельского хозяйства, и в ширившемся чрезвычайно дорогостоящем соревновании с той же Америкой в деле овладения космосом, и в стремлении полновластно «руководить» Китаем, и т. п. Между тем в 1963 году СССР вынужден был (впервые в истории!) закупить за рубежом миллионы тонн зерна, состязание в космосе уже в 1960-х годах выиграли США, отношения с Китаем стали к 1963 году открыто враждебными…

И 14 октября 1964 года состоялось «свержение» Хрущева за его «волюнтаризм». И тогда, и до сего времени все «просчеты» безосновательно приписывают его личной воле. Это восходящее к сталинским временам понимание хода истории (правда, сначала «личности» приписывают все победы, а затем все беды, но это не меняет существа дела: перед нами тот же самый «культ» — пусть и «наизнанку»…).

Несмотря на те или иные критические выступления против Хрущева, его революционный «энтузиазм» до поры до времени разделяла власть в целом и, в определенной мере, сама страна (см. об этом в моем уже упомянутом сочинении «Россия. Век ХХ-й»).

Множество авторов, рассуждая о том же хрущевском времени, обожают предлагать «альтернативы»: вот, мол, если бы Хрущев и другие повели дело не так, а этак, все было бы превосходно. Однако это не более чем бессодержательная риторика. При том положении, которое занимал в мире СССР к началу 1960-х годов, дело явно не могло идти иначе. В частности, известный выкрик, обращенный к Западу, — «Мы вас закопаем!» — был по своей дикой форме проявлением личности Хрущева, но суть его наверняка поддерживали тогда самые широкие слои населения СССР…

В устранении Хрущева и избрании на его пост «безынициативного» Брежнева в конечном счете выразилось осознание (пусть даже и не очень уж ясное) людьми власти опасности решительных радикальных действий и жестов — несмотря на все величие победоносного СССР.

И есть все основания утверждать: подъем уже тогда сменялся упадком, что ясно выразилось, например, и в закупке зерна за рубежом, и в потере такого союзника, как Китай…

Новая — «застойная» — власть явно поставила перед собой задачу сохранять статус-кво, избегая существенных сдвигов в каком-либо направлении и так или иначе пресекая или хотя бы оставляя без внимания стремление тех или иных людей настаивать на основательных преобразованиях. И естественно видеть в этом «охранном» курсе реализацию по-своему оправданной точки зрения: ведь, несмотря на начавшийся «упадок», страна еще являлась несомненной великой державой, и было не только рискованно, но и вроде бы незачем колебать ее устои — особенно если учитывать итоги «волюнтаризма» хрущевского времени. Но «охранный» курс означал и удовлетворенность тем, что есть, которая оборачивалась бездействием, а эта «тенденция» вместе с предшествующим перенапряжением сил победной страны — характернейшие проявления «упадка».

И в сам период «застоя», и в наши дни многие утверждали и утверждают, что власть тогда стремилась восстановить «сталинские» порядки. Но это едва ли хоть сколько-нибудь основательное мнение. Можно допустить, что отдельные люди власти пытались предпринимать нечто подобное — например, избранный через месяц после «свержения» Хрущева, 10 ноября 1964 года, членом Президиума ЦК А. Н. Шелепин, бывший в 1958–1961 годах председателем КГБ и получивший позднее прозвание «железный Шурик». Однако вполне закономерно, что менее чем через три года, 26 октября 1967-го, он был фактически устранен из верховной власти: его сместили с поста председателя Комитета партийно-государственного контроля СССР и поручили ведать профсоюзами…

Несостоятельность версии о якобы возможном возврате к «сталинизму» особенно ясна из того, что время Сталина — это ведь время кардинальных сдвигов и решительных действий, а в «эпоху застоя» таких сдвигов и действий неукоснительно старались избегать.

Более того, если бы предполагаемый «наследник» Сталина Шелепин или кто-нибудь подобный ему даже сумел бы взять в руки полноту власти, никакой «неосталинской» эпохи все равно не получилось бы, ибо и историческая ситуация, и сама страна были уже совершенно иными, чем в 1930 — начале 1950-х годов. Так, например, целенаправленно создаваемый культ генсека Брежнева в известной степени соответствовал модели сталинского, но в результате получился, как уже отмечено, не героический (и, конечно, трагический), а чисто фарсовый культ…

В глубоком упадке страны после ее высокого подъема нет — о чем уже шла речь — ничего необычного. То же самое происходило в обретавших на какое-то время первостепенную роль странах Запада, и упадок коренился именно в предшествующем подъеме; это, в сущности, своего рода всеобщая закономерность.

Собственно «российским» было то стремительное крушение, к которому в конце концов привел упадок страны и которое, как представляется, обусловлено прежде всего отсутствием общества: в СССР имелись только власть и население. Итоги мартовского референдума 1991 года ясно свидетельствовали, что преобладающее большинство людей исходя из тех или иных своих интересов были против распада страны, но когда он состоялся, никакое сопротивление не имело места.

Указание на этот факт — впрочем, как и все вышеизложенное — существенно для понимания не только прошедшего, но и настоящего, и грядущего, и в том числе плодов деятельности нынешней власти. Чрезвычайно показательно, что ее идеологи настойчиво твердили о необходимости создания в стране «среднего класса», который является ядром и основой западного общества, так или иначе примиряющим и объединяющим его «низы» и «верхи» (закономерно, что для обозначения этого неведомого России феномена пришлось перевести с английского термин «middle class»). Таким образом, идеологи власти отдавали себе отчет в том, что в нашей стране нет (и не было) «общества» в западном смысле, но ставили задачу «создать» его ядро, а затем, очевидно, и его в целом.

Однако для достижения этой цели необходимо кардинально изменить самих людей, населяющих страну, сам народ. Выразительно сделанное в 1998 году признание одного из главных наставников российских «реформаторов» американца Джеффри Сакса: «Мы положили больного (то есть Россию. — В. К.) на операционный стол, вскрыли ему грудную клетку, но у него оказалась другая анатомия» (цитата по газ. «Деловой вторник» от 10 ноября 1998 г.). Возможно, Сакс имел в виду, что у пациента не оказалось абсолютно необходимого с точки зрения иностранного «хирурга» органа — общества… Так или иначе, американец пришел к выводу, что Россия — принципиально иной феномен, хотя идеологи нынешней российской власти постоянно объявляют этого рода выводы тенденциозными выдумками «русофилов» и «почвенников».

Процитирую еще раз слова Петра Чаадаева. Мыслитель критически, и даже резко критически судил о своей стране, но в то же время с полной убежденностью писал в 1835 году: «… мы не Запад… И не говорите, что мы молоды, что мы отстали от других народов, что мы нагоним их. Нет, мы столь же мало представляем собой XVI или XV век Европы, сколь и XIX век… у нас другое начало цивилизации. Поэтому нам незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое… Тогда мы пойдем вперед».

К прискорбию, в наше время многие люди рассуждают примерно так: раз наш путь привел страну к крушению, следует двигаться по пути «благополучных» стран Запада. Однако в свете тысячелетней отечественной истории ясно, что это иллюзорный, всецело бесперспективный проект…

Глава 4. Необходимость связи времен

В предыдущей главе речь шла о наивысшем подъеме, о «победоносном» периоде в истории СССР, продолжавшемся в общем от Сталинградской битвы до космического полета Юрия Гагарина. Этот период, как я буду стремиться показать, не стал бы возможным без кардинального поворота в политике и идеологии, который начался с середины 1930-х годов.

Российская революция (как, впрочем, любая революция) была тотальным отрицанием предшествующего бытия и сознания страны; все прошлое России — за исключением тех явлений и тенденций, которые считались так или иначе подготовлявшими революцию, — объявили «проклятым прошлым».

Даже в 1936 году в статье, опубликованной (21 января) Н. И. Бухариным в редактируемой им газете «Известия» — второй по значению после «Правды», — он утверждал, что русские были до 1917 года «нацией Обломовых», а само слово «русский» — синонимом слова «жандарм». Но Бухарин или не замечал, или не хотел замечать, что в стране уже начался коренной поворот. И 10 февраля «Правда» опубликовала резкую отповедь, в которой, в частности, утверждалось: «Партия всегда боролась против «Иванов, не помнящих родства», пытающихся окрасить все историческое прошлое нашей страны в сплошной черный цвет». 14 февраля Бухарин на страницах «Известий» принес покаяние.

Но нельзя не признать, что утверждение «партия всегда боролась…» явно не соответствовало действительности; этого рода борьба началась не ранее 1934 года, когда появились в известной мере пересматривавшие прежнюю идеологическую линию «Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР» за подписями Сталина, Жданова и Кирова; к тому же опубликованы эти «Замечания» были позже, 27 января 1936 года, — через несколько дней после «антирусской» статьи Бухарина.

А, скажем, в 1928 году Сталин в связи с 10-летием Красной Армии произнес директивную речь, безоговорочно утверждавшую, что эта новая армия не имеет ничего общего со «старой», которая, в частности, «воспитывалась в духе великодержавничества», между тем как Красная Армия «воспитывается… в духе интернационализма… поэтому она… является армией рабочих всех стран».

Последнее суждение было явно безосновательным. Красная Армия победила в Гражданской — классовой — войне на территории России, однако когда летом 1920 года начались военные действия на территории другой страны (кстати, весьма небольшой в сравнении с РСФСР) — восстановленной в 1918-м Польши, — Красная Армия потерпела столь сокрушительное поражение, что пришлось отдать Польше (до 1939 года) обширные западные территории Украины и Белоруссии. Ибо против Красной Армии воевал польский народ в целом, включая рабочих.

А через тринадцать лет после цитированной сталинской речи в страну вторглась армия, состоявшая в значительной мере именно из рабочих Германии, Австрии, Венгрии, Финляндии и других стран, — армия, которую обеспечивали всем необходимым рабочие почти всей вошедшей в Третий рейх Европы. Но к этому времени армия СССР была уже совсем не той, о которой Сталин говорил в 1928 году; она представала как наследница дореволюционной армии России.

В период с 1935-го по 1941 год восстановились российские офицерские и генеральские звания, было утверждено воинское величие Александра Невского, Петра Первого, Суворова, Кутузова и т. п. В 1942 году, незадолго до начала нашего наступления под Сталинградом, подвергся окончательному упразднению институт «военных комиссаров», являвший собой основу Красной Армии, а в январе 1943-го были восстановлены долго считавшиеся чем-то заведомо «враждебным» погоны…

Могут возразить, что речь идет, в частности, о «формальных» изменениях, но, конечно же, они не могли осуществиться без изменения самого «содержания»: армия из некой «интернациональной» превращалась в армию великой державы (хотя не столь давно, в 1928-м, Сталин клеймил «старую» армию именно за ее «великодержавничество»), И нет никаких оснований сомневаться в том, что победа 1945 года была бы невозможной без тех коренных и многосторонних изменений, которые осуществлялись в армии страны с середины 1930-х годов.

Обратимся теперь к другой проблеме — научно-техническому развитию страны. 30 ноября 1932 года были опубликованы следующие суждения Сталина о России: «…наша страна была исключительно отсталой… Мы следим за САСШ (США. — В. К.), так как эта страна стоит высоко в научном и техническом отношении. Мы бы хотели, чтобы люди Америки были нашими учителями в области науки и техники, а мы их учениками».

Перенесемся сразу же на тринадцать с лишним лет вперед. 9 февраля 1946 года Сталин заявил: «… особое внимание будет обращено… на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов, могущих дать возможность науке развернуть свои силы. Я не сомневаюсь, что если окажем должную помощь нашим ученым, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны».

«Прогноз» оказался до удивления верным: всего восемь лет спустя, в 1954 году, в СССР начала работать первая в мировой истории атомная электростанция и создан первый реактивный пассажирский лайнер «Ту-104», в 1957-м вышел на орбиту первый искусственный спутник Земли, в 1961-м состоялся первый полет человека в космос.

Есть все основания полагать, что цитируемые суждения Сталина (из его речи 9 февраля 1946 года) были порождены письмами (от 25 ноября 1945-го и 2 января 1946-го) одного из виднейших тогдашних ученых, П. Л. Капицы (см. его изданную в 1989 году книгу «Письма о науке»). Тот факт, что эти письма произвели громадное впечатление на Сталина, вполне очевиден: Капица, начиная с 1937 года, отправил вождю более десятка писем, но только после двух последних впервые получил ответное послание, в котором было сказано: «В письмах много поучительного» (понятно, что в устах «Великого Учителя» эти слова имели чрезвычайно весомое значение).

Петр Леонидович в двух своих письмах говорил прежде всего о вреднейшей недооценке отечественной науки и техники, отмечая, в частности, что после 1934 года в Академии наук было создано всего лишь два научно-исследовательских института (ср. цитату из сталинской речи, произнесенной 9 февраля 1946 года, — в ней есть несомненный «отклик» на это место письма). Притом ученый не «побоялся» написать о причинах сей недооценки: «Это у нас старая история, пережитки революции», хотя счел нужным тут же констатировать: «Война в значительной мере сгладила эту ненормальность». (Целесообразно в связи с этим сообщить, что Капица писал Сталину еще в декабре 1936 — январе 1937 года: «Все развитие нашей промышленности базируется на перенятии чужого опыта… в отношении прогресса науки и техники мы полная колония Запада», — писал, но не отправил это письмо, так как, по-видимому, не ожидал тогда, что будет понят.)

Вместе с письмом от 2 января 1946 года Капица прислал Сталину рукопись книги историка техники Л. И. Гумилевского «Русские инженеры», которая была создана по настоянию Капицы, а по распоряжению Сталина немедля издана. «Из книги, — подводил итоги в письме Сталину Капица, — ясно: 1. Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас. 2. Мы сами почти не умели их развивать… 3. Часто причина неиспользования новаторства в том, что обычно мы недооценивали свое и переоценивали иностранное… сейчас нам надо усиленным образом поднимать нашу собственную технику… Успешно мы можем делать это только… когда мы наконец поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других и на него можно смело положиться».

Нельзя не напомнить, что Капица с 1921-й по 1934 год жил и работал за рубежом и, следовательно, сопоставлял научно-технические «потенциалы» Запада и России с полным знанием дела.

Обратимся в связи с этим к истории космонавтики. Ее общепризнанным во всем мире основоположником был К. Э. Циолковский, родившийся в Рязанской губернии в 1857 году и уже в 1880-х начавший в городке Боровске Калужской губернии разработку космической программы, хотя первая его статья, посвященная этой теме, была опубликована только в 1903 году. С 1908 года начал свою деятельность последователь Циолковского Ф. А. Цандер (1887–1933), а в 1931 году его сподвижником стал С. П. Королев, впоследствии реализовавший долго казавшиеся фантазией проекты. И в 1933 году взлетел — пусть пока еще обладающий совсем незначительной мощью — прообраз той ракеты, которая через 24 года, в 1957-м, вознесет в космос первый спутник, что поистине потрясет весь мир (русское слово «спутник» вошло тогда во все основные языки).

Вполне вероятно, что это событие могло бы состояться раньше, но космическая программа, зародившаяся именно в России и лишь позднее получившая развитие на Западе, не обрела достойной поддержки у властей. Напоминаю, что согласно «верховному указанию» отечественная наука и техника призвана «учиться» у американцев, и только возражение П. Л. Капицы («мы недооцениваем свое и переоцениваем иностранное») изменило положение дела.

Американский историк Д. Холловэй, тщательно изучивший научно-техническое развитие СССР, привел ряд фактов из истории нашей ракетной техники, которые, по его словам, «подтверждают мнение Капицы о том, что недоверие к советским ученым и инженерам было главной причиной того, что вклад Советского Союза в развитие принципиально новых технологий был столь незначительным… Идеи советских ученых и инженеров не получали должной поддержки до тех пор, пока они не подтверждались западным опытом» (имеется в виду период до 1946 года). Приступив в начале 1930-х годов к реализации космической программы, С. П. Королев тем самым опережал Запад, что представлялось властям невероятным.

7 июня 1938 года, в период своего рода неуправляемой цепной реакции репрессий, Сергей Павлович был арестован. В ходе следствия ему было объявлено: «Нашей стране вся ваша пиротехника и фейерверки не нужны и даже опасны». Весной 1939 года Сергея Павловича отправили на Колыму, где он будет возить тачки с золотоносным песком в лагере Мальдяк…

Однако уже 13 июня 1939 года, когда он еще не доехал до лагеря, дело пересматривается, в ноябре Королева отправляют обратно в Москву, и вскоре он начинает работать в подведомственном НКВД конструкторском бюро — правда, пока еще над проблемами реактивной авиации, а не космонавтики (по собственным словам Королева, он только с 1943 года «снова смог немного работать» в своей истинной сфере).

Из опубликованных до сего дня сведений не вполне ясно, почему в 1939 году произошел неожиданный поворот в судьбе С. П. Королева, но все же есть достаточные основания полагать, что это было вызвано имевшими место тогда первыми успехами в создании реактивных двигателей на Западе, в результате чего власть осознала значение «фейерверков» Королева.

В 1944-м Сергея Павловича освобождают, снимают судимость и награждают орденом, но лишь 8 августа 1946 года — то есть уже после цитированных выше писем Капицы Сталину — С. П. Королев был назначен главным конструктором в научно-исследовательском институте, где смог непосредственно заняться проблемами космонавтики. Он приступил к своей работе в этом институте в начале 1947 года, а уже в 1957-м мощная ракета вознесла в космос первый спутник.

Эта победа не могла бы свершиться, если бы власть не приняла того решения о всемерной поддержке отечественной науки и техники, которое инициировал в своих цитированных «поучительных» письмах Сталину в конце 1945-го — начале 1946 года Капица.

Сошлюсь в связи с этим на весьма показательный факт. В конце 1944 года на нашей дальневосточной территории совершили вынужденную посадку мощные (прозванные «летающими крепостями») бомбардировщики США «Б-29». И 6 июня 1945 года Сталин распорядился создать бомбардировщик, который должен был представлять собой точную копию американского. Это было поручено крупнейшему авиаконструктору А. Н. Туполеву, который пытался возразить Сталину, утверждая, что «мы построим самолет лучше». Но Сталин, увы, не принял возражений. Насколько был прав Туполев, ясно из того, что в 1954 году он создал первый в мире — то есть вполне «оригинальный» — пассажирский лайнер «Ту-104». Чтобы это произошло, отношение власти к отечественной науке и технике должно было коренным образом измениться.

Словом, как победа в войне, так и первостепенные достижения в научно-техническом развитии были обусловлены преодолением «отрицания» России с ее «проклятым прошлым» — преодолением, начавшимся в середине 1930-х годов и продолженным в послевоенное время.

Стоит еще сказать о том, что в начале 1990-х годов, в разгар всяческого принижения СССР, усиленно пропагандировалась версия, согласно которой атомная бомба была создана у нас в 1949 году только благодаря тому, что разведка «выкрала» в США ее «секрет». Мнение о решающей роли разведданных оспаривалось, однако истинная суть дела вовсе не в этом.

Ведь если даже и согласиться с тем, что вклад разведки имел огромное значение, необходимо понять и другую, гораздо более существенную сторону проблемы: без того мощного и широкого развития физики и химии в России, начало которому положил двумя столетиями ранее Ломоносов, любые разведданные были бы совершенно бесполезны!

Нет сомнений, например, в том, что без наличия к 1940-м годам когорты выдающихся ученых и технологов, часть из которых, кстати сказать, начала свой путь в науке еще до 1917 года, никакие добытые «секреты» ничего бы не дали.

Существен и тот факт, что атомная бомба была создана в СССР четырьмя годами позднее, чем в США, а термоядерная — всего лишь девятью месяцами позднее. Нельзя не задуматься и над тем, что Великобритания (хотя ее ученые имели теснейшие связи с США) отстала от СССР в создании атомной бомбы на три года и термоядерной — на четыре, а Франция соответственно на десять с лишним и на пятнадцать лет. Стоит напомнить и о датах пуска первых АЭС: в СССР — 1954, в Великобритании — 1956, в США — 1957 год; в 1959 году в СССР спущен на воду первый в мире атомный ледокол. Не приходится уже говорить об отставании других стран мира. Подчеркну еще раз: тот факт, что в СССР были научно-технические предпосылки для создания за короткий срок атомной бомбы, имел гораздо более существенное значение, чем «секреты».

Словом, только отказавшись от «отрицания» России, страна смогла добиться великих побед и в мировой войне, и в мировом научно-техническом «соревновании». И то, и другое — ярчайшие проявления целостного развития страны. Так, Сталин в марте 1939 года — явно неожиданно для многих «ортодоксальных» большевиков — заявил в своем докладе на XVIII съезде партии, что у государства СССР должны «сохраниться некоторые функции старого (то есть дореволюционного. — В. К.) государства».

Сказано это было в достаточно «осторожной» форме, но, по существу, тем самым кардинально ревизовалась послереволюционная политическая теория и практика.

Весьма показательна «ревизия» отношения к церкви. Господствует представление, что она произошла во время Отечественной войны ради мобилизации священников и их паствы на борьбу с врагом. Но недавно был опубликован подписанный Сталиным текст постановления Политбюро от 11 ноября 1939 года, в котором, в частности, содержится следующий весьма выразительный пункт: «Указание товарища Ульянова (Ленина) от 21 мая 1919 года… «О борьбе с попами и религией»… отменить» (см. «Наш современник», 1999, № 12, с. 223).

«Поворот», начавшийся в середине 1930-х годов, был всецело закономерным явлением: после любой революции через некоторое время совершается реставрация, как бы восстановление утраченного прошлого, — правда, именно «как бы», поскольку реально восстановить прошлое невозможно, и дело идет, выражаясь точно, о восстановлении не прошлого, а связи с ним, о продолжении того ценного, что развивалось в прошлом.

И нельзя не видеть, что именно стремление восстановить связь с прошлым характерно для 1991-го и последующих годов: оно вполне наглядно выразилось в восстановлении дореволюционного флага, герба и т. д., даже — ни много ни мало — монументального храма Христа Спасителя в центре Москвы.

Как ни парадоксально это прозвучит, но нынешняя власть, идеологи которой более всего проклинают именно период нашей истории, начавшийся в середине 1930-х годов, вместе с тем в сущности стремится продолжить, довести до конца начатый тогда «реставрационный» процесс!

Однако теперешняя «реставрация» имеет, строго говоря, чисто формальный характер, ибо для нее нет реальной основы и почвы. Достаточно сказать, что если в середине 1930-х годов значительно более половины взрослого населения СССР составляли люди, родившиеся до 1900 года, то есть ставшие взрослыми еще в Российской империи, то к 1991 году таких людей, за исключением крайне немногочисленных долгожителей, не было. Общепринято, что смена поколений происходит через тридцать лет, и, следовательно, к нашему времени сменились три «постреволюционных» поколения (первое из них родилось до 1917 года, но достигло взрослости уже после него). И реально восстановить связь с прадедовским бытием и сознанием немыслимо.

Нередко утверждают, что такую связь способна осуществить наша церковь, которая — несмотря на все гонения и запреты — и в советское время все же жила. Но это едва ли основательное предположение, ибо для исполнения такой задачи церковь, в сущности, должна была бы отказаться от своей истинной миссии. Конечно, за более чем тысячелетнюю историю нашей церкви те или иные ее деятели неоднократно «вмешивались» в «мирские» дела, но это были проявления именно их воли, но не воля церкви как таковой. Ибо церковь может и должна благоустраивать отношения между людьми, воплощая в себе связь людей с богом, а не воздействуя непосредственно на их мирские отношения.

Доказательство правоты такого решения вопроса — тот факт, что на протяжении тысячелетия отношения между людьми неоднократно претерпевали кардинальные изменения, но церковь оставалась в своей основе неизменной, и, собственно говоря, именно поэтому в ней и усматривают силу, способную восстановить связь с дореволюционной Россией, — не задумываясь о том, что, занявшись этим делом, церковь утратила бы свою истинную сущность…

Словом, нынешние идеологи (кстати сказать, самых различных направлений), усматривающие выход в «возврате» к тому бытию и сознанию страны, которые были реальностью восемьдесят с лишним лет назад, — чистейшие утописты. И особенно прискорбно, что эта утопическая программа побуждает, даже заставляет ее сторонников с особенной решительностью и последовательностью настаивать на отрицании бытия и сознания страны между 1917-м и 1991 годом. Они, как ни удивительно, не осознают, что вполне уподобляются тем проклинаемым ими идеологам, которые после 1917 года отрицали предшествующую историю России!

Этих нынешних утопистов, собственно говоря, даже трудно понять. Их экстремизм или, если выразиться попросту, оголтелость объяснимы только полным нежеланием считаться с реальностью. И они, увы, заглушают голоса тех своих вполне либеральных коллег, которые все же сохраняют разумность.

Так, например, ленинградский (теперь, понятно, петербургский) писатель Даниил Гранин вполне определенно высказался еще в 1994 году: «Изничтожается ленинградское во имя петербургского. Оборвалась цепь времени, и культура оказалась беззащитной. От нее ждут нового слова, но новое появляется не на кладбище, а вынашивается в утробе уходящего.

Критиковать прошлое естественно и необходимо. Но отказаться от советского наследия — варварство. Культура-нувориш становится беспризорной, утверждает себя террором…

История не терпит обрывов… Петербургу придется осваивать Ленинград, включать в себя, сохранять и защищать лучшее, что было в нем» (журнал «Российская провинция», 1994, № 5, с. 9).

Нетрудно предвидеть возражение: мне скажут, что после 1917-го страна переживает безмерно трагедийную эпоху. И, конечно же, это безусловно верно по отношению к времени до начала 1950-х или даже начала 1960-х годов (вспомним о расстреле жителей Новочеркасска в 1962 году).

Но, во-первых, «отрицание» неправомерно распространяют и на три десятилетия, предшествовавшие 1991 году, — десятилетия, в продолжение которых в стране было не больше или даже меньше трагических событий, чем, скажем, в тогдашней истории США, Франции, Великобритании и т. д. Да, в тот период разразилась наша война в Афганистане, однако войны Франции и затем США в Индокитае, а также французская война в Алжире имели более кровопролитный характер. Кроме того, у нас не было целой цепи политических убийств (точнее, их у нас вообще не было в те десятилетия), как в США, — в частности, убийств людей, отстаивавших права «нацменьшинств», — и гибели людей в конфликтах, подобных испано-баскскому, англо-ольстерскому и т. п. Не приходится уже говорить о тогдашних гибельных гражданских войнах во многих странах Азии, Африки, Южной и Центральной Америки.

И если подойти к делу беспристрастно, нельзя не признать, что в тридцатилетний период перед 1991 годом СССР являл собой одну из самых «мирных» стран. Между тем, повторю еще раз, многочисленные идеологи пытаются внушить людям, что все время с 1917-го по 1991-й было беспрерывной трагедией.

Во-вторых, трагедия — если основываться на исканиях мировой философии и богословия — неизбежное, неотвратимое и в самой основе своей глубоко противоречивое, не подвластное прямолинейному пониманию и односторонней оценке явление человеческого бытия.

В трактовке многих нынешних идеологов трагедийный период нашей истории имеет принижающее или даже позорящее нашу страну значение; некоторые из них, говоря, что в 1917 году Россия «взошла на Голгофу», странным образом не вдумываются в истинный смысл этого речения, подразумевающего не только унижение и смерть, но и величие и воскресение…

Судьба страны воплощается в судьбах отдельных людей. И напомню о судьбах К. К. Рокоссовского и С. П. Королева. Оба испытали унизительную и, в сущности, сдвигавшую человека на самую грань смерти долю репрессированных. Но Константин Константинович стал затем одним из двух главных и наиболее прославленных полководцев Великой Отечественной (именно он командовал Парадом Победы), а Сергей Павлович — главным конструктором космической программы, обретшим наивысшую, всемирную славу. И, как представляется, в наше время еще крайне трудно или даже вообще невозможно четко сформулировать «приговор» об этих человеческих судьбах, то есть прийти к их «точным», непротиворечивым пониманию и оценке. Но это относится и к судьбе нашего народа в целом…

Как уже сказано, восстановить «связь времен», обращаясь к отделенной от нас жизнью трех человеческих поколений Российской империи, невозможно; перед нами в полном смысле слова утопическая программа, которая и возникла-то главным образом в силу тотального «отрицания» периода 1917–1991 годов. Повторю еще раз, что идеологи, которые призывали и призывают «вернуться» в дореволюционную Россию, тем самым обнаруживают свое понимание необходимости «связи времен», немыслимости заново начинать бытие страны с некоего «нуля», не опираясь на фундамент ее истории. Это, о чем уже не раз говорилось, поняла в свое время, в середине 1930-х годов, и большевистская власть, несмотря на свое предшествующее безоговорочное отрицание дореволюционной России, которое длилось почти два десятилетия.

Радикальные идеологи нынешней власти уже почти десять лет «отрицают» все совершавшееся в стране до 1991 года, но есть основания полагать, что этому приходит конец. Ибо стремление этих идеологов исходить не из фундамента или, вернее, почвы предыдущей истории страны, а конструировать новый фундамент по западным образцам (то есть они, в сущности, пытаются опереться на историю других стран!) все более ясно обнаруживает свою полнейшую бесперспективность.

Глава 5. Страна-семья или страна-рынок?

Один из наиболее ярких и глубоких современных публицистов Сергей Кара-Мурза, говоря о коренном отличии Запада от России, определил основу бытия первого словом «рынок», а второй — словом «семья». В связи с этим возможны, правда, известные сомнения. Во-первых, определение «семья» выглядит не очень «научно»; но, как сказано полтора века назад великим поэтом, «умом Россию не понять» (имелся в виду, очевидно, «ум» науки). А во-вторых, сведение основ жизни людей Запада к «рынку» вроде бы означает — по крайней мере на наш русский взгляд — «принижение», даже чуть ли не оскорбление… Однако рынок (в научном значении слова) отнюдь не сводится к «низменным» актам «купли-продажи». Речь идет об осуществляемом людьми обмене плодами своей многообразнейшей деятельности (включая и высшие виды творчества), который к тому же с необходимостью подразумевает полноценный демократический порядок в стране, обеспечивающий (хотя бы в принципе) каждому из участников этого обмена равные возможности.

Конечно рынок — как, впрочем, и любой феномен человеческого бытия — имеет свои негативные стороны и качества, но свойственное иным заостренно-патриотически настроенным авторам превращение его чуть ли не в царство зла и порока — попросту несерьезное занятие. Человек, обретший богатство в условиях развитой рыночной демократии, имеет все основания гордиться собой, ибо это богатство в конечном счете означает что плоды его деятельности высоко оценены добровольно отдававшими за них свои деньги согражданами.

Далее нельзя не сказать и о том, что семья вовсе не представляет собой — хотя многие думают иначе — некое в принципе, «позитивное» явление. Значительная часть (если не большинство) человеческих семей переживает острые и тяжкие конфликты, в их историях присутствуют или даже преобладают зло и порок. Русская литература создала целый ряд великих повествований об истории семей — от «Семейной хроники» Аксакова до «Братьев Карамазовых» Достоевского, — и в этих повествованиях явлены отнюдь не идиллические картины. Но главное в другом. Как уже не раз говорилось в этом моем сочинении, при целостном, «глобальном» сопоставлении цивилизаций Запада и России «оценочный» подход неизбежно ведет ко всякого рода упрощениям или даже прямым искажениям существа дела. И я буду стремиться беспристрастно рассуждать о феноменах «страна-рынок» и «страна-семья».

Для начала обращу внимание на сочинение убежденного сторонника рынка — видного современного предпринимателя А. С. Паникина. Оно было опубликовано в 1997 году в журнале «Новый мир» (№№ 11 и 12) под названием «Записки русского фабриканта»; в 1998 году вышло его дополненное книжное издание «Шестое доказательство».

А. С. Паникин родился в 1950 году в малоимущей семье, начал жизненный путь в качестве слесаря, но уже к середине 1970-х занялся разного рода «предпринимательством», преодолевая неизбежные тогда труднейшие препятствия. В 1988-м он создал крохотное поначалу текстильное предприятие, которое к нашему времени стало мощным концерном «Панинтер», производящим, помимо одежды, молочные продукты, а также имеющим свое издательство.

Рассказывая о своем жизненном пути, А. С. Паникин благодарно поминает множество людей, которые бескорыстно оказывали ему поддержку и помощь. Это и мальчик по кличке Фролик, который спас его, тринадцатилетнего, от нападения подростковой банды («поведение Фролика казалось необъяснимым… защитил новичка, незнакомого человека»), и «инвалид без обеих ног Славский», согласившийся безвозмездно давать незнакомому юноше уроки профессиональной игры на гитаре, и т. д.

А вот начало предпринимательской деятельности: «…недавний знакомец Виктор открыл все секреты, все тонкости… Его жест казался мне необъяснимым. Он поступил вопреки коммерческой логике… я все же становился конкурентом». И еще менее объяснимая «милая пожилая женщина», бесплатно доставившая (малыми порциями) сотню килограммов необходимого для производства вещества: «Скорее всего ей был интересен сам процесс участия в каком-то живом, человеческом деле».

И «главный архитектор Москворецкого района», предоставивший начинающему фабриканту помещения площадью в 330 кв. метров, за что «ничего не просил, помог как союзник» (союзник по духу, а не по взаимовыгодному делу). И чиновник (которых автор вообще-то весьма не жалует) Лебедев, который «невероятным ухищрением добился передачи склада нам», и «он был не единственным официальным лицом, оказавшим бескорыстную помощь».

А когда А. С. Паникин решил обзавестись подмосковным имением, где собирался построить молокозавод, директор местного совхоза «из доброго отношения… был готов нарезать участок рядом с деревней, где газ и вода». И еще о рабочих, строивших фабрику: «…энтузиазм как на ДнепроГЭСе», а когда случился пожар, «рабочие без специальной страховки, не слушая меня… лезли наверх, резали автогеном металл, оберегая оборудование…» и т. д. и т. п.

А. С. Паникин объясняет все описанное присущим русским людям «идеализмом», побуждающим их к действиям, не сулящим никакой материальной выгоды. И он говорит не только о том, что без этого «идеализма» окружавших его людей ему лично не удалось бы сделать ничего из задуманного, но и заключает свое сочинение утверждением, что вера в будущее России уместна лишь постольку, поскольку «несмотря на все издержки и поражения… мы сохранили… стремление к идеальному».

Мне представляется, что более правильно видеть в России не «страну идеалистов», а «страну-семью», члены которой помогают друг другу (хотя, конечно, не все и не всегда!) бескорыстно, не преследуя прагматических целей.

Могут возразить, что А. С. Паникину подобная помощь была необходима из-за того экономического и политического строя, который господствовал в стране до конца 1980-х годов и очень значительные «пережитки» которого существуют и сегодня. Вот если бы страна, скажут мне, являла собой всецело свободный рынок, будущий фабрикант добился бы своего (пусть и ценой напряженнейших усилий) без «семейной» помощи.

Но нельзя не обратить внимания на тот факт, что, согласно убеждению самого А. С. Паникина, будущее России немыслимо без «идеализма» ее граждан! А ведь рынок, напротив, подразумевает — что невозможно оспорить — последовательный «материальный» прагматизм всех и каждого…

Впрочем, и тут не исключено возражение. В самой, пожалуй, «рыночной» стране — США — огромное значение имеет комплекс представлений, называющийся «американской мечтой» («The American Dream») и не чуждый определенного «идеализма». Один из компонентов этой «мечты» — вера в то, что любой гражданин США имеет возможность добиться самого высокого положения в своей стране. Юридическое равенство людей — правда, только белых — было утверждено в самом начале истории государства США, и ярчайшими примерами этого равенства являются, скажем, судьбы Авраама Линкольна (1809–1865), который начал свой жизненный путь поденщиком (то есть батраком) на ферме и стал президентом страны, и Джона Форда (1863–1947), начавшего жизнь «учеником механика» (по-русски — подмастерьем) и ставшего хозяином гигантской автомобильной корпорации.

Но следует поразмыслить о причинах американского «культа» таких человеческих судеб. Дело в том, что, во-первых, преобладающее большинство президентов и мультимиллионеров США начинали не «с нуля», а опирались на успехи, достигнутые их отцами, дедами и т. д., а во-вторых, в России, несмотря на юридическое бесправие основной массы ее населения, имели место не менее или даже более поразительные «карьеры».

Характерно, что, в отличие от США, особого восхищения судьбы таких людей у нас не вызывают. Если сообщить кому-либо о наших вроде бы невероятных карьерах, можно в ответ услышать примерно следующее: «Ну и что? Чего только не бывает!» — имеется в виду, бывает в России… И американский культ людей, поднявшихся из низов на самые верхи, объясняется, очевидно, тем, что в условиях жесткой или даже жестокой конкуренции для подобного «взлета» в «стране-рынке» необходимы поистине исключительные способности и энергия.

Но обратимся к «бесправной» России и вспомним, что вторым по значению лицом при царе Алексее Михайловиче — Патриархом Всея Руси Никоном — стал (и всего лишь на пятом десятке лет) сын мордовского крестьянина Никитка Минов, а при императоре Петре I — сын конюха Алексашка Меншиков, обретший к тридцати годам титул «светлейшего князя», а затем и «генералиссимуса»… Могут возразить, что эти беспрецедентные карьеры — результат «капризов» самодержцев, но в России были и такие «взлеты», которые нельзя истолковать подобным образом.

Знаменитый в свое время литературный, научный и государственный деятель А. В. Никитенко (1804–1877) родился в семье крепостного украинца (тогда — малоросса) и только в двадцатилетнем возрасте получил «волю» и тем не менее вскоре же поступил (без гимназического образования!) в Петербургский университет.

Достоверно известно, что способному и энергичному юноше оказывали помощь различные имевшие влияние люди, которые, надо думать, видели в нем как бы члена своей «духовной семьи».

И этот «раб» достиг 3-го по рангу (фактически даже 2-го, ибо 1-й имел тогда всего лишь один человек) государственного чина тайного советника, удостоился звания действительного члена Императорской Академии наук (более того — стал членом управлявшего ею Комитета), был председателем Общества любителей российской словесности, стал «потомственным дворянином», «на равных» общался с князьями-рюриковичами П. А. Вяземским и В. Ф. Одоевским и т. д. и т. п. И это вовсе не единичная судьба: крепостными начали жизнь современники Никитенко — прославленный историк, академик М. П. Погодин, видный писатель и литературный деятель Н. Ф. Павлов и др.

Что же касается крупнейших промышленников России, большинство из них начали свой путь как крестьяне, в том числе и крепостные. Так, знаменитый С. Т. Морозов (1770–1862) только в пятьдесят лет «выкупил» себя и сыновей у помещика, но к этому времени он уже владел крупнейшими текстильными фабриками. Важно отметить, что Морозов, как и целый ряд других богатейших российских предпринимателей его времени, принадлежал к старообрядцам, которые подвергались тяжким притеснениям со стороны церкви и государства, но именно это особенно усиливало в них «семейный», «братский» дух, выражавшийся во всесторонней взаимопомощи.

Нельзя отрицать, что абсолютное большинство населения России не имело тех прав, которыми обладали граждане стран Запада, и, между прочим, один из главных лозунгов В. И. Ленина — «борьба с российским бесправием». Однако отец Ленина, И. Н. Ульянов (1831–1886), родился в семье беглого крепостного, который к тому же умер, когда его сыну Илье было всего пять лет. И нашлись люди — в частности, влиятельный астраханский протоиерей Николай Ливанов, — которые помогли отцу Ленина окончить на казенный счет гимназию и университет, и он за свою не столь уж долгую жизнь достиг чина действительного статского советника (то есть штатского генерала), должности директора народных училищ губернии и звания потомственного дворянина…

И подобные судьбы вовсе не были редкостью. Отец моей матери В. А. Пузицкий (1863–1926) родился в семье беднейшего ремесленника, обитавшего в захолустном городишке Белый Смоленской губернии (туда, между прочим, даже и сегодня не ведет железная дорога…). Но из его сохранившейся юношеской записной книжки ясно, что целый ряд более или менее влиятельных людей помог ему окончить смоленскую гимназию и Московский университет, и он, как и отец Ленина, стал действительным статским советником и потомственным дворянином, а также инспектором одной из лучших московских гимназий (2-й мужской), издал несколько учебников и т. п.

Это, впрочем, примеры не столь уж значительных «карьер». Но вот сын солдата М. В. Алексеев (1857–1918), который на шестом десятке лет стал начальником штаба Верховного Главнокомандующего — то есть вторым лицом в армии России, или сын крестьянина И. Д. Сытин (1851–1934), ставший хозяином самого крупного в России издательского концерна.

По всей вероятности, любой поднявшийся из «низов» человек в России не обошелся без бескорыстной помощи, подобной той, которую оказывают друг другу члены семьи. Словом, та поддержка даже малознакомых людей, о которой рассказал в своем сочинении А. С. Паникин, уходит глубокими корнями в историю России — «страны-семьи».

Предвижу чье-либо возмущенное отрицание: как можно называть «семьей» страну, зная о беспощадном подавлении и массовой гибели ее «детей» в Гражданскую войну 1918–1922 годов и последующие годы?!

Но, во-первых, как уже сказано, не следует «идеализировать» сам феномен «семья» (в собственном значении слова), ибо в семьях нередко разражаются самые жестокие — вплоть до убийства ближайших родственников — конфликты, а во-вторых, суть дела после 1917 года была не в том, что страна утратила свою «семейственность», а в том, что она переживала революционный катаклизм, который, помимо прочего, взорвал изнутри многие семьи в собственном смысле слова, как это присуще любой революции. Так, например, виднейший французский поэт конца XVIII века Андре Шенье отверг якобинскую диктатуру, и его родной младший брат, писатель и публицист Жозеф Шенье, яростно изобличал его, способствуя казни, постигшей Андре в 1794 году…

И, конечно, в России внутрисемейные расколы после 1917 года имели самый широкий характер. Мой упомянутый дед был и остался до конца жизни убежденным монархистом и консерватором, а его старший сын С. В. Пузицкий (1893–1937), к ужасу отца, стал большевиком и деятелем советской контрразведки, причем дослужился до комкора, то есть генеральского чина.

Были и более удивительные семейные расколы; в конце концов, отец и сын — люди разных поколений, но вот родные братья: Генштаба генерал-лейтенант К. К. Баиов, добровольно вступивший в Красную Армию и в 1918 году ставший «военным руководителем» одного из важнейших Московского района обороны, и генерал-майор А. К. Баиов, оказавшийся в Белой армии и даже много позднее сотрудничавший в одном из наиболее заостренно «антисоветских» журналов эмиграции — «Часовом».

И, конечно, в первое послереволюционное время не только сами семьи, но и вообще «семейная» основа страны в целом подверглись тяжким испытаниям, что ярко выразилось в своего рода отлучении от «семьи» людей, принадлежавших ранее к более или менее привилегированным слоям населения и объявленных «лишенцами». Но с середины 1930-х годов разного рода «ограничения» для таких людей начинают отменяться.

Выше говорилось о поднявшихся до революции из самых низов начальнике штаба Верховного Главнокомандующего Алексееве и крупнейшем издательском деятеле Сытине. В послереволюционное время имели место как бы «наоборотные» судьбы: Генштаба полковник царской армии Б. М. Шапошников (1882–1945), который вроде бы должен был оказаться «лишенцем», стал маршалом и достиг должности начальника штаба Верховного Главнокомандующего (кстати, даже превзойдя в чине Алексеева, который не стал фельдмаршалом), а граф А. Н. Толстой (1882–1945) был одним из «главных» писателей, депутатом Верховного Совета СССР и академиком.

В 1935 году Андрей Платонов внес в записную книжку следующее заключение: «Истина в том, что в СССР создается семья…» (может быть, правильнее было бы написать «воссоздается»). Он, правда, добавил к этому слова, которые теперь могут вызвать негодование многих: «Сталин — отец или старший брат всех» (там же).

Но Сергей Кара-Мурза, со ссылки на статью которого я начал эту главу моего сочинения, резонно писал, что если отец семьи (в собственном значении этого слова) — тиран, она от этого не перестает быть семьей… И еще раз подчеркну: называя страну «семьей», я отнюдь не даю ей «оценку»; семья может быть и дурной, и хорошей, но главное — в понимании основы ее бытия, а не в том, «лучше» или «хуже» она, чем «страны-рынки».

Как это ни прискорбно и даже дико, те или иные западные авторы более адекватно судят о России, нежели господствующие в современных российских СМИ идеологи.

Так, один из главных американских специалистов по истории России, Ричард Пайпс, весьма основательно изучивший те гораздо более неблагоприятные в сравнении со странами Запада климатические (и шире — геополитические) условия, в которых было обречено развиваться наше сельское хозяйство, сделал следующий вывод: «… российская география не благоприятствует единоличному земледелию… климат располагает к коллективному ведению хозяйства», — имея в виду, понятно, и восходящие к древности крестьянские общины, и послереволюционные колхозы.

Между тем множество туземных идеологов тупо твердит о том, что все наши сельскохозяйственные проблемы будто бы решило бы превращение колхозников в «фермеров» западного образца…

Как уже упоминалось, едва ли не основной вдохновитель нынешних «реформаторов», американец Джеффри Сакс, в конце концов пришел к безнадежному умозаключению, что у России «другая анатомия». Вполне уместно истолковать это так: у России не рыночная, а семейная «анатомия» (что по-своему подтверждает и сочинение А. С. Паникина).

Рискуя надоесть читателям, я все же считаю нужным еще раз повторить, что отнюдь не вкладываю в слова «семья» и «семейная» позитивный смысл; та же крестьянская общинность была порождена в конечном счете не нравственными принципами, а жизненной необходимостью, — хотя вместе с тем она, конечно, соотносилась с православной этикой. К тому же помощь друг другу подразумевала взаимопомощь: тот, кто воспринимал окружающих «по-семейному», естественно, ожидал, что и они воспринимают его так же.

Особенно существенна проблема «семья» и «власть». С самого начала истории Руси власть не могла не быть принципиально более твердой и всеобъемлющей, чем в странах Запада, и едва ли не все пришельцы из этих стран на протяжении веков не без оснований называли эту власть «деспотической». Характер власти определялся и гораздо более неблагоприятными, чем на Западе, географическими и геополитическими условиями России, и ее изначальной многоэтничностью, и чрезвычайным многообразием даже и русского ее населения (скажем, северные поморы и южные казаки отличались друг от друга не меньше, чем какие-либо самостоятельные народы) и т. п. И необходимое государственное единство было немыслимо без твердой единой власти (между прочим, ныне, после десятилетнего опыта «реформ», преобладающее большинство их идеологов «антигосударственнического» толка явно осознают это).

«Семейность» представляла собой, помимо прочего, существенный «противовес» власти, что вполне очевидно выражалось, например, в семейной спайке и притесняемых старообрядцев, и преследуемой за «вольнодумство» интеллигенции. Но наиболее важно для нашей темы другое. В начале главы было упомянуто, что «страна-рынок» подразумевает полноценные демократические порядки; общепринято словосочетание «рыночная демократия», имеющее в виду неразрывность обеих сторон обозначаемого явления. Но эта система несовместима с «семейностью» (разумеется, в общественном, а не в кровно-родственном плане); закономерно, что термин «семья» в США применяется обычно к группировкам действующей за пределами рыночной демократии мафии…

И едва ли можно оспорить утверждение, что для превращения России в рыночную демократию необходимо «переделать» ее всю «до основанья» (как поется в «Интернационале»).

А это имеет в виду чреватое абсурдностью предприятие, ибо дело идет, в сущности, о том, чтобы строить «новую» Россию не на основе ее собственной истории, а на основе истории стран Запада. Как ни «легкомысленно» все это звучит, одни идеологи «реформ» предлагают взять за образец для России США, другие — ФРГ, третьи — Японию (которую к тому же безосновательно отождествляют со странами Запада); в последнее время в качестве «образца» выдвигают Чили (?!) и т. п.

В 1992 году строить рыночную демократию взялись вчерашние деятели КПСС, что, если не стесняться в выражениях, является попросту комичным. Правда, иные из этих деятелей вскоре стали «олигархами», но в высшей степени показательно, что им подчас запрещают въезд в настоящие страны рыночной демократии!

Феномен, называющийся «теневой экономикой», существует и на Западе, присутствовал он также и в СССР (как выясняется теперь по рассекреченным документам — даже и в сталинские времена!), но рыночно-демократический строй по сути дела имеет с «теневой экономикой» меньше общего, чем с планово-социалистической, с которой он ведь в свое время завязывал достаточно широкие взаимоотношения. Ибо, при всем «волюнтаризме» социалистической экономики, она все же соблюдала определенные юридические (в том числе международные) нормы, а «теневая» вообще пребывает «вне закона», что полностью противоречит основам рыночной демократии.

И если рассмотреть положение объективно, в России в 1990-х годах шел процесс не создания рыночной демократии, а легализации «теневой экономики». Так, широко разрекламированные «братья Черные» (ранее — граждане СССР, потом Израиля или, может быть, — это, впрочем, не столь уж важно — имеющие двойное гражданство) прибрали к рукам крупнейшие предприятия по производству алюминия (по последним сведениям, их предприятия перешли в другие руки, но это опять-таки не имеет значения). СМИ неоднократно восхваляли этих «братьев» за то, что они, во-первых, обеспечивают заработком множество граждан страны и, во-вторых, платят российскому государству немалые налоги.

Но в упоминавшейся выше замечательной книге А. П. Паршева вскрыта истинная суть этого «предпринимательства», которое фактически представляет собой поистине грандиозное ограбление страны. Дело в том, что эти самые «братья» продавали произведенный на их предприятиях алюминий на западном рынке. А производство алюминия требует громадных затрат электроэнергии — 18 тысяч киловатт-часов на одну тонну металла, и алюминий — это как бы материализованное электричество. Но «братья» платили по российским ценам 1–3 цента за киловатт-час электроэнергии, а на Западе этот киловатт-час стоит 12–15 центов, и энергетические затраты, естественно, включаются в цену алюминия на западном рынке. То есть «предприниматели», в сущности, занимались невероятно выгодной перепродажей российской электроэнергии. И есть все основания полагать, что подобной перепродажей энергии занимались и занимаются многие нынешние «предприниматели».

Естественно может возникнуть вопрос: почему бы цены на электроэнергию в России не поднять до западного уровня? Но это в самом прямом смысле слова невозможно, ибо абсолютное большинство потребителей электроэнергии не имеют соответствующих денежных средств. И описанный «алюминиевый» казус наглядно обнаруживает не только тот факт, что происходит дичайшее ограбление страны, но и в сущности еще более важное: полную иллюзорность представления, согласно которому в России якобы развивается рыночная экономика в западном значении слова.

Ведь электроэнергия — одна из фундаментальных основ современной экономики, а получается, что она находится у нас вне рынка, ибо цена на нее по сути дела «символическая», а не реальная — в среднем в 7,5 раза ниже, чем должно быть.

Выступая 14 апреля текущего года в телепрограмме «Герой дня», нынешний управляющий электроэнергетикой Чубайс объявил, что надеется добиться повышения цены на электроэнергию на 30–40, а затем и на 50–60 %. Но даже если это и произойдет, цена не перестанет быть «символической», ибо все равно будет в 5–6 раз ниже рыночной…

Отдавая себе отчет в том, что электроэнергетика в ее естественной неразрывной связи с энергетикой в целом (добычей нефти, газа, угля) представляет собой основу экономической жизни страны, нельзя не прийти к следующему выводу.

Изложенные сведения о ценах на электроэнергию показывают, что страна в общем и целом живет так же, как она жила до «реформ», хотя, конечно же, уровень и качество жизни преобладающего большинства ее населения значительно или резко понизились. Любые затрачивающие большое количество энергии предприятия — независимо от того, стоят ли во главе их владельцы или директора (которые в нынешних условиях имеют возможность назначить себе любую зарплату), — надежно «защищены» от мирового рынка беспрецедентно низкими ценами на энергию, которые по сути дела сопоставимы с ценами в бывшем СССР.

К этому необходимо добавить, что затраты энергии на единицу продукции в России — в силу гораздо более сурового, чем на Западе, климата, заставляющего расходовать огромное количество энергии на отопление, господство сухопутной транспортировки, потребляющей гораздо больше энергии (водные пути действуют в России только примерно полгода), и т. д. — в общем в 3–4 раза выше, чем на Западе (см. об этом в указанной книге А. П. Паршева).

И если цены на энергию повысить до мирового уровня, стоимость любого энергоемкого товара (а также разнообразных услуг) окажется гораздо выше мировой, — притом речь идет вовсе не о внешнем, а о внутреннем российском рынке.

Конечно, при этом станет убыточным и упомянутый выше «экспорт» — то есть сократится нынешнее ограбление страны; однако это не может «утешить», ибо одновременно станут убыточными — не способными конкурировать с зарубежными товарами на своем, внутреннем рынке — едва ли не все отечественные предприятия.

Вернусь еще раз к сверхприбыльной перепродаже на Запад электроэнергии под видом алюминия. Сам факт не только возможности в стране подобной дикой аферы, но и одобрения ее в «демократических» СМИ говорит о том, что в сфере внешней торговли создалось поистине нетерпимое положение. У меня нет данных для того, чтобы квалифицировать все нынешние внешнеторговые операции вообще как широкомасштабный грабеж страны. Но описанный алюминиевый «бизнес» смог иметь место (и даже превозноситься!) лишь в заведомо «ненормальной» ситуации, — притом ненормальной не только с точки зрения интересов России, но даже и с точки зрения интересов западной экономики. Ведь пресловутые «братья», не соблюдая «правил игры», далеко обскакали западных производителей алюминия, получая громадную сверхприбыль там, где другие довольствовались обычной.

Тем более возмущает это положение таких отечественных предпринимателей, которые действительно стремятся развивать экономику страны. В своей недавней книге «Человек и государство» (М., 1999) А. С. Паникин, не стесняясь в выражениях, говорит о нынешней ситуации: «… вокруг разоренная Россия… номенклатурные хари, ставшие несметно богатыми, и кучка олигархов, которые смеются над страной, сидя за ширмами на мешках с золотом…» И он — фабрикант, а не рабочий, приверженец «Трудовой России», — считает необходимым сурово наказать всех этих лиц, добавляя следующее: «Конечно, репрессии имеют тенденцию двигаться дальше, самостоятельно набирая обороты, захватывая все новые и новые пласты. Но ситуация в России не позволит сделать это» (с. 49, 50), — то есть репрессии, по его убеждению, постигнут действительных преступников.

И вместе с тем этот энергичнейший человек, сумевший за короткий срок создать мощное предприятие, в своих обобщающих суждениях (о конкретных — ниже) явно и резко переоценивает «рыночные» перспективы России.

На его взгляд, государство должно расправиться с грабителями страны, предоставить полную свободу действий таким предпринимателям, как он сам, и Россия за короткое время войдет как мощная сила в мировой рынок. Правда, он делает одну «оговорку», которая может показаться не столь существенной, но в действительности имеет кардинальное значение.

«Для значительной части территории России, — пишет А. С. Паникин, — характерны относительно малая плодородность земли, короткий цикл сельскохозяйственных работ (120–130 дней) и низкая плотность населения… Бесперспективно строить отношения с селом на чисто рыночных условиях… Сейчас в России частная собственность на землю с полной свободой ее отчуждения вовсе не обязательна, а может быть, и вредна».

Стремясь, по-видимому, оправдать себя в глазах бескомпромиссных «рыночников», А. С. Паникин добавляет — и совершенно справедливо, — что отсутствие «чисто рыночных условий» в сельском хозяйстве — «это не российская специфика — все развитые (именно и только развитые. — В. К.) страны оказывают своему аграрному сектору финансовую и таможенную поддержку».

Но тут встают непростые вопросы. Во-первых, «поддерживаемое» сельское хозяйство Запада существует в гораздо более благоприятных климатических, почвенных и т. п. условиях, и для того, чтобы наше сельское хозяйство могло хоть в какой-то степени соперничать с ним, нам необходима гораздо, даже неизмеримо более весомая поддержка сельского хозяйства, чем на Западе; необходима «перекачка» сил и средств из промышленности, что, в свою очередь, неизбежно снизит конкурентоспособность последней.

А во-вторых, несмотря на то что промышленность в значительно меньшей мере зависит от природных условий, чем сельское хозяйство, зависимость эта все же существует. Затраты на строительство, отопление, доставку сырья и продукции в несколько раз более дорогим, чем на Западе, сухопутным транспортом и т. д., и т. п. намного превышают соответствующие затраты и на Западе, и в «третьем мире».

И уместно решить вопрос так: если наше сельское хозяйство для успешной деятельности явно нуждается в значительно большей таможенной поддержке, чем западное, то и наша промышленность не сможет плодотворно развиваться без подобной поддержки, хотя бы в тех масштабах (а они достаточно весомы), которые на Западе оказываются сельскому хозяйству.

Эрудированные люди могут возразить, что дореволюционная Россия не создавала значительных таможенных барьеров и в страну более или менее свободно ввозились любые товары. Но зарубежные потребительские товары предназначались для весьма узкого круга людей; абсолютное большинство населения приобретало тогда отечественную продукцию, а огромное большинство само производило почти все, в чем нуждалось («натуральное хозяйство»).

Из обстоятельного издания «Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник» (СПб., 1995) можно узнать, что 65 % импорта (в рублевом выражении) составляли сырье, полуфабрикаты и машины, приобретаемые предпринимателями в интересах отечественного производства (а не потребления), ввоз различных потребительских товаров — 35 % импорта — выражался в цифре 496 млн. рублей при населении 171,1 млн. человек, то есть менее чем 3 руб. на душу населения в год!

Что же касается тогдашнего — мизерного — импорта продовольственных товаров, многое могут прояснить воспоминания сестры В. И. Ленина Александры Ильиничны об эмигрантском быте будущего вождя в 1900—1910-х годах: «Выяснив условия посылки съестного из России за границу, я посылала ему в Париж мясное (ветчину, колбасы). По поводу ветчины он выразился в одном несохранившемся письме, что это «превосходная снедь», из чего можно было заключить о разнице между этим мясом и тем, которым ему приходилось питаться в Париже. В Австрию пересылка мясного не разрешалась, и поэтому по переезде его в Краков я посылала ему рыбное (икру, балык, сельди и т. п.) и сладкое».

Ныне же положение сугубо критическое, если не катастрофическое. Сошлюсь еще раз на А. С. Паникина: «Закупая многие виды продовольствия за рубежом, Россия уже давно перешла критическую черту в обеспечении собственной продовольственной независимости, допускающую не более 35 процентов импорта в продовольственном товарообороте страны. В крупных городах доля импорта доходила до 70–80 процентов, а это значит, что внешнеполитический кризис или напряженность с нашими кредиторами могут быстро привести Россию к голоду».

Добавлю только, что создавшееся положение — абсолютно неизбежный результат попытки войти в мировой рынок; другого результата просто не могло и не может быть… «Страна-семья» не может развиваться без самой надежной экономической защиты от «стран-рынков»…

Последнее, о чем немаловажно сказать, — итоги выборов, проходивших в России с декабря 1993-го по февраль 2000 года. Часто — и справедливо — говорится о неготовности населения к самой процедуре выборов, о том, что многие избиратели руководствуются попросту «симпатией» к личности того или иного кандидата или чисто показной предвыборной риторикой той или иной партии и т. п. Утверждается также, что результаты голосования фальсифицировались.

Но, несмотря на все это, при анализе итогов выборов с несомненностью выясняется, что только небольшая и последовательно уменьшавшаяся часть избирателей голосовала за тех, в ком она видела апологетов Запада с его рыночной демократией. (Я подчеркиваю слово «видела», ибо те или иные партии и отдельные кандидаты в своих предвыборных кампаниях приглушали либо вообще заглушали свою «прозападную» направленность.)

Необходимо обратить внимание на тот факт, что в официальных отчетах о выборах доля «демократически» настроенных избирателей преувеличивалась. Так, в изданном в 1996 году отчете «Выборы в шестую Государственную думу» партии поделены на две большие группы: «левые и националистические» (КПРФ, ЛДПР и т. д.) и «демократические» (НДР, ДВР и т. д.). Первые на выборах в декабре 1995 года, согласно отчету, получили (совместно) около 53 % голосов, вторые — 31 % (остальные голоса достались «центристским», или, вернее, «эклектическим» партиям).

Итак, доля сторонников «рыночной демократии» вроде бы внушительна — почти 1/3 электората. Однако при этом не учитывается особый «контингент» избирателей, который склонен голосовать за наличную власть. Вот выразительный факт. В декабре 1993 года за ДВР — партию Гайдара, который был тогда «первым вице-премьером» и фактически ближайшим сподвижником президента, — проголосовали 15,5 % избирателей, а всего через два года, когда Гайдар уже не находился у власти, его партия получила на 11,5 % голосов меньше.

В цитируемом официальном отчете утверждается, что в 1993 году сделали «демократический» выбор 30,8 % избирателей. Но из этой цифры следует вычесть тех, кто голосовал за партию Гайдара как за партию власти, и тогда получается, что «демократический» электорат в 1993 году не превышал 20 %, то есть к нему принадлежал 1 из 5 избирателей.

Есть достаточные основания полагать, что большинство утраченных ДВР голосов отошли в 1995 году к новой партии власти — партии премьера Черномырдина (НДР), получившего 10 % голосов. В уже упомянутом официальном отчете избиратели НДР отнесены к «демократическим»; на деле же они голосовали за наличную власть, а за собственно «демократические» партии отдали голоса не более 20 % — как и в 1993 году.

С этой точки зрения необходимо подойти и к состоявшимся через полгода, в июне 1996-го, выборам президента. Постоянно утверждается, что на этих выборах население страны продемонстрировало свою приверженность «демократии», но это крайне сомнительно. В первом туре Ельцин получил 35 % голосов, а «левые и националистические» (по официальной терминологии) кандидаты — Зюганов, Лебедь, Жириновский — 52,5 % (совместно); кроме того, около 7,5 % голосов достались «демократу» Явлинскому.

Как уже показано, в декабре 1995-го действительно «демократически» настроенные избиратели составляли примерно 20 % электората. Очевидно, что 7,5 % из них в июне 1996-го проголосовали за Явлинского, а остальные 12,5 %, — не веря, по-видимому, в возможность победы последнего, — за Ельцина.

Что же касается остальных 22,5 % (из 35 %) поданных за Ельцина голосов, они, надо думать, принадлежали сторонникам власти (какой бы она ни была). Если даже партия вице-премьера Гайдара получила, как мы видели, 11,5 % голосов (утраченных ею после того, как она перестала быть партией власти), то уж президент вполне мог получить в два раза больше именно как наличный президент.

В ходе выборов 1996 года телевидение показало по-своему поистине замечательную сцену. Пожилую женщину, живущую в одной из южных областей России — в так называемом «красном поясе», — спросили, почему она голосовала за Ельцина, хотя большинство ее соседей отдали голоса Зюганову. И женщина убежденно ответила: «Так ведь Ельцин у нас власть. Станет властью Зюганов — буду за него». Конечно, лишь немногие из избирателей, проголосовавших в 1996 году за Ельцина, «формулировали» свое решение подобным — в сущности, абсурдным — образом, но большинство из них голосовали все же именно за наличную власть.

Во втором туре выборов 1996 года к 35 % добавилось еще около 19 % (то есть в целом около 54 %), и Ельцин выиграл. Естественно полагать, что из этих дополнительных 19 % 7,5 % составили избиратели Явлинского, для которых, вполне понятно, был совершенно неприемлемым соперник Ельцина Зюганов, а остальные 11,5 % — избиратели Лебедя (их было в целом 14,5 %), который призвал их голосовать за Ельцина.

Характерно, что, несмотря на тогдашний чрезвычайный «харизматизм» Лебедя в глазах его избирателей, не все они последовали его призыву, и не исключено, что 3 % из них голосовали за Зюганова, количество голосов за которого во втором туре выросло в целом на 8,5 % и достигло 40,5 %.

Вместе с тем нет сомнения, что выигрыш Ельцина целиком зависел от призыва Лебедя, ведь если бы тот призвал свой электорат голосовать во втором туре за Зюганова, Ельцин мог бы получить всего лишь 42,5 %, а Зюганов — 55 %.

Подводя итог вышеизложенному, есть основания заключить, что из почти 54 % избирателей, проголосовавших за Ельцина в 1996 году, только примерно 20 % составляли «демократически» настроенные, 22,5 % — предпочитающие голосовать за наличную власть и 11,5 % — «лебедевцы». И, следовательно, победу Ельцина нет никаких оснований толковать как свидетельство «демократизма» большинства избирателей.

Далее, на парламентских выборах 1999 года за «демократические» партии (Явлинского и Кириенко) проголосовали уже не 20 %, как в 1995-м, а только 14,5 %, то есть всего 1 из 7 избирателей!

Утверждают, правда, что новую партию «Единство-Медведь», получившую 23 % с лишним голосов, избиратели воспринимали как «демократическую». Но это абсолютно не соответствует действительности. В глазах избирателей она являла собой, во-первых, партию власти, партию Путина и, во-вторых, патриотическую, даже воинственно-патриотическую («Медведь»!), не говоря уже о том, что Путин демонстрировал активные действия по наведению порядка на Кавказе. И можно с большой степенью надежности определить, электораты каких партий «перешли» в 1999 году к «Единству».

На парламентских выборах 1995 года за тогдашнюю партию власти — черномырдинскую НДР — проголосовали 10 % избирателей, а за партии, которые официально называют «националистическими» (ЛДПР, КРО и т. п.) — 20,5 % избирателей. А на выборах 1999 года НДР потеряла более 9 % избирателей, а патриотические партии — 13,5 %, то есть в сумме почти столько же, сколько обрело «Единство-Медведь». И других «ресурсов» у «Единства» просто не было.

А теперь обратимся к выборам Путина в феврале 2000 года. Необходимо, правда, со всей определенностью подчеркнуть, что задача моего анализа — не выяснение реальной программы Путина, который, вполне возможно, собирается продолжать строить в России рыночную демократию, да еще и более радикальными методами, чем это делалось ранее. Я стремлюсь выяснить, как воспринимали Путина большинство его избирателей.

Придя в Госдуму, путинское «Единство» заключило союз с КПРФ, и началось жесткое и подчас даже жестокое давление на «демократические» фракции Явлинского и Кириенко, а также на «центристскую» фракцию Примакова. Все это постоянно освещалось на телеэкране, и, конечно, большинство избирателей никак не могли видеть в Путине «демократа», — особенно если добавить к этому, что он в предвыборный период дважды прямо-таки дружески навестил одного из самых последовательных «антидемократов» — краснодарского губернатора Кондратенко.

Постепенно «центристы» во главе с Примаковым и «демократы» Кириенко «сдались» и призвали своих избирателей голосовать за Путина. Не смирились только Явлинский и Титов, которые получили вместе на февральских выборах всего лишь 7 % с небольшим голосов… Поначалу Кириенко и другие — а Явлинский до самого конца — обличали Путина как «антидемократа».

Повторяю, что они, возможно, заблуждались; не исключено также, что все описанное было искусственно «разыграно». Но вместе с тем едва ли есть основания сомневаться в том, что преобладающее большинство избирателей не считали Путина человеком, ставящим цель превратить «страну-семью» в «страну-рынок».

И если эта цель теперь все же ставится, ее «реализаторы» должны сознавать, что их действия может одобрить, как уже сказано, не более чем 1/7 часть избирателей, которая, надо думать, состоит в основном из так называемых «новых русских» и их многочисленной высокооплачиваемой обслуги. Между тем 6 из 7, то есть более 85 % российских избирателей, имеют иное представление о будущем своей страны.

Это явствует, между прочим, из следующего: сами «демократы» на парламентских выборах 1999 года всячески старались отодвинуть подальше фигуры главных «реформаторов» — Гайдара и Чубайса, — понимая, что их отвергает абсолютное большинство населения страны.

В заключение еще один довод в пользу определения России как «страны-семьи». Издавна и до сего дня русские люди нередко обращаются к незнакомцам со словами: «мать», «отец», «брат», «сестра», «сынок», «дочка» и т. п.; это отмечено и в нынешних словарях русского языка. Кто-либо скажет, что такие обращения несущественны, являются чистой формальностью. Но язык, слово содержат в себе громадный, уходящий корнями в тысячелетия смысл, который всегда более значителен, чем каждый из нас сознает. И словоупотребление, о коем я говорю, имеет прямое отношение к тезису о «стране-семье».

Глава 6. В какой стране мы сегодня живем?

Поскольку жизнь слагается из многих различных сторон и аспектов, начало ответа на поставленный в заглавии вопрос может быть существенно разным. Вполне уместно, как представляется, начать следующим образом: мы живем в стране, где идет борьба между «патриотами» и «демократами», ибо, характеризуя в самом широком, самом общем плане разногласия и противостояния в среде современных политических деятелей и идеологов, их обычно делят именно на «патриотов» и «демократов»; под последними имеют в виду тех, кто стремится «перестроить» Россию по образу и подобию Запада.

Между тем деление это, несмотря на всю его распространенность и как бы неоспоримую очевидность, только запутывает и затемняет общественное сознание. Притом перед нами, к прискорбию, очень давняя российская «беда», поскольку уже более чем полтора столетия назад в сознание людей было внедрено аналогичное поверхностное деление на «славянофилов» и «западников». И для понимания смысла нынешнего противопоставления «демократов» и «патриотов» уместно или даже, пожалуй, необходимо вглядеться в уже давние времена.

Ровно сто двадцать лет назад, в июне 1880 года, Достоевский с полной определенностью сказал в своей Пушкинской речи: «О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение…» Для настоящего русского, провозгласил Федор Михайлович, Европа и ее удел «так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли…» И позже пояснил: «…стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только законно и разумно в основании своем, но и народно, совпадало вполне с стремлениями самого духа народного…».

Достоевский говорил об осуществлении этого «стремления» в эпоху Петра I, но оно осуществлялось, конечно, и гораздо раньше: и при Иване III, и еще при Ярославе Мудром, который, например, выдал своих дочерей за королей Франции и Дании, а внук Ярослава, Владимир Мономах, обвенчался с дочерью короля Англии, что было бы, конечно, невозможно без достаточно развитых отношений Руси с Западом.

Как известно, многие считавшиеся «западниками» слушатели речи Достоевского восприняли ее, по крайней мере поначалу, с полным одобрением и даже восторженно. И в написанном вскоре «объяснительном слове» к своей речи Достоевский призвал к совместной деятельности «тех, — по его словам, — западников… многих, очень многих просвещеннейших из них, русских деятелей и вполне русских людей, несмотря на их теории» (запомним слово «просвещеннейших» — мы еще вернемся к нему).

Ясно, что Достоевский отнюдь не отлучал этих людей от патриотизма; по его убеждению, они способны — несмотря на свой «европеизм» — признать «самостоятельность и личность русского духа, законность его бытия». Для Достоевского была действительно неприемлема, как он выразился здесь же, «масса-то вашего западничества, середина-то, улица-то, по которой влачится идея — все эти смерды-то направления (а их как песку морского)…»

По мнению этих «смердов» (тут явный намек на образ Смердякова), констатировал Достоевский, Россию «всю надо пересоздать и переделать, — если уж невозможно и нельзя органически, то по крайней мере механически, то есть попросту заставив ее раз навсегда… усвоить себе гражданское устройство точь-в-точь как в европейских землях».

Забегая вперед, скажу, что именно эту цель ставили перед собой позднейшие последователи «западничества», совершившие Февральский переворот 1917 года и образовавшие Временное правительство; но об этом речь впереди. Теперь же следует обратиться к первому из приведенных мною суждений Достоевского — о том, что настоящему русскому человеку Европа и ее удел так же дороги, как и Россия, как и «удел своей родной земли».

Позволю себе заметить, что в полемическом запале Федор Михайлович несколько перегнул палку, и вернее было бы, наверное, сказать не «так же дороги», а тоже дороги. Поскольку речь идет о людях России, естественно полагать, что «удел своей родной земли» волнует их все же больше, чем удел других земель, и даже не в силу «национального эгоизма», а потому, что этот удел в той или иной мере зависит от них самих (кстати, хотя, например, эмигрировавший Михаил Бакунин пытался практически решать судьбы Европы, его целью, конечно, была все же судьба России).

Обратимся теперь к словам Достоевского о том, что он готов к единству с «просвещеннейшими» из «западников», с «европеистами» высшего духовного уровня. Эта сторона проблемы чрезвычайно существенна, а между тем мало кто о ней задумывается. Дело в том, что «западники», для которых Европа являла своего рода «идеал», — это люди по меньшей мере «среднего» уровня (Достоевский и говорил о «середине»). Разумеется, то же самое следует сказать и о тех «славянофилах», которые всячески «идеализировали» Россию.

Когда речь идет об имеющих самобытную многовековую историю цивилизациях, несостоятельны, да и даже примитивны попытки выставить им непротиворечивые, как любят ныне выражаться, «однозначные» «оценки», четко определить, какая из них «лучше» и какая «хуже»; тем более несостоятельны и примитивны попытки «переделать» одну из них по образу и подобию другой (о чем также сказал Достоевский).

С этой точки зрения весьма показателен следующий эпизод из истории «западничества». В январе 1847 года один из двух наиболее выдающихся «западников», Герцен, впервые приехал в Европу, и уже в конце года в России были опубликованы его размышления о жизни Запада, во многом резко критические. Они вызвали недоумение или даже прямое возмущение всех друзей Герцена, кроме одного только Белинского. И в 1848 году Герцен написал этим друзьям: «…вам хочется Францию и Европу в противоположность России, так, как христианам хотелось рая в противоположность земле. Я удивляюсь всем нашим туристам (то есть «западникам», которые побывали в Европе раньше Герцена. — В. К.) Огареву, Сатину, Боткину, как они могли так многого не видать… уважение к личности, гражданское обеспечение, свобода мысли (то есть чрезвычайно высоко ценимые «западниками» качества. — В. К.) — все это не существует и не существовало во Франции или существовало на словах» и т. д.

Разумеется, и Герцен, и Белинский крайне критически относились ко многому в жизни России, но они — и в этом выразился их духовный уровень — осознавали, что и на Западе, как и в России, есть не только свое добро, но и свое зло, своя истина и своя ложь, своя красота и свое безобразие…

Стоило бы привести целиком письмо Белинского Боткину от 7(19) июля 1847 года из Европы, куда он приехал впервые в жизни. Но письмо пространно, и поэтому ограничусь двумя выдержками из него: «…жду не дождусь, когда ворочусь домой. Что за тупой, за пошлый народ немцы!..» И вторая: «Только здесь я понял ужасное значение слов пауперизм и пролетариат. В России эти слова не имеют смысла. Там бывают неурожаи и голод местами… но нет бедности… Бедность есть безвыходность из вечного страха голодной смерти. У человека здоровые руки, он трудолюбив и честен, готов работать — и для него нет работы: вот бедность, вот пауперизм, вот пролетариат!» и т. д.

Белинский, разумеется, ясно видел российское зло, но сумел увидеть не менее тяжкое зло современного ему Запада. И то же самое было присуще сознанию «славянофилов» высшего уровня, таких, как Иван Киреевский или Тютчев, хотя они и говорили о российских пороках и грехах в менее резкой форме, чем Герцен и Белинский, а об европейских решительнее, чем последние.

Но то, что написано Герценом после 1847 года, находится, в сущности, как бы на грани «западничества» и «славянофильства», а о Белинском, который скончался через семь месяцев после поездки в Европу, Аполлон Григорьев писал: «Если бы Белинский прожил еще год, он сделался бы славянофилом». Хотя, на мой взгляд, вернее было бы сказать, что Белинский, проживи он дольше, в еще большей степени преодолел бы в себе «западничество» (а не стал «славянофилом»), нельзя все же недооценивать слов, написанных Виссарионом Григорьевичем за полгода до кончины: «Я не знаю Киреевских, но, судя по рассказам Герцена, это… люди благородные и честные; я хорошо знаю лично К. С. Аксакова, это человек, в котором благородство инстинкт натуры» и т. д. Едва ли бы Белинский написал что-либо подобное ранее…

Никто не будет спорить с тем, что Герцен и Белинский наиболее выдающиеся люди из тех, кого причисляют к «западникам»; они даже, как говорится, на голову выше остальных. И их превосходство ясно выразилось в том, что они, в сущности, преодолели в себе «западничество».

Точно так же обстоит дело и с наиболее выдающимися людьми, причисляемыми к «славянофилам». Помимо прочего, Иван Киреевский или Тютчев гораздо лучше знали и гораздо глубже понимали истинные ценности Запада, чем абсолютное большинство «западников», и потому есть основания утверждать, что они ценили Европу выше, чем «западники»!

В свете всего сказанного естественно сделать вывод, что деление на «западников» и «славянофилов» уместно по отношению к «второстепенным» идеологам XIX века, к той «середине» и «улице», о которых говорил Достоевский. Что же касается тех идеологов, чье наследие сохраняет самую высокую ценность и сегодня, то зачисление их в эти «рубрики» только затрудняет или вообще делает невозможным истинное понимание их духовного творчества.

К действительным «западникам» и «славянофилам» следует причислить тех идеологов и деятелей, которые исходили не из истинного понимания Европы и России, а из, по сути дела, субъективистских догм, согласно которым в качестве своего рода «идеалов» представали либо Запад, либо Русь, именно Русь, поскольку послепетровская Россия, гораздо теснее связанная с Европой, во многом отвергалась догматическими «славянофилами».

Но следует знать, что такой идеолог высшего уровня, как Иван Киреевский, писал о закономерности и «неотменимости» реформ Петра, возводя их истоки еще к середине XVI века. И утверждал, говоря о «форме» допетровского быта страны: «Возвращать ее насильственно было бы смешно, когда бы не было вредно». А в одном из последних сочинений высказался еще резче, отметив, что если бы ему пришлось хоть «увидеть во сне, что какая-либо из внешних особенностей нашей прежней жизни… вдруг воскресла посреди нас и… вмешалась в настоящую жизнь нашу, то это видение… испугало бы меня». Истинный путь России Киреевский видел в развитии присущих ей «высших начал» духовности, которые, по его словам, должны господствовать над «просвещением европейским» (ведь Россия все же не Европа!), однако «не вытесняя его (европейское просвещение. — В. К.), но, напротив, обнимая его своею полнотою».

Догматические же «славянофилы» стремились именно «вытеснить» из России все подобное Западу, а «западники» — превратить страну в подобие Европы, что означало, понятно, «вытеснение» основ бытия России.

Но и то, и другое — только догмы, которые не были плодами понимания исторической реальности, а потому и не могли осуществиться.

Как уже сказано, деление на «западников» и «славянофилов» нанесло тяжкий вред общественному сознанию России. Вместо того, чтобы вдумываться в духовное творчество высшего уровня, скажем, творчество Ивана Киреевского и Герцена, которые не столько противостояли, сколько дополняли друг друга, людям как бы предлагалось «выбирать» одно из двух: либо «западничество», либо «славянофильство». В результате из наследия тех же Киреевского и Герцена усваивалось только то, что соответствовало двум противостоявшим догмам.

Преобладающее большинство российской интеллигенции, являвшей собой постоянно возраставшую идеологическую и политическую силу, соблазнилось «западнической» догмой. Она представлялась гораздо более «реалистической», ибо речь шла о преобразовании России в соответствии с действительно существовавшим в Европе общественным строем, между тем как «славянофильская» догма во многом апеллировала к уже не существующей «исконной» Руси. Кроме того, «западничество» выдвигало на первый план идею (или, вернее, миф) прогресса, которая начиная с XVII–XVIII веков (ранее считалось, в общем, что «золотой век» позади) стала приобретать все более вдохновляющий характер для все более широкого круга людей. Между тем «славянофильство» воспринималось (и, разумеется, вполне основательно) как выражение имеющего негативный смысл в сознании большинства людей консерватизма или даже реакционности.

К началу XX века преобладающая часть идеологически и политически активных людей во всех слоях населения России снизу доверху полагала, что существующий строй должен быть кардинально изменен. Двухсотлетняя послепетровская империя действительно, как говорится, изжила себя, хотя это, разумеется, сложнейший и требующий развернутого исследования вопрос, которого я здесь не касаюсь.

Сегодня, как представляется, более важен, более насущен вопрос о том, как и ради чего совершались перевороты 1917 года.

Основные политические партии, действовавшие на политической арене в том году, — кадеты и примыкавшие к ним «прогрессисты», эсеры, меньшевики и большевики — были (несмотря на все их различия), по сути дела, «западническими». Правда, кадеты и прогрессисты брали за образец Запад как таковой, употребляя традиционное определение «буржуазный», эсеры и меньшевики — западную «социал-демократию», которая, по словам эсера Керенского, уже представляла тогда «могучую политическую силу», а большевики, как это ни парадоксально, возлагали надежды на будущий Запад, в котором-де окрепнут и победят радикально-марксистские партии.

Как известно, в начале 1918 года РСДРП(б) была переименована в РКП(б), чтобы напрочь отделиться от «социал-демократии», а в начале 1919-го, после радикальных революций в Германии и Венгрии, был создан Коммунистический Интернационал, в который вошли соответствующие партии многих стран мира.

Но пойдем по порядку. Решающую роль в Февральском перевороте сыграли кадеты и примыкавшие к ним прогрессисты, к которым и принадлежали 7 из 10 человек, составивших образованное 2(15) марта первое новое правительство. В обстоятельном исследовании Н. Г. Думовой «Кадетская партия в период Первой мировой войны и Февральской революции» (М., 1988) показано, что эта партия «рассчитывала осуществить свою идею «вестернизации» России» (то есть превращения ее в подобие Запада), но что «даже буржуазные историки признают ныне непригодность этой программы для развития России». «В русских условиях западный образец неприменим», — пишет американский историк Т. фон Лауэ… К тому же выводу пришел и английский историк Э. Карр: «Капитализм западного типа… не мог развиваться на русской почве. Тем самым политика Ленина явилась единственно приемлемой для России…» (указ. изд., с. 134).

Последнее суждение, хотя оно принадлежит действительно серьезному английскому историку, все же весьма неточно. Во-первых, «кадетское» правительство было отрешено от власти уже в начале июля 1917 года, и вовсе не партией Ленина, а эсерами и меньшевиками во главе с Керенским, который 8 июля стал председателем Совета министров. Большевики к тому времени еще не играли действительно существенной роли в политике; так, возглавленная ими 4 июля антиправительственная демонстрация была быстро разогнана, а сам Ленин вынужден был надолго «уйти в подполье».

Причина указанной неточности историка в том, что ранее и «антисоветская», и равным образом «советская» историография, искажая реальность, приписывала весь ход событий после Февральского переворота воле большевиков. Антисоветские историки стремились тем самым обвинить большевиков в срыве того будто бы плодотворного развития России, которое началось с приходом к власти кадетов, а советские — преувеличить роль партии Ленина (ради этого утверждалось даже, будто большевики играли существеннейшую роль уже и в Феврале, то есть в свержении монархии, хотя на самом деле их роль была тогда совершенно незначительной).

Во-вторых, нет оснований считать, что «политика Ленина явилась приемлемой для России». В течение пяти лет до утверждения нэпа (новой экономической политики), которая, по определению самого Ленина, была «отступлением» от предшествующей большевистской политики, продолжались мощные бунты и восстания; правда, они начались еще при власти Керенского и к октябрю 1917 года охватывали, как точно подсчитано, более 90 % российских уездов, а к тому же солдаты Временного правительства нередко отказывались их подавлять.

«Переделка» России по образцам западной социал-демократии (как и буржуазной демократии) была заведомо утопическим предприятием, и к октябрю власть Керенского потеряла всякую силу, в результате чего страна погрузилась в хаос на фоне продолжения военных действий против Германии.

Захватив власть, большевики стали создавать диктаторский режим, в сравнении с которым предшествующее самодержавие было поистине либеральной властью. Одним из важных компонентов этой диктатуры были воинские части из иностранцев: «латышские стрелки», разного рода «интернациональные формирования», в том числе даже китайские, состоявшие из людей, до 1917 года приехавших на заработки, военнопленных и т. п. Всего иностранцев в России к тому времени насчитывалось 5,5 миллиона.

Разумеется, ничего «хорошего» во всем этом нет, но при том состоянии, в котором страна оказалась за период с февраля по октябрь, создание крайне жесткого и просто жестокого режима было, без сомнения, единственным способом восстановить государственную власть и по вертикали, и по горизонтали (то есть сохранить, насколько возможно, территорию России).

Я определил кадетскую и меньшевистско-эсеров-скую программы перестройки России как чисто утопические; ныне же множество авторов называет реализованной утопией СССР, странно не замечая очевидной несерьезности своего тезиса, ибо слово «утопия» обозначает феномен, которого нет и не может быть на земле, а ведь СССР в течение нескольких десятилетий являл собой одну из двух великих держав мира!..

Действительно утопической, подобно кадетской и эсеро-меньшевистской, была первоначальная большевистская программа, основывавшаяся на том, что в близком будущем свершится мировая или хотя бы общеевропейская пролетарская революция; большевики в массе своей рассматривали себя как «передовой отряд» такой революции, который обретет прочное положение только после ее победы. И «отступление» в форме нэпа стало неизбежным после осознания утопичности победы мирового пролетариата.

К середине 1920-х годов был утвержден курс на «социализм в одной стране», а к середине 1930-х начался поворот к патриотизму (хотя еще не столь давно слово «патриот» означало врага революции). Об этих кардинальных изменениях политически-идеологического курса ныне часто говорится как о выражении личной воли Сталина. Но так думают люди, которые до сего дня не смогли освободиться от «культового» истолкования хода истории и только поменяли знак «плюс» на «минус», осуждая то, что ранее превозносилось.

Кстати сказать, тезис о «социализме в одной стране» первым выдвинул и обосновал вовсе не Сталин, а его будущий противник Бухарин, и эта смена курса, как и позднейшее «воскрешение» патриотизма, была порождена естественным и в сущности неизбежным ходом самой истории; после катаклизма революции бытие страны в той или иной мере возвращалось, как говорится, на круги своя. И во второй половине 1930-х годов большевики левацкого толка с полном основанием говорили об определенной «реставрации» в стране дореволюционных порядков.

А в наше время последовательный «антикоммунист» Михаил Назаров пишет об СССР: «Необходимо увидеть в национал-большевизме патриотизм, в покорности угнетению терпеливость и жертвенность, в ханжестве целомудрие и нравственный консерватизм, в коллективизме соборность и даже в просоциалистических симпатиях стремление к справедливости и антибуржуазность как отказ от преобладания материальных целей в жизни».

Из этого текста ясно, что Михаил Викторович считает советское бытие извращенной, искаженной формой дореволюционного российского бытия. Но, во-первых, далеко не все и в том прежнем бытии соответствовало критериям истинного патриотизма, целомудрия, соборности и т. д., а во-вторых, пережитый страной начиная с февраля 1917 года революционный катаклизм и не мог не привести к извращениям.

При беспристрастном (не «прокоммунистическом», но и не «антикоммунистическом») осмыслении жизни СССР, который образовался уже во время нэпа, в конце 1922 года (и был разрушен в конце 1991-го), нельзя не прийти к выводу, что эта жизнь при всех ее тяжелейших и даже жесточайших противоречиях являла собой продолжение исторической жизни России, и, скажем, великая победа 1945 года была победой той же страны, того же народа, который победил в 1812 году.

О причинах крушения СССР в 1991 году подробно говорится в моем сочинении, главы которого опубликованы в № 5 и № 7 «Нашего современника» за этот (2000-й. — Прим. ред.) год. Здесь же речь пойдет о том «западническом» курсе, которому новая власть так или иначе следовала.

Многие авторы утверждали и утверждают, что в 1991–1992 годах свершился переворот, по сути дела подобный тому, который имел место в феврале 1917 года. Но это сопоставление безосновательно уже хотя бы потому, что после Февральского переворота к власти пришли люди, находившиеся в более или менее радикальной оппозиции к прежней власти; достаточно сообщить, что из 33 человек, побывавших членами Временного правительства с февраля по октябрь, 15 (включая таких известных, как Милюков и Керенский), то есть более трети, до 1917 года побывали в тюрьмах и ссылках по политическим обвинениям. О большевиках и говорить не приходится: из 29 членов и кандидатов в члены их ЦК, избранного в августе 1917 года, 25 находились до февраля в ссылке или в эмиграции.

Между тем в 1991-м член Политбюро ЦК КПСС был заменен на главном посту недавним кандидатом в члены Политбюро, пусть и демонстративно объявившим себя беспартийным. В 1993 году правительство РФ состояло из 35 человек, и только один из них (самый молодой, Глазьев) не был до 1991 года членом КПСС, почти все они занимали до того достаточно высокие руководящие посты, и никаких действительных «оппозиционеров» среди них не имелось. Эти сведения почерпнуты из обстоятельного справочного издания «Политическая Россия сегодня», вышедшего в свет в 1993 году; новейшие справочники такого рода мне неизвестны, но есть достаточные основания считать, что и позднее дело обстояло примерно так же.

Многие политические деятели и идеологи, притом самых разных взглядов, полагают, что-де в стране за 1991–1992 годы произошла «революция» (одни ее восхваляют, другие осуждают), однако один только факт сохранения у власти тех людей, которые и ранее принадлежали к правящему слою, делает этот взгляд крайне сомнительным.

Правда, мне могут и, надо сказать, резонно возразить, что в «тоталитарном» СССР к 1991 году не было сколько-нибудь развитой оппозиции (каковая имелась в России перед 1917 годом), деятели которой могли быть призваны к власти. Однако к тому времени существовала весьма многочисленная эмиграция и, кстати сказать, даже ставился подчас вопрос о «приглашении» ее представителей на высокие посты (например, известного эмигранта Буковского прочили в мэры Москвы). И все же ничего подобного не произошло.

Утверждение «демократии» и «строительство капитализма» в стране возглавили вчерашние коммунистически-советские руководители. Но о многозначительности этого факта нынешние идеологи почти не задумываются. Правда, они (и на том спасибо) часто говорят о неспособности жить по новым правилам многомиллионных «низов», презрительно именуемых «совками». Но, скажем, президент Ельцин «совок» не в меньшей степени, чем рядовые граждане РФ. Достаточно вспомнить, как в 1998 (или 1999) году он с глубоким удовлетворением объявил с телеэкрана накануне 1 мая, что абсолютное большинство граждан вместо шествия в оппозиционных демонстрациях отправятся на свои садово-огородные участки. Ему явно не приходило в голову, что сам этот феномен миллионов горожан, вскапывающих лопатами землю под картошку ради выживания, крайне прискорбен и даже чудовищен (отмечу, что ранее преобладающее большинство владельцев этих самых участков выезжали на них главным образом для отдыха на природе и выращивали в основном клубнику и редиску)…

Выращивание картошки имело свое оправдание в военные и послевоенные годы, но о каком «капитализме» может идти речь, когда правитель страны одобряет миллионы людей, занимающихся трудом, производительность которого ниже, чем была она в средневековой Руси, где люди все-таки пахали пусть и деревянными сохами с помощью лошадиных сил…

Тот «капитализм», который существует сейчас в стране, даже многие из поборников «рыночной демократии» определяют как в огромной степени «криминальный», «паразитический», то есть занятый перераспределением и проживанием накопленных при советском строе запасов. Это вовсе не капитализм в западном значении слова, а в сущности, легализованная теневая экономика, которая существовала еще и при Сталине и тем более при Брежневе, когда было множество уголовных дел о фактически находившихся в частной собственности предприятиях с так называемой «левой продукцией», хотя, разумеется, масштабы подобного рода явлений были тогда неизмеримо менее значительными, чем теперь.

«Теневая экономика» в тех или иных формах существует во всем мире, но она отнюдь не принадлежит там к «рыночной демократии». И есть все основания утверждать, что социалистическая экономика, которая так или иначе соблюдала общепринятые правовые нормы, была, так сказать, ближе к капиталистической, нежели очень значительная часть нынешней экономики РФ, тем или иным «деятелям» которой уже не раз запрещали въезд в страны Запада или даже арестовывали в этих странах.

У СССР был очень весомый товарооборот с «капстранами»; так, в 1980-х годах стоимость экспорта выражалась в среднем в 35 млрд. долл. Сейчас приводятся подчас более значительные цифры, но при этом умалчивают, что в них входит теперь и экспорт в бывшие «соцстраны», который составлял 2/3 экспорта СССР. И следует признать в связи с этим, что нынешние безоговорочные утверждения, согласно которым СССР являл собой абсолютно «закрытую» страну, безосновательны.

Нет спору, что существовал идеологический «занавес», хотя и становившийся со временем все менее «железным». Но вот многозначительный факт. Когда к концу 1980-х началась «эра гласности», поистине фантастически выросли тиражи различных периодических изданий. Однако в течение 1990-х эти тиражи быстро и прямо-таки катастрофически снизились (так, тираж «Нового мира» упал с 1990 по 1999 год почти в 200 раз!).

И произошло это, если вдуматься, не только из-за обеднения или даже обнищания любителей чтения в результате «реформ», но и потому, что сладок, как известно, запретный плод, а когда он становится общедоступным, абсолютное большинство его потребителей утрачивают жадный интерес к нему. «Демократические» СМИ постоянно твердят о том, что страна жаждет «свободы слова», но в действительности имеется в виду весьма малочисленный (в масштабах страны) круг людей.

Теперь я обращаюсь к чрезвычайно важному вопросу. Идеологический «занавес» ликвидирован, но экономический «занавес» (и достаточно «железный») между Россией и Западом отнюдь не исчез. Это можно показать посредством анализа многих сторон жизни РФ, но, как представляется, уместно ограничиться одной в силу ее колоссального значения. Отмечу, что едва ли не первым на эту сторону обратил внимание Андрей Паршев в своей замечательной книге «Почему Россия не Америка», изданной в конце 1999 года.

Фундаментальная основа современной экономики, ее «кровь» — электроэнергия. Но если в РФ различные ее потребители платят от 28 до 84 копеек за киловатт-час, то есть, по нынешнему валютному курсу, от 1 до 3 центов США, то в остальном мире киловатт-час стоит от 12 до 15 центов, то есть в среднем почти на порядок дороже! (самая высокая цена квт/ч в РФ в 4 раза ниже самой низкой в мире; самая низкая в РФ в 15 раз ниже самой высокой мировой…)

Правда, не так давно небезызвестный Чубайс с телеэкрана заявил о намерении повысить цену за квт/ч на 30–40, а затем даже на 50–60 %, но для «паритета» с остальным миром нужно повышение на 750 %!

Это кардинальное различие цен на электроэнергию создает поистине «железный» экономический «занавес», благодаря которому в РФ только и могут существовать как государственные и коллективные, так и частновладельческие предприятия (отмечу, что есть и целый ряд других «компонентов» такого «занавеса», но достаточно указать и на один, важнейший из них). Если поднять цену на квт/ч до мировой, то цены на все более или менее «энергоемкие» товары и услуги станут в РФ в несколько раз выше мировых, что, естественно, приведет к полнейшему краху экономики.

Беспрецедентно низкая цена на электроэнергию была установлена в свое время в СССР (каким образом это было сделано — особый и сложный вопрос). И тот факт, что эта цена в значительной мере сохраняется сегодня, диктует непреложный вывод: экономика РФ живет (или, вернее, существует на грани выживания), если угодно, на советско-социалистической основе (повторю еще раз: цена на электроэнергию — это только один, хотя и самый фундаментальный «пример»). На этой основе паразитирует российский псевдокапитализм и более-менее выживает преобладающее большинство населения — «бюджетники», колхозники, армия, пенсионеры, насельники детских домов и т. д., в том числе и сама нынешняя власть. И утверждения, будто РФ уже вошла (пусть хотя бы отчасти) в мировую рыночную экономику, не соответствуют реальному положению вещей.

В высшей степени показателен уже упомянутый факт: ярый «рыночник» Чубайс считает возможным повысить цену на электроэнергию всего лишь наполовину, а между тем, поскольку средняя цена квт/ч в РФ 2 цента, а средняя мировая — 13,5 цента, для «интеграции» в мировую экономику цену следует повысить почти в 7 раз!..

В свете вышеизложенного обратимся к поставленной в самом начале этого сочинения проблеме «деления» идеологов на «патриотов» и «демократов». Как уже сказано, оно только запутывает и затемняет общественное сознание. Деление это во многом аналогично рассмотренному выше давнему делению на «славянофилов» и «западников»; в частности, «патриоты» преподносятся в СМИ как «консерваторы» или «реакционеры», стремящиеся восстановить ушедший в прошлое СССР («левый» фланг «патриотов», который не может не быть «антизападным») либо даже Российскую империю («правый» их фланг), а «демократы» — как «прогрессисты», которые, в конечном счете, стремятся повести страну по пути, намеченному «западниками» февраля 1917 года, но, мол, из-за тогдашних неблагоприятных обстоятельств быстро прерванному.

Нельзя не сказать, что идеологи, сопоставляющие февраль 1917 года с «переворотом» рубежа 1991–1992 годов, с поистине странной наивностью закрывают глаза на коренное различие: февраль вызвал долгую цепь бунтов и восстаний и полномасштабную Гражданскую войну, а в 1990-х ничего подобного не было (за исключением глубоко специфической ситуации в Чечне). Естественные объяснения этого способного удивить и вызвать недоумение различия заключаются в сохранении основ прежней экономики, о котором шла речь выше и которое со всей ясностью выражается в ценах на электроэнергию, а также и в сохранении основ политического строя. Ярчайшее выражение последнего — разгон парламента в октябре 1993-го и последующее полное лишение представительной власти реальных полномочий, возвратившее ее, по существу, к тому положению, в каковом находился Верховный Совет СССР. То есть действительного переворота в отличие от 1917 года не произошло, и именно поэтому не было ни мощных бунтов, ни гражданской войны.

Правда, в нынешней РФ в той или иной мере наличествует свобода слова, но слово это почти никогда не переходит в дело и к тому же вызывает серьезный интерес у весьма небольшой части населения страны, которая принадлежит к идеологически активным «патриотам» и «демократам».

Что касается последних, их стремление переделать страну по западному образцу ныне, после семидесятилетней эпохи социализма, более и даже гораздо более утопично, чем в феврале 1917 года (хотя и тогда из этого ничего не вышло). В высшей степени показательно, в частности, что оказавшиеся у власти «демократы», как уже отмечалось, те же «совки» по своему «происхождению», имея крайне поверхностные представления о «рыночной демократии», постоянно прибегали к поучениям и рецептам западных «советников», причем особенно показательно, что часть самих этих советников уже убедилась в тщетности попыток переделать РФ в подобие Запада (так, один из главных советников, Дж. Сакс из США, еще в 1998 году справедливо констатировал, что у «реформируемой» России при ближайшем рассмотрении «оказалась другая анатомия» — другая, понятно, чем в странах Запада, и, следовательно, сделать ее подобием последнего никак невозможно).

Словом, деятели, которые уже десять лет находятся У власти и уверяют, что они создают в России рыночную демократию западного типа, ни в коей мере не создали (да и не могли создать) ничего подобного, и их нельзя именовать «демократами» в истинном значении этого слова.

Говоря об этом, я отнюдь не считаю, что все идеологи, которых причисляют (и которые сами себя причисляют) к «патриотам», исповедуют «правильные» и перспективные взгляды. Во-первых, действительное восстановление СССР и тем более Российской империи, о чем мечтают многие из них, это, конечно, опять-таки заведомые утопии, в частности, потому, что те идеологические основы, которые во многом определяли поведение людей в России до конца XIX века (с начала XX в. большинство из них «разочаровались»), а затем, в 1920—1960-х годах в СССР, воскресить немыслимо. Во-вторых, деятельность «патриотов» крайне ослабляется этим их расколом на «советских» и «имперских». Последние, между прочим, уподобляются тем большевикам, которые до середины 1930-х годов считали неприемлемой и проклятой дореволюционную Россию. Как уже говорилось, единственный перспективный путь — опора на всю историю страны, несмотря на все противоречия, и рождение на этой основе новой патриотической идеологии.

Ага, скажет читатель, ты все же за патриотизм, хотя вроде бы демонстрировал «беспристрастную» оценку «славянофилов» и «западников». Но истинный патриотизм, тот, который исповедовали обладавшие высшим духовным уровнем люди России, основан на утверждении не «превосходства» своей страны над другими (в частности, странами Запада), а равноценности пусть хотя бы «потенциальной», долженствующей обрести свое воплощение в будущем времени цивилизаций и культур.

Утверждение «превосходства» — это не патриотизм, а национализм, шовинизм, идея о своей избранности и т. д., но ничего подобного нет в наследии Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого и других корифеев нашей великой литературы и культуры, которые в то же время (чего никто не сможет опровергнуть) являют собой патриотов.

Тот, кто считает свою страну «второсортной» (скажем, в сравнении с Западом), сам обречен на «второсортность». Это, разумеется, вовсе не означает, что патриотизм сам по себе «возвышает» человека, но без патриотизма нельзя достичь высшего духовного уровня.

И последнее, но далеко не последнее по важности, о чем я считаю необходимым сказать. Истинный патриотизм — это любовь и преданность своей стране и в целостности ее истории, и в ее современном состоянии. Между тем ныне к «патриотам» причисляют людей, которым дорога только дореволюционная, монархически-православная Россия (Россию после 1917 года они так или иначе «отрицают»), а с другой стороны — людей, которые дорожат позднейшей, советско-коммунистической Россией.

Если вдуматься, станет ясно, что все эти люди являются патриотами не России, а того или другого общественного строя, и в этом еще одна причина несостоятельности нынешнего употребления слова «патриот».

Наконец, многие «патриоты» полностью отвергают или даже просто проклинают сегодняшнюю Россию и ее терпящий свое положение народ. Напомню в связи с этим слова, написанные за несколько лет до 1917 года одним из гениальных русских мыслителей Василием Розановым: «Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно тогда, когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, мы не должны отходить от нее… Но и это еще не последнее: когда она наконец умрет и, обглоданная евреями, будет являть одни кости, тот будет русский, кто будет плакать около этого остова…».

Уместно сказать, что Россия являла собой, в сущности, только «остов» и после монгольского нашествия XIII века, и в Смуту начала века XVII, и после февраля 1917 года. Но каждый раз находились истинные патриоты, и они, конечно, не только «плакали», хотя создавались и такие сочинения: «Слово о погибели Русской земли» (1240), «Повесть о разорении Московского государства и всея Российския Земли» (1612), «Слово о погибели земли Русской», написанное Алексеем Ремизовым (сентябрь 1917-го).

И в заключение: три охарактеризованных только что различных типа «патриотов» должны слиться воедино и стать тем самым истинными патриотами России, которая только при этом условии воскреснет…

В каком состоянии находится русская нация

«Круглый стол» газеты «Литературный Иркутск» и журнала «Наш современник»

Валентин Распутин: Предмет нашего сегодняшнего разговора — русский национализм. Как бы ни казалось кому-то по погоде недавних времен, что даже простое соединение этих двух, криминальных и каждого по отдельности, слов — «русский» и «национализм» в одно понятие, даже произнесение его способно привести к непредсказуемым последствиям, разговор такой назрел. Он и ведется время от времени на страницах печати, но или ругательно, в качестве угрозы, или касательно, по поверхности вопроса. Трезвое, разумное рассуждение о русском национализме до сих пор перебивается, с одной стороны, горячечными выкриками его противников, знающих решительное «нет — и никаких!», с другой — как противодействие, не менее решительное «да — и никаких!» его сторонников. А с такой категоричностью до истины не добраться.

Между тем, как мы знаем, украинский национализм есть. Литовский, эстонский, грузинский, молдавский, узбекский и т. д., выросшие из «праздника суверенитетов», — тоже. Каждый из них легализован, принят и одобрен. Как орудие разрушения «союза нерушимого», окраинный национализм пользовался симпатией и поддержкой, в том числе материальной, мирового общественного мнения. Теперь для разрушения России мировое общественное мнение перенесло свое благосклонное внимание на татарский, бурятский, якутский и пр. национализмы, возбуждая их активность против народа, собравшего их когда-то в одно могучее государство.

Сейчас это государство разрушено. Как в пору единства тяготы этого единства прежде всего ложились на плечи русского народа, так позже он больше всего пострадал от развала и разрушения. От 25 до 30 миллионов русских в одночасье оказались за пределами России и превратились во вновь построенных национальных «демократических» государствах в граждан второго сорта. В самой России бесправие и нищета, опять как в 20—30-е годы, новый социальный эксперимент не считается ни с какими жертвами. У руля государства опять, как после Октябрьской революции, ненавистники исторической России…

Ксения Мяло:…исторической и национальной…

В. Распутин: Да, исторической и национальной России. Народ безмолвствует. Обрушившийся на него девятый пропагандный вал нравственного, духовного и национального разложения продолжает бушевать с невиданной силой, погребая под собой огромное число наших легковерных и беззащитных соотечественников. Что после него, после этого пропагандного тайфуна, останется, мы, к несчастью, знаем плохо. Мы уже и сейчас не знаем, в каком состоянии находится русская нация, находится ли она еще в едином национальном теле, или последними потрясениями, наступлениями и озлоблениями она из него вытряхнута и разметана по российским городам и весям без всякой кровной и духовной связности между собой. Будем надеяться, что до этого не дошло и что национальный инстинкт и национальную память не выбили из нас окончательно.

А если так, если нация при всех ее трагических потерях жива — к чему же тогда и обратиться для ее собирания, излечения и мобилизации, как не к национальному духу, где же искать опоры, как не в национальном достоинстве и национальной совести?! Разумный национальный эгоизм, повторяю — разумный, призванный для преодоления национального кризиса, не должен ни в ком вызывать подозрений. Уже сам инстинкт самосохранения нации есть элемент национализма.

Само собой разумеется, что национализм не есть понятие однозначное. Так же, как для любого организма требуется лекарство лишь до выздоровления, дальше оно превращается в яд, для организма национального перекормка «само» опасна. Об этом свидетельствует пример сегодняшней Латвии, где национализм переродился в расизм. Я не хочу сказать, что у нас существует надежный иммунитет против перехода болезни недостаточности в болезнь избыточности, однако кой-какие черты характера русского человека, которых мы, вероятно, коснемся в этом разговоре, служат определенной защитой. И тем не менее русские мыслители, зная о них и указывая на них, находили нужным предостерегать от злоупотребления национальным чувством. И. А. Ильин, пропевший песнь русскому национализму в статье, которая так и называется — «О русском национализме», вслед за нею пишет статью об опасностях и заданиях русского национализма, выводя, правда, опасности не из нашей индивидуальности, а из принятой в таком случае общей предохранительной ноты. А одно из заданий — «выговорить национальную идею».

Интересно, что против этого, то есть против выговаривания и обозначения национальной идеи, возражали и до, и после Ильина. Известны слова Вл. Соловьева: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что бог думает о ней в вечности». С государственным, политическим национализмом не соглашался и Константин Леонтьев, считая, что тот невольно начинает в случае своего успеха подавлять национализм культурный, бытовой и кончает вульгарной космополитической демократизацией. Писатель и историк русского зарубежья из второй волны Николай Ульянов, больше всего известный своей книгой об украинском сепаратизме, вообще предлагает держаться подальше от древа познания национализма, говоря, что всякое рассуждение для национального чувства, как и для любви, губительно. Национальную идею он связывает с ложью, подчинением и тоталитаризмом, а самосознание — с декларацией, формулой и демагогией. Национальное чувство, по Николаю Ульянову, должно жить и развиваться в естественных условиях, расти, как дерево в лесу, всякое вмешательство в него есть насилие и убийство.

Я потому привожу это «сильное» мнение, что его высказывает глубоко русский человек, патриот.

Так, может быть, начиная этот разговор, мы действительно вторгаемся в область запретного, существующего только по своим внутренним законам, неприкасаемого и неуправляемого? Или, ни в какой форме не касаясь этой темы, мы тем самым вслед за национальной идеей и национальным самосознанием постепенно устраним из народного бытования и национальное чувство, а боясь национализма, быстрей сдадим в мондиалистский плавильный котел и самую нацию?

Вадим Кожинов: Мне представляется необходимым во всех рассуждениях о России четко разграничивать понятия «патриотизм» и «национализм». Не так давно я участвовал в российско-американской конференции на тему «Национальные интересы России». В перерыве ко мне подошел глава делегации США Генри Киссинджер (ему, вероятно, кто-нибудь указал на меня как на «патриота») и не без игривости «признался»: «Вы знаете, я вообще-то русский националист», — исходя, очевидно, из того, что в своих выступлениях на конференции он не раз демонстрировал возмущение дискриминацией русских в Прибалтике. Но я совершенно искренне возразил Киссинджеру, что Россия с самого начала своей истории была и теперь остается страной многоплеменной, многонациональной и потому «собственно русский» национализм в ней невозможен. Бывший госсекретарь США явно был удивлен и даже прекратил разговор, полагая, по-видимому, что я навожу тень на плетень.

В. Распутин: Вы говорите: русский национализм невозможен, считая, что он и не нужен?

В. Кожинов: Как можно утверждать, что нам нужно то, что вряд ли в России возможно? Что такое национализм? В конце концов, это — «идея крови». А в России просто трудно найти человека собственно «русской» крови. Сошлюсь на чисто личные впечатления. Мне не раз доводилось в молодые годы бывать в Эстонии. И эстонцы постоянно обращались ко мне по-эстонски. Все они принимали меня за эстонца. Это объясняется наверняка тем, что род Кожиновых происходит из западной части Псковской губернии, где русское население было очень сильно «разбавлено» с финским.

В. Распутин: Но если невозможен национализм, не существует и нации.

В. Кожинов: Отвечу «формулой», которую я отстаивал в печати еще в 1981 году: Россия — не нация, а континент. Напротив меня здесь Ксения Григорьевна Мяло, которая оспаривает евразийство, но я думаю все же, что она оспаривает его в каких-то экстремистских и несерьезных проявлениях. Наш с ней общий молодой друг Юрий Ключников недавно написал статью, в которой, не соглашаясь с теми, кто полагает, будто евразийство как бы уничтожает русскость, остроумно заметил, что и англичанин, и немец, и француз никогда не обидятся, если их назовут европейцами. А «родовое» понятие в отношении русских — евразизм.

Я решительно не согласен с теми, кто считает Россию «Евразией» главным образом потому, что в нее входят, например, и славяне, и тюрки (то есть «евразийцы» — это, мол, славяне плюс тюрки). Нет, русские сами по себе — евразийский народ и притом центральный, стержневой. И если бы в пределах России вдруг вообще не оказалось тех же тюркских народов, русские все равно были бы евразийским народом (а не европейским и не азиатским). В частности, эта двойная основа обусловила явную неустойчивость и недостаточную определенность русского самосознания. Давно, еще в 60-х годах, английский литератор Питер Темпест задал мне каверзный вопрос: почему у вас так много и так страстно говорят о России, о русскости? Вот у нас в Англии об «английском» почти никогда не рассуждают… Вопрос заставил меня всерьез задуматься, но, полагаю, я ответил правильно: англичане (как и немцы и французы или же японцы и индийцы) абсолютно уверены в своей, так сказать, идентичности, в своем «месте» в составе человечества. У русских же этого нет. И обостренное внимание к «русской теме» объясняется вовсе не националистическими амбициями, а прямо противоположной причиной — неполнотой, недостаточностью национального самоутверждения. На Западе именно поэтому постоянно твердят о присущем русским «комплексе национальной неполноценности». Однако сей «комплекс» совершенно уместно определить и по-другому: для русских отнюдь не характерны идеи национального и расового превосходства. Тенденции этого рода, правда, проникали подчас в Россию и с Запада, и с Востока, но никогда не имели сколько-нибудь существенной влиятельности. Для русских неизмеримо более типична как раз национальная самокритика — нередко беспощадная.

К. Мяло: Раз здесь возникла параллельная тема Евразии, позволю себе вклиниться. Я знаю работу Ключникова, в которой он пытается соединить на сегодня несоединимое — Великую Империю и русское национальное — спасение. И сразу же хочу вам, Вадим Валерианович, возразить, что, разумеется, француз всегда легко ощущает себя европейцем и французом, потому что, вы сами это сказали, для него есть несомненность того, что он француз, и это то, на чем он лично утверждается, что он француз. И при этом он француз и европеец. Вот если бы существовало же такое соотношение между понятиями «русский» и «евразиец», то тогда проблемы бы и не было. Это первое.

Второе — я уже не раз отвечала на попытки истолкования моей идеи сосредоточения на проблеме русских как якобы выпячивания «крови». Ни один серьезный исследователь сегодня не может из принципа крови исходить, и не в нем суть. Тем не менее проблема русской нации существует. Вот вы говорите, что русский национализм невозможен, как невозможно и его возрождение. Я же считаю, что он уже есть и, видимо, движению этого типа принадлежит ближайшее будущее, между прочим, и потому, что в нем есть достаточно активные молодые образованные люди, уже остро сознающие проблему (здесь можно вспомнить, к примеру, партию Николая Лысенко). К тому же, если мы говорим о нынешней России, вернувшейся к границам XVII века, то нет не только никаких оснований педалировать ее многонациональность, но, напротив, она может считаться одной из самых мононациональных стран мира: русские составляют около четырех пятых всего населения. И, однако, у них ускоренно вырабатывается стереотип поведения бедного родственника, живущего не у себя дома, в то время как Казахстан или Латвия с 50 % титульного населения спокойно объявляют себя национальными государствами.

На мой взгляд, проблема в том, что у русского народа сейчас нет сильно выраженного самосознания. В семнадцатом веке русские, собирая вокруг себя другие народы, подходили гораздо ближе к тому, что потом стало достоянием Европы — формированию собственно национального государства. И, конечно же, не на основе крови. Я исхожу из определения нации как культурно-исторической целостности, сознающей себя политической силой и оформляющей себя на этой основе как государство. Однако русские, подойдя к этому порогу, самой историей оказались как бы переброшенными через него и выдвинутыми на роль собирателя империи. Если не мифологизировать, а рассматривать историю такой, какой она была, то первейший и самый сильнейший мотив, по которому к России обращались другие народы и по которому эти народы входили в состав России, выражался в прошении: «Примите под вашу сильную и высокую руку». Хотя случались и завоевания, но они не относились к доминирующему типу собирания народов внутрироссийской государственности. Просто перед другими народами был мощный сильный народ, который сумел отстоять для себя территорию своего бытия, историческое пространство своего бытия, свою культуру, при этом проявив абсолютно уникальную для той эпохи способность не затаптывать соседей, а каким-то образом интегрировать их в общее державное тело, создать уникальный синтез, который в конечном счете и стал Россией. И здесь не должно быть иллюзий: русский народ, как нация, ставшая суперэтносом, заплатил за это достаточно дорого: не надо забывать о крепостном праве, о расколе, то есть о том, что единственной по-настоящему преследуемой конфессией было старообрядчество, о том, что именно русские в основном несли в стране воинскую повинность.

Теперь же ситуация такова, что распад Союза привел русских чуть ли не в самое унизительное положение. Кстати, думаю, одной из причин раскола в патриотическом движении станут противоречия между сторонниками восстановления СССР по ленинской модели, то есть как Союза республик, и сторонниками восстановления России как государства, которое будет иметь своим субъектом русскую нацию в широком смысле этого слова. Сегодня русские просто стоят перед вызовом времени, а именно: на территории Евразии — а для меня проблема Евразии никак не снимает проблемы русскости — им суждено создавать свое государство. Раз началось стремительное разделение на «чистых» и «нечистых», исключено, что Латвия сложится как нация, которая будет включать в себя и русское население. Эстония так не сложится, Молдавия не сложится, Казахстан. Например, казахи, коль скоро они встали на путь создания национального государства, будут оформляться в нацию каким-то другим путем, возможно, через вхождение в тюркский суперэтнос, не знаю. Русские же стоят перед очень жестким выбором. Они сейчас на новом витке объективно возвращаются к той задаче, которую оставили, когда Россия начала превращаться в империю. И они либо решат ее, либо погибнут.

В. Кожинов: Должен признаться, что все высказанное вами, Ксения Григорьевна, в общем и целом вызывает во мне самое глубокое сочувствие. Но в то же время я столь же глубоко сомневаюсь в осуществимости замысла о «собственно русской» государственности даже на нынешней территории Российской Федерации (РФ). Для этого потребовалось бы совсем иное отношение к правам народов — такое, какое господствует на Западе.

Нельзя не задуматься над следующими цифрами. Русские составляли в 1989 году 81,5 процента населения РФ (сейчас их доля, вероятно, растет, поскольку появились «беженцы»). По европейским меркам РФ не являет собой «многонациональное» государство, ибо, например, французы составляют также около 82 процентов населения Франции, англичане — 77 процентов населения Великобритании, испанцы — даже всего 70 процентов населения Испании, но никто не считает, что в этих странах есть какие-либо «суверенные нации», кроме французов, англичан, испанцев. Совсем иное отношение к делу в России. Иностранцы, внимая нашим толкованиям проблемы, полагают обычно, что русские составляют в РФ не 81,5 процента, а менее половины населения…

Правда, мне могут напомнить, что после 1917 года в РФ — в отличие от Запада — были созданы национальные республики, области, округа (созданы, в сущности, по принципу «нарисуем — будем жить»). Поэтому, мол, нечего сравнивать РФ с Западом, где этого нет. Однако более трети (36 %) нерусских в РФ принадлежат к народам из других республик (украинцы, белорусы, армяне и т. д.) либо вообще из других стран (немцы, греки, поляки и т. п.). Еще около трети (28,5 %) нерусских (татар, башкир, мордвы и т. д.) живут не в своих национальных образованиях и, следовательно, не несут в себе властного устремления к «суверенитету». То есть реальными носителями национальных устремлений могут считаться только немногим более трети (35,5 %) нерусских, живущих в РФ. А они составляют всего-навсего 6,6 % (!) от общего количества населения РФ. Да, именно такова доля людей соответствующих национальностей, живущих на территориях Татарстана, Башкортостана, Мордовии, Чечни, Саха и т. д. В любой западной стране правительство вообще не стало бы считаться с требованиями столь малой доли населения предоставить ей национальные суверенитеты и беспощадно подавляло бы направленные к этому действия, как это и происходит долгое время в Ольстере (Великобритании) или Стране басков (Испания), не говоря уж об индейцах США или Канады. Впрочем, что там индейцы! В США живут 5 миллионов людей, считающих себя немцами, а в РФ немцев 500 тысяч. Но никого, в общем, не изумляет, что немцы РФ требуют суверенитета; в США над таким требованием просто посмеялись бы…

Словом, в России другой, как модно теперь говорить, менталитет, и всего шесть с половиной процентов ее населения и ведут себя, и воспринимаются так, как будто они составляют по меньшей мере половину населения РФ. И от этого, я полагаю, никуда не денешься — это исторически сложившаяся судьба России…

Татьяна Глушкова: Я бы хотела поддержать Ксению Григорьевну по вопросу Евразии. Хотя не читала Ю. Ключникова: этот «наш молодой друг» для меня пока только «душа Тряпичкин», к которому обращался известный гоголевский герой… Но есть вещи, о которых можно судить вполне самостоятельно — и оценить сообразно здравому смыслу, тем более что «тема Евразии», «евразийства» звучит сейчас неотступно как в патриотической, так и в демократической прессе. Ксения Григорьевна говорит, что проблема Евразии никак не снимает проблемы русскости. Я бы заострила и даже перевернула этот тезис, сказав: проблема Евразии всецело упирается в проблему России и русских, зависит от них, а без них — совершенно надуманна, эфемерна. Потому что никакой, помимо чисто географической, Евразии, то есть весьма условного пространства на стыке двух частей света, без России и русских просто не существует. Без России и русских это понятие лишено реального содержания — культурологического ли, государственного, религиозно-духовного. Вне России и русских никакого «евразийского» единства (двуединства) нет. Оно было создано русскими, великой державо-строительной нацией, скрепившей обширные территории континента (обширные части этого континента), втянувшей в поле своей созидательной энергии, своего могущественного, открытого, национально терпимого духа множество народов и Восточной Европы, и Азии (Северо-Западной, Дальневосточной, Средней).

Это единство, созданное русскими, обеспечивавшееся ими, и исчерпывалось границами исторической России — Московской Руси, Российской империи, а затем СССР, — оставляя за пределами своего сложного, многосоставного и «по краям» подвижного корпуса значительные государственные, культурные, этнические массивы Азии и Европы, вполне суверенные относительно нашей страны и относительно друг друга. Кому-то из русских мыслителей, из государственных деятелей этот корпус казался «перегруженным», кому-то — недостаточным по имеющимся возможностям, недооформленным, — но во всех случаях ясно было, что крепление, что оформление его непредставимо без русской нации, русской вдохновляющей силы.

Если же сегодня, в условиях государственного, идеологического, культурного, национального «провала», образовавшегося на месте России-Евразии, вы, господа патриоты, конструируете некую «другую», новую «Евразию», мечтательно «присоединяя» к ней, например, все страны Тихоокеанского региона или вообще всю Азию, дабы «компенсировать» этим катастрофический российский «провал» («компенсировать» в пику, скажем, США или «атлантизму»), то это вряд ли соответствует традиционному русскому делу и явно идет «поверх» действительных российских интересов. За «географической фанфаронадой» (Вяземский) неоевразийцев забыт, принижен, пожалуй, и заживо похоронен русский субъект и слышен бывает какой-то троцкистский даже мотив, спетый, впрочем, на иной, «осовремененный» лад. Новая, обновляемая «Евразия» — это, в сущности, очередной из мондиалистских проектов, принципиально не отличающийся ни от «новой Европы: от Камчатки — до Камчатки или от Аляски до Аляски» (см. «Парижскую хартию» 1990 года), ни от тириаровской «Европы — от Дублина до Владивостока» (см. публикации Ж. Тириара в русской «патриотической прессе»).

Ясно, все эти мондиалистские проекты — «американоцентристские», «европоцентристские», «азиецентристские» или «неоевразийские», с шифрами «Атлантика» ли, «Континент» ли и пр. — направлены против России и русских (а собственно, против всех народов, входивших в Советский Союз).

Мондиалист не ставит вопроса о единстве — культурном, религиозном, историческом, национально-этническом, — намереваясь не сплотить, а, напротив, распылить, растолочь и смешать все несоединимые породы. Он имеет в виду не возможность (задачу) гармонии, а, напротив, возможности «энтропийного» хаоса. Культурные, национальные, духовные сущности разных народов для мондиалиста — «звук пустой». Звук пустой для него и сама география: ее-то «перечертить» легче всего, урвав при этом «биомассы» («рабсилы»), «геологии», природных богатств. И если «новая Европа» Буша — Коля — Горбачева охватывала вместе с натуральной Европой североамериканский континент, а также Сибирь с Камчаткой, то отчего ж бы новой «Евразии» не замахнуться на во всех отношениях отчужденные от Европы районы, на Центральную, на всю тихоокеанскую Азию, на Ближний Восток — да хоть бы на Африку — и не стать даже «Евроафроазией»?! Отчего ж бы не так, если есть на свете ЮАР, наложившая уже лапу на российские алмазы? И появятся у нас новые «русские патриоты» — «афророссы» или «евро-афроазийцы» — и, играя в геополитику (точно в кубики с рисунками материков), станут доказывать нам органичность и выгоду блока с любым экзотическим хищником и отыщут корни славянства, истоки вероучения русских хоть бы в самом аду. Как знать! Ведь идет, продолжается, нарастает широкий эксперимент над русским национальным сознанием, все ближе нащупывается тот вожделенный предел, за которым сознание выродится в условный рефлекс «биомассы», а русская интеллигенция порой выглядит то ли первой жертвой, то ли прямой соучастницей этого эксперимента: сразу не разберешь — так глубок социальный регресс!..

Говоря о мондиалистских построениях, сопровождаемых даже какой-нибудь «национально-освободительной» идеей, о «пробных шарах» новых «геополитических» (а в основе — расистских) теорий, я хотела здесь подчеркнуть, что мондиализм — многокрыл. Он имеет американо-израильское, европо-германское или «континенталистское», «неоевразийское» и бог еще знает сколько разнопоименованных, соподчиненных или даже враждующих «подразделений», более или менее «приоритетных» средств экспансии, — «и все на наш редут»!

Цель одна — мировое господство селекционного меньшинства (у «скромного» Ж. Тириара — как бы лишь полумировое) с устранением «последних» препон к этому, средь которых Россия — главная. Ибо она, «взятая во всецелостности со всеми своими азиатскими владениями, это целый мир особой жизни, особый государственный мир» (К. Леонтьев), с особо неподатливою духовностью и особо завидными для обглодавших себя «потребительских обществ» («цивилизованных стран») материальными ресурсами… Богатства Сибири, Урала, нашего Севера и Дальнего Востока равно снятся и бывшему эсэсовцу Тириару (правда, уже в «неземных снах»), и свежему президенту США, и наследникам японских самураев, и израильскому кнессету — множеству поставщиков «гуманитарной» (идеологической) помощи России, каковую «помощь» в милой для них упаковке и подхватывают сейчас наши патриоты-«евразийцы».

И, возвращаясь вплотную к «нашему редуту», скажу, что бытующая формулировка: русские — это просто родовое понятие евразийства (то есть некой, так названной части человечества), — мне кажется, предполагает несколько далеко не научных объективных целей. Первая: поставить великую нацию, создательницу России-«Евразии» в некий эгалитарный, всеуравнивающий «неоевразийский» ряд. Вторая: исподволь отменить само имя «русские» — «родовое понятие» из неведомо как взбитого транснационального коктейля.

Да, речь идет о «безболезненном», «бархатном» (как теперь говорят обо всех коварно-разрушительных процессах) отказе от имени. Вместе с веянием мондиализма отзывается тут, конечно, и наследие ленинско-брежневского интернационализма. Ибо новое этническое прозвище «евразийцы» служит тому же, чему служило брежневское переименование Центральной России в «Нечерноземье», а проживающих там русских — в «нечерноземцев». Только в одном случае термин взят из географии, а в другом — из почвоведения. Так ли уж важно! Лишь бы не из реальной истории Отечества. Трогательно, правда, что «российско-патриотические» неоевразийцы «остроумно» уговаривают русских соглашаться на новое прозвище — по примеру «хороших мальчиков»: «и англичанина, и немца, и француза», которые (вот она — зрелость!) «никогда не обидятся, если их назовут европейцами»…

Римляне бы — «обиделись», — осмелюсь вклинить антипример, более сродный русским. (Речь, конечно, о древних римлянах.)

Но до чего же дорог нашим «антиатлантистам» западный образец! Да и кто они, собственно, наши «неоевразийцы»? Там ли укоренены, где — с виду — растут? «Своя своих не познаша», — подмывает порою сказать, наблюдая борьбу иных «русско-патриотических» идеологий с русофобией всех прочих мастей!

Многое можно бы тут добавить. Что «Россия — не нация, а континент», — повторяет Вадим Валерианович уже долгие годы, зачарованный фразой, как-никак уводящей от понятия «русская нация», хоть и ложно значительной, на мой взгляд. Что ж, отвечу подобным же по содержательности: «Англия — это не нация, а остров». И могла б продолжать эту чеховскую переписку с «ученым соседом». Но ввиду горестного, но живого еще российского «редута» я считаю важным отметить: свой посильный вклад в денационализацию русских, в понижение русского самосознания внесли за последние 20 лет и русские «нациоведы» — из «патриотического стана». Вольно, невольно ли — это другой вопрос!

Чего стоили хотя бы настоятельные разъяснения авторитетного Вадима Валериановича, что «русские, кажется, один из немногих народов в мире, самоназвание которого является прилагательным, а не существительным», что «само слово «русские» — это как бы (?) определение, а не предмет, и что это свидетельствует о «неукорененности в древнем и прочном бытии» и, конечно, о несуверенности русских, об их внешне служебной роли в сложно подчиненном предложении, каким представляется тут многонациональное человечество… Эта «национальная грамматика» диктовалась нам с солидных журнальных страниц и с телеэкрана. И дошла она и до того, что, «если угодно, нацисты были правы, когда утверждали, что в России не много «арийских элементов»…» (Как не правы, если решили идти на Россию во имя «арийских интересов»! А сейчас у нацистов Третьего рейха еще больше единомышленников внутри России, в том числе и за счет молодых «евразийцев».)

Что ж, предлагая нам нынче картонную корону «евразийцев», нас как будто возводят в «предмет», в ранг «существительного» — и надо бы благодарить?

С точки зрения подсобных членов предложения недавней «национальной грамматики» В. Кожинова, это так. Но вот беда: становясь географическим и абстрактным «предметом», мы, извечные «прилагательные», бродячие «определения», ищущие своего «предмета», вернее — «предметов», чтоб весьма беспринципно «облечь» их (мак — красный, платье — красное, кровь — красная и т. д.: такова уж судьба множества грамматических «определений»!), — на деле утрачиваем самостояние. Какое имели — в высшей степени, чем иной многоуважаемый «предмет». Потому что наше-то «прилагательное», «определение» — русские (что невдомек лингвистическим нашим нацповодырям) — притяжательного, строго притяжательного толка. Оно отвечает на грамматический вопрос не «какие?», а — чьи? И, смущаясь своим «неполноценным» именем прилагательным или отказываясь от исторического имени «русские», мудро оформленного самим нашим языком, мы разом утрачиваем свой, русский, космизм («Даждьбоговы внуки»), нашу божественную генеалогию, всю философию глубочайшей нашей связанности с основами мироздания, с Верховной Истиной. Наш «великий, могучий» национальный язык и впрямь адекватен духу нации, он, как сам этот дух, непостижим для рационалиста-прагматика, — а русским писателям надобно все-таки понимать его… И заодно, стесняясь своего «имени-прилагательного», мы стираем и патриотизм. Ибо «русские» — как и «русичи» (тоже — чьи) — это накрепко принадлежащие Русской, отчей земле, «стяжаемые» ЕЮ себе и согласные со всей космической иерархией, которая существует между богом и нашим народом. Мы немыслимы вне высокородного своего «прилагательного», как немыслим без отчества всякий русский человек. Что же я предлагаю — взамен «геополитических» кубиков и новых «национальных» грамматик?

Строгий РОССИЕЦЕНТРИЗМ — в каждом слове о нашем будущем. Ясный акцент на русскости нашего духовного мира — в опасение двусмысленности и лукавства наших речей. Я предлагаю неусыпное бодрствование ума — бдительность к каждой «модной», шумливой доктрине — к «размаху», «экзотике» и эзотеризму ее. Я предлагаю сейчас определенную «узость» ума — для дальнозоркости взгляда. Я предлагаю простор для интуиции — этого «отсталого» инструмента, без которого решительно не обойтись в море «смелых», «парадоксальных», свежеподжаренных формул, моделей и слов. Я предлагаю нам хоть несколько приглушить для себя ново информационный шум. Вернувшись — иными глазами — к старой, стариннейшей информации. Я предлагаю кустарщину, доморощенность на месте конвейера интеллектуалистских идей. Я предлагаю всем русским сосредоточиться на своем, на своем, на своем… И да посетят нас в сегодняшней русской ночи светлые «тени забытых предков» — снимут с наших глаз пелену, вдунут огнь в наши книжные, соблазненные или просто усталые души!

В. Кожинов: После столь боевого выступления Татьяны Михайловны было бы вроде бы естественным решительное оспаривание ее суждений. Однако при более внимательном рассмотрении дела становится ясно, что для действительного спора, в сущности, нет никаких оснований. Главное высказано в первом абзаце выступления Татьяны Михайловны (см. от слов «проблема Евразии всецело упирается в проблему России и русских» до заключительных — «оформление его (евразийского единства) непредставимо без русской нации, русской вдохновляющей силы»). Не сомневаюсь, что если и не все, то абсолютное большинство из тех «патриотических» литераторов, которые употребляют понятие «Евразия», целиком и полностью согласятся (как и я сам) с данным рассуждением Татьяны Михайловны.

Далее же следует — прошу извинить за резкость определения — типичнейшая полемика ради полемики, имеющая в России свой специфический смысл, о котором скажу ниже. Насколько безнадежно было бы здесь спорить, с очевидностью выявляет уже вот этот один «пример» (подобных «примеров» можно привести немало): Татьяна Михайловна утверждает, что с точки зрения тех, с кем она полемизирует, «русские — это просто родовое понятие евразийства»; между тем, согласно оспариваемой ею точке зрения, русские — это как раз «видовое понятие» (хотя речь идет, безусловно, об основополагающем «виде» евразийцев). Совершенно необоснованная замена «вида» «родом» (то есть предпринятое Татьяной Михайловной прямое перевертывание реальной сути проблемы) делает спор бессмысленным…

Что же касается «полемики ради полемики», то вся она, по существу, сводится к клеймению оппонентов мрачно или даже зловеще звучащими сегодня определениями «ленинцы», «брежневцы», «троцкисты» и т. п., а также «единомышленники» всякого рода «мондиалистов», «нацистов», «русофобов», «японских самураев», «израильского кнессета» и т. д. Наряду с такими «разоблачительными» характеристиками используются и предельно уничижительные — «душа Тряпичкин» (причем Татьяна Михайловна откровенно сообщает, что определяемого ею так автора она вообще-то «не читала»), «ученый сосед» и т. п. Поэтому заключительный страстный призыв Татьяны Михайловны: «Я предлагаю всем русским сосредоточиться на своем, на своем, на своем…» — воспринимается в реальном контексте ее выступления скорее как побуждение русских сосредоточить огонь на своих, на своих, на своих.

Но, обращая внимание на это, я отнюдь не ставлю задачу «осудить» Татьяну Михайловну. Ведь перед нами никак не устранимая русская «специфика». Так, каждый, кто достаточно полно познакомится с русской публицистикой XIX и начала XX века, сможет убедиться: по «своим» обычно били беспощаднее, чем по «чужим»… Сам я убедился в этом давно, еще в 1960-х годах, и в дальнейшем нередко пытался «мирить» враждующих «патриотов» — «левых» и «правых», «отцов» и «детей» и т. п. Когда во второй половине 1970-х годов Татьяна Михайловна — надо сказать, несколько даже неожиданно — оказалась в «патриотическом лагере», я (чему есть немало прямых свидетелей) воспринял ее приход, как говорится, с распростертыми объятиями. Но и самые благие попытки «мирить» нередко тщетны, ибо едва ли ни большинство русских идеологов, сталкиваясь в своих рядах с тем, что представляется им отступлением от истины, обрушивается на действительных или мнимых отступников, как правило, с большей яростью, нежели на заведомых врагов. По этому поводу можно (да и нужно) горько сетовать, однако в то же время нельзя не видеть, что здесь обнаруживается благороднее бескорыстие: ведь выступающий против «своих» рискует в конечном счете вообще оказаться в одиночестве…

Но дело здесь, конечно, не только в «личных» интересах; совершенно безоглядно громя собратьев по перу, которые все же как-никак русские люди, Татьяна Михайловна волей-неволей опровергает свой собственный пафос — пафос монолитного национального единства. Ведь если жаждешь этого единства, естественно и даже необходимо стремиться кропотливо и доброжелательно убедить того же молодого сибиряка Юрия Ключникова в ошибочности его историософских исканий (предварительно, разумеется, познакомившись с его работами), а не объявлять его «Тряпичкиным»…

Впрочем, во всем этом выражается непреодолимая русская «специфика», которая одновременно и ужасна, и прекрасна. Прекрасна потому, что свидетельствует об отсутствии не только личного (готовность разорвать отношения с теми, кто мог бы тебя поддерживать), но и национального эгоизма… Словом, Татьяна Михайловна по-своему, с неожиданной стороны подтверждает то, что я и стремился утвердить.

Игорь Шафаревич: Валентин Григорьевич упомянул русский национализм как опасную тему и как обычное обвинение какого-то движения, которое несет в себе большую угрозу. И у меня, когда слышу об опасности русского национализма, немножко екает сердце, появляется какое-то слабое оптимистическое чувство: раз что-то представляет опасность, оно должно тем самым существовать. Может быть, враги часто видят острее, может быть, они действительно различают какие-то русские силы, которые столь мощны, что могут выплеснуться и даже превратиться в угрозу для соседей? Мне кажется, сейчас нависла угроза полного уничтожения России, превращения ее лишь в материал для каких-то других действующих лиц Истории и приготовившиеся к прыжку возможные наследники этим гвалтом о русском национализме просто хотят заглушить последние стоны жертвы.

Мне кажется, у нас в какой-то мере зашел спор о терминах, более-менее мы подразумеваем одно и то же. В конце концов, если есть нация, то у нее есть какие-то жизненные цели, а это и есть концепция русского национализма. Каким образом можно оторвать нацию от национализма, если национализм рассматривать не просто как идеологию агрессивности? А очень реальным является вопрос об уникальном характере русского патриотизма — или национализма, как его ни называть.

Одна особенность русских уже упоминалась — то, что Россия создавалась как многонациональная страна. Но, подчеркивая наличие множества наций в России, не забудем, что все нации совместно существовали в нашем государстве благодаря русским. Без русских никакого созвездия наций в России не существовало бы. Это очень редкое историческое явление. Его можно сопоставить с Римской империей. Или с созданием под влиянием греков эллинистических государств, где создавалась особая культура, которая была отчасти греческая, отчасти бактрийская или индусская, или египетская. Но в обоих случаях — это лишь отдаленные аналогии. Это был некий выход нациям, которые входили в Россию, в мир цивилизации через включение в своеобразную русско-украинскую или русско-грузинскую культуру. История повернула так, что для русских это было в течение многих столетий как бы не центральной их исторической задачей. Под влиянием этого, я думаю, сложилась русская психология, и изменить ее если и можно, то, вероятно, очень трудно и нескоро. Меня всегда поражал в «Повести временных лет» перечень тех племен, из которых «пошла русская земля». А теперь часть этих наций требует суверенитета, иногда оставляя за собой те же названия, иногда чуть-чуть их изменяя. А ведь Россия тысячу лет их сохраняла. Это совершенно не та психология, что у американцев, которые, измученные, приплыли на другой континент, встретили там добродушных индейцев, из чьих рук приняли в подарок индейку. В благодарность американцы уничтожили индейский народ. После этого каждый год в День благодарения они зажаривают индейку и никому в голову не приходит, что есть что-то двусмысленное в поедании этой индейки, которой индейцы накормили их голодных и истощенных долгим морским путешествием предков. Русская психология совершенно другая. Если говорить о том, чем Россия действительно была уникальна в истории, то именно этим умением жить с другими народами, и в этом смысле переломить русскую психологию практически невозможно. И вот это создает, конечно, особый, специфический характер русского патриотизма или русского национализма. Он не может быть таким агрессивным, как, скажем, немецкий. Половина Германии возникла на славянских землях, где славяне сейчас существуют в еще более декоративном состоянии, чем индейцы в Америке. При покорении славянского племени обычно его верхушка уничтожалась, а остальная часть насильственно онемечивалась, становилась низшей частью немецкого общества. С этой неагрессивностью русского патриотизма мы и сталкиваемся все время, русских очень трудно поднять на борьбу за их самые законные права против народов, с которыми они долго жили — например, в Прибалтике. Русский патриотизм в основном — оборонительный. Заметьте, после Екатерины Великой успешные русские войны были почти исключительно оборонительные, особенно когда под угрозой судьба страны. Иногда это очень ярко видно. Под Аустерлицем и Бородином сражались те же русские войска с теми же генералами, а в одном случае — полный разгром, во втором — небывалая стойкость. Советская Армия позорно вела войну с крошечной Финляндией, разгромила Германию, а потом опять терпела поражения от афганских партизан. В конце своих воспоминаний генерал Деникин высказывает самый горький вывод, к которому он пришел: «Русский народ не патриотичен». А спустя четверть века невероятный патриотический подъем не только дал силы выиграть войну, но захватил и самого Деникина, который просил дать ему пост в Советской Армии.

Я полностью согласен с Ксенией Григорьевной, что будущее нашей страны (в масштабе гораздо большем, чем теперешняя РФ) зависит от укрепления русского национального чувства. Но чтобы иметь успех, оно должно исходить от специфики русского патриотизма, о которой я говорил. Сейчас все обращаются как бы на языке стандартного европейского патриотизма, который, мне кажется, в широких кругах ответа не находит. Он нашел отклик в довольно узком круге людей, ходящих на все патриотические вечера, выписывающих патриотические газеты, но этот круг не хочет никак расширяться в последнее время. У меня такое впечатление, что происходит трагическая ситуация, что мы как бы вещаем по радио, но не на той волне, на которую настроен приемник основной части русских. Мы как будто обращаемся с призывами, характерными для стандартного европейского патриотизма, вроде: «Вперед, вперед, сыны отчизны, для вас день славы настает!» Или «Германия превыше всего мира». А к ним русское ухо (кроме небольшого слоя) — глухо. Русское патриотическое чувство гораздо более размытое, более углубленное, способное сразу открываться какому-то другому национальному элементу, и уже сформировавшейся части патриотического движения очень трудно найти с ним общий язык. Мне кажется, что если есть шанс у России, то ближайшая цель заключается в создании какой-то идеологии патриотизма или национализма, но специфически русского.

Я согласен с Ксенией Григорьевной, что распад Советского Союза создал одну из самых болезненных проблем для русского национального сознания. Но не согласен, что вопрос о будущем Союза может стать причиной раскола патриотического движения. Во-первых, потому, что патриотическое движение отнюдь не является скалой или хотя бы камнем, который может расколоться. Пока — это очень аморфная и инертная масса, к которой термин «раскол» и применить трудно. А во-вторых, даже имея в виду будущее сплоченное патриотическое движение, противоположность точек зрения о будущем Союза я вижу на уровне лозунгов, а не действий.

Я думаю, что почти все, кто поддерживает лозунг воссоздания Союза, понимают, что этого нельзя добиться мгновенно, единым порывом. И думаю, что немного таких, для которых целью является восстановление СССР точно в его границах. Для большинства речь идет о продолжении традиции России, о существовании великого многонационального государства вокруг русского ствола. А отказ от восстановления Союза они воспринимают как предательство идеи России, многовекового дела наших предков.

С другой стороны, сторонники создания русского национального государства вряд ли мыслят его в границах теперешней РФ. Эти границы определялись отнюдь не логикой истории: в основном — это последствия Брестского мира, противозаконных решений Хрущева и других чисто волюнтаристских действий. Вряд ли такой географический обрубок способен существовать. Но ведь даже и его целостность отнюдь не гарантирована. Патриотам всех оттенков должно быть ясно, что первый шаг — это стабилизация положения в том куске России, который мы сейчас имеем. Хотя бы добиться того, чтобы власть в нем имело правительство и шире — правящий слой, исходящие из интересов России, ей не враждебные. Ведь в таком положении, как сейчас, мы не способны ни создавать русское национальное государство, ни восстанавливать Союз — в равной мере. От нас отталкиваются и Татарстан, и Украина в значительной степени из страха перед нашим хаосом. От нас бегут как от зачумленного, боясь заразиться. Вспомним, что взрыв «сепаратизмов» пришелся на август — сентябрь 1991 года — бежали не от России, а от победителей в «путче». Тут лежит ключ к нашему будущему — какую бы дальнейшую линию развития Россия ни избрала. А если здесь удастся воссоздать нечто жизнеспособное, то только будущее покажет, какие народы способны объединиться сейчас с русским, без дальнейшего выкачивания русских ресурсов. Сколько сил осталось еще у русского народа? Мне кажется, что это проблема, далеко превосходящая возможности человеческого интеллекта, здесь невозможен «просчет» реального варианта. Она может быть решена только жизнью, диалогом с Историей.

К. Мяло: Когда речь идет о СССР или России, то здесь не спор о словах. Речь о том, что русское сознание сейчас погружено в состояние небывалой катастрофы. На мой взгляд, ориентация на Союз, о котором, поверьте, моя душа болеет ничуть не меньше, создает ложную цель, потому что я исхожу из того, что без самовосстановившегося русского народа с твердо выраженным национальным самосознанием ни о каком восстановлении всего союза народов не может быть и речи. Да и сам распад Союза в значительной мере произошел в силу ослабления русского народа и потери им самосознания, его денационализации, утраты им авторитета.

Сейчас все будет зависеть от того, произойдет ли самовосстановление русской нации. Если этого не произойдет, будущее территории бывшего СССР будет каким угодно, но только не союза народов, который существовал, никакого культурного мегапространства не станет, ничего этого не будет, потому что исчезнет та единственная личность, вокруг которой организовывался союз и которая наполняла этот союз своим содержанием, и смыслом, и своим типом поведения.

Я ни в коей мере не предлагаю — да это и невозможно — начать русским вести себя агрессивно, как немцы. Но перестать русским быть медузообразным желе, которое сейчас растекается, и позволять с собой делать все, что угодно, — я думаю, это задача вполне реальная. Посмотрите, что происходит в Казахстане. Там переименовывают исконно русские поселения. Но когда основанные русскими поселенцами села переименовываются в аулы и их названия заменяются на казахские, население становится аульчанами, здесь действительно встает вопрос: народ, который это принимает, он в общем-то действительно сходит с исторической сцены. Ведь это ведет даже к перемене исторической памяти. Происходит слом национальной личности. Вот почему я считаю, что русские сегодня приближаются к состоянию такой же потери себя, такого же «обретения», как в первый век Орды. Поэтому, чтобы им сохраниться как нации, они должны на своем участке защитить свое национальное бытие, а для этого обрести некий национальный стержень.

Еще раз повторю: с моей точки зрения, распад Союза произошел вследствие денационализации русских и утраты ими своей силы. Собирает и держит вокруг себя сильный народ. А вот народ слабый и позволяющий вытирать о себя ноги никого и никогда не удержит. Это надо раз и навсегда понять. Чем больше русских будут толкать на то, чтобы уступить там-то и там-то, пожертвовать чем-то еще, согласиться на уступки ради сохранения целого, тем меньше шансов это целое сохранить. Чудовищно, когда сегодня вымирающие и отстраненные от участия во власти русские области (вспомним указ Ельцина о Совете глав республик, де-юре превратившем русских в безгосударственный народ) шлют своих недокормленных и лишенных доступа к высшему образованию ребят на защиту многочисленных президентских кресел, «под юрисдикцию» то узбекских, то армянских, то еще каких-нибудь властей. Какой позор! Ниже упасть просто невозможно.

И, заметьте, для сторонников Союза этой проблемы просто не существует. Опять-таки пространство любой ценой, пусть на нем не останется даже ни одного русского или все они превратятся в рабов «суверенных государств».

И. Шафаревич: Может быть, мы присутствуем при конце русской истории — а это вполне реальная возможность, но здесь возникает тема другого разговора. Я же, возвращаясь к нашему вопросу, подчеркну: на мой взгляд, кризис заключается в том, что русские не могут просто жить, укрепляя свое государство, они живут под влиянием какой-то идеологии. Теперь эта идеология потеряна. Проблема в том, какая идеология могла бы теперь служить духовной основой для существования народа.

В. Распутин: На первых порах это может быть идеология выживания. Россия — прежде всего категория духовная, и простое спасение ее в мире, который пытаются, и не без успеха, установить только на материальных началах, есть задача не одного лишь физического существования. Удастся устранить Россию как историческую величину первого порядка — ни Индия, ни Китай, ни арабский мир не в состоянии будут остановить победу одномерного унифицированного строя. Но Россия без русских, как мы понимаем, невозможна. Без русских в их национальном обличье и с национальной душой. Даже имя поменяют на какую-нибудь Евразию. Вообще, любой денационализированный человек — существо, на мой взгляд, невразумительное и даже безнравственное. Безнравственное потому, что сознательно или бессознательно изменяет своему роду и своим предкам, предает ту высшую цель, во имя которой нация была вызвана к жизни. Сейчас становится принятым рассуждать в том роде, что, мол, в мире есть только одна нация — хороший человек. И достаточно. От всего остального можно освободиться. Но человек, выпавший из нации, выпадает и из созданного ею веками нравственного и духовного миропорядка, а вернее, несоблюдение правил и духа этого миропорядка и означает разрыв с нацией. Разумеется, выпавший может быть законопослушным гражданином, как немало самых порядочных людей среди тех, кто воспитывался без отца с матерью, однако само по себе сиротство нравственности не способствует. Вне национального воспитания создается тип человека «конвейерного», функционального, но неорганичного, нравственно и духовно матрицированного. Вот и получается: гражданин-то гражданин, а ни богу свечка, ни черту кочерга.

Сегодняшняя трагедия русского народа усугублена тем, что национальный кризис, который возможен, вероятно, в любом народе, совпал с кризисом государственным, политическим, экономическим, социальным и т. д. Из такой «проваленной» ямы не каждый народ способен выбраться. Русский, я уверен, способен.

И. Шафаревич: Какие признаки надежды мы можем сформулировать? Было бы очень важно вот так же собраться и попытаться сложить вместе все признаки, дающие возможность надеяться на преодоление нынешнего кризиса.

В. Распутин: Даже разговор, который мы сейчас ведем, не случаен. Мы собрались не потому, что вдруг в голову ударило: давайте поболтаем о национализме, пощекочем нервы безродным космополитам. А потому, что избегать этого разговора стало нельзя, он напрашивается сам собой и напрашивается, стало быть, не на пустом месте.

Только ленивый не проходился в последние годы по русскому народу. Его смешивали с грязью, выставляли как варвара и зверя, отнимали у него право на какую-либо полезную самостоятельную деятельность. С чего бы такое дружное злобие? С того, что чувствуют в нем со страхом огромные нераскрытые возможности, которые, освобождаясь теперь от долгого теснения, могут взять национальное направление. Потому и такой мощный пропагандистский напор со стороны, которому угождает «отечественная» обслуга: скорей, скорей, пока не пришли в себя, задушить, ошеломить, развратить.

Внешне народ поддается этой обработке. Но это может быть только внешнее впечатление, впечатление от той части, которая относится к народным потерям. Они, потери эти, тяжелые, нет смысла их преуменьшать, они, возможно, составляют даже большинство физической массы, но сила народа не в численном большинстве, а в преимуществе правды, в духовном и моральном скреплении.

Нас беспокоит: народ безмолвствует и, вероятно, не способен себя защитить. Но, с другой стороны, это и неплохо, что до сих пор он не поддался на провокации, а их было предостаточно, и в спешке не наломал дров. Что происходит в его недрах — рентгеновские снимки не получить. Но в том, что в противовес накоплению капитала происходит накопление протеста против разрушения, распродажи и раздаривания России, можно не сомневаться. Лучше долго запрягать, но знать, куда править, быстрей доедем.

Сегодня заметно вступает в свою роль национальное чувство. Иногда у самых, казалось бы, потерянных людей, с головой ушедших в наживу. Они способны и забыть о существовании в себе этого чувства. И вдруг оно решительно заявляет о себе. И направляет «блудного сына» России в лоно отечественных интересов. В происшедшее политическое и гражданское размежевание, когда каждый из нас вроде бы определился окончательно, где и с кем ему быть, сегодня вмешивается такой фактор, как национальная мобилизация.

Это о признаках надежды. Продолжая же разговор о собственно национализме, я не могу отделаться от впечатления, что мы имеем дело с подмененным понятием, с тем, которое национализмом не является. Произошла эта подмена не сегодня, и самозваное значение национализма успело утвердиться на не принадлежащем ему месте, а значение подлинное вытеснено и не имеет возможности себя защитить.

То, что принимается за национализм, есть искажение национализма. А искажениями могут заканчиваться любые, самые чистые и красивые чувства. Любовь способна переродиться в эгоизм, достоинство — в самодовольство, вера в бога — в фанатизм. Но это не значит, что мы можем позволить себе не принимать любовь, достоинство и веру. Это дело культуры человека и общества — на добрых всходах не дать созреть дурным плодам.

Я считаю: если есть нация — есть и национализм, ее естественная, отличающаяся от других одежда, ее звуковой и образный инструмент, единая судьба, вера, сумма психических и физических качеств. Соединяющее народ чувство семейственности, инстинктивная тяга друг к другу, наложенная историей и природой культурная пигментация… И, наконец, общее настроение по устройству и направлению своей судьбы, наиболее полно выраженная жизнь предков в потомках…

Нет, национализм в настоящем — это не идея крови. Особенно в России, и в этом нельзя не согласиться с Вадимом Валериановичем. Кто будет замешивать национализм на крови, получит опасное блюдо. Это идея родства, культурной и духовной производительности, «самосиянности», по слову И. Ильина, «духовно-творческого акта». Все то, без чего нация даже при благополучном ее государственном устройстве высыхает и не способна оплодотворять саму себя. Словно бы истирается без необходимой смазки. Народ, не огражденный охранительной идеей, развеивается по просторам человечества.

Это у вас, Вадим Валерианович, в одной из ваших книг, кажется, в «Судьбе России», я нашел процитированные там слова Мих. Пришвина, которыми он признается, что при встрече с любой народностью, будь то француз, немец (а говорилось это, заметьте, в разгар войны, в 1943 г.), будь то татарин или мордвин, невольно чувствует их превосходство. Конечно, продолжает он, и в моем народе есть какое-то превосходство, но я об этом забываю, пленяясь достоинствами других.

Вот наша национальная черта, я знаю ее по себе. У нас массовым настроением не может быть: «Россия, Россия превыше всего». И не напрасно мы отмечаем подавленное национальное чувство, приобретенное в последние годы чувство национальной неполноценности. Причин здесь немало, в том числе заклинания на весь мир профессиональных русофобов, что заставило, вероятно, народ не только поразиться этой массированной атаке, но и внимательней вглядеться в себя. С разрушением прежней государственности событие произошло нерядовое: «тогда считать мы стали раны, товарищей считать». Трубадуры, захлебываясь злобой ко всему русскому, не унимаются, и у народа это не могло не вызвать ответной реакции. Попробуйте жить, не обращая внимания, под постоянным градом насмешек, оскорблений, издевательств, под звуки беспрерывного матюгальника, под вонь отхожих мест, которые выдаются за культуру и мораль цивилизации.

Можно такое бесконечно выносить, ожидая, когда принюхаемся и притерпимся? Нет, нельзя. Народу, подающему хотя бы только признаки национального достоинства, нельзя было не отреагировать, во-первых, на антинациональную политику «своего» правительства, во-вторых, на агрессивный окраинный национализм бывших «братьев», тайно и явно давящий и изгоняющий русское население, в-третьих, на устроенную демократами нравственную помойку и, в-четвертых, на возводимый на Западе «новый мировой порядок» с его всеобщей денационализацией и идеей мирового правительства. В подобных «фронтовых» условиях неча на нашу дурную природу кивать. Сейчас мертвые в русских могилах — и те возмущены и требуют от нас спасительных действий.

Но действия эти должны быть именно спасительными, охранительными и восстановительными. И ни в коем случае не агрессивными, не переходящими на чужую национальную территорию. У нас достанет внутренней работы. Национализм сегодня заключается в вопросе: есть в России русские или нет? Русские без деформированного национального сознания, без трагических и невосполнимых нравственных и духовных потерь, с волей к расцвету, с душой, открытой всякому народу, но отказывающиеся раз и навсегда приносить себя в бесполезную жертву какому угодно братству.

Повторяю: как массовое сознание агрессивный, самодовольный, «физический» национализм у русских, в силу их национальных особенностей, мне кажется невозможным. Но искажения его, недоброкачественные, «опухольные» образования быть, разумеется, могут и, к сожалению, есть. С великим удивлением прочитал я недавно «позицию» Александра Баркашова, лидера «Русского национального единства», где он признается в своем преклонении перед политической фигурой Гитлера и готов пока в исключительных случаях для определения национальности применять метод обмера черепа. Есть и другие группы, малочисленные и маловлиятельные, но в эпоху плюрализма и анархии — с голосом. Это не национализм, это явление имеет другое название. Можно понять: оно вызвано силой отдачи от ударов по русскому самолюбию, но отвечать на подобное подобным не в правилах русского человека.

В. Кожинов: Я хотел бы вернуться к тому, о чем говорил Игорь Ростиславович, — о возможном конце русского народа. Я не собираюсь утверждать со стопроцентной уверенностью, что русскому народу предстоит еще тысячелетнее бытие; такого рода пророчества — слишком ответственные вещи. Я на другое хочу обратить внимание. Известно, что современники каких-то событий всегда склонны видеть в них нечто уникальное. Но если взять два века русской истории, предшествующих сегодняшнему дню, то можно привести сколько угодно примеров точно тех же явлений, которые нас так ужасают сейчас, допустим, то, что называлось засильем иностранщины, оголтелое западничество общества, полное отсутствие патриотизма, причем, казалось бы, у тех людей, которые, как говорил Валентин Григорьевич, призваны выражать национальное самосознание. Не нужно доказывать, что действительно патриотические мыслители России в течение всего девятнадцатого века находились, за редким исключением, совершенно, что называется, в загоне, никто их не слушал, они имели в сотни раз меньшее влияние, чем люди, условно говоря, антипатриотического склада. Сейчас часто повторяют афоризм, что патриотизм — последнее прибежище негодяев. Так вот, представьте себе, меня когда-то заинтересовало, откуда взялось это изречение. Оказалось, оно принадлежит очень видному английскому публицисту и мыслителю восемнадцатого века Сэмюэлю Джонсону, причем контекст его высказывания совершенно ясно показывает, что Джонсон вкладывал в свои слова следующий смысл: патриотизм — это самое благородное, самое высокое, самое священное чувство, и вот именно за него хватаются, как за последнее прибежище, негодяи. Как ни странно, в России эта мысль Джонсона была прямо вывернута наизнанку. У нас патриотизм пытаются представить как весьма сомнительную вещь, за которую хватаются именно негодяи. К сожалению, как раз в этом смысле употреблял сей афоризм и сам Лев Николаевич Толстой. В Англии патриотизм — я с этого начинал разговор — настолько неоспоримо высшее чувство, что на нем даже никто не настаивает, оно безусловно. А в России почти всегда дело обстояло совершенно иначе. И поэтому не вполне основательно говорить в связи с тем, что происходит теперь и что квалифицируется как страшное ослабление национального чувства, о конце русского народа.

И последнее, о чем мне хочется сказать, — о возможной судьбе русского народа. Ведь, в конечном счете, множество людей понимает, что Россия — это не нация, а континент. В течение долгих времен и с Запада, и из России слышится фраза: «Россия и Европа». Не «Россия и Англия», не «Россия и Франция» — это узкие чисто исследовательские темы, а именно «Россия и Европа», то есть Россия предстает как нечто равновеликое Европе. И Россия, этот громадный континент, поднимается во весь рост только тогда, когда иначе абсолютно невозможно. Вспомните, в каком ужасающем состоянии находилась Россия в сорок первом году. Она была почти добита революцией, коллективизацией и т. д., и тем не менее через какое-то время она победила самую мощную, самую великолепную в истории армию. Кстати, у нас есть такая беда, мы недооцениваем, насколько великолепна была немецкая армия. Г. К. Жуков в своих воспоминаниях подчеркивал, что нельзя преуменьшать, враг был чрезвычайно, исключительно силен.

И я думаю, что именно величие России выражается в том, что она поднимается во весь рост только тогда, когда действительно вода уже дошла до горла, до губ, другими словами — в последний момент. Нельзя требовать от народа-континента, чтобы он на все призывы отвечал. Он может ответить только на какую-то абсолютную необходимость.

К. Мяло: Я готова бы согласиться с Вадимом Валериановичем, когда он сказал, что русское сознание всегда страдало нигилизмом, если бы не несколько «но». Сколько веревочке ни виться, ей всегда бывает конец. Одно дело, когда существовала великая держава. Отчего тогда было интеллигенции и не побаловаться, не сказать: ах ты, Россия, какая мачеха ненавистная! Но теперь-то ситуация другая. Наша интеллигенция доигралась. А ведь кончик веревочки уже появлялся — в семнадцатом году, когда произошел крах Российской империи, причем произошел с той же ошеломляющей скоростью, с какой рухнул Советский Союз. И никто в 17-м не встал на защиту империи, вроде бы ничего не случилось. Точно так же, как и с Советским Союзом все казалось конченым: ну и рухнуло государство, ну и что, все пошли по своим делам. Но, как мы знаем, произошло нечто. Произошла гражданская война с ее морем крови, где только и выковалась та новая идея, которая стала снова цементирующей для государства. И выползти из подобного также бесповоротно, как и в 17-м, без крови, думаю, теперь тоже не удастся, как это ни ужасно. Но ужас в том, что и без обострения вопроса — смерть. Вы вспомнили Великую Отечественную войну. Но, мне кажется, неверно говорить, что к 41-му году Россия пришла с растерзанным патриотическим чувством. Патриотическое чувство было другим, но оно было. Оно возникло в рамках новой идеи, в горниле и пожарище гражданской рубки выковалась идея новой родины, которая позже проложила свою дорогу. Поколение, выросшее в 20—30-х годах, шло в 41-м умирать за новую родину. Причем у этого поколения элемент смердяковщины, нигилистического отношения к своей стране практически отсутствовал. Это надо учесть.

И, наконец, очень важно: как бы высшие классы и самые блестящие представители русской литературы ни баловались смердяковской перчинкой, нельзя забывать о том, что существовала громадная крестьянская Россия, где патриотическое чувство, чувства державы, долга, Руси, за которую шли умирать, были очень сильны и чисты от этой «приправы». И я думаю, что 41-й год встретила прежде всего именно эта крестьянская Россия, еще живая, несмотря на все потрясения революции, гражданские войны, коллективизацию, и именно она в значительной степени спасла страну. Сейчас же этой России нет. За послевоенные годы крестьянскую Россию перемололи. В итоге этот смердяковский вирус инфицировал нацию целиком. И поэтому я думаю, что теперь ситуация существенно иная, и гораздо более опасная и тяжелая.

Русский народ сегодня стоит перед выбором: либо он извергнет из себя смердяковство и снова научится проживать свое национальное чувство в каких-то более высоких измерениях, либо он погибнет от этого вируса. И прав Валентин Григорьевич, когда говорит, что национализм — рефлекс самозащиты народа, а в наших условиях — это идеология спасения нации. И, конечно, русский народ должен жить не просто для того, чтобы жить, а для того, чтобы проявить себя как личность. Но, однако, для такого проявления он, как и всякая личность, должен прежде всего жить. Ведь каждый из присутствующих не сомневается в этом применительно к себе.

И. Шафаревич: Сейчас часто говорят, что в момент самого тяжелого испытания народу не до высоких материй. Надо сосредоточиться просто на том, как народу выжить. Выжить и все. Оказывается, что это не так. Как раз так можно существовать тогда, когда никакая особая опасность не висит над страной, как в Соединенных Штатах — жить для того, чтобы купить новую машину, построить дом, приобрести компьютер и т. д., на какое-то время этого достаточно.

К. Мяло: Если народ сохраняется как историческая личность, со своим языком, с типом поведения, с исторической памятью, он естественно же будет из себя самого находить и цель, и смысл дальнейшего существования. Но упаси боже от навязывания ему все новых, выдуманных за интеллигентскими столами «миссий».

И. Шафаревич: Мы все время возвращаемся к сегодняшнему положению русского народа. Нынешняя ситуация совершенно уникальна. Ей еще не было подобных. В истории были элементы теперешнего состояния: был самозванец, который назывался главой России, был иностранный, польский царь в Кремле, был момент, когда Россия распадалась, бывал голод, но чтобы одновременно все это происходило — такого не было. Вот приводят аналогию с монголо-татарским игом. Но тогда совершенно незамутненным оставалось национальное, религиозное чувство.

В. Распутин: Тогда была Китайская стена духовного самосохранения.

И. Шафаревич: Можно сравнить по национальному нигилизму нынешнюю ситуацию с девятнадцатым веком. Но тогда была целая мощная Россия. Сегодняшнее положение не случайно. Это результат длительного процесса. И тут мне кажется, что мы обошли одну сторону проблемы. Все причины кризиса — а в конце концов вопрос о русском национализме есть вопрос о реакции на русский кризис — делятся на внутренние и внешние. О внешних мы почти не говорили. Россия же в течение столетий воспринималась так называемым Цивилизованным миром как враг. Считалось, что Россия — это препятствие на пути прогресса. Создавалась какая-то совершенно особая цивилизация, в высшей степени искусственная, которой Россия очень мешала. Для Запада был риск, что Россия может найти другой путь, отвечающий на те же проблемы, что стояли перед всем миром: рост населения, городов, промышленности, охрана природы и т. д. К революции Россия пришла, с одной стороны, страной, входящей в пятерку самых индустриально развитых государств, а с другой — крестьянской страной. Россия до 1917 года не была типичной капиталистической страной. Все великие реформы русские были некапиталистическими. Реформа Александра II, например, имела целью не пролетаризировать крестьян и не создать из них рынка рабочей силы. Для этого сохранили и общину. Капиталистическими называли реформы Столыпина, но и это не верно. Основная их цель была — укрепить крестьянство; об этом не раз говорится в переписке Столыпина с Николаем II. И примерно столько же крестьян, сколько выделилось на хутора, было переселено в Сибирь, избавлено от земельного голода и превращения в пролетариат, необходимый капитализму.

Да и сам «капиталистический» дух был чужд всему русскому обществу — всем его течениям. Этим и объясняется неуклонное давление Запада на Россию, один из этапов которого мы сейчас переживаем. Россия по-прежнему остается «препятствием на пути прогресса». Нам противостоит очень агрессивная, безжалостная цивилизация. Центром ее является страна, начавшая свою историю с греха истребления своего коренного населения. Этот грех бродит в ее крови и порождает Хиросиму и убийство 150 000 иракцев всего лишь ради того, чтобы не поднялись немного цены на горючее для автомобилей. Страна, созданная эмигрантами, людьми без корней, чуждыми ее ландшафту и ее истории. Это цивилизация, стремящаяся (с очень большими шансами на успех) превратить весь мир — и материальный, и духовный — в пустыню, подобную лунному ландшафту. Только в рамках этой борьбы, где ставка — существование человечества, а может быть, и всего живого, можно оценить теперешний русский кризис.

В. Распутин: Мы упускаем происходящее сейчас еще одно великое событие. Это объединение, интеграция Европы, единое экономическое, политическое и культурное пространство, разгораживание границ и введение единой валюты. Это мондиализм не в теории, а на практике, притом вблизи российских границ. И ни французское, ни немецкое национальное сопротивление противостоять ему, судя по всему, будут не в силах.

К. Мяло: Мне кажется, европейское объединение произойдет не так гладко, как это кажется сейчас. И в возникающем новом международном контексте я вижу впервые в истории возможность соединения двух задач — собственного национального самосохранения русских, очищения их национального чувства от опасной бациллы смердяковщины с задачей противостояния новому мировому порядку, потому что формирование планетарного человечества в двадцать первом веке — глобальная проблема. Его формирование будет идти, вопрос в том, по какой модели: по модели унификации, стирания всех особенностей, растворения всех наций в американском фарше либо сохранения того, о чем говорится еще в Поучениях Владимира Мономаха (как велик Творец, который создал мир с такими разнообразными лицами). Разнообразие национальных лиц — наверное, одно из величайших проявлений творческой славы Творца. И я думаю, что сейчас, становясь на путь сохранения себя как нации, русские выполнят задачу не только сохранения себя, а сделают значительно больше. И тогда, быть может, снова открывается путь, если говорить о Евразии, когда Россия вновь будет великой державой и союзом народов, но в этом союзе должен присутствовать тот народ, без которого ни союза, ни Евразии не окажется, — а именно русский. Сохранение национального лица русского народа — это условие, от которого в значительной мере будет зависеть, какой облик примет мировая история в двадцать первом веке.

В. Кожинов: Поскольку заговорили о миссии России в мире, мне бы хотелось сказать, что Запад, который пытается установить новый мировой порядок, видит будущее в слишком оптимистическом для себя духе. Я глубоко убежден, что будущее зависит от так называемого «третьего мира», хотя бы от той же Азии, где проживают две трети человечества и которая потенциально обладает гигантской политической волей. Когда «третий мир» придет в настоящее движение, а я думаю, это неизбежно, то окажется, все, что строят Соединенные Штаты вместе с Европой, это карточный домик. Сошлюсь хотя бы на одно выразительное соотношение: еще в 1950 году население Запада (Европа западнее СССР и Северная Америка) составляло около четверти населения Земли, а в 1993-м — менее одной восьмой.

Кстати, то, что называется евразийством, в этом отношении имеет огромное значение. Чтобы понять будущее, мы должны ориентироваться вовсе не на Запад, несмотря на всю его кажущуюся гигантскую мощь и то, что он якобы способен владеть всем миром. Нет, необходимо иметь в виду мир в целом. И, в частности, конечно же, совершенно нелепо, что та внешняя политика, которая проводится, не учитывает, что Соединенные Штаты находятся за десять тысяч километров от эпицентра будущей мировой политики, а мы-то, наоборот, имеем с ним десятитысячекилометровую общую границу, и это, если говорить о месте в мире, должно быть на первом плане внимания. А то, что там пробуждается политический вулкан и в ближайшее время еще себя проявит со всей мощью, для меня несомненно. Вот даже модный американский политолог Фрэнсис Фухуяма после событий в Ираке отказался от своего утверждения о будто бы наставшем «конце истории»…

В. Распутин: Начали со своих, заканчиваем мировыми делами. Но это и неизбежно, Россию от мира не отделить, тем более теперь, когда она распахнута для всех ветров.

У нас получилась только попытка размышления о русском национализме, слишком это огромная тема, и мы не сказали, вероятно, и сотой доли того, что она требует.

Национализм нельзя заключить в раз и навсегда отведенные рамки, дать ему законченное определение. Он подвижен и вместе с нацией способен менять свою форму. То, что чрезвычайно важно сегодня, завтра может отодвинуться на второстепенное место. Это сложный многофункциональный организм, чувствительно реагирующий на выполнение какого-либо задания и самодостаточность функции. Отсюда, возможно, и настороженность к национализму, боязнь его непредсказуемого поведения.

Нельзя, я считаю, совершенно отказывать ему в политической работе. При ущемлении государственных интересов, неизбежно затрагивающих все прочие интересы нации, эта функция не может исключаться из жизнедеятельности организма. При поражении нравственных и духовных органов — как не напомнить библейские заповеди и не отослать к национальным святыням и к великим именам, строившим нации! При общем тяжелом разрушении — как не призвать к спасательным работам! Но едва подготовлены благоприятные, «урожайные» условия и организм начинает жить самостоятельной, внутренней, органичной творческой жизнью, тогда всякое внешнее его возбуждение и понукание вредно.

Но до этого далеко. Еще работа да работа.

Склонен ли русский народ к фашизму?

В последнее время один из наиболее распространенных в прессе и самых настойчивых, даже настырных прогнозов — это прогноз о грозном наступлении «русского национализма» или даже «русского фашизма». Обращусь для примера хотя бы к опубликованной недавно в одной из московских газет статье на эту тему «эксперта Горбачев-фонда» Валерия Соловья. Избираю я это сочинение прежде всего потому, что его автор, по сути дела, является также соавтором изданного в 1994 году в Москве и активно пропагандируемого опуса с широковещательным заголовком: «Черная сотня. Происхождение русского фашизма. Прогноз американского историка и политолога: что ждет Россию завтра?» Титульный автор этой на столь многое претендующей объемистой книги Уолтер Лакер сообщает в предисловии: «Господин Соловей не только снабдил меня источниками, он ответил на мои бесчисленные вопросы. Я перед ним в неоплатном долгу. Некоторые разделы книги настолько же его, насколько мои». Как соавтор подобного сочинения, В. Соловей, несомненно, представляет особый интерес (между прочим, в своей упомянутой статье он ни разу не употребил термин «фашизм», подразумевающий наиболее крайние проявления национализма или, вернее, шовинизма — агрессивной нетерпимости ко всему инонациональному; можно предположить, что В. Соловей предпочитает писать о «русском фашизме» под псевдонимом «У. Лакер»).

Так вот, В. Соловей заботливо поучает нынешнюю, по его определению, «слабую власть»: «Подобно наивному рыбаку из арабской сказки, слабая власть изо всех сил выковыривает пробку, не понимая, что из бутылки на волю рвется джинн, ни приручить, ни обуздать которого она не в состоянии». Итак, в русском народе таится-де могущественнейший титан национализма… И В. Соловей разъясняет и советует «наивным» властям: «Даже Сталин, жестко державший страну, использовал русский национализм крайне осторожно и дозированно, больше всего опасаясь, что он выйдет из-под контроля режима». А позднее «ни один из советских лидеров не решился повторить его (Сталина. — В. К.) опыт», то есть не дотрагивался до пресловутой «пробки» даже и «крайне осторожно».

Естественно, встает вопрос: откуда известно, что этот самый «джинн» действительно таится в русском народе? Ведь речь ведется именно о народе, а не о кучке экстремистов, которые имеются в любой стране. Тут мы не найдем ровно никаких аргументов. Если же обратиться к книге, изданной под именем Лакера, там описано явление, которое соавторы вроде бы пытались интерпретировать как выход на историческую сцену этого самого «джинна» русского национализма (по основной терминологии книги — «русского фашизма»), возникшего в годы первой революции в России, — «Союза русского народа» (СРН).

Однако либо Соловей во время сочинения сей книги (то есть три-четыре года назад) смотрел на вещи по-иному, чем теперь, либо же Лакер в тех или иных случаях писал отсебятину, но из книги все же явствует, что СРН никакого русского «джинна» не пробудил. Судите сами: в книге недвусмысленно говорится, что СРН «мог рассчитывать на симпатии не более чем десяти процентов населения» и потому «ему вообще не удалось достигнуть политического успеха». С другой стороны, в книге сообщается (правда, мельком, в подстрочном примечании), что во главе СРН стояло немало лиц «нерусского происхождения: Пуришкевич, Грингмут…» — и еще десяток явно нерусских фамилий. Что же это за русские националисты-шовинисты, во главе которых — молдаванин Пуришкевич, еврей Грингмут (перечислять инонациональных лидеров СРН можно долго: российский немец Левендаль, грузин Думбадзе и т. д.)? Кроме того, в книге правильно сказано, что наибольшим влиянием СРН пользовался «в Южной России», то есть, если выразиться без обиняков, среди украинского (а не русского) населения.

Словом, согласно данным самого Лакера, едва ли есть основания определять СРН как партию «русских шовинистов». И, между прочим, на многих страницах книги Лакера — Соловья СРН и другие явления этого рода верно определяются как «правоэкстремистские» (противостоявшие мощнейшему «левому экстремизму» начала века). При этом опять-таки вполне справедливо отмечено: «То, что в России есть правоэкстремистское движение, — не такое уж поразительное открытие. Подобные партии существуют практически в каждой европейской стране, а также в Америке и в других местах. Чудом было бы, если бы Россия оказалась исключением».

С этим целиком можно согласиться, но тут же следует сказать, что наличие этого рода «движения» в России не дает ровно никаких оснований для заявлений о якобы таящемся в русском народе «националистическом джинне».

Если уж говорить о национализме, то в этом отношении Россия как раз коренным образом отличается от тех же европейских стран. Как ни прискорбно, пропагандистские мифы заслоняют в сознании большинства людей подлинную реальность истории и России, и Запада. Тот факт, что на территории Русского государства издавна и до сего дня жили и живут десятки различных народов, толкуется совершенно превратно — прямо противоположно истинному смыслу этого факта.

Дело в том, что на территориях нынешних западноевропейских государств (где имеют место благоприятнейшие — гораздо более благоприятные, чем в России, — природные условия существования людей) жило ко времени создания этих государств великое множество различных народов — их было не меньше, чем на территории России. Но по мере укрепления и роста крупнейших национальных государств Запада — Великобритании, Франции, Германии, Италии, Испании — эти народы были либо стерты с лица земли, либо превратились в своего рода этнические реликты. Это произошло со многими в свое время могущественными и культурными кельтскими и иллирийскими народами; исчез и целый ряд балтийских, славянских и даже родственных основным западным нациям германских и романских народов.

Великобритания — это страна бриттов — во многих отношениях замечательного кельтского народа, стертого с лица земли германцами — англами… Еще сравнительно недавно были, по сути дела, равноправными соперниками англичане и шотландцы — кельтский народ, от которого к нашему времени уцелела скорее историческая память, чем реальный этнос. А от наиболее значительного (с точки зрения и исторической воли, и культуры) балтийского народа — пруссов — осталось одно название, которое к тому же — как это ни парадоксально — перешло на часть немцев (Пруссия), и нет никакого сомнения, что, если бы в состав Германии вошли тогда же литовские и латышские земли, от населяющих их народов точно так же не уцелело бы ничего. Вполне аналогичной была судьба и десятков других народов Запада, живших на территориях основных западноевропейских государств. До нашего времени уцелели только два из них: баски в Испании и ирландцы в Великобритании — народы воистину героические, много лет ведущие отчаянную борьбу за само свое существование…

Между тем даже в центральной части России (не говоря уже об окраинах) издавна и поныне живет и растет целый ряд тюркских и финно-угорских народов — татары, башкиры, коми, удмурты, марийцы, мордва, чуваши и др.

Существует восходящее к пресловутому маркизу де Кюстину клеймо «тюрьма народов», применяемое самыми разными идеологами к России. Но ведь с этой точки зрения западноевропейские государства придется определить формулой «кладбища народов»!

Тот факт, что русские, в отличие от англичан, немцев, французов и др., не стерли с лица земли жившие на территории их государства народы, имеет свои исторические объяснения, о которых не скажешь коротко; кроме того, можно привести и другие весомые доказательства редкостной национальной терпимости русского народа. Но в данном случае я стремился показать одно: русский народ меньше или, по крайней мере, не больше, чем какой-либо из народов мира, заслуживает обвинение в национализме. Обилие народов на территории России, которое обычно ставят в вину, на самом деле является, если уж на то пошло, бесценным достоинством русского народа — выражением того его качества, которое Достоевский определил как «всечеловечность». И В. Соловей попросту выдумал «джинна», который будто бы таится в русском народе. Свистом об этом «джинне» лихой соавтор Лакера пытается запугать нынешнюю российскую власть — невольно вспоминаешь о свисте Соловья-разбойника…

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Кто и почему нагнетает тему антисемитизма?

Главным поводом для этого разговора стало известное радиообращение Б. Ельцина, с которым он выступил 22 июня 1998 года и которое вызвало в обществе сильный резонанс. Высказанная официальным руководителем страны мысль о том, что сегодня в России чуть ли не главной угрозой является фашизм, возмутила многих. В «Правде» сразу же были опубликованы письма известных русских писателей Валентина Распутина и Владимира Крупина, затем — беседы с академиком Игорем Шафаревичем и профессором Михаилом Лобановым, которые, на наш взгляд, достаточно аргументированно опровергли ельцинское заявление. Однако поступавшие в редакцию письма ставили много дополнительных вопросов, предлагали продолжить разговор. И вот состоялась беседа на острую тему с видным литературоведом, историком, публицистом Вадимом КОЖИНОВЬМ.

— Как вы думаете, Вадим Валерианович, с чем связана постановка Ельциным вопроса о «русском фашизме»?

— Есть в обществе нашем сегодня группы людей очень влиятельных, занимающих весьма значительное положение и в смысле собственности, и в смысле власти, которых не устраивает патриотическое настроение в России. Это им совершенно чуждо, это мешает обделывать их дела, и вот они в очередной раз выдумывают, будто России угрожает фашизм.

— А вы считаете, что такой угрозы нет совершенно? Ведь вот телевидение то и дело показывает сейчас группы молодых людей, которые и по форме одежды, и по жестам очень напоминают гитлеровцев…

— То, что есть отдельные, чисто маргинальные явления такого свойства, неудивительно. Мир многообразен, и они есть во всех странах. Бывают ведь разные настроения. А эти люди у нас сегодня, надевающие какие-то странные, совершенно не свойственные нам одежды и демонстрирующие столь же странные жесты, — их появление вызвано, конечно, тем невообразимым хаосом, в котором обретается сейчас наше общество.

Однако я глубоко убежден, что фашизм, который основывается на племенном сознании какой-то нации, России абсолютно чужд. Россия всегда была многонациональной страной, и тем не менее путем грубейшей фальсификации сегодня вбивают в головы многим людям полный абсурд.

— Я помню ваше афористическое выражение: «Русские — самая ненационалистическая нация»…

— Да, самый ненационалистический из великих народов. Действительно, национализм не свойствен русскому народу. Я всегда гордился своим народом — в том числе и за его поразительную национальную терпимость. А когда у нас говорят о негативном отношении к каким-то национальностям, то обычно имеются в виду далеко не лучшие представители этих национальностей.

Скажем, сейчас приходится слышать недобрые слова о «кавказцах». Но, помилуйте, все же знают, чем это вызвано! Как говорится в известной русской пословице, «не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел». В этом все дело! Утверждать же, будто выпады против людей каких-то национальностей объясняются тем, что кто-то принадлежит именно к данной национальности, — нет, это России совершенно не свойственно. В отличие, кстати, от Запада, где всегда было представление о тех или иных нациях как о нациях второго сорта, Да все, что не принадлежит к Западу, к Западной Европе, считалось вторым сортом. Именно вследствие презрения Запада ко всему, что не он, и возник фашизм. То есть это было крайнее проявление национального высокомерия и чувства превосходства.

Фашизм возник ведь не только в Германии. Он затронул более десятка европейских стран, где были свои фашистские партии, достаточно яростные. В России ничего подобного не было.

— Иногда ссылаются на известный «Союз русского народа», который был создан в начале двадцатого века.

— Вы ведь знаете, я написал книгу «Черносотенцы и революция», где показал (да таковы, собственно, факты!), что это движение вовсе не было националистическим. Оно было антиреволюционным. Это, если хотите, можно назвать своего рода утопией — революция ведь была совершенно неизбежна. Но те, кто понимал, что революция приведет к тяжелейшим последствиям, к гибели миллионов людей, пытались по-своему сопротивляться этому. Если же раздавались упреки в адрес той или иной национальности, то это объяснялось тем, что многие представители данной национальности были как раз заводилами революции.

И самое замечательное состоит, пожалуй, в том, что среди руководителей, лидеров «Союза русского народа», причем самых видных, было множество людей разных национальностей. Там были и молдаване — скажем, знаменитые Пуришкевич и Крушеван, были многочисленные немцы, наконец, там были евреи!

Двое главных (подчеркиваю: главных!) лидеров черносотенного движения были евреи — Грингмут и Гурлянд, причем они пользовались всеобщим уважением в черносотенных кругах. Думаю, этого одного уже достаточно, чтобы понять, что мы имеем дело не с национализмом и тем более не с антисемитизмом, — речь шла о борьбе с революцией, с крушением государства, которое действительно надвигалось.

Повторю: революция была неизбежной, и эти люди потерпели, конечно, полное поражение. Кстати, то, что они потерпели поражение, тоже свидетельствует, что не было в народе никакого национализма. И если кто-то из черносотенцев грешил национализмом, то это лишь отталкивало от них толщу народа.

— Но, может быть, сегодня состояние, настроение народа, его психология в корне изменились?

— Совершенно ясно и сейчас: человек, который выступит с заостренной националистической программой, не сможет добиться никакого успеха. Нет и реальных примеров этого. Вот говорят, что как националист выступил известный Жириновский, «сын юриста». Но в основе его лозунгов было иное. Он говорил о восстановлении СССР, об определенном противостоянии западному диктату — вот на чем он «выехал», что называется, а вовсе не на том, что выступил как представитель русского национализма. Это вранье, это опять-таки фальсификация, когда его пытаются изобразить русским националистом.

— Вадим Валерианович, а как все-таки вы определяете — что такое фашизм?

— Фашизм — это националистический тоталитаризм. Так я считаю. Очень много дискуссий идет вокруг того, что такое фашизм, но, я думаю, вот эта формула захватывает главное и достаточно просто определяет суть. Это как бы ядро проблемы.

— С чем же связано, на ваш взгляд, такое настойчивое, упорное навязывание нам того, чего у нас нет?

— Все эти заклинания агрессивные, которые вылились теперь уже и на президентском уровне, они имеют целью задушить в России всякое чувство патриотизма. Причем патриотизм у нас, как правило, за исключением каких-то маргинальных групп, не является собственно русским. Это патриотизм великой многонациональной страны. Той страны, где величайший поэт написал:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык…

И перечислил целый ряд народов. Трудно привести другой такой пример, когда поэт, по праву именуемый величайшим национальным поэтом, столь же прямо заявил бы, что он творил не только для своего народа. Пушкин — поэт всех народов, населяющих великую Русь, он таковым себя считает, и это, думаю, помогает понять коренное самосознание России. Ведь эти строки пушкинские твердит каждый русский человек! И это одно говорит, что и тунгус, и друг степей калмык — все это люди, которые входят в орбиту того, что называется нашим патриотизмом.

Обвинения же русских в фашизме — это способ подавить то, что мешает определенным людям в их политических и экономических интригах. И в высшей степени смехотворно, что человек, который вроде бы должен возглавлять нашу страну, выступает с такого рода совершенно необоснованными заявлениями.

— Смехотворно? А по-моему, жутковато. Есть нечто зловещее в этом нагнетании — якобы русские бредят сегодня идеями национального превосходства, будто бы им присущ чуть ли не врожденный антисемитизм…

— Да, беспрерывно говорят об антисемитизме. Но какие реальные основания для этого? У нас в стране за последние десять лет были убиты, покалечены, подверглись всяческим насилиям миллионы людей. Пусть приведут мне хоть один пример такого рода насилия над евреями. Нет таких примеров!

Единственное, что приводят, — это теракты, время от времени устраиваемые в синагогах. Правда, никто при этом не погибает. И мне иногда кажется, что это организуется нарочно. Я абсолютно убежден, что никакой народной воли в этом нет.

— Итак, вы считаете, что раздувают жупел «русского фашизма» определенные люди в своих интересах. Кто же они, эти люди?

— Я бы ответил так: те, кто говорит «эта страна». Причем, может быть, говорят не публично, а где-то за кулисами или даже мысленно. Кстати, в английском языке «эта страна» имеет смысл «моя страна». То есть моя, а не какая-то другая! Они же если и переводят, то с совершенно противоположным смыслом. Так, в свое время, после войны, один знакомый мне переводчик перевел с английского «женщины-общественницы» как «публичные женщины»…

— Ну здесь-то, конечно, непросто ошибочный перевод. Здесь вполне определенный смысл — демонстративная отстраненность: «эта страна» — значит, не моя, не наша. Я хочу вот еще на что обратить внимание. Когда сегодня пишут или говорят о тех же черносотенцах, смысл вкладывается один: антисемитизм. Когда говорят о современном «русском фашизме» — смысл тот же: опять антисемитизм. Вы писали сравнительно недавно о книге некоего Лакера, которая так и называется: «Черная сотня. Происхождение русского фашизма». И в этой книге, и в предисловии к ней Валерия Соловья все исторические изыскания направлены на то, чтобы доказать: фашизм в России не просто есть — он имеет давние, глубокие корни. Фашизм именно как антисемитизм! И Ельцин ведь тоже, когда говорил об этой идеологии — «чуме XX века», вкладывал (или скорее ему это вложили) почти однозначный смысл: антисемитизм. Хотя немецкий фашизм, против которого мы воевали во время Великой Отечественной войны, он же был направлен не только против евреев, но в не меньшей мере и против славян — против русских, украинцев, белорусов и так далее. Почему же, как вы думаете, разговор о фашизме сегодня приобретает такой односторонний нажим?

— Вот вы не случайно вспомнили книгу Лакера. Он, кстати, не такой уж некий — он в Америке довольно известный человек, считается одним из лучших специалистов по «русскому вопросу». И книга эта вовсе не какая-то пропагандистская брошюра — тут претензия на серьезный, солидный труд. Лакер действительно как бы проклинает «Союз русского народа», усматривая в нем родоначальника сегодняшнего «русского фашизма». Но поскольку он написал большую книгу и поскольку все-таки он ученый, то не может умолчать, скажем, о том, что во главе «Союза русского народа» стояли нерусские люди. Правда, знаете, как он это делает? Вот, дескать, какие ничтожные эти русские — даже свой «Союз» не могли возглавить. Такой изощренный ход…

Но нельзя же себе представить, чтобы люди, если они действительно шовинистически настроены, поставили во главе себя людей заведомо другой национальности! Там же все эти руководители избирались.

Это во-первых. А во-вторых, тот же Лакер пишет, что «Союз русского народа» никогда не поддерживался более чем десятью процентами населения — в основном южной России. Так он стыдливо называет Украину.

И действительно, основная поддержка была на Украине. Почему? Потому что там был разного рода национальный гнет — например, польский: влияние свое на Украине польские помещики сохраняли вплоть до революции.

Короче говоря, если внимательно и непредвзято прочитать даже это сочинение (тенденциозное, конечно, пышущее ненавистью к России и пытающееся ее всячески дискредитировать), и там обнаруживается истинная картина. И выглядит она совсем иначе, нежели ее пытаются представить.

А выпады против евреев, если они и были в «Союзе русского народа», то это выпады не против евреев вообще, а против тех, которые сотрясали Россию.

Я не буду отрицать, что были отдельные люди невысокого уровня, антисемитски настроенные. Но политику это ни в коей мере не определяло!

— Почему же сегодня придается этому именно такой, антисемитский смысл? Причем из истории упорно перетаскивается в современность…

— Потому что среди людей, которые пытаются навязать России совершенно чуждые ей «ценности», много евреев.

— Способ самозащиты? Перекладывание с больной головы на здоровую?

— Именно. Вне всякого сомнения.

— То есть, чтобы заранее отвести всякую критику в свой адрес, дезавуировать ее, перехватывают инициативу.

— Можно сказать и так. Инициативность — национальная черта, и никто не будет спорить, что ряд евреев сыграл выдающуюся роль в истории России.

— Меня все-таки озадачивает такое явное и настойчивое стремление перевести все в русло антисемитизма, навязать его и истории России, и характеру русских. Причем делается вывод прямо-таки о грозящем государственном бедствии, готовом охватить всю страну.

— Есть такая закономерность. Когда выдвигаются лживые, неосновательные требования, то в качестве средств борьбы используются и несостоятельные концепции. Ну о каком антисемитизме в России можно всерьез говорить, когда к началу XX века больше половины всех евреев, значительно больше, жило в России!

— Имеется в виду — евреев всего мира?

— Да! Причем именно потому они жили в России, что их вытесняли из Западной Европы. Это же факт! Более того, государство Израиль создано почти исключительно выходцами из России. А это что означает? Что люди в России сохранили полностью свою национальную идентификацию, то есть сохранили в себе национальную культуру. Когда же отправлялись на Запад, они вынуждены были там ассимилироваться. Поэтому говорить о том, что Россия была как бы исконно враждебна евреям, — абсурд!

Твердят о «государственном антисемитизме». Гуляет чудовищная версия, будто при Сталине всех евреев хотели выселить в Сибирь и даже уничтожить. Глупее ничего не придумаешь! Тут можно привести систему совершенно неопровержимых доказательств, что этого не только не было, но и не могло быть. Выдуманная, нелепая версия, но и ее используют.

Кстати, недавно вышла замечательная книга Костырченко «В плену красного фараона» — с использованием множества ранее закрытых документов. Автор проделал колоссальную работу и абсолютно убедительно доказал, что вся эта история с якобы готовившейся высылкой евреев — полный блеф, мыльный пузырь. Он даже назвал фамилию одного театрального деятеля, который выдумал это и бегал по Москве, распространяя такие слухи.

— В вашей книге «Черносотенцы и революция» немало места уделено анализу истории погромов. А ведь еврейскими погромами сегодня тоже грозят постоянно. Хотя на моей памяти самый большой «погром» произошел в Доме литераторов, когда писателю Курчаткину разбили очки…

— Он же русский, а человек, который возглавил это, русским не был.

— Да, Осташвили. Но это все-таки представили как «еврейский погром», как погром евреев русскими.

— Что же, постоянно ведущиеся разговоры о еврейских погромах в России — это опять блеф. Колоссальный блеф! Я ссылаюсь при анализе и на еврейских историков, среди которых есть достаточно объективные, которые хотя бы из уважения к своему профессиональному достоинству не обманывают.

Так вот, после революции издавались книги по истории погромов, где совершенно четко доказано, что все это происходило на экономической почве. Конечно, это было крайне негативное явление. Но, во-первых, абсолютная ложь, что погромы якобы поддерживало государство. Наоборот, государство всеми мерами не допускало самоуправства граждан, жестоко наказывало за это. К примеру, вот такой факт: во время погромов 80-х годов XIX века полиция убила больше погромщиков, чем было убито евреев.

— А каковы были масштабы погромов?

— Это все совершенно точно подсчитано. Вышла книга «Черная сотня», в которой приводится цифра: погибли во время погромов около 700 человек. А с другой стороны, поскольку погромы эти оборачивались чаще всего настоящими сражениями, погибло более тысячи. Имеется в виду — людей других национальностей.

— Это за все годы до революции?

— Да. Вот после 17-го года на Украине петлюровцы убили гораздо больше евреев. Но, простите, это уже была Гражданская война, где убивали всех. И дело тут было уже не в еврейской теме, а в состоянии мира. Погибли же миллионы людей.

— А экономические причины погромов до революции в чем выражались?

— В том, что евреи, имевшие огромный, многотысячелетний опыт, сумели захватить в свои руки торговлю.

Это раздражало, например, крестьян, которые воспринимали их как грабителей. Вот время от времени и происходили вспышки. Надо сказать, начались они гораздо раньше в Западной Европе. Как утверждает «Еврейская энциклопедия», вышедшая до революции, в эпоху Возрождения было убито 40 процентов европейских евреев! В Англии недавно вышла книга, где говорится о первом холокосте. И произошел он как раз в период Возрождения.

Кстати, это еще раз говорит о том, что на Западе существует достаточно давняя и прочная традиция, когда чужаки обрекаются на уничтожение. И то, что произошло в Германии, не было собственно германским явлением. Эта гигантская вспышка была как бы концентрацией общеевропейских настроений. И, конечно, то, что происходило в этом смысле в России, ни в какое сравнение не идет с тем, что происходило в Европе!

— Сегодня-то почти во всей литературе, которая имеет широкое хождение, все представляется совершенно наоборот. Ни о каком Западе, «цивилизованном Западе», тут, конечно, и речи нет. Внушают однозначно, что только «дикая Россия» может себе такое позволить, то есть и это используют для создания образа некоей неполноценной, отвратительной, ужасной страны, хуже которой нет во всем мире. И уже вырабатывается у русских под воздействием такого внушения комплекс национальной неполноценности!

— Это все, повторяю, совершенно чудовищный блеф. Есть такой способ в пропаганде: прибегнуть в каком-то случае к самой крайней лжи — и она, как ни парадоксально, на людей действует. Сверхложь ведь как многими воспринимается? Ну, если так, то не может же быть, чтобы ничего не было…

— Оглушающий прием. «Значит, мы действительно погромщики, действительно антисемиты, раз нам это так упорно вдалбливают…» А иногда, Вадим Валерианович, ничтоже сумняшеся, и вас могут назвать антисемитом, шовинистом и чуть ли не фашистом. Наряду с Валентином Распутиным и Михаилом Лобановым, Игорем Шафаревичем и Виктором Розовым… Так ведь? Как вы-то к этому относитесь? Как воспринимаете?

— Вы назвали целый ряд очень уважаемых людей, и за всех я отвечать не могу. Что же касается меня, то могу сказать следующее. С тех пор, как я начал выступать в печати, а было это уже более сорока лет назад, многое из того, что я писал, вызывало неприятие. Причем с разных сторон. Скажем, были на противоположных литературно-общественных полюсах два журнала — «Октябрь» и «Новый мир», и оба на меня нападали, и ни там, ни там я не печатался…

Должен сказать: бывает, что самую высокую оценку дают человеку не друзья, а враги. Вот я недавно в одной своей статье заметил, что, пожалуй, никто выше не оценил Пушкина, как малоизвестный критик, который после поэмы «Руслан и Людмила» написал: представьте, мол, мужик в лаптях, в армяке вторгся в какое-то «благородное собрание» и закричал: «Здорово, ребята!» То есть тем самым он сказал, что Пушкин есть воплощение всего русского народа. Это было еще в 1820 году! И что интересно: Пушкин через восемь лет, переиздавая «Руслана и Людмилу», написал предисловие и включил туда всю эту статью. Статью, которая его поносила!

Так и я — не получал, пожалуй, ни от кого ничего более лестного, как от весьма далекого для меня критика Чупринина, который написал, что Кожинов — самодержавный критик, самовластный критик и он (то есть я) высказывается свободнее кого бы то ни было.

Думаю, это большое преувеличение. Свобода стеснялась и извне, и даже изнутри — всегда же была какая-то внутренняя цензура. Но ведь лестно сказано, согласитесь. Сам бы я, конечно, никогда не мог так о себе сказать…

Так вот, возможно, именно потому, что нападок всяческих за свою жизнь я пережил очень много, то и обвинения в шовинизме, в фашизме и т. д., начавшиеся тоже весьма давно, где-то лет тридцать назад, воспринимались уже с определенным иммунитетом. Одно время я вел записную книжку, и из нее явствует, что в течение 1968 года мое персональное дело в Центральном Доме литераторов обсуждалось 13 раз! Можете себе представить? Особенно если учесть, что с июня по сентябрь ЦДЛ закрыт…

Помню, сидит передо мной такой критик — Федор Маркович Левин, старый, еще в Гражданскую войну был литературным критиком, и прямо говорит, что я — фашист. А незадолго до этого другой критик, Ирина Бенационовна Роднянская, наоборот, выступила в мою пользу. И вот Петр Палиевский, сидевший при моем обсуждении рядом со мной, сделал такой ехидный выпад. Он спрашивает Левина:

— Так, значит, те, кто Кожинова поддерживает, — профашисты?

— Конечно, — отвечает тот.

— Значит, и она — профашистка? — показывает на ярко национально выраженное лицо Роднянской, которая тоже присутствовала здесь…

Так что иммунитет за многие годы у меня действительно выработался, и я всегда готов по этой острой проблеме спокойно высказаться. И когда говорят, что у Кожинова какие-то неправильные отношения с евреями, — тоже неверно. Я могу назвать много выдающихся евреев, с которыми у меня были и есть прекрасные отношения. А плохие отношения — только с совершенно определенным типом людей, которые уже не евреи, но еще и не русские. Был, с одной стороны, такой «принципиальный» еврей Михаил Агурский, но мы с ним были в дружеских отношениях. А с другой стороны, такой глубоко преданный русской культуре человек, как Наум Яковлевич Берковский, с которым тоже мы очень дружили, у меня книги его с дарственными надписями.

— Его книга «Мировое значение русской литературы» — действительно выдающаяся!

— Конечно. Он написал одну из лучших книг о русской литературе, которая таковой и остается…

А есть люди иные. Тот же Агурский однажды мне говорит: «Как вы, Вадим, можете вести диалог с Сарновым? Ведь этот человек ненавидит тех, кто считает его евреем, а еще больше — тех, кто не считает его евреем!»

Я назвал только два имени из уже ушедших людей, с которыми был очень близок. Но мог бы и еще десятки назвать, поверьте. От тех, которые считали себя принадлежащими еврейской культуре, до тех, кто полностью, глубоко вписался в культуру русскую, относится к ней с благоговением, иногда знает ее лучше и ценит больше, чем многие русские.

А против меня обычно — люди, которые не смогли принять русской культуры, а с другой стороны, оторвались от своей. Поэтому они занимаются какой-то мелкой возней в культуре, которая им чужда. Естественно, с такими людьми я оказываюсь в не очень приятных отношениях. Но, поскольку я это понимаю, меня это не очень волнует. Может быть, было такое на первых порах…

— Если говорить опять же о сегодняшнем нагнетании определенными силами темы антисемитизма, то связано это, по-моему, еще и вот с чем. Всем очевидны результаты чубайсовской «прихватизации». У кого оказалась львиная доля нашей общенародной собственности? Так вот, рано или поздно встанет вопрос о восстановлении справедливости. Чтобы заранее отвести это от себя, не без оснований побаиваясь, и начали снова возбуждать фальшивую, замызганную тему. По принципу: «Держи вора!» А негативное отношение в обществе к определенным лицам еврейской национальности объясняется, как я понимаю, прежде всего той непомерной ролью, которую они в последние годы заняли во властных, финансовых структурах, и тем ужасающим положением, которое именно за эти годы создалось в стране. Невольно ведь связывается одно с другим. И правомерно связывается! Но это вовсе не отношение к национальности в целом.

— Безусловно. Погибший недавно Лев Яковлевич Рохлин еще при жизни стал, как я понимаю, просто любимцем русского народа! Разве это не свидетельствует опять-таки о том, насколько лживо обвинение русского народа в антисемитизме?

Сионизм Михаила Агурского и международный сионизм

Михаил Агурский — достаточно широко известный и в Израиле, и за его пределами публицист, с сочинениями которого я знаком еще с 1970-х годов. В его статье[5] содержится немало важных и интересных сообщений и оценок. Хочу прежде всего обратить внимание на имеющийся в его статье краткий, но побуждающий к размышлению очерк истории отношения сионизма к СССР.

Необходимо только сразу оговорить, что для М. Агурского (это четко сформулировано в его статье) сионизм — это главным образом идея и практическая программа национального возрождения евреев как народа. Между тем сегодня множество (или даже большинство) и сторонников, и противников сионизма полагает, что явление это отнюдь не укладывается в такое определение. Но об этом еще пойдет речь; будем пока употреблять слово «сионизм» в том значении, в каком употребляет его М. Агурский.

1

Опираясь на специальное исследование проблемы отношения сионизма к СССР (итоги этого исследования изложены очень сжато, но за выводами угадывается анализ большого фактического материала, подчас к тому же труднодоступного), М. Агурский показывает, что в течение долгого времени после 1917 года сионисты с полным сочувствием относились к СССР, видя в нем, — как определяет сам М. Агурский, — «модель своего собственного социального эксперимента». Это, конечно, нуждается в обстоятельном конкретном осмыслении, и было бы очень желательно, чтобы М. Агурский его предпринял. Но по-своему важна уже и сама постановка данного вопроса.

Далее М. Агурский подчеркивает, что в Палестине, «особенно после создания государства Израиль[6], были исключительно сильные симпатии к СССР… даже идеализированное представление о СССР и его тогдашнем вожде, и подавляющее большинство израильтян просто не хотели слышать никакой критики в адрес СССР».

Это, между прочим, подтвердил на страницах «Вестника еврейской советской культуры» (от 21 июня 1989 г.) осведомленный человек, доктор Э. Бройде-Трэппэр, который писал, что «многие израильтяне боготворили Сталина… Даже после доклада Хрущева на XX съезде портреты Сталина продолжали украшать многие государственные учреждения, уже не говоря о кибуцах» (своего рода «колхозах», созданных в Израиле).

Вместе с тем М. Агурский говорит о том, что в 1920—1950-х годах омрачало отношение сионистов к СССР, — о «главных и почти исключительных врагах» (по его определению) сионизма в двадцатых годах и позднее — тех советских евреях, которые отвергали национальную идею сионистов, стремясь являть собой принципиальных интернационалистов (люди этого типа, как сообщает М. Агурский, старались, в частности, внушить Сталину враждебность к сионизму), а также о фактах преследования действительных или же мнимых сионистов — фактах, имевших место в конце 1940-х — начале 1950-х годов (М. Орен, Р. Сланский, «дело врачей» и т. п.).

По непонятным причинам М. Агурский не упоминает события, которые, казалось бы, были наиболее важны в данном аспекте. Речь идет о репрессиях против деятелей созданного в СССР во время войны Еврейского антифашистского комитета, который фактически возглавлял один из крупнейших партийных и советских деятелей, генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов, затем заместитель министра иностранных дел СССР и начальник Совинформ-бюро, кандидат, а с 1939 года член ЦК ВКП(б) А. Лозовский; в этот комитет входили многие виднейшие деятели советской еврейской культуры.

В конце войны Комитет предложил после высылки крымских татар создать на «освободившейся» территории Крыма Еврейскую советскую республику. Не будем обсуждать, так сказать, этическую сторону задуманного предприятия, ибо крымских татар тогда, увы, ставило вне закона широкое общественное мнение. Крым, в отличие от Палестины, действительно оказался «землей без народа»…

Но Сталин усмотрел в этом предложении коварный сионистский заговор, и в результате многие члены Комитета жестоко пострадали. Как представляется, акции против Комитета были первым реальным выступлением со стороны Сталина (да и СССР вообще) против сионизма или же того, что было квалифицировано как сионизм.

Негативное отношение к Комитету сложилось уже во время войны, но репрессии против него начались именно тогда, когда СССР решительно поддержал создание государства Израиль… Эта бросающаяся в глаза «двойственность» (как известно, вообще характерная для политики времен Сталина) заслуживает особого исследования.

Но вернемся к статье М. Агурского. Упомянув (хотя, как мы видели, неполно) о тех событиях, которые омрачали отношение сионистов к СССР, он все же подчеркивает, что даже и после этих событий в Израиле «оставались многие, кто… продолжал верить не только в СССР, но и в Сталина как великого вождя всех народов».

И полный и откровенный поворот от положительного (хотя бы в общем и целом) отношения Израиля к СССР к заведомо отрицательному М. Агурский датирует 1966–1967 годами, в чем он, очевидно, прав.

Этот поворот, или, вернее, даже переворот, нашел прямое официальное выражение в прозвучавшем несколько позднее, в начале 1970 года, призыве тогдашнего премьер-министра Израиля Голды Меир к «тотальному походу» против СССР[7]. И уже в начале 1972 года израильтянин Вольф Эрлих свидетельствовал, что за последнее время в Израиле «Советский Союз изображается как враг номер один всех евреев и государства Израиль. В детском саду, в школе, в университете израильский аппарат делает все, что в его силах, чтобы укоренить подобное изображение СССР как аксиому».[8]

Хотя этот свидетель — член коммунистической партии Израиля и может быть заподозрен в тенденциозности, едва ли есть основания подвергать сомнению его слова, так как цитируемая статья публиковалась в издающемся в Израиле на иврите журнале «Арахим» (№ 1 за 1972 год), и дезинформация была бы слишком рискованным делом для репутации В. Эрлиха как публициста.

Итак, в течение первых пяти десятилетий существования СССР сионизм — при всех возможных оговорках — относился к этой стране положительно, а затем проникся к ней непримиримой враждой. Это неизбежно вызывает недоумение, предстает как странная (по крайней мере, с первого взгляда) загадка. Ведь получается, что во времена беспрецедентных массовых репрессий, беззаконий, насилий, которые, между прочим, коснулись и очень многих евреев, сионизм благоволил к СССР, а в семидесятые годы — при всех их негативных сторонах все же несовместимые с эпохой тоталитарного террора — сменил, так сказать, любовь на ненависть.

При этом важно отметить, что невозможно объяснить такое положение вещей неким «прозрением» (мол, до конца 1960-х годов в Израиле не знали, что делалось в СССР ранее). Ибо среди израильтян было немало людей, которые в 1920-х, 1930-х годах и позднее находились в СССР и имели ясное представление если даже не обо всем, то о многом. Достаточно сказать, что один из виднейших политических деятелей Израиля Менахем Бегин (его карьера началась в Палестине еще в 1944 году) провел несколько лет в ГУЛАГе.

Итак, перед нами поистине загадочное явление, которое нуждается в объяснении.

М. Агурский отчасти пытается объяснить этот переворот тем фактом, что в условиях многократных и нередко острейших конфликтов между израильтянами и арабами в целом ряде моментов СССР поддерживал арабскую сторону. Но, во-первых, эта поддержка началась за много лет до заявления Голды Меир о «тотальном походе» против СССР — уже во время событий вокруг Суэца в 1956 году. А во-вторых, сам М. Агурский — и это, кстати, нельзя не оценить — недвусмысленно утверждает, что в арабо-израильском конфликте правда далеко не во всем была и остается на стороне израильтян.

Так, он откровенно говорит в своей статье, что со второй половины 1960-х годов в Израиле «разгорелись великодержавные аппетиты, появились мечты о большом Израиле, возникли нездоровые мессианские настроения, воинственный национализм, шовинизм и мания национального величия». М. Агурский высказывает, правда, мнение, что все это отчасти было ответом на действия арабов, но вместе с тем прямо говорит и об обратном: именно действия Израиля, по его словам, вызвали, например, «пробуждение в качестве политической силы шиитского экстремизма». Свидетельствует М. Агурский и о том, что «здравомыслящие израильтяне давно предупреждали, что рано или поздно следует ожидать открытого неповиновения со стороны арабской молодежи» и т. д.

И поскольку это действительно так, нет никаких оснований считать неправомерной (и тем более продиктованной некой особенной враждебностью к израильтянам) поддержку арабов со стороны СССР. М. Агурский — и это особенно важно отметить — утверждает, что «в Израиле всегда была и есть почти половина населения, готовая на широкие компромиссы (с арабами. — В. К.) ради мира и даже обвиняющая израильское правительство, что оно не идет на них… Многие… согласны даже на переговоры с ООП и на создание палестинского государства».

Из контекста статьи в целом следует, что сам М. Агурский в той или иной мере принадлежит именно К этой части населения Израиля и, по-видимому, даже сожалеет, что она составляет меньше половины и не может решительно влиять на политику в отношении арабов. И остается непонятным, почему М. Агурский все же (это ведь также отразилось в статье) имеет серьезные претензии к СССР за его отношение к арабам? Ведь в сущности СССР разделяет устремления этой самой «почти половины населения», готовой на «компромиссы» — к тому же «широкие» — с арабами…

Словом, в позиции М. Агурского здесь есть явное противоречие; может быть, нам удастся понять его смысл в дальнейшем. Теперь же необходимо перейти к более общим и основополагающим проблемам.

2

Михаил Агурский дает следующее определение сионизма: «еврейское национально-освободительное движение», поставившее перед собой цель «создания еврейского государства на исторической родине еврейского народа», притом, добавляет он, «целью первоначального сионизма было… создание еврейского государства… основанного на идеях социальной справедливости, на идее возвращения еврейского народа к производительному физическому труду и т. д.».

Эту «дополнительную» цель, как сообщает М. Агурский, осуществить не удалось; со второй половины 1960-х годов (то есть как раз во время «поворота» в отношении к СССР) «стали, — по его словам, — исчезать старые сионистские идеалы физического труда, который в нарастающей мере стал исполняться арабами».

В этой связи мне невольно приходит на ум популярный сегодня в Израиле анекдот, который не так давно рассказал интервьюировавший меня сотрудник израильского журнала:

«Дедушка указывает юному внуку на старый дом и гордо заявляет:

— Когда я был молодым, внучек, я своими руками построил этот дом и насадил вокруг него сад!

— А что, дедушка, разве в молодости ты был арабом?..».

Но пойдем далее. М. Агурский говорит и о еще одной и, по его определению, «не менее важной» задаче сионизма:

«Сионизм был движением, направленным против сложившейся системы социальных отношений внутри еврейских общин диаспоры (то есть еврейского населения, живущего в различных странах мира. — В. К.), против неограниченной власти традиционных религиозных кругов и еврейской буржуазии».

Эта характеристика сионизма во многом противоречит основному содержанию большинства — или даже подавляющего большинства — книг и статей о мировом сионизме (ведь здесь М. Агурский говорит не об Израиле, а именно о всемирной еврейской диаспоре), изданных в СССР, ибо в них этот сионизм определяется обычно именно как идеология еврейской буржуазии (часто добавляется — «националистической») и «консервативных» иудаистских кругов. На мой взгляд, это определение, несмотря на всю его распространенность, неверно (об этом еще пойдет речь) и Агурский более прав, чем советские «сионистоведы».

Вместе с тем эта характеристика, если вдуматься, опять-таки вступает в противоречие с данным самим М. Агурским определением сионизма как национального движения, призванного воссоздать государство на исторической родине еврейского народа — словом, как движения, ставящего целью национальное возрождение. Если цель в самом деле такова, к чему же, спрашивается, эта направленность против «сложившейся системы» и власти «традиционных» религиозных кругов?

Противоречивость эта объясняется в конечном счете тем, что сионизм вовсе не есть единое и однородное явление. Напротив, это явление очень — и, пожалуй, даже предельно — сложное, многостороннее, разноликое.

Многое в современном сионизме имеет тесную связь с явлениями и событиями далекого или даже очень далекого прошлого. Но исторический аспект волей-неволей приходится исключить из рассмотрения, ибо в противном случае статья превратилась бы в книгу. Словом, речь пойдет только о современном сионизме и только в его самых общих — и потому неизбежно схематизированных — контурах.

Если оставить в стороне промежуточные, сложносоставные, ответвляющиеся явления и тенденции, можно разграничить два принципиально различных явления, которые (несмотря на все их различие) постоянно обозначают — притом как сторонники, так и противники — одним и тем же словом «сионизм».

Первое — это национальное (и в своих крайних, экстремистских выражениях — националистическое) движение, которое в наиболее чистом виде представлено в Израиле. Нет оснований сомневаться, что значительная или даже преобладающая часть израильтян и, добавим, евреев, стремящихся поселиться в Израиле, действительно ставит перед собой цель возрождения национального бытия и сознания.

Но есть и совсем иной сионизм, который, как я постараюсь показать, представляет собой по своей внутренней сути вовсе не собственно национальное, но международное политическое (и основывающееся на грандиозной экономической мощи) явление.

Итак, есть сионизм и сионизм. «Национальный» сионизм, к которому, как следует из его сочинений, принадлежит М. Агурский, исходит из того совершенно естественного факта, что евреи, как и любой народ, стремятся развивать свою собственную культуру и строить свою самостоятельную государственность. И пока Израиль в той или иной степени шел по этому пути, у него, например, — о чем с полной определенностью сказал в своей статье и М. Агурский, — не было существенных претензий к СССР. Точно так же относились к Израилю и в СССР. В тех крайне прискорбных фактах конца 1940-х — начала 1950-х годов, о которых упоминает (или не упоминает) М. Агурский, выражалась общая извращенность политики сталинских времен (вот ведь и сам Еврейский комитет хотел тогда поселить евреев на земле депортированных крымских татар!); репрессии и несправедливости в отношении евреев — только одна и к тому же, без сомнения, весьма малая часть тоталитарного насилия и террора 1920—1950-х годов.).

После смерти Сталина (март 1953 г.) все конфликты были сняты, и уже в июле 1953 года восстановились дипломатические отношения. Осталась только одна конфликтная проблема — проблема отношения Израиля и арабов. Но даже и эта проблема приобрела свою настоящую остроту и привела к разрыву дипломатических отношений с Израилем лишь в 1967 году, когда, как мы еще увидим, «международный» сионизм стал играть определяющую роль в политике Израиля.

В течение двух первых десятилетий существования государства Израиль шла достаточно серьезная борьба между двумя «сионизмами». Перипетии этой борьбы неплохо обрисованы, например, в работе одного из ведущих сотрудников Института США и Канады АН СССР С. М. Сергеева «Израиль в системе мирового сионизма».

Исследователь приводит существенное высказывание первого премьер-министра Израиля (с небольшими перерывами он находился на этом посту с 1948 по 1963 год), Давида Бен Гуриона: «Вызывает крайнее сожаление, что во время создания нашего государства возникла неразбериха и непонимание относительно отношений между Израилем и еврейскими общинами за рубежом, особенно в Соединенных Штатах… По моему мнению, положение совершенно ясно: евреи в США, как община, так и отдельные лица, имеют только одну политическую обязанность — перед Соединенными Штатами Америки. У них нет политических обязанностей перед Израилем. Мы, народ Израиля, не имеем ни желания, ни намерения вмешиваться во внутренние дела еврейских общин за рубежом».[9]

В другом своем выступлении Бен Гурион четко сформулировал: «Сионист — это человек, который переселился в Израиль» (цит. изд., с. 18).

Как показывает в своей работе С. М. Сергеев, Бен Гурион стремился не иметь никаких дел с находящимися вне Израиля людьми, считавшими себя «сионистами»; так, «прибыв в начале 1951 г. в США, израильский премьер-министр ограничил свои контакты «несионистами»… и… израильским сионистам удалось одержать победу над своими соперниками из американских сионистских организаций» (цит. изд., с. 18). Кстати сказать, эти «соперники» и в США, и в других странах, подчеркивает С. М. Сергеев, «отнюдь не собирались переселяться в «землю обетованную»…» (там же, с. 21).

Уже из этого видно, что с момента возникновения государства Израиль ясно обнаружилось противостояние принципиально различных «сионизмов» (хотя, конечно, две эти тенденции развивались и раньше), причем руководитель израильского, «национального» сионизма в какой-то момент или вообще отказывается сотрудничать с сионистами диаспоры, или даже ведет борьбу с ними.

Но борьба эта была заведомо неравной, и со второй половины 1960-х годов израильский сионизм оказался в подчинении (все более увеличивавшемся) у «международного» сионизма. Я полагаю, что значительная или даже очень значительная часть израильтян, подобно М. Агурскому, направляет все свои усилия на развитие самостоятельного еврейского общества и государства, но факты свидетельствуют о том, что положение Израиля зависит (и чем дальше, тем больше) от воли международного сионизма, имеющего, в частности, такую экономическую мощь, которой Израиль не способен хоть как-то противостоять.

По сведениям одной из важнейших израильских газет «Гаарец», только сионисты США к 1980-м годам располагали капиталом более полутора триллионов (!) долларов[10]; это превышало собственные экономические возможности Израиля по меньшей мере в сто раз! Таким образом, можно сказать, что с точки зрения экономической мощи израильский сионизм, если сопоставлять его с международным сионизмом, как бы даже вообще не существует…

В 1963 году Бен Гурион, так или иначе отстаивавший самостоятельность Израиля, был вынужден уйти в отставку. Пост премьер-министра занимал до своей смерти в 1969 году Леви Эшкол (его, в свою очередь, сменила Голда Меир). При нем в декабре 1964 — январе 1965 года состоялся XXVI сионистский конгресс, который «торжественно провозгласил наступление «новой эры» сотрудничества между Израилем и диаспорой… «Лицом к диаспоре» — таков стал теперь главный лозунг Израиля» [11].

Это вызвало резкое, подчас даже крайне резкое сопротивление «национальных» сионистов. Один из известнейших журналистов Израиля Ури Авнери писал об этом самом XXVI сионистском конгрессе: «Этот конгресс, который вы здесь, у нас (то есть в Израиле. — В. К.), устроили, представляет для нас явление чуждое и отвратительное, мы не знаем, что такое сионизм… Он вертится среди нас, как живой труп, и дурит наш ум… И не только наш ум, но и все наши административные порядки, политическую систему и проблему нашего национального существования». [12]

Позднее, в 1968 году, У. Авнери издал книгу с выразительным названием: «Израиль без сионизма». Но подобные Авнери противники проникновения в Израиль всемогущих рук международного сионизма явно не смогли настоять на своем, и к концу 1960-х годов Израиль всецело оказался во власти этих рук (это, конечно, не значит, что все граждане Израиля довольны таким результатом).

Полное подчинение Израиля международному сионизму сразу же весьма «предметно» воплотилось в резком увеличении «помощи» со стороны сионистских организаций и США, где эти организации уже имели громадное влияние (об этом ниже).

Если за первые два десятилетия существования Израиля сионистские организации различных стран оказали Израилю помощь в размере 2 млрд. 895 млн. долларов, то за следующие полтора десятилетия эта помощь выразилась в сумме 17 млрд. 240 млн. долларов[13], то есть если сначала за год в среднем «выдавалось» всего по 150 млн. долларов (хотя, «казалось бы, — пишет скрупулезный исследователь этой проблемы Б. Ф. Ямилинец, — помощь сионистских организаций должна была быть наибольшей именно в начальный период становления государства»), то с конца 1960-х годов ежегодная «лепта» выросла до более чем миллиардной суммы, то есть в 7 раз!

В еще большей степени выросла «помощь» США: так, за 1948–1967 годы она составила сумму всего в 1 млрд. 219 млн., а за 1968—1978-й — 12 млрд. 89 млн. долларов[14]. Итак, увеличение от 60 млн. в год до миллиарда в год — то есть почти в 17 раз!

Сам по себе этот невероятный «скачок» недвусмысленно и, так сказать, практически доказывает, что Израиль со второй половины 1960-х годов был прочно включен в систему международного сионизма — хотя, вполне возможно, это не совпадало с устремлениями многих или даже очень многих граждан Израиля; можно предположить, что к этим гражданам принадлежит и сам Михаил Агурский. Но так или иначе именно с того момента, когда Израиль «подчинился» международному сионизму, СССР был объявлен «врагом евреев номер один».

3

По тем или иным причинам Михаил Агурский не ставит в своей статье вопрос о «неоднородности» сионизма. Но, как уже отмечалось, в статье ясно обнаруживается противоречивость, связанная именно с тем, что есть два совершенно разных сионизма. В частности, когда М. Агурский говорит как о «не менее важной» (в сравнении с задачей национального возрождения) для сионизма направленности «против традиционных религиозных кругов», речь идет, в сущности, не о «национальном» сионизме, но именно о международном сионизме, который вовсе не склонен к культивированию национальных традиций, хотя вроде бы и выступает как идеология еврейской нации.

Общепризнанный современный центр международного сионизма — США, и хотя речь идет о явлении всемирного характера, американский «вариант» дает возможность судить если не обо всем в международном сионизме, то о главном.

Хотя это утверждение может быть воспринято как странный парадокс, сионизм в США за последние десятилетия во многих отношениях утратил и продолжает утрачивать черты действительно национального движения, хотя и выдает себя за таковое, и мнится таковым в умах очень многих людей.

Начнем с вопроса о религии, ибо иудаизм всегда был неотъемлемым и даже основополагающим компонентом национальной сущности евреев. В солидной работе Д. Е. Фурмана «Иудаизм в политической жизни США в 70-е — начале 80-х годов», опирающейся на многочисленные американские источники, показано, что за последнюю четверть века всего только 24 процента евреев США посещают синагоги[15]. Это, конечно, очень мало, особенно если учесть, что, как справедливо говорит Д. Е. Фурман, «иудаизм — религия, придающая непосредственно сакральное значение кровным узам, происхождению «от Авраама, Исаака и Иакова». На протяжении более чем тысячелетия он был основной силой, предохраняющей евреев от ассимиляции и сохраняющей у них сознание своей общности… Иудаизм — религия этническая по своей сути, постулирующая сохранение этноса как высшее религиозное требование… Фактически религия и религиозные традиции — единственная объективная основа обособленности евреев и общности различных еврейских этнических подгрупп» (там же, с. 169–170), то есть единственная объективная основа еврейской нации.

Правда, Д. Е. Фурман сообщает, что, хотя синагоги посещают менее четверти американских евреев, «формальными членами иудаистских религиозных общин являются около половины евреев США» (с. 167). Согласно опросу, проведенному знаменитым институтом Гэллапа в 1971 году, о своей принадлежности к иудаизму заявили 40 процентов евреев США[16].

Однако эта цифра вовсе не дает представления о реальном положении дела. Ибо подавляющее большинство евреев США, хотя бы в какой-то мере признающих свою причастность к иудаизму, в действительности принадлежат к более или менее коренным образом модернизированным формам традиционной религии — формам, совершенно неприемлемым для настоящих, «ортодоксальных» иудаистов. А к «ортодоксальному» иудаизму принадлежали к 1984 году всего лишь только 6 процентов евреев США! [17]

Наиболее последовательная модернизация привела к тому, что «обновленный» иудаизм, как сообщает Д. Е. Фурман, «отказался от множества элементов религиозного закона, приблизил строй службы в синагоге (которая стала называться «храмом») к строю службы в протестантских церквах[18] и отказался от основных догм иудаистской ортодоксии — веры в мессию, который восстановит Израильское царство… Эти догматы стали толковаться… в духе расплывчатого либерального прогрессизма (эпоха мессии — это создаваемое в результате усилий всего человечества справедливое общество и т. п.)» [19].

И в США идет «резкое обострение отношений» между модернизаторами и ортодоксальным иудаизмом. «До последнего времени реформисты для ортодоксов были «еретиками», но все же евреями… Сейчас они постепенно превращаются для них из евреев-еретиков просто в неевреев» (цит. изд., с. 178). И в этом «отлучении», несомненно, есть своя «правота».

Д. Е. Фурман сообщает, что «несмотря на все призывы раввинов… число смешанных браков начинает расти катастрофически». До 1960 года до 13 процентов всех браков заключалось с неевреями, с 1961-го по 1965 год — 29 процентов, с 1966-го по 1972 год — 48 процентов — то есть почти половина!

И уже к 1980 году «до 22 процентов — то есть почти четверть — членов реформистских иудаистских общин не являлись по происхождению евреями…» (там же, с. 176, 177).

Можно было бы привести еще множество различных фактов, показывающих, что в США происходит своего рода интенсивная «денационализация», или, вернее будет сказать, интернационализация евреев.

Естественно, этот процесс и его носители оказываются враждебными собственно национальному сионизму и в самих США (где, правда, «националы» составляют меньшинство), и в Израиле. В цитированной работе Д. Е. Фурмана достаточно развернуто говорится о все обостряющейся вражде и борьбе двух сионизмов.

В начале этой статьи приводились суждения М. Агурского о том, что в 1920—1930-х годах в СССР «главными и почти исключительными врагами» сионизма (разумеется, «национального») были евреи-интернационалисты. Сегодня в США явно создалась вполне аналогичная ситуация, хотя и с характерным отличием: евреи, которые противостоят традиционному национальному самосознанию, называют себя не интернационалистами (как это было в СССР), а сионистами.

И есть все основания утверждать, что их «главными» врагами в тех же США сейчас являются, как это ни парадоксально, те евреи, которые по многим и очень существенным причинам отвергают международный, «интернациональный» сионизм.

Только невежество или — это еще более распространенное явление — заведомое нежелание глубоко разобраться в существе проблемы (то есть как бы безвыходное невежество) обусловливает тот факт, что многие люди в СССР представляют себе явление, известное под названием «сионизм», в качестве единого целого и, с другой стороны (а это, между прочим, еще хуже и вреднее по своим последствиям), отождествляют сионистов и евреев.

4

На самом же деле и в США, и в мире вообще, как я постараюсь показать, несомненное большинство евреев не принадлежат к сионизму, а многие из них ведут с ним бескомпромиссную и даже непримиримую борьбу (здесь, как и далее, речь идет о международном сионизме). Так, в сионистских организациях диаспоры числится 1 млн. 200 тыс. человек, то есть всего 11 процентов евреев, живущих вне Израиля (Государство Израиль. Экономика и политика. — М., 1982, с. 27).

Один из наиболее ярких и сильных антисионистских деятелей — американский ученый и публицист Альфред Лилиенталь. Он родился в 1915 году в Нью-Йорке, участвовал во Второй мировой войне, с 1967 года издает ежемесячник «Миддл ист перспектив», опубликовал около десятка книг и множество статей, посвященных в основном проблемам сионизма.

Профессор Лилиенталь отнюдь не принадлежит к «друзьям СССР». Он близок к движению, определяющему себя как «духовный» или «религиозный» сионизм и противостоящему международной сионистской политике.

К великому сожалению, в СССР напечатаны лишь фрагменты из его замечательных книг «Оборотная сторона медали» (1965) и «В сетях сионизма» (1978). Между тем книги эти раскрывают проблему не только с большим знанием дела и глубиной постижения, чем это характерно для подавляющего большинства книг о сионизме, опубликованных в СССР, но нередко и с более решительным критическим пафосом.

Вполне понятно, что Альфред Лилиенталь подвергается многолетней травле со стороны сионистов. В одном из своих интервью, данном во время правления администрации Рональда Рейгана, он говорил: «Разделаться со мной хотят многие… Совсем недавно… пропали бесследно ценнейшие материалы о тайных контактах вашингтонских и израильских правителей… Влияние сионистского лобби[20] никогда еще не было столь ощутимым, как при нынешней администрации. Все ее ключевые посты практически в руках этой «мафии»… Я еврей. Но выступал и выступаю против политики сионизма. Самое страшное, что они могут со мной сделать, — уничтожить меня физически. И все же эта угроза меня не остановит. Принципы справедливости мне значительно дороже…» [21].

А. Лилиенталь действительно представляет немалую опасность для сионизма, ибо он еще четверть века назад видел то, что до сих пор, увы, не видят подавляющее большинство специалистов по сионизму, не говоря уже об обычных наблюдателях. Он писал в своей книге «Оборотная сторона медали», что сионисты за последнее время вовлекли в движение отнюдь не только евреев: «Ратуя за единство евреев, сионисты приобрели влияние не только среди них, но и среди христиан… (то есть неевреев. — В. К.). Христиане-сионисты составляют немаловажный отряд этого тесно спаянного, щедро финансируемого и хорошо организованного движения».

Надо сказать, что сегодня, через четверть века, следует внести поправку: христиане, то есть неевреи, составляют уже не «немаловажный отряд», а целую армию, которая имеет, пожалуй, важнейшее значение для дела сионизма.

Выше уже говорилось, что большинство синагог в США к 1970-м годам было превращено в иудаистско-протестантские «храмы», которые без всякой натяжки способны объединить иудеев и христиан, и что половину браков американские иудеи заключают с христианами.

Так обстоит дело в очень важных сферах религии и семьи. Но еще более выразительно положение в сфере политики. Один из ведущих сотрудников Института США и Канады АН СССР С. М. Рокотов[22] сообщает, что в 1983 году среди 535 членов конгресса США было только 38 евреев — «8 в сенате[23] и 30 — в палате представителей». Однако, «как правило, в поддержку выгодных сионистам акций в конгрессе выступают 70–80 сенаторов (из 100) и 300–350 членов палаты представителей (из 435)» [24]. В результате простейшего подсчета выясняется, что на одного еврея в конгрессе приходится в среднем не менее восьми поборников сионизма — неевреев. И так обстоит дело, разумеется, вовсе не только в конгрессе и, добавим, не только в США.

Альфред Лилиенталь, много лет изучавший проблему, сообщает, что, «как правило, почти все без исключения журналы и газеты, радио и телевидение пропагандируют сионистскую точку зрения» (цит. изд.). Понятно, что большинство людей, занятых в средствах массовой информации, — не евреи, но они все же принадлежат по своим основным позициям к сионизму. Один из советских корреспондентов в США в тоне некоторого изумления писал о силе «сионистского лобби», «мощнее и влиятельнее которого среди политических сил в стране едва ли и сыщешь» [25]

В этом высказывании, прошу прощения, немало наивности. Во-первых, само словечко «лобби» навязывается сионистскими средствами массовой информации, чтобы сбить с толку. Какое уж тут «лобби», если его линии вполне соответствует позиция 70–80 процентов членов высшего законодательного органа страны! С другой стороны, едва ли вообще стоит пытаться «сыскать» в США «политическую силу», которую можно сравнивать с сионизмом, членами различных организаций коего являются в США около 900 тысяч человек. Ведь каждому, кто знаком хотя бы с соответствующими статьями в энциклопедических словарях, известно, что, в отличие от европейских партий, в США партии (в том числе и республиканская, и демократическая) вообще не имеют членства (их «членами» как бы считаются те, кто на данных выборах голосует за кандидатов данной партии) и обладают лишь аппаратом, то есть всего несколькими сотнями функционеров разных рангов (только во время предвыборных кампаний этот аппарат вырастает до нескольких тысяч человек).

К тому же сионисты имеют своих людей в обеих партиях сразу — как, впрочем, и в любых организациях и структурах США. И опять-таки среди этих людей евреи составляют заведомое меньшинство. Ну, может быть, не столь малое, как в конгрессе (то есть в среднем 1: 8), но все же именно меньшинство. И необходимо подчеркнуть, что сегодня дело обстоит именно так отнюдь не только в США, но и в любой другой стране.

Показав, что современный сионизм вовсе не есть национальное явление, Альфред Лилиенталь тем самым и дал разгадку его громадной, поистине «невероятной» силы. Председатель комитета начальников штабов армии США генерал Джордж Браун воскликнул в 1974 году: «Это лобби, и настолько сильное, что этому с трудом веришь…» [26] (Кстати сказать, высокопоставленному генералу под угрозой отставки пришлось на специальной пресс-конференции «извиниться» за свои опасные суждения.)

Итак, поборники сионизма в США (и равным образом во всех других странах) в большинстве своем не являются евреями. Собственно говоря, простое трезвое размышление способно привести к несомненному выводу о том, что, если бы силы сионизма состояли из одних евреев или хотя бы даже в основном из евреев, сионизм никак не смог бы приобрести той невероятной власти, которой он обладает сегодня.

Что же побуждает неевреев примкнуть к сионизму? Альфред Лилиенталь раскрывает целую систему вовлечения неевреев (он обычно употребляет обозначение «христиане») в движение. Здесь действуют и корысть, и страх, и непонимание сути дела, и т. п. Но одним из самых сильных и безотказных средств воздействия является, как он показывает, постоянно «демонстрируемое» в средствах массовой информации и в ходе любых политических акций чудище антисемитизма.

5

Альфред Лилиенталь писал об этом еще в 1965 году: «Мельчайший инцидент раздувался до размеров серьезной опасности… Так антисемитизм был возведен в ранг веры и превратился в приводной ремень политики сионизма…

Путем ловкого препарирования новостей, что всегда позволяют доброжелательные к сионистам средства информации, каждый инцидент в мире, к которому оказались причастными евреи или еврей как жертва случая, преподносится общественности как проявление антисемитизма. Во всех массовых трагедиях, в которых, кроме евреев, были и другие жертвы, пропаганда подчеркивала только судьбу евреев как доказательство преследований расистского характера. В свое время был поднят большой шум… когда евреи были расстреляны во время войны в Алжире (Алжиро-французская война 1950-х годов), хотя они погибли как европейцы, как сторонники Франции, но не как представители чужого меньшинства… Постоянно выставлялась одна и та же искаженная историческая картина, изображающая евреев единственными мучениками, в то время как остальной мир захлебывался от счастья» [27].

Непрерывные и доводимые до надрывности крики об угрозе антисемитизма, который, мол, вот-вот приведет к ужасающим последствиям, — это исключительно действенное средство для вербовки поборников сионизма. Ссылка на эту «страшную угрозу» позволяет одним из таких поборников прикрыть «возвышенным мотивом» своекорыстный (или иной, лишенный всякой «идеальности») смысл своего слияния с сионизмом, а другим (по-видимому, менее многочисленным) искренне считать себя благородными соратниками загнанной в угол или даже стоящей на грани гибели нации. Этот миф особенно несостоятелен в силу того, что в сравнении с любым другим этносом мира евреи находятся в гораздо, даже несоизмеримо большей безопасности, так как рассредоточены по всем континентам (около половины — в Северной и Южной Америке, около четверти — в Израиле и примерно столько же — в различных странах Европы; достаточно многочисленно еврейское население и в Африке, особенно в ЮАР, и в Австралии). Это наличие «этнических баз» сионистов на всех континентах дает им к тому же гигантские преимущества в политическом, экономическом и идеологическом плане.

Конечно, поборники сионизма не могут не видеть, что в действительности они служат обладающей почти невероятной властью силе, но «оправдывают» свою службу тем, что мощь сионизма якобы может быть вдруг повержена левиафаном антисемитизма.

Замечателен в этом отношении один вывод Альфреда Лилиенталя: «Нежелание могущественной и зажиточной еврейской общины в Соединенных Штатах провести объективные научные исследования антисемитизма говорит о многом. Ни религиозные, ни светские руководители многих еврейских организаций не хотят терять это могущественное оружие. Уничтожьте предрассудок — и вы потеряете приверженцев веры… Поэтому не надо никаких научных атак на проблемы антисемитизма» [28].

А. Лилиенталь приводит весьма уже давнее, но прямо-таки проникновенное признание Давида Бен Гуриона: «Если бы у меня было столько же власти, сколько желаний, я бы подобрал… преданных нашему делу молодых людей… и послал бы их в страны, где евреи погрязли в греховном самодовольстве. Этим молодым людям я бы приказал… преследовать евреев грубыми методами антисемитизма под такими лозунгами, как «Грязные евреи!», «Евреи, убирайтесь в Палестину!» (цит. изд., с. 103–104).

Желание Бен Гуриона, в сущности, исполнилось: чуть ли не каждый день поступают сообщения, что в той или иной стране варварски «преследуют евреев». Так, например, мировая печать известила всех о том, что сам Рональд Рейган 13 марта 1984 года заявил, что в США «евреи подвергаются преследованиям и насмешкам». Президент опирался на данные прессы: в 1980 году «было зарегистрировано 337 актов антисемитского вандализма и 112 случаев насилия в отношении евреев», а в 1982-м — уже «829 бандитских нападений» на них [29].

Но поскольку в США за год совершается более 12 миллионов преступных деяний, притом более миллиона из них — с применением физического насилия, естественно поставить вопрос о том, сколько не «бандитских нападений» претерпевают за год американские ирландцы, поляки, итальянцы, мексиканцы (преступления в отношении людей этих этнических групп нередко сопровождаются оскорблениями национального достоинства) и т. п. Однако, как показал уже А. Лилиенталь, любой случай с евреем громогласно объявляется в средствах массовой информации выражением грозящего всеобщей катастрофой антисемитизма.

И в изданной в 1979 году книге Г. Куинли и Ч. Глока «Антисемитизм в Америке» (это одна из множества книг на данную тему) без обиняков утверждается, что «антисемитизм является преобладающим явлением в этой стране» и «более трети американцев могут быть отнесены к числу антисемитов» (цит. изд.).

Важно оговорить, что Бен Гурион, мечтая тридцать с лишним лет назад об инсценировках антисемитских выходок, имел в виду цель побудить как можно большее число евреев бежать от этих инсценированных преследований в Израиль, дабы пополнить его население. Нынешние же «нападения» на евреев, часть из которых, по-видимому, представляет собой подготовленные сионистами инсценировки (это не является слишком смелым предположением[30]), используются для иной цели — вбить в головы как можно более широких масс людей, что евреи задавлены и им постоянно угрожает смертельная опасность. Эта крутая пропаганда воздействует даже и на те страны мира, где евреев практически нет.

В 1988 году, будучи приглашен в Японию для чтения лекций о литературе СССР, я, в частности, побывал в университете Тэнри, где один из слушавших меня аспирантов задал мне несколько даже, признаюсь, ошеломивший меня вопрос: «Есть ли в СССР хотя бы один еврей, сумевший опубликовать свою книгу?» В ответ пришлось сообщить, что около половины писателей СССР, о которых я упомянул в своей лекции (а в лекции речь шла о нескольких десятках наиболее известных писателей), являются евреями. Но на лице крепко распропагандированного аспиранта выразилось явное недоверие к моим словам. Он не возразил мне, наверное, только из-за врожденной японской деликатности. После лекции заведующий кафедрой, видный русист профессор Фукаси Оотани просил меня извинить невежество аспиранта…

Нельзя не сказать несколько слов о самом феномене антисемитизма, поскольку он имеет такое первостепенное значение для сионизма.

Те или иные проявления национальной неприязни — это, увы, реальность, с которой сталкивались так или иначе люди, принадлежащие к любой нации, — особенно если дело идет о нациях, представители которых живут в различных странах, — как, скажем, армяне или китайцы. Словом, это одно из многих прискорбных явлений человеческого бытия.

Но совершенно иной смысл и последствия имеют основывающиеся на феномене национальной неприязни целенаправленные политические акции. Одно дело — бытовые конфликты или литературная полемика и совсем другое — крупномасштабная деятельность мощных организаций. Здесь и в самом деле, как любили говорить простодушные гегельянцы, количество переходит в качество.

Сионисты сумели сделать «проблему антисемитизма» чуть ли не одной из основ государственной политики (притом мировой политики) США. Видный политический деятель США Джордж Болл, занимавший, в частности, пост заместителя государственного секретаря (то есть заместителя министра иностранных дел), писал в 1982 году, что в отношении сионизма «ни одно правительство после Эйзенхауэра не занимало достаточно твердой позиции» [31]. Дуайт Эйзенхауэр был президентом в 1953–1961 годах и действительно еще мог «поставить на место» сионистов. Его преемник Джон Кеннеди в какой-то момент попытался поступить так же: в начале 1963 года он заявил в своем послании, что либо в Израиле будут прекращены работы по строительству собственного атомного реактора, либо Израиль должен будет обойтись без американской помощи, включая помощь американских евреев. В тех условиях сионисты уступили американским требованиям[32]. Однако через несколько месяцев Джон Кеннеди был убит, а его преемники уже никогда не предъявляли подобного рода требований…

С того же времени от сионизма стали чуть ли не всецело зависеть многие аспекты отношений между США и СССР. И на первый план выдвинулась именно «проблема антисемитизма» — в частности, требование снятия любых ограничений для еврейской эмиграции из «царства антисемитизма» (если уж в жизни самих США, согласно цитированному заявлению сионистских авторов, «антисемитизм является преобладающим явлением», то что уж говорить об СССР…).

Но когда после 1985 года ограничения (которые были, разумеется, ограничениями отнюдь не для евреев, а для граждан СССР вообще) начали исчезать, выяснилось, что, во-первых, поток эмигрантов не так уж резко увеличился, а во-вторых, что эмигрирующие руководствуются стремлением не бежать куда угодно, лишь бы спастись от «разгула антисемитизма», но рассчитывают на хорошо обеспеченную статусом «беженцев» жизнь в США (известно, что лишь менее десяти процентов эмигрирующих из СССР евреев отправляются в Израиль).

И тогда начиная с 1988 года были предприняты политические акции, призванные, так сказать, заставить бежать из СССР куда угодно. Об этом сообщала лондонская газета «Индепендент он санди» (подкрепляя свою заявленную в самом названии — «индепендент» — репутацию «независимой»): «К процессу эмиграции евреев из СССР причастна израильская разведка «Моссад», которая провоцирует беспорядки внутри Советского Союза. Действующее в ее рамках управление по психологической войне распространило в России слухи о еврейских погромах, в связи с чем власти в Москве были вынуждены выступить с успокоительными заявлениями» [33].

Нельзя, впрочем, умолчать о том, что средства массовой информации, включая телевидение, нередко поистине «обесценивают» усилия «Моссад». Что там кухонные разговорчики каких-то «психологов» из этой разведки! Вот всего один пример (их можно бы приводить десятками) — письмо московской жительницы И. Щ., опубликованное тиражом 4,6 млн. экземпляров в «Огоньке» (№ 13 за 1990 год).

Уже сама «шифрованная» подпись долженствует свидетельствовать о том, какой страх владеет автором письма. Возник этот страх давно. И. Щ., которая, как она сообщает, в 1967 году окончила среднюю школу «с круглыми пятерками и с кипой грамот за литературные олимпиады», побоялась даже сделать попытку поступить «на журфак» (куда евреев, конечно же, не берут…), о котором мечтала, и пошла на исторический факультет.

Правда, в самом письме содержится (как этого не заметила И. Щ.?!) решительное опровержение: оказывается, в редакции газеты, которую недавно посетила И. Щ., только среди «заместителей заведующих отделами — 24 процента евреев». Естественно предположить, что эти заместители находятся как раз в сорокалетнем возрасте и, следовательно, успешно поступили на «журфак» именно тогда, когда И. Щ. опасалась даже пробовать это сделать.

Но еще более весомо опровергает опасения И.Щ. тот факт, что само это ее очень вольное сочинение под названием «Отчаяние» опубликовано почти пятимиллионным тиражом! Выходит, все ее страхи по поводу того, что ей-де наглухо закрыты дороги в журналистику, абсолютно беспочвенны!

В конце концов И.Щ. и ее единомышленникам стоило бы подумать над следующими статистическими данными. В 1980 году из 137 млн. 397 тыс. русских работали в качестве специалистов с высшим и средним специальным образованием 17 млн. 319 тыс. человек — то есть 12 с лишним процентов от всего русского населения. Примерно та же картина у других народов СССР (9—15 процентов). Между тем из 1 млн. 810 тыс. евреев работало в 1980 году 549 тыс. таких дипломированных специалистов — то есть 30 процентов! [34] О какой же дискриминации евреев в сфере образования может идти речь?!

Но обратимся к другому страху И.Щ. Она сообщает, что «устала трястись каждый день» в постоянном ожидании того, что ее муж «схлопочет прикладом (?!) по голове или ножом в живот», а ее «мать на восьмом Десятке прикончит, заходясь от «патриотизма», один из тех уголовников, которых она, адвокат, всю жизнь защищала», устала «сидеть взаперти, советуясь «с мамой с юридической точки зрения»: имеется ли право, когда ОНИ «ворвутся, стукнуть ИХ по голове?»

Рассказывая о первом своем страхе, И.Щ. сослалась на «фактический пример»: ее «сверходаренный одноклассник» еврей только «с седьмого раза» смог поступить на биофак.

Но почему И. Щ. не привела хоть какой-либо «пример» из какого-либо периода многовековой истории многонациональной Москвы или любого другого русского (это надо подчеркнуть) города — пример того, как люди из коренного населения «врывались» в жилища людей нерусского происхождения и «приканчивали» их за то, что они нерусские? Все дело в том, что невозможно привести такие примеры, И.Щ. только провокационно «ожидает» их — и, без сомнения, напрасно.

Сошлюсь на мнение знаменитого государственного деятеля Великобритании лорда Керзона (1859–1925), которого никак нельзя считать человеком, идеализировавшим русских. Тем не менее он писал: «Россия, бесспорно обладает замечательным даром… Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами» [35] (необходимо только поправить лорда: русские никого не относят к «низшим» расам).

Или высказывание совсем другого, даже «несовместимого» человека. Достоевский писал в 1877 году: «Весь народ наш смотрит на еврея без всякой предвзятой ненависти. Я пятьдесят лет видел это. Мне даже случалось жить с народом, в массе народа, в одних казармах, спать на одних нарах. Там было несколько евреев… И что же, вот эти-то евреи чуждались во многом русских, не хотели есть с ними, смотрели на них чуть не свысока… И что же, — вместо того, чтоб обижаться на это, русский простолюдин спокойно и ясно говорит: «Это у него вера такая, это он по вере своей не ест и сторонится»… и… от всей души извиняет еврея». Можно бы привести множество подобных оценок, высказанных самыми разными людьми.

Но сочинение И. Щ. продиктовано, конечно, отнюдь не желанием высказать истину. И нет сомнения, что оно будет перепечатано или пересказано во множестве зарубежных просионистских изданий. И комментарии будут соответствующие: вот, мол, Москва погубила в И. Щ. журналистку, а теперь готовится погубить ее в прямом смысле слова, да еще и вместе со всей ее семьей.

Позволю себе выразить надежду, что у Михаила Агурского, как и у меня, сочинения подобного рода вызывают только чувство презрения — как и всякая беспардонная ложь.

6

Еще раз подчеркну: абсолютно необходимо последовательно разграничивать евреев и сионистов, которые опасны для евреев не менее, а в определенных отношениях даже более, чем для других народов. Это понимают не только такие видные исследователи, как Альфред Лилиенталь (я сосредоточился на его работах, но можно было бы сослаться и на множество работ Других еврейских авторов из различных стран), но и многие рядовые евреи. Так, одна из еврейских общин США сделала следующее заявление: «Сионисты считают, что идею господства над миром можно осуществить политическими, экономическими и религиозными средствами, — но мы не разделяем их цели. Мы против сионизма с его манией величия, ибо он является могильщиком нашего народа… Планы сионистов вредны для большинства нашего народа и являются преступлением в отношении других народов» [36].

Люди, которые считают нужным или необходимым противостоять сионизму, должны отдавать себе ясный отчет в том, что антисемитизм — могущественнейшее оружие в руках сионизма, и каждый, кто выражает национальную неприязнь к евреям (а не борется против сионистских политических деятелей, независимо от того, евреи они или нет), выступает — хотел он этого или не хотел — как прямой пособник сионизма, в конце концов, даже как невольный агент сионистской разведки, распространяющей слухи о готовящихся погромах.

Стоит указать на курьезное положение дела: любые нападки на евреев во многом попросту бьют мимо сионизма, так как — о чем подробно говорилось выше — большинство участников сионистской политики не являются евреями.

Но не менее сложна и проблема «сионисты и евреи». Очень характерна и выразительна в этом отношении ситуация, которую можно назвать «феноменом Альберта Эйнштейна». Один из широко известных членов Верховного Совета СССР профессор А. А. Денисов рассказывал на страницах «Литературной газеты» (19 90, № 9) о злоключениях своей работы «Мифы теории относительности»: «Несколько раз я пытался опубликовать свои статьи, посвященные этой проблеме, в научных журналах. В ответ имею кипу однотипных ответов из разных редакций: «Опубликовать Вашу статью не можем, поскольку ее выводы противоречат теории относительности»… Все дело в том, что уже более двадцати лет назад президиум Академии наук СССР принял постановление, в котором предлагалось не рассматривать никакие посягательства на теорию относительности. Ни больше ни меньше. Ничего подобного мировая наука не знала» (последнее не вполне точно: «никакие посягательства» не допускались, например, по отношению к теориям Сталина или Гитлера, — пусть кому-то это сопоставление и покажется «кощунственным»; отмечу, что главный популяризатор Эйнштейна в СССР Б. Кузнецов причислил его к «величайшим мыслителям всех времен и народов» — формула знакомая). «Те же сложности, — продолжает А. А. Денисов, — возникли у академика А. Логунова… несмотря на то, что сам он является вице-президентом Академии наук СССР».

В 1989 году А. А. Денисову удалось все же размножить свою небольшую работу на ротапринте в Вильнюсе в местном институте научно-технической информации. Но после выхода этой почти «самиздатской» книжки «началась, — сообщает А. А. Денисов, — фантасмагория, сравнимая, я не преувеличиваю, лишь с деяниями средневековой инквизиции… Требовали моего увольнения, лишения меня докторской степени. Но тут как раз… я стал депутатом, а как вы знаете, уволить народного депутата непросто. Но «дело» на этом не закончилось. Уже будучи на съезде, узнал от председателя мандатной комиссии, что и туда поступают письма с требованием отозвать меня, на основании того, что профессор Денисов не может быть депутатом, поскольку не так понимает теорию относительности… Продолжаются разнообразные гонения на кооператив, торгующий моей книгой, его угрожают «уничтожить… если он не перестанет продавать мои «Мифы»…»

В глазах многих людей, не знающих глубокой подоплеки дела, все это может предстать как некий абсурд. Но начать целесообразно, пожалуй, с того бесспорного положения, что любые «запреты» на критический анализ теории относительности абсурдны в самом прямом и точном значении слова.

Суть проблемы была со всей ясностью и основательностью охарактеризована в последней книге Норберта Винера. «До кризиса физики 1900–1905 годов было общепринято, — писал Н. Винер, — что основные понятия математической физики получили свое завершение в трудах Ньютона. Пространство и время, масса и количество движения, сила и энергия были понятиями, установленными, казалось бы, раз навсегда. Задача физики будущего сводилась лишь к построению моделей, которые объясняли бы все еще не изученные явления с помощью этих основополагающих категорий.

После открытий Планка и Эйнштейна стало ясно, что задача физики не столь проста. Категории физики начала XVIII века нельзя было считать абсолютной истиной. Задача физиков нашего времени в определенном смысле противоположна той, которую ставила перед нами ньютоновская наука: теперь мы должны привести количественные наблюдения окружающего нас мира в стройную систему» [37].

Итак, выдающиеся деятели математической физики XX века (Н. Винер назвал имена М. Планка и А. Эйнштейна, но к ним следует с полным основанием присоединить равноценные им имена А. Пуанкаре, X. Лоренца, Н. Бора, В. Гейзенберга) показали, что реальность более сложна и многогранна, чем это представлялось согласно господствовавшей ранее ньютоновской «стройной системе». Вместе с тем Н. Винер констатировал, что эти ученые вовсе не создали новой «системы», и задача современной и будущей науки состоит в стремлении создать такую систему.

Из этого абсолютно ясно, что так называемая эйнштейновская физика ни в коем случае не может рассматриваться как нечто «законченное»; напротив, она представляет собой своего рода стимул для постоянной работы над созданием новой «системы». Любой «запрет» на критику теории относительности есть не что иное, как попытка напрочь остановить развитие физики.

Почему же этот запрет все же существует? Он всецело порожден тем, что вполне можно определить как «культ личности Эйнштейна» — культ, надо сказать, прямо-таки безграничный.

До 1919 года Эйнштейн, которому тогда было уже сорок лет, занимался обычной научной деятельностью в тесном контакте с рядом своих — вполне, кстати, достойных его — коллег и имел равную с ними известность. Но в 1919 году произошел неожиданный и неслыханный взрыв популярности Эйнштейна, о чем можно узнать из любого его жизнеописания.

Изменение статуса Эйнштейна было поистине невероятным и поразительным. Один из известнейших его биографов, К. Зелиг, сообщает, что еще в первой половине 1919 года курс лекций Эйнштейна, который он бесплатно читал в Цюрихском университете, посещали всего лишь 15 студентов и 22 вольнослушателя, а ректорат ставил к тому же перед ученым разного рода обидные препятствия[38]. Но уже с конца 1919 года «имя Эйнштейна… очень быстро облетело все страны. На него накинулась целая армия охотников за автографами, издателей, репортеров и поклонников модных знаменитостей» (там же, с. 133).

Более подробный рассказ об удивительно быстром создании «мифа Эйнштейна» содержится в книге А. Пайса «Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна» (М.: Наука, 1989). Здесь цитируются многочисленные газетные сообщения насчет того, что Эйнштейна «встретили такие толпы, что полиция была не в состоянии справиться с опасной давкой» (с. 292). А в СССР в 1920–1923 гг., когда книг издавалось ничтожно мало, вышло более двадцати книг и брошюр об Эйнштейне…

«Так продолжалось в течение всей жизни Эйнштейна… Благодаря новой силе XX в. — средствам массовой информации, которые наводнили мир его портретами и описаниями, — его узнал весь мир… — отмечает А. Пайс. — Сравните, к примеру, «случай Эйнштейна» с другим крупным открытием в физике, которое произвело сенсацию во всем мире благодаря прессе. Я говорю о Рентгене и лучах, открытых им в 1895 году. Тогда в центре внимания было само открытие, а отнюдь не личность ученого. Значимость открытия сохранилась, но его освещение в печати после достижения пика постепенно сошло на нет» (указ. изд., с. 297–298).

Совершенно по-иному было с Эйнштейном, где важна была прежде всего «личность» и ее безграничный культ. Создание «мифа Эйнштейна», рассказывает А. Пайс, совпало с тем, что у ученого появился «интерес к судьбе евреев… Больше других пробуждению национального самосознания Эйнштейна способствовал Курт Блюменфельд, с 1910 г. генеральный секретарь Исполкома сионистских организаций мира, находившегося тогда в Берлине… Бен Гурион назвал его величайшим революционером духа в движении сионистов… Именно Блюменфельду удалось убедить Эйнштейна поехать с Вейцманом[39] в Соединенные Штаты (в апреле — мае 1921 г.)» (там же, с. 302–303).

Впрочем, К. Блюменфельд сам рассказал об этом в своих воспоминаниях об Эйнштейне, вошедших в известный сборник «Светлое время — темное время» (1956), к сожалению, не изданный в нашей стране. «Еврейство не было для него проблемой, — вспоминал К. Блюменфельд. — Имелся целый ряд одаренных еврейских писателей и философов, которые прилагали усилия, чтобы заинтересовать его еврейской проблемой». Но попытки эти «не имели успеха… Эйнштейн рассматривал еврейский вопрос как дело людей ограниченных и остающихся в прошлом…» [40].

«Вплоть до 1919 года Эйнштейн не имел никаких связей ни с сионизмом, ни с сионистским образом мыслей… — подчеркивает К. Блюменфельд. — В феврале 1919 года произошла встреча (мемуарист имеет в виду свою встречу с Эйнштейном. — В. К.), которая произвела переворот в отношении Эйнштейна к еврейскому народу. В это время Феликс Розенблюм представил список еврейских ученых, у которых мы хотели пробудить интерес к сионизму. Среди них был Эйнштейн. Естествоиспытатели уже много лет знали о значении этого человека; но когда мы его посетили… еще не было толпы интервьюеров, фотографов и любопытных, которые осаждали его в последующем» (указ. изд., с. 76).

К. Блюменфельд рассказывает, что он применял особый «метод, который использовали друзья и сторонники сионизма: именно извлекать из человека только то, что в нем узко заключено, и никогда не пытаться привносить нечто такое, что не соответствует его сущности… Я предложил Эйнштейну прийти на той же неделе на доклад, который я должен был сделать в тесном кругу. В этой связи он сказал мне, что гравер Герман Штрюк старался заинтересовать его Библией и еврейской религией, однако безуспешно… Мой доклад пробудил в Эйнштейне представления, которые соответствовали его сущности… В последующие месяцы имел место ряд бесед, в которых о сионистском деле говорилось по большей части косвенно… Сионизм был постепенно втянут в круг его интересов… Достижимость успеха была обеспечена тем, что мне удалось так вжиться в его стиль, что в конце концов у него возникло чувство, что формулировки не привнесены в него извне, но спонтанно вырабатываются им самим… Мне постепенно удалось завоевать его доверие… В последующем неоднократно в Америке доверял он мне формулировки исходящих от него деклараций. В написанном от руки письме от 1 июня 1944 года сказано: «Я чувствую, что я стою к Вам ближе, чем я мог бы подумать. Это обнаруживается в том, что Вы без труда способны так копировать мой стиль, что по истечении некоторого времени я сам во многих случаях не могу определить, кем, собственно, из нас текст написан… Прошло уж 25 лет со времени Вашего первого визита ко мне» (там же, с. 75–76, 77).

Это замечательное изложение способов глубокой идеологической обработки подкрепляется последующим рассказом К. Блюменфельд а: «10 марта 1921 года я получил пространную телеграмму от Хаима Вейцмана из отправиться вместе с ним в Америку… Он ответил сначала отказом… «Я не гожусь для той роли, которую Вы мне навязываете… Следует только использовать мое имя, которое теперь[41] у всех на языке». Так как я оказался в затруднительном положении, я еще раз громко прочел телеграмму Вейцмана и сказал: «Не нам поручено знать, что необходимо сегодня сионистскому движению. Нам известны не все обстоятельства… И если Вы принимаете всерьез свой поворот к сионизму, то я имею право обратиться к Вам от имени доктора Вейцмана с просьбой… делать в любой момент то, что он сочтет необходимым…» Эйнштейн ответил: «…Для Вас телеграмма является приказом. Я понимаю, что и я в этом случае должен подчиниться»…» (с. 77–78).

Нельзя не отметить, что и после этого К. Блюмен-фельд продолжал соблюдать величайшую осторожность по отношению к Эйнштейну: «28 марта 1921 года я сообщил Вейцману в Лондон: «В последние дни я провел много времени с Эйнштейном, чтобы подготовить его к поездке в Америку. Эйнштейн, как Вам известно, не является сионистом в нашем смысле, и я прошу Вас не делать никаких попыток склонить его к вступлению в нашу организацию. Он всегда будет в нашем распоряжении, если мы будем нуждаться в нем для определенных целей» (с. 77–78).

И К. Блюменфельд свидетельствует, что Эйнштейн «подобно дисциплинированному сионисту выполнил целый ряд очень важных заданий, которые могли быть выполнены только им. Однако каждый раз приходилось убеждать его в том, что акция, в которой он должен был участвовать, исполнена смысла и сам он необходим для ее выполнения» (с. 50).

К. Блюменфельд отдавал себе ясный отчет в том, что Эйнштейн — не сионист в «нашем» (по его слову) смысле. Поэтому он писал (это письмо цитирует А. Пайс) X. Вейцману: «До меня дошли слухи, что Вы ждете от него выступлений. Здесь надо быть очень осторожным… Эйнштейн часто говорит вещи, которые могут нам повредить» [42].

Правда, А. Пайс, в отличие от К. Блюменфельда, предпочитает не придавать особого значения подобным «деталям». Так, он пытается убедить читателей своей книги, что в 1952 году, когда ставший первым президентом Израиля X. Вейцман умер и президентский пост было предложено занять Эйнштейну, последний отказался будто бы только из-за болезни (хотя Эйнштейн умер лишь в 1955 г. и нужен был, конечно, как «символический», а не «работающий» президент).

Но гораздо лучше знавший эту сторону жизни Эйнштейна К. Блюменфельд опровергает заключение А. Пайса: «Мы, которые его (Эйнштейна. — В. К.) знали и любили, обязаны после его смерти говорить всю правду, — писал Блюменфельд. — В его сионизме имелись границы». И в конце жизни, по свидетельству К. Блюменфельда, Эйнштейн был убежден, что «круг людей, который однажды нашел силы вовлечь и в определенном смысле сформировать его… (имеется в виду круг сионистов. — В. К.), с определенного времени не имеет больше мужества вести борьбу за возрождение своего народа в его понимании» (с. 85).

Все это дает основания прийти к выводу, что Эйнштейн — пример выдающегося ученого, который, по сути дела, не был сионистом, но которого сионисты самым активным образом использовали и продолжают использовать в своих целях. Именно отсюда и вытекает яростный протест против любой критики теории относительности — критики, способной подорвать созданный сионистами «миф Эйнштейна». Любое критическое замечание об Эйнштейне неизменно объявляется «антисемитским».

Уже шла речь о настоятельной необходимости ясно сознавать, что сионист и еврей — это совершенно разные сути, которые недопустимо отождествлять или хотя бы даже сближать, как недопустимо, скажем, ставить знак равенства между немцем и фашистом (как отмечалось выше, к сионизму принадлежат люди самых разных национальностей; это полностью относится и к фашизму).

Имеет смысл, в частности, сказать несколько слов о другом крупнейшем ученом еврейского происхождения, имя которого уже было упомянуто, — Норберте Винере. Из его автобиографической книги «Я — математик» можно узнать, что он с ранних лет и значительно более глубоко и остро, чем Эйнштейн, сознавал свое еврейское происхождение. Но, в отличие от Эйнштейна, он не мог позволить сионизму «использовать» себя в каких-либо целях, ибо имел горький опыт, разоблачивший в его глазах суть сионизма, который (о чем уже не раз говорилось) представляет собой не национальное, а политическое или, вернее было бы сказать, политиканское (правда, этот термин применяется обычно не к столь мощным и грандиозным феноменам) явление.

В той же автобиографической книге Н. Винер рассказал, как в 1930-е годы встала проблема вызволения ученых еврейского происхождения из нацистской Германии: «Я сразу же попытался войти в контакт с еврейскими благотворительными организациями… Однако… благотворители довольно часто отказывались заниматься учеными, считая, что большинство из них не признают себя евреями (читай — сионистами. — В. К.)… Руководители сионистского движения в США требовали, чтобы средства… шли на начинания сионистского характера и только во вторую очередь (если только эта очередь когда-нибудь наступала) на остальные нужды» [43].

После подобного прискорбного опыта Н. Винер обрел своего рода иммунитет в отношении сионизма. Очень характерно в этой связи рассуждение Н. Винера об острой ситуации, возникшей в Массачусетском технологическом институте, где он долгие годы работал.

Винер стремился устроить в институт одного из лучших своих учеников — Нормана Левинсона. Но часть сотрудников не соглашалась с этим, утверждая, что в институте «и без того достаточно евреев». Винер пишет по этому поводу, что по-настоящему талантливые люди слишком редки и нельзя чинить им какие-либо препятствия, но вместе с тем он недвусмысленно утверждает здесь же: «Я думаю, что в принципе неплохо, когда происходит равномерное распределение людей различных рас и различных культурных традиций» (цит. кн., с. 202).

Любой сионист квалифицировал бы это совершенно справедливое суждение как домысел махрового антисемита (стоит вспомнить в этой связи упоминавшееся выше «письмо И. Щ.»)…

В заключение вернусь к статье Михаила Агурского. Возможно, создалось впечатление, что я слишком далеко от нее ушел — ведь в ней речь идет почти исключительно об Израиле и его отношениях с СССР. Но, к сожалению, никак невозможно всерьез обсуждать вопрос об Израиле без обращения к проблеме международного сионизма.

Я не сомневаюсь, что значительная часть израильтян сосредоточена на деле создания своего национального общества, государства, культуры. Но факты неопровержимо свидетельствуют, что политика Израиля (особенно с конца шестидесятых годов) все более зависит от воли международного сионизма. Для освещения этого сложного вопроса потребовалось бы слишком много места, и потому я считаю уместным отослать читателя к превосходному исследованию О. А. Колобова (основанному, в частности, на тщательной работе во многих архивах и учреждениях США) или более популярным, но по-настоящему основательным книгам. А.Моджорян[44]

Эти работы, в частности, дают ясную и убедительную характеристику теснейшей зависимости политики Израиля от международного сионизма.

Повторю еще раз, что в Израиле, очевидно, есть немало людей, для которых международный сионизм — это, как и для видного журналиста Ури Авнери (чьи слова уже цитировались), «чуждое и отвратительное» явление, подрывающее само «национальное существование» страны. Но факт остается фактом: политика Израиля определяется не столько его национально-государственными интересами, сколько интересами международного сионизма.

Могут возразить, что без мощной поддержки этого сионизма Израиль с его населением, составляющим менее четырех миллионов, и дня не мог бы противостоять чреватым конфликтами с ним арабским странам, совместное население которых составляет ныне около двухсот миллионов.

Но вдумаемся хотя бы в одну — едва ли не наиболее острую проблему — проблему «жизненного пространства» для израильтян, которое стремятся расширить за счет арабов. На собственной территории Израиля, отведенной ему решением мирового сообщества в 1948 году, освоена лишь одна треть земель; на остальных трудноосваиваемых землях (типа пустыни Негев) живет лишь 12 процентов населения[45]

Если бы хотя бы небольшая часть тех капиталов, которые затрачиваются на милитаризацию, была вложена в эти земли, они стали бы цветущим краем. Ведь смогли же создать райские уголки на месте вчерашней бесплоднейшей пустыни те арабские страны, которые располагают крупными «нефтедолларами».

Михаил Агурский закончил свою статью пожеланием: «Израильтяне и арабы должны наконец найти способ мирно жить друг с другом…». Но найти этот способ можно, без сомнения, только в том случае, если будет осуществлен девиз, ставший названием книги Ури Авнери: «Израиль без сионизма». Так что остается пожелать победы Авнери и его единомышленникам.

О единомыслии Достоевского и Дизраэли

Я с интересом прочитал информацию Агурского, касающуюся многих сторон и деталей взаимоотношений Израиля с различными зарубежными (по отношению к нему) организациями и деятелями. Особенно большое впечатление произвело на меня сообщение Агурского о том, что «в последнее время наблюдается захват целого ряда органов печати Израиля крупными еврейскими бизнесменами Запада», в том числе и захват еженедельника, принадлежавшего ранее «хананеянисту» Ури Авнери.

Кстати сказать, рисуя картину постоянных (пусть и не всегда «жестоких») конфликтов между израильскими и зарубежными сионистами, Агурский волей-неволей подкрепляет, тезис о принципиальной «неоднородности» сионизма.

Вместе с тем приводимые им факты не могут, я полагаю, действительно раскрыть суть международного сионизма. Ведь международный сионизм (что я стремился показать в статье, с которой полемизирует Агурский) — это всемирная экономически-политически-идеологическая сила, которая не только «не умещается» в рамках каких-либо конкретных еврейских организаций, но давно уже утратила национальный характер; так, заведомое большинство «задействованных» в ней людей не являются евреями ни с религиозной, ни с этнической точки зрения (этим и обусловлена исключительная мощь современного международного сионизма).

Агурский утверждает, что я-де присоединяюсь к «мифу о международном сионизме», каковой «придуман» Сусловым, Пономаревым и др. Должен признаться, что я несколько обижен таким предположением. Если бы Агурский полемизировал по какому-либо вопросу с людьми типа Б. Ельцина, Г. Попова, В. Коротича, Ю. Афанасьева и т. п., которые в течение десятилетий руководствовались в своей деятельности речами и инструкциями Сусловых, Пономаревых и К0, он имел бы основания сказать что-либо подобное. Но Агурский, думаю, не может не знать, что я (хотя мне, конечно, известны имена Суслова и, более туманно, Пономарева) ни при какой погоде не читал и не слушал этих и близких им товарищей.

Если уж искать творцов пресловутого «мифа», уместно вспомнить о двух крупнейших личностях второй половины XIX века — Достоевском и Дизраэли, лорде Биконсфильде, который был создателем консервативной партии Великобритании, премьер-министром этой страны и видным английским писателем.

Достоевский писал в конце жизни (эти высказывания были опубликованы в 1883 году, а в следующий раз — в 1984-м, в первом действительно Полном собрании его сочинений (т. 27, с. 59), изданном только благодаря мужеству Г. Фридлендера): «Бисмарки, Биконсфильды, Французская республика и Гамбетта и т. д. — все это как сила один только мираж, и чем дальше, тем больше. Господин и им, и всему, и Европе один только жид (отмечу, что это слово тогда — как и до сих пор в польском или чешском языках — не имело еще значения бранной клички. — В. К.) и его банк. И вот услышим: вдруг он скажет veto, и Бисмарк отлетит, как скошенная былинка. Жид и банк господин теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму. Социализму особенно, ибо он им с корнем вырвет христианство и разрушит ее (Европы. — В. К.) цивилизацию. И когда останется лишь одно безналичие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в единении…»

Нетрудно предвидеть, что многие квалифицируют эти высказывания как антисемитские, то есть направленные против евреев как таковых. Но эта квалификация будет или недомыслием, или клеветой. Ведь одной из наиболее вероятных жертв «жида и его банка» (то есть определенной экономическо-политической силы) Достоевский считает выдающегося сына еврейского народа Биконсфильда-Дизраэли.

И поистине замечателен тот факт, что Дизраэли разделял это убеждение Достоевского (хотя последний, к сожалению, этого не знал). Известнейший в свое время, в 1930–1940 годах, английский публицист, ведущий корреспондент «Тайме» Д. Рид писал о Дизраэли: «Выступая в 1852 году в палате общин… он заявил: «Влияние евреев может быть установлено в последнем взрыве принципа разрушения в Европе. Здесь имеет место мятеж против традиции и аристократии, против религий и собственности. Равенство всех и отмена собственности провозглашаются тайными обществами, создающими временные правительства, а во главе всех их стоят люди еврейской расы… В союз с коммунистами вступают самые умелые дельцы и манипуляторы собственности; самые необычные и выдающиеся люди действуют рука об руку с подонками низших слоев Европы». «По словам Дизраэли, — продолжает Рид, — целью всех этих людей было уничтожение христианства». Среди «нескольких настоящих пророков», резюмирует Рид, нет «равного Вениамину Дизраэли… Замечательно и само его имя; он как бы принадлежал к тем израильским пророкам, которые в свое время обличали Иудею. Он гордился своим происхождением, но, несмотря на это, любил Англию сильнее, чем многие Из природных англичан…». Для Дизраэли не представляло сомнения, цитирует Рид, что «миром управляют совсем не те, кого считают правителями люди, не знающие, что происходит за кулисами» (Д. Рид. Спор о Сионе. Иоганнесбург, 1986, с. 128–129).

Можно утверждать, что Дизраэли принадлежит наиболее раннее (1852) формулирование убеждения, которое Агурский называет «мифом о международном сионизме». В России же первым по времени сочинением на эту тему была изданная в 1860 году «Книга кагала» Я. Брафмана, который, между прочим, был дедом одного из лучших русских поэтов XX века Ходасевича.

Как уже говорилось, всемирная сила, о которой первыми заговорили Дизраэли и Достоевский, давно уже перестала быть «национальной», и потому нынешние споры о ней в высшей степени недобросовестно квалифицировать как «антисемитские». Агурский упомянул о заявлении одной из еврейских общин США. Уместно закончить цитатами из этого заявления, относящегося к 1960-м годам: «Сионисты считают, что идею господства над миром можно осуществить политическими, экономическими и религиозными средствами, — но мы не разделяем их цели. Мы против сионизма с его манией величия, ибо он является могильщиком нашего народа. Планы сионистов вредны для большинства нашего народа и являются преступлением в отношении других народов» (ссылка дана в статье Агурского).

Здесь имеется в виду, вполне понятно, международный, а не национальный сионизм, преследующий цель сохранения и развития самобытной еврейской жизни, культуры, государственности.

Разумеется, споры о том, что Агурский называет «мифом», должны и будут продолжаться.

Загадка космополитов

Виктор Кожемяко. Сначала, Вадим Валерианович, поставлю такой вопрос: почему именно эти годы и почему именно борьба с космополитизмом?

Вадим Кожинов. Прежде чем отвечать непосредственно на ваш вопрос, я считаю необходимым сказать о следующем. Период, к которому мы обращаемся, 1946–1953 годы, — это один из самых таинственных периодов нашей истории. В известном смысле даже то, что происходило, допустим, в XVIII и XIX веках, гораздо более ясно, чем эти семь лет. Это не случайно, есть свои причины. Но, кроме всего прочего, и время было, конечно, очень сложное, запутанное. И я бы сказал, именно в это время завязались многие основные узлы, которые до сего дня мы пытаемся развязывать, заварилась та каша, которую мы до сих пор расхлебываем.

Иногда полезно начать с конца, чтобы потом раскрутить остальное. Самое страшное, что говорится об этой эпохе, — будто бы Сталин, ну и Президиум ЦК, который был избран в октябре 1952 года, приняли решение о депортации всех советских евреев в Восточную Сибирь или еще куда-то весьма далеко. Но вот вышла в 1994 году очень серьезная книга очень основательного историка и к тому же получившего доступ к ранее недоступным документам Г. Костырченко «В плену у красного фараона», где убедительно доказано: эта депортация была полной выдумкой. Он даже Называет конкретного человека — некоего театрального деятеля Иосифа Нежного, который начал распространять такой слух, принявший потом действительно широкий характер. Но на самом деле это было абсолютной выдумкой! И я в дальнейшем покажу почему. А сперва хотел бы привести пример, достаточно типичный и в то же время достаточно яркий, как совершенно дико, неправдоподобно искажается действительность, когда начинают говорить об этой самой депортации.

В журнале «Новое время» (во 2-м и 3-м номерах за 1993 год) напечатан рассказ одного как бы очевидца. Причем главным аргументом служит его разговор, который произошел в 1970 году. Я цитирую: «В 70-м году я несколько раз беседовал с бывшим членом Политбюро и главой Советского правительства Николаем Булганиным. Он рассказал мне, что процесс над врачами, который намечался на середину марта 1953 года, должен был завершиться вынесением смертных приговоров. Николай Булганин подтвердил ходившие в течение многих лет слухи о намечавшейся после процесса массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. Булганин, тогда министр обороны, получил указание от Сталина подогнать к Москве и к другим крупнейшим центрам страны несколько сотен военных железнодорожных составов для организации высылки евреев».

Вот первая, так сказать, информация. Рассмотрим ее.

Во-первых, Булганин в 1949 году был снят с поста министра вооруженных сил (так министерство тогда называлось) и больше никакого отношения к нему не имел. С этого начнем. Далее говорится о том, что при этом, по его словам, то есть Булганина, планировалось организовать крушения железнодорожных составов, стихийные нападения на поезда с евреями, с тем чтобы расправиться с ними в пути. Любой мало-мальски способный к размышлению человек поймет, что организовать крушение сотен (!) железнодорожных составов на дорогах страны — это значит парализовать страну, то есть привести ее просто на грань краха, особенно если учесть, что тогда железнодорожный транспорт был главным средством сообщения. К тому же не так много времени еще прошло после окончания войны, и у нас было так мало локомотивов, что пожертвовать сотнями их для такой цели мог только абсолютный кретин.

Дальше говорится следующее: «Булганин считал, что главными организаторами дела врачей были Сталин, Маленков и Суслов, которым, как он выразился, «помогала» группа других ответственных партийно-государственных деятелей того времени. Я спросил, кто конкретно. Он усмехнулся и ответил: «Вы хотите, чтоб я назвал ряд нынешних руководителей страны? Многие из людей 1953 года сейчас играют ключевую роль. Я хочу спокойно умереть».

Вот такое заявление. Заметьте: он назвал Суслова. Но ведь в 70-м году Суслов занимал второе место в партийной иерархии страны! А как же тогда — «я не хочу называть нынешних руководителей»? То есть, видите, это сообщение соткано из совершенно нелепых и абсолютно противоречивых выдумок. Тем не менее оно публикуется.

В. Кожемяко. Возникает вопрос: зачем? Зачем это нужно журналу «Новое время» и многим другим аналогичным изданиям? Уж во всяком случае (совершенно очевидно!) не для выяснения исторической истины. Сейчас во вполне определенном контексте нередко раздаются крики о разжигании межнациональной розни со ссылками на соответствующую статью Уголовного кодекса. Между тем, на мой взгляд, распространение подобных слухов и выдумок как раз более всего служит разжиганию этой самой розни. Однако распространители ненаказуемы…

В. Кожинов. Распространяется с серьезным видом абсолютная чушь, полный бред. Это относится не только к якобы планировавшейся депортации — я мог бы привести много других примеров, которые выглядят так же.

Но вернемся к истокам событий, которые в конце концов и породили тот нелепейший слух. В 1946 году наш выдающийся ученый Петр Леонидович Капица написал Сталину очередное письмо. Дело в том, что с 1936 года, когда он вернулся из Англии, этот действительно очень крупный ученый считал как бы патриотическим долгом излагать свои мысли главным руководителям страны. Постоянно писал и Сталину — письма с разного рода предложениями, советами и так далее. Известно, что он написал Сталину полтора десятка писем. Ни на одно ответа не получил. Можно, кстати, уважать человека, который, не получая ответа, тем не менее продолжал писать.

И вот в январе 1946 года он написал Сталину следующее свое письмо, которое сравнительно недавно — в 1989 году — было впервые опубликовано. Вместе с ним Капица послал рукопись книги писателя Гумилевского «Русские инженеры». Довольно известный писатель, начавший еще до революции, сначала он писал об иностранных инженерах. Капица сообщает Сталину, что по его личной, Капицы, просьбе Гумилевский написал книгу «Русские инженеры». И дальше я цитирую письмо: «Мы мало представляем себе, какой большой кладезь творческого таланта всегда был в нашей инженерной мысли. Из книги ясно: первое — большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас; второе — мы сами почти никогда не умели их развивать; третье — часто причина неиспользования новаторства в том, что мы обычно недооценивали свое и переоценивали иностранное. Обычно мешали нашей технической пионерной работе развиваться и влиять на мировую технику организационные недостатки. Многие из этих недостатков существуют и по сей день, и один из главных — это недооценка своих и переоценка заграничных сил. Ясно чувствуется, что сейчас нам надо усиленным образом подымать нашу собственную оригинальную технику. Мы должны делать по-своему и атомную бомбу, и реактивный двигатель, и интенсификацию кислородом, и многое другое. Успешно мы можем это делать только тогда, когда будем верить в талант нашего инженера и ученого и уважать его и когда мы наконец поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других и на него можно смело положиться. Что это так, по-видимому, доказывается и тем, что за все эти столетия нас никто не сумел проглотить».

Так написал Капица вот эти замечательные слова Сталину.

По-видимому, Сталин был достаточно занят, потому ответ написал только в апреле. Но из ответа ясно, что он воспринял это письмо с чрезвычайной заинтересованностью.

В. Кожемяко. В каком месяце письмо Капицы было написано?

В. Кожинов. Оно было написано 2 января 1946 года. А Сталин 4 апреля отвечает: «Все ваши письма получил (то есть за целый ряд лет. — В. К.). В письмах много поучительного. Думаю как-нибудь встретиться с вами и побеседовать о них. Что касается книги Гумилевского «Русские инженеры», то она очень интересная и будет издана в скором времени». Она вышла в начале 1947 года, эта книга.

Так вот, очень важно знать, что и Сталин, и вообще все советские руководители до 1946 года говорили в основном о том, что технике мы должны учиться у Запада, и прежде всего у Соединенных Штатов. Можно привести прямые высказывания Сталина, что нам надо Учиться у Америки. Я должен сказать, Капица поставил здесь, в своем письме, поистине колоссальную проблему! Дело в том, что действительно очень многие, очень серьезные открытия и в авиации, и в радио, и в телевидении, и в массе других направлений были самостоятельно сделаны у нас, но реализованы — за границей. Это факт. А вот теперь Сталин и начал борьбу с низкопоклонством перед Западом, тем самым, как иногда иронически говорят, «пресловутым» низкопоклонством.

В. Кожемяко. То есть вы считаете, что письмо Капицы послужило толчком?

В. Кожинов. Вне всякого сомнения! Сталин даже дословно повторяет многое из этого письма в своем выступлении перед писателями в 1947 году, что зафиксировал Симонов в известных мемуарах.

В. Кожемяко. Эта тема прозвучала — о низкопоклонстве?

В. Кожинов. Да, в 1947-м впрямую было сказано. И смотрите, в 1955 году мы создаем первую в мире атомную электростанцию в Обнинске, в 1957-м запускаем первый в мире искусственный спутник Земли, а в 1961-м впервые человек у нас отправляется в космос.

Никто почему-то не задумывается вот над чем. Мало того, что это были колоссальные открытия, которые, кстати, привели к полной перестройке системы образования в Соединенных Штатах — к перестройке во многом в нашем духе, принят был даже специальный закон. Главное еще и в том, что открытия эти были технически реализованы, причем за достаточно короткий срок. Да, атомную бомбу американцы создали раньше, но электростанцию первыми создали мы. И это, конечно, свидетельствует о многом. То, что мы сами реализовали свое собственное открытие такого крупного масштаба.

В. Кожемяко. Вы имеете в виду атомную электростанцию?

В. Кожинов. Да. То есть та недооценка своего, о которой так резко заявил Капица, это действительно был очень негативный факт. И его надо было преодолеть. Поэтому нужно прямо сказать: борьба, что называется, с низкопоклонством — это было необходимым и плодотворным делом. Кстати, даже Симонов в своих воспоминаниях об этом прямо пишет.

Другой вопрос… Он дальше говорит, что борьба с низкопоклонством чем далее, тем более приобретала часто безобразные черты. И с этим тоже нельзя не согласиться. Да, действительно, было много такого, что с сегодняшней точки зрения недопустимо. Была проявлена в этой борьбе и жестокость. Но когда мы думаем об этом, я хочу снова напомнить наш с вами разговор о 37-м годе. Многое объясняется тем, что сравнительно недавно произошла революция, и беспощадность была, как говорится, в крови у многих. В атмосфере самого времени.

Сегодня у нас любят говорить, что были какие-то особо жестокие люди, нехорошие, злые, а были какие-то совсем другие, которые с этим боролись, и так далее. Позволю себе заронить сомнение в эту удобную, но весьма упрощенную классификацию.

Вот в журнале «Источник» № 3 за 1997 год опубликовано письмо одного человека, которого нам всегда преподносят как образец высшей человечности, гуманизма, вообще такого замечательного человека. Это письмо он в 1943 году написал Сталину. Я пока не называю его фамилии. Он пишет о том, что наблюдает за детьми, и «…в стране образовалась обширная группа детей, моральное разложение которых внушает мне большую тревогу. Эти разложившиеся дети являются опасной заразой для своих товарищей по школе. Между тем школьные коллективы далеко не всегда имеют возможность избавиться от этих социально опасных детей». Дальше приводится целый ряд примеров. Сказано, что «Сережа Королев, ученик 1-го класса «В», занимался карманными кражами в кинотеатре «Новости дня». «Школьники во время детского спектакля, воспользовавшись темнотой зрительного зала, стали стрелять из рогаток в актеров». «В зоологическом саду я видел десятилетних мальчишек, которые бросали пригоршни пыли в глаза обезьянкам». И какой делается вывод? Что предлагает автор письма? «Для их (то есть детей. — В. К.) перевоспитания необходимо раньше всего основать возможно больше трудколоний с суровым военным режимом. Основное занятие колонии — земледельческий труд. Во главе каждой колонии нужно поставить военного. Для управления трудколониями должно быть создано особое ведомство. При наличии колоний можно провести тщательную чистку каждой школы, изъять оттуда социально опасных детей и тем спасти от заразы основные кадры учащихся». «Прежде чем я позволил себе обратиться к Вам с этим письмом, я обращался в разные инстанции, но решительно ничего не добился. Зная, как близко к сердцу принимаете Вы судьбы детей и подростков, я не сомневаюсь, что Вы при всех Ваших титанических и огромных трудах незамедлительно примете мудрые меры для коренного разрешения этой грозной проблемы. С глубоким почтением писатель К. Чуковский».

В. Кожемяко. Да, интересно…

В. Кожинов. Так вот, видите, я в данном случае даже не собираюсь особо говорить лично о Чуковском — говорю об атмосфере времени.

В. Кожемяко. Об атмосфере и о методах, так скажем.

В. Кожинов. Да, и о методах, конечно. Оказывается, ученик 1-го класса «В» социально опасен, и его надо изолировать да еще заставить заниматься земледельческим трудом.

В. Кожемяко. Я полагаю, это написано по личной инициативе Корнея Ивановича. Никто же его на такое письмо не подталкивал.

В. Кожинов. Никакого сомнения нет. Он же говорит, что обращался во многие инстанции, добивался! Нет, речь идет именно о том, что не надо обольщаться. В стране был такой климат, который неизбежен после любой революции. И это достаточно долго продолжалось. Те перехлесты, действительно жестокие и в конце концов неоправданные меры, которые были приняты в этой самой борьбе с низкопоклонством, нельзя, конечно, не осудить. Но вместе с тем, когда сейчас начинают об этом говорить, совершенно забывается и начисто отрицается суть той борьбы. А между тем, повторяю, инициатором этого был Капица, и было сделано немало необходимого, очень полезного, и были весомые реальные результаты, очень ценные для страны, вследствие отказа от этого низкопоклонства.

В. Кожемяко. Кстати, о терминах — «низкопоклонство», «космополитизм». Я, честно говоря, несколько забыл, как это входило тогда в обращение, что вошло вначале, в какой формулировке?

В. Кожинов. Сначала главным образом говорилось о низкопоклонстве. Потом это стало переходить уже в идеологическую сферу, так сказать. Там появился и космополитизм. Слово «низкопоклонство» стало широко употребляться в 1947 году, космополитизм — больше в 48-м. Причем если говорить непосредственно о близкой мне литературной сфере, то первым проявлением борьбы, между прочим, были жестокие нападки на великого русского филолога Александра Николаевича Веселовского, которого обвиняли как раз в низкопоклонстве перед Западом совершенно несправедливо. Я думаю, сработало то, что у него был младший брат, гораздо менее значительный, Алексей Николаевич Веселовский, который написал книгу, очень пропагандировавшуюся до революции, — «Западное влияние в русской литературе», которая действительно объявляла почти все творчество великих русских писателей простым подражанием Западу. Вот тут как-то переплелось. Что касается Александра Николаевича Веселовского, это совершенно неверно.

В. Кожемяко. Насколько я помню, даже у нас, на первом курсе университета, в 1951 году критика в его адрес на лекциях звучала.

В. Кожинов. Его просто избрали в качестве вот такого объекта для битья. Дело в том, что сразу после войны вышли ранее подготовленные, но невыходившие работы Веселовского и, кроме того, книга о нем выдающегося филолога, директора Института мировой литературы Шишмарева. И тут же на это начали нападать. Причем первыми напали, если уж говорить об «антиеврейском» характере той акции, Виктор Шкловский и Валерий Кирпотин. Оба были по национальности евреями, между прочим. Вот они первые и атаковали Веселовского.

В. Кожемяко. Именно за низкопоклонство?

В. Кожинов. Да, это прямо так и формулировалось.

В. Кожемяко. Перед Западом?

В. Кожинов. Да. Это было в 1947 году в журнале «Октябрь». Была такая дискуссия. Причем Шишмарев отстаивал, выступал в защиту Веселовского, а Шкловский и Кирпотин его громили. Потом это начало обостряться — по законам самой полемики. В конце концов уже и Шкловского, и Кирпотина начали критиковать за недостаточно резкую оценку. Ну это уже такое развитие событий…

Теперь, конечно, при разговоре о борьбе с космополитизмом нельзя, абсолютно невозможно обойти, — да я с этого и начал, — того, что называется «еврейским вопросом».

В. Кожемяко. Почему нельзя обойти? Потому что сейчас в определенной трактовке это стало полным аналогом: борьба с космополитизмом — значит, борьба с евреями?

В. Кожинов. Я уже показал, какой фальсификацией является как бы последний, заключительный результат всего этого — мнимое решение о депортации всего еврейского населения в Восточную Сибирь и на Дальний Восток. Но дело в том, что и все остальное в значительной мере фальсифицировано. Почему? Что я имею в виду под фальсификацией? Прежде всего надо видеть два явления: вот борьба с этим низкопоклонством, космополитизмом, а с другой стороны — та ситуация, которая создалась в стране в результате событий, происходивших в государстве Израиль. Именно на этом, если угодно, все завязано. Но это стараются игнорировать. Если и говорят об этом, то как-то бегло. А ведь проблема борьбы с космополитизмом приобрела действительно в отдельных случаях такой ярко выраженный антиеврейский характер после того, что произошло в отношениях СССР с государством Израиль.

Я могу сослаться на очень дельную, во многом объективную книгу, которая недавно вышла у нас в переводе с иврита. Автор — видный израильский дипломат Йосеф Говрин, книга называется «Израильско-советские отношения. 1953–1967». Так вот, здесь путем объективного исторического исследования еще раз убедительно показано, во-первых, что СССР сыграл решающую, определяющую роль в создании государства Израиль. Что именно по инициативе Советского Союза было принято в 1947 году это решение, и в 1948 году он первым признал Израиль де-юре. Америка признала несколькими месяцами позднее. Я уже не говорю об Англии, которая вообще категорически была против создания этого государства.

Кстати, в Израиле многие до сих пор высоко ценят нашу роль в тот период. Я знаю, например, что даже после антисталинского хрущевского доклада во многих израильских кибуцах висели, да и сейчас кое-где висят портреты Сталина. А в воспоминаниях Голды Меир (кстати, первого посла Израиля в СССР) прямо говорится, что, «несмотря на все последующие события, мы никогда не забываем того, что было сделано». Это ведь была помощь не только дипломатическая, то есть требование создания такого государства, но и огромная военная помощь. В частности, почти все оружие, которое находилось в руках израильтян, создававших свое государство, было доставлено из Чехословакии. Естественно, с нашей помощью.

Не будем наивными людьми — совершенно ясно, что наше руководство, ну и Сталин лично рассчитывали на то, что Израиль станет союзником СССР в геополитически очень важном районе. Между тем вскоре все обернулось совсем иначе.

Надо сказать, что в Израиле было две партии: МАПАМ и МАПАЙ. Одна ориентировалась больше на Запад, другая — на СССР. Предполагалось, что победит на выборах именно просоветская партия и, таким образом, у нас будет новый союзник на Ближнем Востоке. Однако, как только Израиль утвердился, он сейчас же повернулся в сторону Соединенных Штатов. И об этом Йосеф Говрин тоже достаточно прямо пишет: уже в 1948 году Израиль показал, что он вовсе не является союзником СССР.

Это произвело, конечно, самое ужасное впечатление в нашей стране. Именно поэтому был снят с поста министра иностранных дел Молотов, поскольку одновременно он руководил так называемым Комитетом информации, который являлся тогда основным звеном стратегической разведки. Молотов был обвинен в том, как это он не смог понять, куда пойдет Израиль. По этой же причине был снят с поста министра вооруженных сил Булганин, поскольку Главное разведывательное управление, которое находилось под его руководством, в конечном счете тоже неправильно информировало Сталина. То есть все предполагали, что произойдет вот так, а произошло — прямо наоборот!

Наконец, естественно, в тех условиях и при тогдашнем, пользуясь модным нынче термином, политическом менталитете крайнее раздражение вызвал тот факт, что огромная масса советских евреев не только восторженно встретила создание государства Израиль, но и после проявившейся его антисоветской, проамериканской позиции продолжала приветствовать. В частности, организовали очень пышную встречу Голды Меир, когда она пришла в синагогу в Москве, и так далее.

Правда, важно подчеркнуть, что Сталин до самого своего конца совершенно четко разъединял: евреи вообще и, как он выражался, евреи-националисты. В том же самом журнале «Источник» № 5 за 1997 год напечатан интересный и довольно ценный документ. Это дневник одного из членов Президиума ЦК, то есть Политбюро в последние годы жизни Сталина, и одновременно одного из руководителей всех ракетных и атомных дел — Малышева. Непосредственно сидя на заседаниях Президиума ЦК, Малышев записывал, что говорил Сталин. И вот 1 декабря 1952 года, когда оставалось жить ему всего три месяца, он говорит о еврейской опасности. При этом каждый раз добавляет: евреи-националисты.

Вот евреи-националисты считают, что их нацию спасли США, Сталин так говорит. Они считают себя обязанными американцам. И в конечном счете это вызвало противостояние тем, кого Сталин называл евреями-националистами. Это было, если хотите, борьбой глобальной, в мировом масштабе. Понятно, в тогдашних условиях жесткой конфронтации двух блоков такое не могло не привести к тяжелым последствиям.

Хотя следует прямо сказать: эти последствия крайне преувеличивают. Ну а Сталина представляют (совершенно необоснованно!) неким принципиальным антисемитом, который вообще евреев считал чем-то враждебным. Кстати, многие этим прониклись на основе различного рода сочинений, написанных очень мало осведомленными людьми.

Например, у нас популярны стали в последние годы книги эмигранта Автарханова, чеченца. Вот он пишет прямо, что Сталин был антисемит. Но тут же добавляет, что в 49-м году Сталин вдруг обратил внимание, что из 11 членов Политбюро 9 родственно связаны с евреями. В том числе сам Сталин, поскольку его внук и внучка наполовину евреи. То есть Автарханов сам себя побивает! Совершенно ясно, что без воли Сталина никто не мог стать членом Политбюро. Как же мог допустить такое антисемит? Повторяю: девять из одиннадцати! Сами посудите. И в собственном родстве от евреев не отгородился. Тем не менее обвиняют — антисемит, антисемит… А вот передо мной справочник Союза писателей СССР, изданный в 1950 году. Здесь приведен список членов правления Союза, которое избрано было в январе того же 1950-го. И в его составе среди 56 писателей РСФСР — 12 евреев.

Ну и дальше можно привести бесчисленное количество фактов, доказывающих, что борьба шла именно с определенным образом политически и идеологически ориентированными, а вовсе не с евреями. Например, в это время огромное общественное и государственное значение имело присуждение Сталинских премий. Возьмем годы с 1949-го по 1952-й. Так вот, примерно треть всех премий получали люди еврейского происхождения! И это при том, что они составляли один процент населения страны.

Иногда пытаются выдать все это за какой-то неизбежный факт, потому что, дескать, награждали премиями тех евреев, которые работали, выражаясь современным языком, в военно-промышленном комплексе. Ну а писатели и даже литературоведы? Нелепо думать, что нельзя было подыскать какого-нибудь литературоведа другой национальности.

В этом смысле, конечно, очень фальшиво звучит название книжки, которую выпустил недавно писатель Борщаговский, — «Обвиняется кровь». Он сам был, так сказать, зачислен в космополиты, подвергался гонениям, его некоторое время не печатали. Но как только он написал роман «Русский флаг», посвященный эпохе Крымской войны, патриотический, огромный роман — 750 страниц, он был немедленно напечатан. В 1953 году вышел этот роман! И впоследствии много раз переиздавался. Что ж, выходит, кровь у него стала другая, когда он написал патриотический роман?

Или возьму другой пример, о котором написал известный драматург и киносценарист Александр Штейн. Он рассказывает, что как раз в 1952 году он вместе с режиссером Роммом задумал создать фильм об адмирале Ушакове. Фильм они решили сделать двухсерийным.

Однако незадолго до этого Сталин (это, конечно, было некоторое самодурство) категорически запретил снимать двухсерийные фильмы. «Народу некогда смотреть две серии», — сказал Сталин. И когда эти люди пришли к руководителям кинематографии и сказали, что они собираются делать двухсерийный фильм, на них посмотрели как на безумных. Тем не менее Штейн рассказывает в своих только что изданных воспоминаниях, что они написали письмо Сталину и Сталин разрешил им снять двухсерийный фильм, поскольку речь шла о патриотическом произведении.

По-моему, одного этого факта достаточно, чтобы понять: речь шла не о преследовании какой-то национальности, а о борьбе с антипатриотическими силами. Было ведь еще и такое слово: «антипатриотический».

В. Кожемяко. А как точнее сказать: с антипатриотическими силами или с антипатриотической направленностью?

В. Кожинов. Самый выразительный факт, пожалуй, такой, если уж говорить об этом. В Соединенных Штатах даже раньше, чем у нас, еще в 1946 году по инициативе Трумэна была начала борьба с антиамериканской деятельностью — так это там называлось. И продолжалась она, эта борьба, до 1955 года — у нас прервалась со смертью Сталина. Вот была знаменитая комиссия Маккарти, масса людей побывала в тюрьме… У нас еще жестче — скажем, члены Еврейского антифашистского комитета были расстреляны. Хотя в этом, может быть, огромную роль сыграли какие-то отдельные люди, потому что арестованы они были еще в конце 48-го года, а расстреляны только в 52-м. Значит, была очень сложная история, которая в чем-то до сих пор остается неясной.

Но что характерно? Как это ни странно, большинство тех граждан в Америке, которых обвиняли в антиамериканской деятельности, были тоже евреями. Об этом, кстати, есть книги, написанные у нас и переведенные. Чарли Чаплин вынужден был покинуть Америку, а другой выдающийся еврей — Оппенгеймер, создатель атомной бомбы американской, — был отстранен от всех работ. Должен прямо сказать, что у нас, между прочим, такого не было.

В. Кожемяко. Давайте вернемся к тому, как все развертывалось у нас. Ведь началась, насколько я помню, кампания против театральных критиков, которых назвали космополитами.

В. Кожинов. В книге Костырченко, о которой я уже говорил, совершенно ясно показано, что борьбу начали как раз эти самые критики, которые потом пострадали. Это произошло в 1948 году. Им страшно не нравилась линия, характерная для Союза писателей, возглавляемого Фадеевым. И они начали борьбу. Причем опирались, ни много ни мало, на тогдашнего заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК Шепилова. И Шепилов их всячески поддерживал и очень резко выступал против Фадеева. В книге вся эта история подробно раскрывается. Атака первоначальная была со стороны именно этих критиков. В частности, они пользовались тогдашней, я бы сказал, самой яростной газетой «Культура и жизнь», поскольку ею руководил в основном Шепилов. И до января 1949 года Шепилов активно поддерживал эту группу критиков, стремясь всячески дискредитировать Фадеева.

Но, по-видимому, какую-то роль здесь сыграл патриотически настроенный секретарь московского городского и областного комитетов партии Попов. У него состоялась беседа со Сталиным, и была выявлена определенная связь между тем, что происходит в государстве Израиль, и деятельностью этих критиков. Сталин отреагировал. Кстати, даже считается, что статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», опубликованная в «Правде», отчасти была написана Сталиным. Впрочем, некоторые утверждают, что эту статью написали Симонов совместно с Давидом Заславским, кстати, тоже евреем по происхождению.

Вообще, я мог бы сослаться на целый ряд антикосмополитических статей, написанных евреями в это время. В частности, довольно известный критик Зиновий Паперный написал не только многие статьи, но и большую работу о Пушкине, где всячески нападал на космополитов, которые пытаются Пушкина изобразить жалким учеником западных писателей и тому подобное.

В. Кожемяко. Однако факты гонений по национальному признаку, необоснованных и несправедливых, все-таки были.

В. Кожинов. Бесспорно. По логике любой широкомасштабной кампании, когда страдают порой и многие ни в чем не повинные. Но важно понять, что сама-то борьба развернулась не просто так, по какой-то немотивированной блажи или прихоти, а связана была с резкой поляризацией интересов в системе отношений СССР — Израиль — США.

Для Сталина это был страшный проигрыш. Причем я бы сказал, что прежние его надежды на Израиль — это я уже говорю как историк — были в общем-то неразумны. Я даже не берусь разбираться в идеологических настроениях тогдашних руководителей Израиля, да и вообще самого народа Израиля, но дело в том, что СССР находился после войны в ужасном положении.

Это была разоренная страна, которая должна была по кусочкам склеивать разбитую жизнь. И помочь всерьез Израилю она не могла. А Америка, которая только обогатилась за годы войны, обладала гигантским богатством.

В. Кожемяко. Да, пожалуй, тут можно говорить о серьезной ошибке Сталина. О серьезнейшем просчете уж не Молотова и не Булганина, а именно самого Сталина. Хотя… легко судить задним числом.

В. Кожинов. Безотносительно к идеологическим и политическим симпатиям руководителей Израиля понятно: заново созидающейся стране, в которую они хотели собрать со всего света миллионы людей, можно ли было опираться на пережившую тяжелейшую войну Россию, СССР?

А опасность еврейского национализма у нас в этот период стала особенно сильной. Кстати, Константин Симонов, которого никто не подозревает в каком-то антисемитизме, в своих воспоминаниях прямо пишет, что опасность низкопоклонства была и опасностью еврейского национализма — тоже. Причем книга написана уже в конце его жизни.

В. Кожемяко. Среди жертв периода, о котором мы с вами говорим, в первую очередь называют обычно Михоэлса.

В. Кожинов. Убежден, проблема Михоэлса не решена. Никто не считал в течение долгого времени, что Михоэлс был убит. Считали, что это несчастный случай. Я это очень хорошо помню. Ему были устроены торжественные похороны… Причем произошло это в январе 1948 года, когда даже еще не было создано государство Израиль. Некоторые пытаются объяснить трагедию с Михоэлсом так: он был очень сильный человек, и Сталин боялся, что если его вывести на процесс против Еврейского антифашистского комитета, то он как-то себя покажет. Но это совершенно нелепое предположение. При проведении всех процессов никто никогда такого не боялся и не стеснялся.

И еще: откуда исходит, что был убит Михоэлс? Об этом заявил Берия. Все сведения о том, что он был будто бы убит, — от Берии. Причем был убит якобы Абакумовым по заданию Сталина. Известно, что Абакумов был злейшим врагом Берии. И вот впоследствии Берия утверждал, что Абакумов, когда его арестовали, признался. Абакумова, кстати, страшно пытали. Других сведений об убийстве Михоэлса нет.

В. Кожемяко. В каком году Абакумова расстреляли?

В. Кожинов. В 1954-м. Я не исключаю, что против Михоэлса мог быть террористический акт, но в то же время не могу исключить и того, что это задним числом было выдумано, а на самом деле это был несчастный случай.

В. Кожемяко. То есть вы не считаете это абсолютно доказанным?

В. Кожинов. Не считаю. Я оставляю этот вопрос открытым. Мало того, что нет достаточных доказательств этого убийства. Мало того, что были такие торжественные похороны, что в Москве остановили движение транспорта. В мае было провозглашено государство Израиль — и тогда же в Москве состоялось невероятно торжественное собрание памяти Михоэлса. Тут же вышла книга о нем. Очень странно все-таки: если действительно, уничтожая Михоэлса, хотели как-то заглушить, задушить еврейское движение, то тут было как раз обратное действие. Потому что, вы знаете, вообще смерть выдающегося человека — она же сплачивает, а он был представлен как совершенно колоссальная фигура. Выступали и Фадеев, и другие деятели культуры, да кого там только не было, на этом торжественном дне его памяти. Так что вопрос этот, я считаю, очень сложный.

А что касается реального гонения, которое выразилось прежде всего, конечно, в гибели деятелей Еврейского антифашистского комитета, то при этом как-то странно забывается, что как раз в 1949 году было огромное дело о русском национализме и во главе него были поставлены фигуры не менее крупные, чем те, которые «проходили» по еврейским делам. Это и Кузнецов, и Родионов, и Вознесенский, член Политбюро. По этому делу были репрессированы две тысячи человек — гораздо больше, чем по всему делу о космополитизме и еврейскому вопросу. А было это ведь одновременно. И погибло значительно больше людей.

В. Кожемяко. Можно вспомнить известное сталинское выражение о левом и правом уклоне — какой из них хуже. Оба хуже.

В. Кожинов. Кстати, московский партийный секретарь Попов вскоре тоже был снят. То есть Сталин ударил именно в обе стороны. Поэтому говорить — это сейчас прямо-таки стало аксиомой — о государственном антисемитизме по меньшей мере странно. Тогда можно говорить и о государственном русофобстве.

Какой же это государственный антисемитизм, когда вплоть до смерти Сталина в составе ЦК КПСС были евреи! Не говоря уж о Кагановиче, Мехлисе, но это были и Ванников, и Райзер, впоследствии министр, и так далее. Значит, в стране царствует политика государственного антисемитизма, а в высшем властном органе страны — евреи. Где же логика?

В. Кожемяко. Я хотел бы, Вадим Валерианович, вернуться к тому, с чего вы начали. Вы сказали, что это, может быть, самый таинственный период нашей истории. А почему?

В. Кожинов. Ну, отчасти это объясняется тем, что после вхождения во власть Хрущева, как поведали архивисты, было уничтожено огромное количество архивных документов. Об этом несколько раз говорилось. Но дело не только в утрате документов. Дело в том, что это действительно была очень сложная эпоха, смысл и содержание которой еще предстоит во многом разгадывать. К тому же была большая засекреченность, которая, правда, началась еще в 30-е годы, но тут, может быть, особенно приобрела отшлифованный характер.

В. Кожемяко. Сослагательное наклонение, конечно, неуместно в разговоре об истории. Но тем не менее, хочу поставить такой вопрос, поскольку об этом нередко говорится: а вот если бы Сталин еще прожил, то, может, тогда и случились бы все эти эшелоны с евреями? И, может быть, произошли бы новые массовые расстрелы и так далее?

В. Кожинов. Нет, я этого не думаю. Террор все-таки резко уменьшился. Запал революционной беспощадности иссякал. Хрущев в своих мемуарах восхваляет себя за то, что он, мол, остановил террор. Но для этого уже была подготовлена почва.

А что касается депортации, повторяю: это абсолютный миф. Нелепый, но всячески раздуваемый. В частности, некий Шейнис издал книжку «Провокация века» — как раз обо всех этих делах. Так вот он утверждает, будто накануне смерти Сталина все управдомы получили приказ подать документы о живущих в их домах евреях. Глупость же! Вы представляете, обстановка секретности, а управдом ходит и выясняет, кто еврей. Если бы это было так, если бы управдомам действительно был дан такой приказ, то все бы немедленно об этом знали. Нет, вот придумал этот самый Шейнис и спокойно печатает.

В. Кожемяко. Вы ничего не сказали о деле врачей.

В. Кожинов. Давайте опять-таки будем объективны. Ведь почти половина тех, кто был привлечен по этому делу, не были евреями, они были русскими. Более того, самым как бы главным считался Виноградов, которого прямо и непосредственно обвиняли в убийстве Жданова. Ставшая впоследствии печально знаменитой Ольга Тимашук как раз находилась при Жданове вместе с Виноградовым и Зелениным, когда тот умер. Там была, между прочим, еще врач-еврейка Карпай, но она была патологоанатомом, то есть она должна была иметь дело со Ждановым уже мертвым, а не живым. Поэтому ее нельзя сюда никак замешать. Так вот. Тимашук написала свое мнение о методах лечения Жданова. Кстати, это тоже сложный вопрос. Дело в том, что в последние годы жизни Виноградов винился, что он тогда недостаточно внимательно отнесся к Жданову, не предвидел инфаркта, который его погубил. Ну вот, а она написала это письмо, в котором ни о каких евреях речи не шло.

В. Кожемяко. Да, это недавно было опубликовано — кажется, в «Труде». И для себя я впервые раскрыл реальную, чисто медицинскую подоплеку этой истории, то есть того, как она начиналась.

В. Кожинов. Евреев-то там, в письме Тимашук, не было!

В. Кожемяко. Да, не было. Но в данном случае важно не только то, как дело начиналось, но и как потом пошло. Конечно, ситуация с государством Израиль, о чем вы говорили, сказалась здесь очень сильно. И кто тут на самом деле виновен и в чем — я думаю, это тоже во многом относится к сложности и таинственности времени. А я обращусь еще раз к теме низкопоклонства перед Западом. Вот если взглянуть на сегодняшний день…

В. Кожинов. Было довольно много острот по поводу того, как тогда боролись с низкопоклонством. Вы знаете, например, анекдот: «Россия — родина слонов». Или что рентгеновские лучи открыл не Рентген, а какой-то Дьяк, который сказал жене: я тебя, стерва, насквозь вижу. И так далее. А сегодня уже в обратном направлении создалась ситуация. Например, есть такой довольно известный культуролог Баткин, кстати, ближайший сподвижник Сахарова. Так вот, недавно он выступал по телевидению и заявил: пока в нашей стране прогрессировал социалистический паралич, Америка создала лазер. Но ведь за лазер получили Нобелевские премии Басов и Прохоров, два наших физика! Это просто постыдно, что человек, считающий себя культурным, профессор, не знает такой элементарной вещи. И как раз то, что мы с созданием лазера нисколько не отстали от Америки, и говорит о преодолении низкопоклонства в то время.

В. Кожемяко. Наверное, Баткин-то сам все знает, но, как любят нынче выражаться, вешает лапшу на уши. Особенно молодым, которые уж действительно почти ничего не знают. Многим неизвестно даже, кто был первым космонавтом планеты, — считают, что американец. Вот они, плоды антипатриотического воспитания в государственном масштабе! И об этом, я считаю, нам с вами тоже стоило бы поговорить…

Реплика в русско-еврейском диалоге

Одним из инициаторов создания этой книги был Михаил Агурский, памяти которого она и посвящается[46]. В последние годы жизни этого человека мы часто встречались в Москве, куда он почти регулярно наведывался, и вели долгие и содержательные беседы, что отнюдь не было случайным: я не знал и не знаю (непосредственно, лично) другого столь же серьезного и горячего сторонника того уже давно длящегося исторического процесса, который уместно определить как русско-еврейский диалог. Достаточно, я думаю, напомнить, что еще в 1974 году Михаил Агурский стал участником известного сборника «Из-под глыб», где он, по сути дела, вступил в прямой диалог с виднейшими выразителями русского национального самосознания — Александром Солженицыным и Игорем Шафаревичем.

Необходимо, конечно, сказать обо всем этом более определенно и конкретно. Но вначале будет целесообразно обрисовать задачи и общий смысл самой этой книги. Ведь вполне вероятно сомнение в ее соответствии понятию о русско-еврейском диалоге, подразумевающему сложное и основательное обсуждение общеисторических, а также религиозных, философских, политических, нравственных и иных проблем. А тут — стихи, в которых многие видят только выражение чисто личных душевных состояний или даже вообще «словесно-ритмическую игру»…

Но не зря же сказал о стихе Державин, что «металлов тверже он»… И разве не из стихов созданы так легко прошедшие через тысячелетия «Илиада» или «Махабхарата»? Если глубоко задуматься о том, зачем вообще человек обращается к созданию стиха (вместо того, чтобы воспользоваться «естественной» формой речи), непреложно выяснится и такая цель: воплотить свое самосознание в прочной, способной уцелеть в дали времен словесной структуре. А поскольку это действительно так, в стихах (конечно, в той или иной мере) всегда запечатлено стремление воплотить подлинно существенный и весомый смысл… Я говорю о стремлении, которое далеко не всегда реализуется, но которое все же ощутимо в любом достойном своего имени стихотворении.

И, наконец, еще одно. Слово, речь как таковая по-настоящему жива и до конца понятна только в своем контексте; слово, как доказывал Бахтин, есть ответ на нечто произнесенное ранее и вопрос, ждущий последующего слова. Стихотворение же всегда стремится быть завершенным в себе миром, стремится высказать все. В научных комментариях к стихотворениям часто ставится задача выяснить, чем «вызвано» данное стихотворение и какой последующий отклик оно нашло. Однако для полноценного восприятия стихотворения эти сведения вовсе не обязательны; стихотворение, если воспользоваться архаичным глаголом, «довлеет себе» (к сожалению, в современной речи глагол этот часто грубо искажается: в него пытаются вложить некое среднее значение между «давит» и «тяготеет»).

И любое стихотворение, заслуживающее этого названия («творение» — то есть плод творчества!), являет собой — хотя бы в своем устремлении, в потенции своего рода сгусток, кристалл самосознания (самосознания личного, национального, общечеловеческого).

Поэтому есть серьезный и обоснованный смысл в издании книги стихотворений, которые так или иначе связаны с осознанием проблемы «евреи и Россия», в той или иной степени соприкасаются с ней — острой, противоречивой, многозначной… Едва ли можно усомниться в том, что книга эта немало даст любому читателю, стремящемуся осмыслить эту проблему.

И Михаил Агурский был целиком и полностью согласен с этим проектом книги. Он, как уже сказано, являл собой последовательного и даже — это определение совершенно уместно — страстного сторонника открытого, честного, не боящегося никаких острых углов русско-еврейского диалога. Принципиальная честность его участия в этом диалоге выражалась наиболее ясно, пожалуй, в том, что он отнюдь не скрывал, не затушевывал свою безусловную и бескомпромиссную национальную приверженность. Он, например, не пытался убедить кого-либо в том, что его особенно заботят собственно русские интересы…

Это с очевидностью выразилось, например, во время пресловутого «путча» (уж воспользуюсь сим общепринятым чисто пропагандистским словечком) в августе 1991 года. Может быть, то, что я сообщу, выглядит странно, но я и узнал-то впервые о «путче» именно от Агурского. Утром 19 августа он позвонил мне из своего номера в гостинице «Россия» (где через несколько дней, утром 27 августа, его нашли мертвым…) и крайне взволнованно, даже потрясенно заговорил о происходящем (я не имею привычки включать утром телевизор или радиоприемник и еще ровно ничего не знал).

— Как можно было вводить войска?! — восклицал Агурский. — Неужели они не понимают, что армия Давно разложена? Ясно, что государство с этого момента обречено на распад!

Говоря или, точнее, выкрикивая это, Агурский отнюдь не предполагал, что я увижу в его словах некую заботу об интересах моей страны. Он неоднократно развертывал передо мной свое убеждение, что распад СССР крайне невыгоден для Израиля, — хотя бы уже в силу того, что около пятидесяти миллионов мусульман СССР вполне могут тогда слиться с исламом Ближнего и Среднего Востока и, как полагал Агурский, резко увеличить враждебную геополитическую массу, склонную тяжко нависать над Израилем. И есть все основания считать, что сама смерть Михаила Агурского была результатом его предельной взволнованности, порожденной августовскими событиями, и он, следовательно, оказался реальной жертвой так называемого путча…

Но, конечно, глубокая приверженность Агурского к тому, что уместно называть русско-еврейским диалогом, зиждилась не только на таких геополитических соображениях (хотя он во многом жил именно политологическими проблемами). Агурский ясно сознавал, что культура и сам, как говорится, менталитет современного еврейства — в том числе евреев Израиля — сложились в теснейшей взаимосвязи с русской культурой и самим русским бытием; нельзя ведь забывать, в частности, что почти все основоположники государства Израиль, так сказать, «вышли из России». Агурский, между прочим, с жесткой иронией воспринимал нынешние попытки утвердить представления об евреях Израиля как о совершенно «новой», полностью отделившейся от еврейской диаспоры нации (например, «ханаанской»), никак уже не связанной с вековым историческим наследством, которое с конца XVIII века создавалось главным образом во взаимодействии с реальностью Российской империи (где к концу XIX века находилось большинство евреев мира).

Агурский, разумеется, ни в коей мере не закрывал глаза на все «негативные» стороны жизни евреев в России, но вместе с тем он не признавал мифических заклинаний о некоем агрессивнейшем и тотальном антисемитизме, будто бы господствовавшем и продолжающем господствовать в русском народе и национально мыслящей интеллигенции.

Да, Агурский вовсе не «приукрашивал» судьбу евреев в России, но и ни в коей мере не разделял позиции тех — к сожалению, многочисленных — безответственных авторов, которые пытаются, скажем, «приравнять» новейшее развитие русской национальной мысли и германский нацизм, или, точнее, расизм, совершенно закономерно и неотвратимо приведший к так называемому «окончательному решению еврейского вопроса».

Впрочем, пора вернуться к содержанию этой книги.

Едва ли можно оспорить, что стихотворения, представленные в этой книге, так или иначе воплощают в себе не что иное, как еврейско-русский диалог. В стихах русских авторов это очевидно. Но и во всем написанном еврейскими авторами есть двойственный смысл, ибо ведь перед нами еврейское самосознание, воплощенное в выработанном веками русском поэтическом слове, которое «используется» как нечто — это очевидно — в полном смысле родственное (а нередко и, без сомнения, подлинно любовно). И — как ни парадоксальна эта двойственность — даже ненависть к чуть ли не всему русскому (а такие стихи здесь есть) воплощается в составляющем неотъемлемую сторону самого существа авторов таких «ненавидящих» стихов русском поэтическом слове…

А ведь это слово, взятое само по себе, конечно же, не просто некая пустая «форма»; оно исполнено смыслом, и именно русским смыслом; таким образом, оказывается, в сущности, что даже в тех стихах, где, казалось бы, царит ненависть, присутствует и нечто совсем иное…

Кто-нибудь может возразить, что сами условия жизни, так сказать, деспотически заставляли подавляющее большинство российских евреев говорить и писать именно и только по-русски, хотя они, мол, никак этого не хотели. Не буду сейчас оспаривать такое мнение, но ясно, что никто и никак не заставлял ненавидящих Россию людей не просто говорить и писать, а творить в русском поэтическом слове, которое есть неотделимая составная часть русского сознания и даже самого русского бытия. При этом необходимо сознавать, что человек, творящий стихи на русском языке, выступает отнюдь не только как «русскоязычный»; поэтическое слово — это по своей истинной сути вовсе не феномен языка, но явление национального искусства («язык искусства» никак не сводим к языку в лингвистическом значении термина). И тот, кто занимается стихотворчеством на русском языке, неизбежно оказывается тем самым в лоне русской национальной культуры (можно бы показать, что в прозе, в отличие от поэзии, это приобщение к национальной культуре имеет значительно менее глубокий и всесторонний характер).

В стихах, вошедших в книгу, есть воплощение и неоспоримой любви к России, и столь же несомненной ненависти, но сердцевинная «тема» — это, пожалуй, согласно Катуллову признанию, Odi et amo [47]. Россия как любимая (несмотря ни на что!) мать и одновременно — ненавидимая мачеха. Это особенно часто выступает в стихах, написанных женщинами — с присущей им обостренной жаждой защиты и заботы — жаждой, вдруг сталкивающейся с «мачехиным» равнодушием или даже враждебностью. Однако никак нельзя не заметить, что ведь это и собственно русская поэтическая тема!

Так, наиболее значительная поэтесса второй половины XX века Светлана Кузнецова (1934–1988) в своем стихотворении «Мать-и-мачеха», открывающем ее великолепный поэтический цикл «Русский венок», говорит:

Быль родимая сурова.

Через все века —

Мать-и-мачеха — основа

Русского венка…

Чтоб, иной любви не зная,

Век не понимать,

Кто нам родина родная —

Мачеха иль мать?

Сама эта тема России как «матери-мачехи» — не только предельно сложная, но и подлинно глубокая, могущая быть понятой только в основательнейшем историософском размышлении, и потому я не могу излагать ее здесь. Но важно было сказать о том, что нашедшее выражение в некоторых стихотворениях, представленных в этой книге, казалось бы, чисто «еврейское» восприятие России как «матери-мачехи» на самом-то деле вписывается в заведомо «русское» сознание…

Правда, далеко не все, мягко выражаясь, «критические» мотивы в стихотворениях этой книги представляются мне имеющими объективное обоснование. Подчас «критика» продиктована теми или иными поверхностными политическими либо даже попросту политиканскими обстоятельствами и причинами. Так, например, едва ли сколько-нибудь «серьезен» мотив якобы целенаправленно готовящихся какими-то мощными силами нынешней России еврейских погромов и чуть ли не геноцида, — а этот мотив присутствует или даже господствует в некоторых стихотворениях[48].

Но вполне целесообразно включение в книгу и таких стихотворений, ибо цель ее — в представлении всех возможных «реплик» в русско-еврейском диалоге (хотя, разумеется, исчерпать все немыслимо).

Впрочем, нельзя не упомянуть, что иные «негативные» моменты в стихах обусловлены в сущности элементарной неосведомленностью. Так, например, Нина Воронель не без горечи сетует:

Я в прошлом себя узнаю среди прочих,

И я в этом прошлом не слово, а прочерк:

У предков моих слишком яростный глаз,

А нос слишком длинный и в профиль, и в фас…

И предков моих на Сенатскую площадь

Никто б не пустил под штандарт голубой…

Между тем в действительности среди декабристов свою немалую роль играл еврей, который даже руководил самостоятельной ячейкой тайной декабристской организации — обществом «Херут» (ивр. «Свобода»); в 1926 году вышла в свет специальная монография о нем: «Декабрист Григорий Абрамович Перетц. Биографический очерк и документы». Стоит отметить еще, что его младший брат Егор Абрамович Перетц избрал совсем иной путь и в 1878 году достиг одного из высших в стране постов — государственного секретаря Российской империи. То есть ни «глаз», ни «нос» не помешали этим братьям осуществить в российском «прошлом» свои устремления; они не оказались «прочерками», и Нина Воронель в данном случае — жертва пропагандистской лжи о дореволюционной России, ибо, что стоит подчеркнуть, судьбы братьев Перетцев отнюдь не были некими исключениями в XIX веке (о XX веке и говорить не приходится…).

В связи с этим следует сказать и о достаточно давней приверженности евреев к русскому поэтическому слову. Уже в XIX веке российские евреи играли весьма заметную роль в поэзии; среди них — В. Богораз-Тан, П. Вейнберг, К. Льдов (Розенблюм), Н. Минский (Виленкин), С. Надсон, Д. Ратгауз, С. Фруг, Д. Цензор. А в XX веке Б. Пастернак и О. Мандельштам, Э. Багрицкий и Б. Слуцкий предстают на самой авансцене поэтической культуры России.

Правда, может возникнуть вопрос о том, в какой мере в стихах этих и других поэтов нашего столетия присутствует собственно еврейское начало. Но нет сомнения, что в поэзии (именно в поэзии; проза — другое дело) автор неизбежно воплощается во всей своей многогранной цельности, — в том числе и в своем национальном и этническом существе, даже если оно оттеснено и приглушено в его сознании и бытии.

Можно с большим основанием утверждать, что русско-православный менталитет почти полностью вытеснил еврейскую стихию в творчестве Пастернака (он, как известно, был сторонником безоговорочной «ассимиляции» евреев); однако это скорее исключение, чем правило.

Правда, во многих известных стихотворцах послереволюционного времени «еврейское» было заслонено не русским, а чисто «советским» — то есть, в частности, «интернационалистским» менталитетом[49] (М. Алигер, Дж. Алтаузен, П. Антокольский, A.Безыменский, М. Голодный, Е. Долматовский, B.Инбер, С. Кирсанов, П. Коган, С. Маршак, М. Светлов, И. Сельвинский, И. Уткин, А. Ясный и многие другие). Но в той или иной исторической ситуации — особенно в годы нацистского геноцида — национальное начало с очевидностью пробуждалось и даже выходило подчас на первый план.

Вообще, по мере хода времени соотношение «сторон» и самый характер русско-еврейского диалога, который воплощался в поэзии, весьма существенно изменялись. Но эта книга обращена только к той поэзии, каковая более или менее верно определяется словами «современная», — поэзия последних четырех десятилетий (хотя некоторые — очень немногие — стихотворения, вошедшие в книгу, написаны еще в начале 1950-х гг.).

Наконец, следует сказать и о том, что в книге собраны стихотворения весьма различного художественного уровня; одни из них можно по праву причислить к полноценным образцам поэтического слова, в других нетрудно увидеть те или иные недостатки и слабости. Но определенная «планка» (как любят выражаться современные поэты) все же постоянно имелась в виду при составлении этой книги. По тем или иным своим качествам все входящие в нее стихотворения всецело заслуживают внимания серьезных читателей.

И уж, конечно, тема «Евреи и Россия в современной поэзии» предстает здесь полновесно, многогранно и в своих нередко острейших противоречиях и изломах. В книгу вошло немало стихотворений, которые могут стать предметом серьезных раздумий. В моей «реплике» для этого, понятно, нет места. И я ограничусь отзывом о стихотворении одного из наиболее интересных авторов книги — Льва Лосева. В семи строфах как бы собраны в один клубок чуть ли не все «проклятья» по адресу России, которые рассеяны во многих других стихотворениях книги.

«Понимаю — ярмо, голодуха,

тыщу лет демократии нет,

но худого российского духа

не терплю», — говорил мне поэт.

И еще он сказал, раскаляясь:

«Не люблю этих пьяных ночей,

покаянную искренность пьяниц,

достоевский надрыв стукачей».

Герой стихотворения даже присоединяется к есенинскому герою Чекистову-Лейбману:

«Вот уж правда — страна негодяев:

и клозета приличного нет»…

Однако в заключение Лев Лосев обращается к тому чрезвычайно существенному «феномену», о котором говорилось выше: проклятья-то ведь звучат в русском стихе… И последняя строфа ставит под сомнение все предшествующее:

Но гибчайшею русскою речью

что-то главное он огибал…

Это «главное» определить трудно или даже невозможно. Сам Тютчев сказал о нем как о несказанном:

В Россию можно только верить.

(У Тютчева «верить» выделено курсивом, но цитирующие строку чаще всего не замечают этого).

И во многих стихотворениях в книге это самое «главное» так или иначе присутствует — хотя при прямолинейном, плоском их восприятии, возможно, упускается. Надеюсь, что книгу будут читать пристально.

* * *

И еще о сугубо «личном». Долгие годы я был более или менее тесно связан с рядом представленных в книге поэтов и подчас даже играл определенную — пусть и небольшую — роль в их литературной судьбе (Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Александр Межиров, Моисей Цетлин, Лев Вайншенкер и многие другие), а главное — так или иначе вел диалог с ними (и потому мое участие в этой книге закономерно).

Правда, диалог на поверку оказывался иногда не вполне адекватным. Так, например, я достаточно высоко ценил и ценю поэзию Давида Самойлова (хоть и не так, как творчество Бориса Слуцкого и Александра Межирова). Я писал о его стихах еще в самом начале 1960-х годов, когда поэт не имел сколько-нибудь широкого признания, а в 1988 году причислил его к «первому десятку» современных поэтов (см. мою статью «Истинное и мнимое. Поэзия сегодня» в изданном тогда «Советским писателем» сборнике «Взгляд»). Не скрою, мне казалось, что и Давид — или, как я его, подобно многим окружавшим его людям, называл, Дэзик — относится ко мне доброжелательно, невзирая на все возможные разногласия.

Но вот какой выяснился прискорбный казус: Дэзик в свое время преподнес мне свою лучшую, на мой взгляд, книгу «Дни» с порадовавшей меня надписью: «Вадиму — человеку страстей, что для меня важней, чем человек идей, — с пониманием (взаимным). Где бы мы ни оказались — друг друга не предадим. 1.03.71. Д. Самойлов». Но прошли годы, и мне показали публикацию «поденных записей» Дэзика, где именно 1.03.71 начертано: «Странный, темный человек Кожинов». («Знамя», 1995, № 2, с. 150). И еще одна — недатированная — запись: «фашист — это националист, презирающий культуру… Кожинов, написавший подлую статью об ОПОЯЗе, — фашист» (Д. Самойлов. Памятные записи. — М., 1995, с. 431).

Дэзик был, без сомнения, весьма умным человеком, и у меня есть все основания полагать, что он не читал моих суждений об ОПОЯЗе, а повторил мнение о них, высказанное каким-то не блещущим умом собеседником. Ведь весь смысл двух моих статей об ОПОЯЗе (они вошли в мою изданную в 1991 году книгу «Размышления о русской литературе», с. 278–311) именно в том и состоял, что в этой сложившейся в атмосфере революции литературоведческой школе, тесно связанной с ЛЕФом, выразилось, по сути дела, пренебрежение к подлинной культуре. И я противопоставил ОПОЯЗу творчество М. М. Бахтина, которое ныне во всем мире признано высшим воплощением культуры в XX веке. М. М. Бахтин оценивал ОПОЯЗ так же, как и я. И уж если на то пошло, «фашиствующие» тенденции были действительно присущи столь близкому к ОПОЯЗу ЛЕФу, который прямо призывал к «организованному упрощению культуры», о чем я и писал тогда.

Словом, сказав в своей надписи на книге о «взаимном понимании» между нами, Давид Самойлов, на мой взгляд, не проявил должной воли к этому. Но я питаю надежду, что общий диалог все-таки будет продолжаться и когда-нибудь принесет свои плоды…

В заключение считаю уместным отметить, что сам я — разумеется, без каких-либо специальных «усилий» с моей стороны — непосредственно вошел в эту книгу вместе с поэмой Александра Межирова «Поземка», где он вспоминает, как

любил Вадима

Воспаленный говорок,

и его же стихотворением «Благодаренье», где также звучит

Говорок воспаленный Вадима… —

и инверсия изменяет, обновляет повторенный смысл.

Не так давно, в 1991 году, вышел сборник «Лучшие стихи года», который предполагалось издавать ежегодно. В нем я представил читателям ряд стихотворений и выразил сожаление, что в моем распоряжении нет достойных новых стихотворений двух поэтов — Николая Тряпкина и Александра Межирова, которые можно было бы внести в этот сборник. Здесь же я в очередной раз высоко оценил поэзию Межирова, отметив, в частности, что его творчество представляет собой «неотъемлемое звено в истории отечественной поэзии» (см.: Лучшие стихи года по мнению литературных критиков. — М., Молодая гвардия, 1991, с. 71).

Ныне, в 1996-м, я смог бы ввести в подобную антологию ряд стихотворений, написанных Межировым за последнее время в США.

И я не сомневаюсь, что диалог будет продолжаться, несмотря на все вероятные недоумения и разногласия (собственно говоря, диалог-то и возможен только при наличии разных голосов…).

Чья инициатива?

Посвящается памяти православного мыслителя Льва Карсавина

Минское издательство «Православная инициатива» редкостным для нашего времени 30-тысячным тиражом выпустило в свет весьма объемистую книгу «Война по законам подлости». Преобладающее большинство вошедших в эту книгу материалов посвящено пресловутому «еврейскому вопросу». Вопрос, конечно же, чрезвычайно существенный и чрезвычайно острый, но именно поэтому он нуждается в точнейшем, тщательнейшем исследовании, а также во взвешенном, объективном понимании и оценке. Любые отступления от этих требований наносят тяжкий вред, ибо запутывают и затемняют сознание читателей.

Как ни прискорбно, очень значительное место в изданной книге занимают всякого рода фальсификации и «сведения», взятые, как говорится, с потолка. Книгу открывает «Завещание Сталина» (с. 4–5), которое, что очевидно из самого его текста, представляет собой грубо сработанную фальшивку. В этом очень кратком «Завещании» употреблены слова «приоритетный» (даже дважды) и «элита» («управляющая»), между тем как слова эти отсутствуют в изданных к настоящему времени 16 томах «Сочинений» И. В. Сталина, да и вообще они вошли в русский политический лексикон только в самое последнее время!

Абсолютно безосновательно приписанное Сталину утверждение: «…вся моя жизнь — непрекращающаяся борьба с сионизмом». Ведь именно СССР, во главе которого находился Сталин, сыграл в 1947–1948 годах решающую роль в создании сионистского государства в Палестине, чему категорически противились Великобритания и — в менее резкой форме — США, которые — в отличие от СССР, доставившего сионистам массу оружия, — наложили эмбарго на поставку оружия и официально («де-юре») признали государство Израиль на полгода с лишним позже, чем СССР!

Разумеется, Сталин оказал политическую и военную поддержку создателям государства Израиль не из сочувствия сионизму как таковому, а ради того, чтобы обрести надежного союзника в исключительно важном с геополитической и экономической точек зрения ближневосточном регионе. Но сам по себе тот факт, что Сталин возлагал надежды на союзничество с сионистским государством, начисто опровергает представление, согласно которому Иосиф Виссарионович всю свою жизнь был-де беззаветным борцом против сионизма. «Антисионистские» акции Сталина начались только на рубеже 1948–1949 годов, когда стало очевидным, что Израиль предпочел быть союзником не СССР, а воинственно противостоявших ему США. Но и борьба с сионизмом — вопреки фальшивому «Завещанию» — не означала, что Сталин якобы всецело проникся (как в нем утверждается) «русской национальной идеей», ибо в том же 1949 году началось «Ленинградское дело» — «дело» о «русском национализме», по которому было репрессировано намного больше людей, чем по тогдашним «антисионистским делам», в том числе были казнены ранее высоко ценимые Сталиным член Политбюро Н. А. Вознесенский и секретарь ЦК А. А. Кузнецов…

Политика Сталина всегда основывалась на противостоянии любым «крайним» тенденциям. Еще в самом начале своего полновластного правления на вопрос о том, какой из «уклонов» — правый или левый — хуже, он дал характерный ответ: «Оба хуже».

Из вышеизложенного явствует, что реальная история гораздо более сложна и противоречива, чем пытаются интерпретировать ее авторы сочинений, вошедших в книгу «Война по законам подлости». И, в частности, открывающее книгу «Завещание Сталина» — полная нелепость, которая, увы, задает тон книге в целом, преподносящей нередко попросту смехотворные «сведения». Так, в ряде представленных в ней сочинений любые почему-либо неугодные их авторам люди объявляются евреями. На с. 134 без каких-либо обоснований перечислены «Н. С. Хрущев-Перлмуттер, М. А. Суслов-Зюсс… Ю. В. Андропов-Либерман, А. Н. Яковлев-Эпштейн (по другим данным — Яков Лев)». А на с. 473 читаем, что Россию в наше время «разгромили — евреи!» — а именно: «Горбачевы и Яковлевы, ельцины и кравчуки» (на с. 124 сообщается «подлинная» фамилия Ельцина — «Эльцин»). Далее на с. 127 говорится и о «еврее Черномырдине». Все эти утверждения не подкреплены никакими доказательствами.

Авторы подобных «откровений» стремятся, очевидно, «мобилизовать» соплеменников на борьбу с евреями, захватывающими верховную власть. Но оказывается, что даже великий борец с сионизмом Сталин не смог в 1952 году помешать евреям Хрущеву и Суслову стать членами Президиума и секретарями ЦК. А затем в течение почти полустолетия страной управляли евреи Хрущев, Суслов (второе лицо в партийной иерархии при Брежневе), Горбачев с Яковлевым, Ельцин с Черномырдиным… Естественно предположить, что если бы книга «Война по законам подлости» вышла в свет не в 1999-м, а в 2000 году, евреем был бы объявлен в ней и Путин…

Таким образом, читателям сей книги внушается, что евреи неукоснительно захватывают верховную власть, и это предстает как своего рода фатальный удел СССР и РФ и, в сущности, способно прямо-таки обескуражить тех читателей, которые поверят авторам книги…

Кстати, согласно «сведениям» книги, и «непримиримый» противник Ельцина, «защитник «Белого дома» в 1993 году, Илья Константинов, и лидер пресловутой русской «националистической» группки «Память» Дмитрий Васильев — также евреи (с. 166). И совсем уж курьезно, что к евреям зачем-то причислен вологодский крестьянин, ставший широко известным поэтом и писателем, Александр Яшин (с. 117)!

Но этого мало. На с. 116 утверждается: «Гитлер — еврей по матери. Геринг и Геббельс — евреи». Что касается Гитлера-Гидлера-Шикльгрубера, его родословная не вполне ясна и может дать основания для выискивания у него еврейских предков, но к Герингу и Геббельсу это ни в коей мере не относится.

Тем самым книга «Война по законам подлости» в сущности выполняет ту задачу, которую мог бы ставить перед собой какой-нибудь воинствующий сторонник «еврейской власти» над миром, ибо вбивает в головы своих читателей убеждение, что во главе и СССР, и даже нацистской Германии были всемогущие евреи…

Правда, нельзя не отметить (и даже порадоваться этому), что в вошедших в книгу материалах, посвященных проблемам Беларуси (с. 275–315), нет упоминаний о евреях (хотя если уж Горбачев, Яковлев, Ельцин и Кравчук — евреи, почему бы не причислить к таковым и Позняка, Шушкевича и других противников президента Александра Лукашенко?).

Прежде чем двинуться дальше, остановлюсь на одном человеке из перечисленных выше псевдоевреев (начиная с Хрущева). Действительно, еврейский тип лица был у Андропова, что казалось странным, ибо тот сделал карьеру в 1951 году (был переведен из Карелии в Москву, в ЦК партии), когда имели место гонения и ограничения в отношении евреев. Но в 1993 году я беседовал с бывшим заместителем председателя КГБ Андропова Ф. Д. Бобковым, и он сообщил мне, что, как в конце концов выяснилось, мать Андропова родилась в еврейской семье, но еще в раннем детстве осиротела и была удочерена русской семьей, по всем документам — являлась русской и, возможно, даже не знала о своем этническом происхождении.

В бытность председателем КГБ Андропов, по существу, «разгромил» движение «правозащитников», в котором господствующую роль играли евреи, стремившиеся выехать из СССР. Наконец, даже если считать, что он тайно проводил какую-то «еврейскую» линию, ему довелось править страной немногим более года и к тому же в крайне болезненном состоянии, и он едва ли мог существенно повлиять на ход событий. Впрочем, все это так, к слову, — на случай, если кто-нибудь скажет, что один из перечисленных в книге занимавших верховные посты в СССР и РФ в 1950—1990-х годах «евреев» все-таки действительно имел мать-еврейку…

Характернейшая особенность книги, со всей очевидностью демонстрирующая ее несостоятельность, — ряд содержащихся в ней прямо противоположных утверждений. Так, Сталин предстает в ней и как деятель, посвятивший всю свою жизнь непрекращающейся борьбе с сионизмом (с. 4), и, напротив, — в сочинении В. Ушкуйника «Каган и его Бек», — как марионетка в руках сиониста Кагановича. Лазарь Каганович в 1930–1935 годах действительно играл важнейшую роль, занимая второе место в партийной иерархии. Но затем его статус понижается, к концу 1940-х годов в иерархических перечнях ему отводится всего лишь седьмое место, и в 1952 году он не был включен в состав Бюро Президиума ЦК, которое решало важнейшие вопросы. И, кстати сказать, у него не было сестры Розы, каковая, по утверждению Ушкуйника, являлась «последней женой Сталина» (с. 62).

Не раз переизданное в последние годы сочинение Ушкуйника настолько переполнено всякого рода выдумками и передержками, что их просто невозможно здесь опровергать, поскольку для этого потребовались бы десятки страниц. Как сообщается в книге (с. 9), под псевдонимом «Ушкуйник». скрылся эмигрант Ю. P. Лариков (1896–1989), а из текста его сочинения ясно, что оно написано им в 1979–1984 годах, то есть в весьма преклонном возрасте (83–88 лет), и этим можно объяснить многочисленные авторские несуразицы…

Итак, большинство материалов, вошедших в книгу «Война по законам подлости», не обладает достоверностью и способно только замутить и затемнить и без того весьма неясные представления о существеннейшей и острейшей проблеме.

Не менее прискорбно само выразившееся в книге в целом отношение к евреям. На многих ее страницах, по сути дела, утверждается, что все евреи всех времен — злейшие враги России и мира в целом. Особенно показательно, что, говоря о каких-либо носителях зла, те или иные авторы объявляют их (Хрущева, Суслова, Горбачева, Ельцина, Черномырдина и т. п., а также Гитлера, Геринга, Геббельса…) евреями, внушая читателям убеждение, согласно которому все зло мира исходит только от одних евреев.

Это находится, помимо прочего, в прямом противоречии с целым рядом материалов книги, имеющих очевидный христианский характер, ибо ведь бесспорно, что первыми христианами, включая Христовых апостолов, были именно евреи, отрекшиеся от иудаизма — несмотря на жестокие преследования с его стороны — и обличавшие его. Целесообразно сказать в связи с этим, что смысл всем известных слов из одного из посланий апостола Павла, согласно которым перед господом «несть ни еллина, ни иудея», постоянно грубо искажается: их цитируют в качестве своего рода апостольского «запрета» на какую-либо критику иудеев. А между тем из контекста этого высказывания абсолютно ясно, что апостол Павел, напротив, отверг в нем претензии иудеев на якобы дарованную им «богоизбранность», на превосходство над другими людьми.

И в книге, о которой идет речь, весьма уместно было бы процитировать это послание апостола Павла — еврея и бывшего приверженца иудаизма, но и спустя почти 2000 лет могущего быть союзником тех, кто отвергает претензии определенной части евреев на «богоизбранность» и, соответственно, «вседозволенность».

Впрочем, не будем уходить в столь отдаленные времена. К книге «Война по законам подлости» приложена своего рода справка «Из истории появления евреев в России», в которой утверждается, в частности, что «великий реформатор Руси» Петр I «частенько говаривал» о нежелании «видеть у себя… жидов — все они плуты и обманщики» (с. 471). В известных мне достоверных исторических источниках это высказывание Петра Великого не содержится, но — что гораздо важнее — оно явно опровергается реальными действиями императора. Он назначил евреев Петра Шафирова — вице-канцлером, то есть вторым по значению лицом в сфере внешней политики России (и присвоил ему титул барона), Антона Дивьера — генерал-полицмейстером Санкт-Петербурга (и возвел его в графское достоинство), Абрама Веселовского, который, кстати, был адъютантом Петра во время Полтавской битвы, — российским резидентом при дворе австрийского императора, Якова Евреинова — консулом в Андалусии (Испания).

Особо стоит, сказать о Шафирове (1669–1739). В 1711 году он в очень трудной ситуации сумел заключить необходимый для России мирный договор с Турцией, причем затем два года провел в качестве «заложника» в турецкой тюрьме, а в 1721 году сыграл решающую роль в заключении Ништадского мирного договора с Швецией, благодаря которому были установлены западная и северная геополитические границы вокруг Санкт-Петербурга.

В результате еврей (и к тому же женатый на еврейке) Шафиров стал одним из самых знатных лиц в России, и с его дочерьми обручились князья А. М. Гагарин, С. Г. Долгоруков и В. П. Хованский, а дочери от этих браков, в свою очередь, вступили в браки с князьями Ф. С. Барятинским, И. А. Вяземским, А. М. Голицыным, П. Н. Трубецким и графом А. С. Строгановым, и в результате представители ряда самых родовитых семей России стали потомками еврея Шафирова (притом по «женской линии», то есть, по еврейским понятиям, были евреями…), среди них стоит назвать выдающегося поэта и публициста князя Петра Вяземского.

В уже цитированной справке «Из истории появления евреев в России» приведены слова дочери Петра, императрицы Елизаветы: «От врагов Христовых не желаю иметь никакой интересной прибыли». Эти слова действительно были ею написаны, но нельзя не сказать, что упомянутого выше еврея Дивьера Елизавета, придя к власти, вновь назначила санкт-петербургским генерал-полицмейстером, Исаак Веселовский (брат Абрама) стал при Елизавете членом Коллегии иностранных дел и преподавателем наследника престола (!), а Яков Евреинов — президентом Коммерц-коллегии (Шафиров ко времени правления Елизаветы уже скончался).

Дело в том, что Елизавета называла «врагами Христовыми» не евреев, а приверженцев иудаизма, который в самом деле есть основания считать враждебным Христу, и христианская Церковь не могла допустить, чтобы иудаисты занимали высокое положение в России; все же названные лица приняли христианство. Правда, к концу XIX века запреты ослабевают, и богатый приверженец иудаизма Самуил Поляков производится в чин действительного статского советника (то есть штатского генерала), а его брат Лазарь — даже тайного советника, и оба причисляются к российскому потомственному дворянству, а иудаист Гораций Гинцбург удостаивается титула барона.

Что же касается крещеных евреев, они могли занимать в России любые посты. Так, Егор Абрамович Перетц получил одну из высших должностей при Александре II — статс-секретаря Государственного совета, а Илья Яковлевич Гурлянд был ближайшим сподвижником самого Петра Столыпина и фактически руководил при нем деятельностью Министерства внутренних дел.

Тем более это относится к деятельности евреев в области культуры. Так, Антон Рубинштейн был создателем и первым директором Петербургской консерватории, а его брат Николай — Московской. Из этих музыкальных учебных заведений вышли — ни много ни мало — Чайковский, Рахманинов, Скрябин, Нежданова, Обухова, Лемешев, Свиридов…

Не приходится уже говорить о самом творчестве в различных видах искусства. Культуру России нельзя представить без таких, скажем, творений, как ария Демона Антона Рубинштейна (многие слышали в грамзаписи ее исполнение Федором Шаляпиным), живописное полотно Исаака Левитана «Над вечным покоем» и скульптура Марка Антокольского «Иван Грозный» (этот перечень можно, конечно, продолжать и продолжать).

Неоценимый вклад в культуру Беларуси внес еврей Павел Шейн (1826–1900), который начиная с 1860-х годов одним из первых стал собирать и издавать белорусские народные песни и сказки. Его собрание сохраняет первостепенное значение и сегодня. Свое особенное место заняло в белорусском искусстве слова творчество Самуила Плавника, избравшего литературное имя Змитрок Бядуля (1886–1941).

И одни только приведенные выше факты показывают, что то отношение к евреям вообще, к этому этносу в целом, которое выражено в книге «Война по законам подлости», несостоятельно.

Итак, многие евреи внесли вполне позитивный вклад в культуру, науку, практическую деятельность — в конечном счете, в историю России и Беларуси вообще. Вместе с тем нет сомнения, что евреи — опять-таки многие — сыграли заведомо негативную и даже зловещую роль в революционных событиях 1900—1930-х годов и в нынешнем «реформаторстве». Но в книге «Война по законам подлости» и революция, и теперешние «реформы» целиком и полностью «объяснены» деятельностью евреев, для чего, в частности, те или иные ее авторы «превратили» в евреев Горбачева, Ельцина, Черномырдина и т. п.

Между тем истинная роль евреев в российской революции была глубоко раскрыта еще в 1927 году в статье «Россия и евреи», принадлежащей выдающемуся мыслителю и богослову Л. П. Карсавину (1882–1952; умер, увы, в заключении, где находился с 1949 года, когда, как сказано выше, шла борьба не только с сионизмом, но и с «русским национализмом»). Отмечу, что статья эта вошла в изданную в Петербурге в 1993 году 50-тысячным тиражом книгу «Тайна Израиля. Еврейский вопрос в русской религиозной мысли конца XIX — первой половины XX вв.»

Л. П. Карсавин исходил из того, что существуют три принципиально различных «типа» евреев:

1) «религиозно-национальное и религиозно-культурное еврейство», которое стремится сохранять свое особенное бытие и сознание.

2) евреи, «совершенно ассимилированные тою либо иною национальною культурою» (в том числе русской), и

3) такие евреи, о каждом из которых приходится сказать, что «он уже не еврей, но еще и не «нееврей», а некое промежуточное существо, «культурная амфибия», почему его одинаково обижает и то, когда его называют евреем, и то, когда его евреем не считают… этот тип является врагом всякой национальной органической культуры…» И подобное «ответвление» еврейства, констатировал Карсавин, — «наш вечный враг, с которым мы должны бороться так же, как оно борется с нашими национально-культурными ценностями. Эта борьба неустранимая и необходимая» (курсив Карсавина).

В заключении книги «Война по законам подлости» провозглашается, что в 1917 году Россию «разгромили евреи», и дается перечень имен: «троцкие, урицкие, володарские, свердловы, зиновьевы и каменевы». Все эти персоны принадлежали к «третьему» типу, охарактеризованному Карсавиным. Но написавший цитированную фразу автор или умалчивает, или (что вероятнее) попросту не знает, что многие люди еврейского происхождения, приобщившиеся к русской культуре, и точно так же евреи, всецело сохранившие свою национально-религиозную сущность, ни в коей мере не приняли власть «Троцких» и либо эмигрировали, либо были насильственно высланы из страны (кстати сказать, высылкой «руководил» именно Троцкий, так как Ленин в это время — летом 1922 года — был тяжело болен).

Можно привести пространный перечень таких людей; ограничусь наиболее известными. Видный русский писатель Марк Алданов (Ландау) стал эмигрантом подобно своему русскому «по крови» другу Ивану Бунину, а видный русский мыслитель Семен Франк был выдворен из России подобно своему русскому «по крови» единомышленнику Сергею Булгакову. С другой стороны, эмигрировали из России, в которой заправляли «Троцкие», крупнейший еврейский поэт Хаим Бялик и один из виднейших сионистских идеологов Владимир (Зеев) Жаботинский. Повторю еще раз, что евреев, принадлежавших к этим двум «типам» (действительно «обрусевшие» и, напротив, сохранившие еврейскую сущность) и не принявших власть «Троцких», было множество: примерно около четверти Деятелей культуры России, которые после 1917 года оказались в эмиграции, составляли люди еврейского происхождения.

Итак, в революции приняли активнейшее участие не евреи вообще, в целом, — как утверждается в книге «Война по законам подлости», — а принадлежавшие к тому «типу», который охарактеризован Карсавиным. Но и это еще не самая главная неправда авторов книги.

Совершенно несостоятельно их мнение, согласно которому и революцию, и нынешние реформы «устроили» именно и только евреи. Это неверно даже и в отношении того «промежуточного» типа, о котором мы говорим. Карсавин вполне справедливо утверждал, что и «этот тип не опасен для здоровой культуры и в здоровой культуре не действует. Но лишь только культура начинает заболевать и разлагаться (это и имело место в России и в начале, и в конце XX века. — В. К.), как он быстро просачивается в образующиеся трещины, сливается с продуктами ее распада и ферментами ее разложения, ускоряет темп процесса, специфически его окрашивает и становится уже реальной опасностью… Надо быть очень необразованным исторически человеком и слишком презирать русский народ, — продолжает Карсавин, — чтобы думать, будто евреи могли разрушить русское государство… суть дела, разумеется, не в каком-то фантастическом еврейском заговоре и не в факте участия евреев, а в самих процессах разложения (курсив Карсавина)… Евреи влились в процесс… не будь процессов разложения, они ничего бы не могли сделать. И несчастье России совсем не в денационализированном еврействе, а в тех условиях, благодаря которым оно и могло оказаться действенным».

Сказанное Карсавиным полностью подтверждает тот факт, что со времени Петра I и до начала XX века евреи не играли в России какой-либо существенной «разрушительной» роли (хотя и возникали те или иные их конфликты с другим населением страны и с властью, но такие конфликты имеют место в истории любой национальности…).

Так писал глубокий русский мыслитель через десять лет после 1917 года. Но его диагноз всецело можно отнести и к тому, что происходило в стране со второй половины 1980-х годов. «Разложение» вовсю шло уже при Брежневе — достаточно вспомнить об его насаждаемом сверху чисто фарсовом «культе». Крайней степенью «разложения» явился, конечно, состоявшийся в декабре 1991 года беловежский сговор, но среди его вершителей евреев не было, — хотя в книге, о которой мы говорим, Ельцина и Кравчука «зачислили» в евреи, почему-то «пощадив» одного Шушкевича…

Стоит еще напомнить о получившей широкую известность статье И. Р. Шафаревича «Русофобия», из-за которой многие недобросовестные авторы объявили его «юдофобом», хотя он совершенно недвусмысленно сказал в ней: «…мысль, что «революцию делали одни евреи» — бессмыслица, выдуманная, вероятно, лишь затем, чтобы ее проще было опровергнуть. Более того, я не вижу никаких аргументов в пользу того, что евреи вообще «сделали» революцию, т. е. были ее инициаторами, хотя бы в виде руководящего меньшинства».

Изучение истории доказывает, что к февралю 1917 года среди русских людей всех социальных слоев — от многих заводских рабочих и даже до некоторых членов императорской семьи, «великих князей» (!), господствовало убеждение, что весь строй жизни России должен быть кардинально изменен, и крах империи был встречен массами самых разных людей в Петрограде и Москве с восторженным ликованием.

Точно так же за разрушение СССР проголосовали почти все (против были 6 из 196) депутаты Верховного Совета РСФСР, и это разрушение приветствовали стотысячные демонстрации на улицах и площадях Москвы…

В заключение следует со всей определенностью сказать, что преподнесение всего происшедшего в 1917 и 1991 годах в качестве результата деятельности евреев, во-первых, являет собой предельно «простой», или, выражаясь точно, примитивный ответ на сложнейший вопрос, — ответ, дезориентирующий русских и белорусов, которым адресована книга, — и, во-вторых, неизбежно порождает столь же примитивную противоеврейскую настроенность, хотя, как было показано выше, многие евреи за последние триста лет сыграли весомую позитивную роль в истории России и Беларуси.

Нельзя не упомянуть еще о том, что Карсавин в 1927 году прозорливо писал о «типе» евреев, активнейшим образом участвовавших в российской революции: «Они стали отходить от нее (в лице оппозиции…) …теперь вместе с переходом ее (революции. — В. К.) к национальной фазе». Собственно говоря, переход, поворот СССР к национально-патриотическому курсу реально совершился позднее, во второй половине 1930-х годов. И вполне закономерно, что почти все евреи, игравшие руководящую роль в революции, были во второй половине 1930-х годов не только отстранены от власти, но и репрессированы — репрессированы в силу насаждаемой с 1917 года ими самими революционной беспощадности (см. обо всем этом подробно в моей изданной в 1999 году книге «Россия. Век ХХ-й, 1901–1939. Опыт беспристрастного исследования»).

И эту свою статью я счел уместным посвятить памяти Л. П. Карсавина, который категорически выступал против антисемитизма — то есть негативного отношения к евреям как таковым, к любому еврею, — и вместе с тем без обиняков сказал об огромной разрушительной роли определенного «типа» евреев в революционную эпоху. Лев Платонович был истинным патриотом России, что он доказал не только своими трудами, но и самой своей жизнью.

Он был в 1922 году насильственно выслан из страны, жил в Берлине и Париже, но в 1928-м поселился как бы на границе России — в Литве и не уехал оттуда ни в 1940-м, ни в 1944 году, когда в Литву входили советские войска. Он явно не мог жить вне родины, хотя, конечно же, понимал, на какой риск идет. Слова такого человека — слова, подтвержденные его жизненным поведением, — особенно весомы и неопровержимы…

В названии издательства, выпустившего в свет книгу, о которой мы говорили, есть слово «православная». Но та «инициатива», которая нашла выражение в большинстве материалов книги, основана на невежестве или неправде и решительно противоречит тому пониманию и той оценке существеннейшей проблемы, которые воплотились в творчестве глубокого православного мыслителя Льва Карсавина.

P. S. У тех читателей моей статьи, которые внимательно прочитали книгу «Война по законам подлости», может возникнуть одно недоумение. Среди других материалов в книге (с. 167–177) перепечатано — причем «в сокращении» (что, как будет показано ниже, весьма многозначительно) — опубликованное более десяти лет назад «Письмо писателей России», которое подписали Егор Исаев, Юрий Кузнецов, Станислав Куняев, Леонид Леонов, Виктор Лихоносов, Владимир Личутин, Михаил Лобанов, Петр Паламарчук, Александр Проханов, Валентин Распутин, Эдуард Скобелев, Игорь Шафаревич и многие другие, — в том числе и я, Вадим Кожинов.

«Письмо» резко осуждало широко развернувшуюся пропаганду русофобии в средствах массовой информации и со всей откровенностью показывало огромную роль евреев в этой пропагандистской кампании. Но речь шла, во-первых, не только о евреях и, во-вторых, отнюдь не о евреях вообще, а лишь об определенной их части.

С наибольшим негодованием в «Письме» цитировалось (с. 169) заявление одного из главных тогдашних «реформаторов», наставника Гайдара, С. С. Шаталина (1934–1997), который никак не мог быть евреем, ибо его родной дядя, Н. Н. Шаталин (1904–1984), в 1950–1953 годах являлся заведующим Отделом ЦК КПСС по кадрам, ведавшим Министерством госбезопасности, и руководил тогдашними «антисионистскими» репрессиями (его племянник в это время был студентом экономического факультета Московского университета). Дядя стал настолько одиозной фигурой, что в 1960 году его — как говорится, в расцвете сил — отправили на пенсию.

В «Письме» — и это, конечно, наиболее важно — не раз вполне определенно сказано, что оно направлено вовсе не против евреев как этноса. В нем разоблачались «рваческие интересы выродков еврейского народа (курсив мой. — В. К.)», во имя которых «совершается подлог истинных интересов множества советских евреев, не желающих оплевывать свою русскую родину» (с. 173). В создавшихся условиях, утверждалось в «Письме», «даже многие честные, справедливые советские евреи не застрахованы от обвинений в «антисемитизме» со всеми вытекающими отсюда грозными последствиями» (с. 172).

Эта сторона содержания «Письма» была бы еще более очевидной, если бы составители книги не сократили его. Оно, кстати сказать, не столь уж пространно, и сокращения были сделаны в тенденциозных целях, а не ради «экономии» печатной площади.

Словом, между моей данной статьей и подписанным мною более десяти лет назад «Письмом писателей России» нет никакого противоречия.

Я завидую Израилю

— В Израиле внимательно следят за тем, что происходит в вашей стране. В этом контексте ваша фигура, Вадим Валерьянович, привлекает постоянное внимание израильских читателей. Не могли бы вы в общих чертах определить вашу позицию в российской политической и культурной жизни?

— Прежде всего, я не очень люблю слово «позиция» и даже недавно выступил против самого этого понятия. Я опубликовал в «Литературной России» статью, которая называлась «Позиция» и понимание», где слово «позиция» взял в кавычки. Я говорил там как раз о том, что очень многие люди, действующие в идеологической сфере, действительно занимают «позицию», то есть нечто такое, что диктуется внешними моментами и представляет собой как бы просто передвижение в пространстве: покинуть прежнюю позицию, занять новую позицию. Раньше они занимали одну, теперь — другую. Таковы, например, Виталий Коротич или, скажем, Альберт Беляев, который фактически руководил всей литературной жизнью до перестройки; таков Юрий Афанасьев, который даже в сентябре 1985 года ухитрился опубликовать абсолютно «застойную» статью в журнале «Коммунист», где к тому же громил всякую перестройку. Таких людей много, даже слишком. Есть, конечно, и другие люди, которые своих взглядов не меняли, но они менее заметны.

Мое отношение к миру и культуре сложилось по меньшей мере четверть века назад и с тех пор существенных изменений не претерпело. Основополагающую роль в этом моем зрелом понимании сыграл Михаил Михайлович Бахтин, которого я разыскал в ссылке в 1960 году, — до этого он считался умершим. Бахтин являл собой уникальное и вместе с тем совершенно естественное звено между русской культурой конца XIX — начала XX веков (он лично знал Н. Бердяева, В. Розанова, С. Булгакова) и культурой современной. Он и передал мне, так сказать, некий духовный завет. Примерно за два года знакомства с ним мое восприятие мира претерпело колоссальные изменения — я тогда даже не отдавал себе в этом отчета. И многое из того, что сейчас говорится и пишется, стало мне ясно уже тогда, четверть века назад.

Если говорить о моем понимании русской культуры и, шире, России, то мне думается, что в нашей стране издавна сложилось некое особое мировосприятие. Правда, в течение долгого времени у нас существуют два вроде бы резко противостоящих друг другу направления такого мировосприятия: славянофильство и западничество, — но тут я согласен с Достоевским, сказавшим, что их борьба есть одно сплошное недоразумение. Я думаю, что в нашей отечественной культуре существует некая общая, стержневая линия, связанная, если брать только новые времена (а можно было бы пойти и глубже), с такими именами, как А. Пушкин, Ф. Тютчев, Ф. Достоевский, А. Григорьев, Л. Толстой. Их нельзя зачислить только по ведомству «славянофилов» или «западников». Конечно, в их высказываниях были и какие-то крайности, но определяющую роль играла та стержневая линия, которая рассматривает Россию как своеобразное явление мировой истории и культуры, имеющее свои собственные цели, смысл и образ жизни. Я тоже связываю свое понимание России с этой стержневой линией, а не с какой-то конкретной эпохой, датой или партией. Поэтому в той борьбе, которая и сегодня продолжается по линии «славянофильства» и «западничества», у меня есть враги и с одной, и с другой стороны. Людей, которых я мог бы назвать своими единомышленниками, очень немного.

— Продолжалась ли эта стержневая линия и в советский период?

— Я мог бы привести пример такого гениального человека, как Павел Александрович Флоренский, который поднялся до своего высшего уровня именно в советский период. Я уверен, что в конечном счете церковь причислит Флоренского к лику святых, — это был человек и мыслитель масштаба Сергия Радонежского…

— Вы говорите о русской национальной культуре. Вы считаете эту культуру мононациональной?

— В свое время я опубликовал в журнале «Наш современник» статью (по которой, кстати, было специальное постановление ЦК и был изгнан из редакции первый замредактора Юрий Селезнев). Я говорил в ней, что Россия всегда была многонациональной страной и трудно представить себе, чтобы в ней была какая-то «монокультура». Думаю, что это просто невозможно. В рамках Российской Федерации народы взаимосвязаны так тесно, что какого-то культурного и даже политического обособления просто не может произойти.

— Ваши оппоненты утверждают, что этот тезис на самом деле скрывает ваше желание сохранить имперскую Россию. Полагаете ли вы, что, утратив имперский статус, Россия утратит и те устои, которые необходимы для дальнейшего существования русского народа?

— Те, кто говорит об «имперской России», сильно преувеличивают. Я, кстати, уже писал об этом в статье, опубликованной в 1981 году. Об этом хорошо сказано в интересной книге Нестерова «Связь времен». Там есть такая глава «Многонациональная Россия», где он сравнивает отношение русских людей и самого русского государства к народам, вошедшим в состав России. Нестеров показывает, что оно не имело ничего общего с отношением, скажем, англичан к подданным Британской империи. У нас никто никогда не считал людей другой национальности людьми второго сорта. В частности, Нестеров приводит поразительную цифру: к началу XX века в русском дворянстве 55 % были не только не русскими, но даже не православными. Правда, значительную часть из этих 55 % составляли польские дворяне-католики, но тем не менее сюда входило и закавказское дворянство, и среднеазиатское, не говоря уже об украинском и белорусском, игравшем огромную роль в жизни страны. В России не было того, что принято называть имперской политикой.

Если же говорить о том, за что я действительно ратую, то мне бы хотелось — возможно, это прозвучит наивно, — чтобы Россия сохранила себя в первую очередь как духовная держава. Ведь, в сущности, Россия на протяжении всей своей тысячелетней истории не так уж часто была мощной политической державой — разве что после 1812 года, затем при Николае Первом, да еще, пожалуй, при Александре Третьем. Впрочем, был еще сталинский послевоенный период. Очень интересно читать материалы Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференций, где руководители западного мира пасуют перед Сталиным. Но это было результатом наших военных достижений. А в целом Россия только в очень короткие периоды была великой державой в собственном смысле этого слова. Вместе с тем она всегда была, я в этом убежден, очень значительной державой в духовном смысле. Редко кто вдумывается в привычное противопоставление «Россия и Европа». А ведь оно означает, что в духовном плане Россия всегда была равна Европе, то есть представляла собой особый континент, а не отдельную европейскую нацию. В этом смысле я во многом согласен с евразийцами. Но это вовсе не говорит о каком-то, как сейчас любят выражаться, однозначном превосходстве. Нельзя говорить об однозначном превосходстве уже хотя бы потому, что Россия представляет собой духовный континент с не очень глубокими корнями. В сравнении с национальными культурами Европы и основных азиатских стран, корни которых уходят в толщу многотысячелетнего прошлого, Россия — молодая страна, возникшая каких-нибудь тысячу — тысячу двести лет назад. Поэтому совершенно ясно, что у нас нет фундаментальных культурных основ — я имею в виду культуру в самом широком смысле, включая даже мельчайшие проявления быта. Иными словами, Россия — в высшей степени неустроенная, неоформленная страна. Но это дает нам и какое-то преимущество, потому что у нас больше свободы действий. Вот, кстати, в одном номере газеты «Московский комсомолец» было напечатано интервью с молодым французским архитектором, где он говорит, что в России творческая свобода личности выше, чем в какой-либо другой стране. Правда, он прибавляет: «Несмотря ни на что». Я прекрасно понимаю эту оговорку, я понимаю весь ужас сталинизма, но тем не менее его вывод весьма показателен. Французский писатель Поль Валери, который, в отличие от большинства виднейших французских писателей нашего века, довольно холодно относился к России, тем не менее сказал однажды, что если от мировой культуры и останется что-либо, то это греческая античность, европейское Возрождение и русская литература XIX века.

В этом смысле Россия уже выполнила такую историческую миссию, что стереть ее с карты мировой культуры просто невозможно.

— Вы включаете в эти культурные достижения России только русскую литературу или еще какие-то проявления?

— Другие тоже, несомненно. Вот наглядный пример. Половцы исчезли с лица земли, но половецкие пляски в опере Бородина дали им бессмертие. Таких примеров можно привести очень много. Вспомните хотя бы малоизвестную, но, на мой взгляд, совершенно гениальную повесть Лескова «На краю света», где герой-якут посрамляет русского архиерея, приехавшего его «просвещать». В истории можно найти что угодно, но повторяю: российская государственная политика — я уж не говорю об отношении русских людей к другим народам — качественно отличалась от британской колониальной политики, потому что у нас никто никогда не считал представителей других народов людьми второго сорта.

— Я как раз вернулся из Эстонии, где меня поразил тот огромный перечень обид, который выдвигали эстонцы. Считаете ли вы, что это результат сталинской линии в отношении угнетенных народов, которая деформировала и исказила традиционную русскую политику?

— Я глубоко убежден, что политика не только самого Сталина, но и его предшественников определялась не наследованием черт прежней русской государственности, а тем, что называется тоталитаризмом. Это было общее явление XX века, и его источники надо искать не в русском прошлом, а в реальности нашего столетия, породившего империю Гитлера и японскую империю, режимы Франко и Муссолини.

— Как вы в таком случае относитесь к идее отделения прибалтийских государств от России?

— Скажу вам прямо, что не вижу в этом ничего противоестественного. Но вот что касается Кавказа, то, в отличие от Прибалтики, его отделение было бы, на мой взгляд, трагедией для самих кавказских народов. Ведь их государственность существовала лишь много веков назад, да и тогда она была трагичной. Думаю, что люди, которые сегодня мечтают создать там какие-то независимые государства, столкнутся с невероятными трудностями.

— А украинцы?

— Для меня это один из самых сложных вопросов, поскольку, на мой взгляд (разумеется, то, что я говорю, встретит крайне отрицательное отношение в определенных украинских кругах), русские, украинцы и белорусы — это три ветви единого народа, и само их разделение произошло только из-за монгольского нашествия, из-за того, что на долгие четыре века эти области Руси попали под власть Польши и Литвы. Мне представляется, что эти три ветви всегда должны быть на одном древе. В то же время я признаю глубочайшую справедливость их чаяний и искренне сочувствую тому, что думают эти люди, сочувствую их желанию сохранить какие-то своеобразные черты. Я с благоговением отношусь, например, к духу украинской песни. И для меня образцом решения этой сложной проблемы в каком-то смысле является Гоголь, который всегда органически соединял в себе русское и украинское начала. Ну, а с Белоруссией вопрос стоит не так остро.

— Поскольку вы сами коснулись вопроса о Сталине, я решаюсь напомнить о тех обвинениях, которые были выдвинуты против вас в одном из номеров «Огонька»…

— Это совершенно нелепые обвинения. За два или три номера до того в том же журнале была напечатана довольно острая статья Костикова, где он вдруг совершенно неожиданно объявил, что ошибаются те, кто говорит, будто все дело было в Сталине, — причина террора была гораздо глубже. Просто мы, дескать, не говорили этого раньше, потому что, во-первых, люди были не подготовлены, а во-вторых, мешала цензура. Мне почему-то цензура не мешала и два, и два с половиной года назад говорить, что дело не в Сталине, что это, как я выразился, «детско-арбатская» точка зрения — считать, что все было хорошо, а потом пришел такой Карабас-Барабас и все опошлил.

— Я хотел бы уточнить. Вас обвиняли в том, что преступления, которые надлежит инкриминировать самому Сталину, вы пытаетесь приписать евреям, управлявшим, мол, органами госбезопасности вплоть до очистительного 1937 года.

— Видите ли, никуда не денешься от того факта, что до самой смерти Сталина в этой организации, в сущности, не было русских. Я бы сказал, что в тот единственный, очень короткий период, когда во главе НКВД был поставлен Ежов, он был назначен именно для того, чтобы нанести удар по нерусским, в первую очередь — еврейским элементам в этом ведомстве и в самой партии. Ведь нельзя забывать, что до 1937 года террор проводился именно, простите за слово, инородческими и — скажем прямо — главным образом еврейскими руками. Всех этих людей — Берманов, Френкелей и т. д. — ничего ведь не связывало с русской историей, с русской национальной традицией…

— Увы, это совершенно верно. Более того, есть основания и самого Сталина считать евреем…

— То есть как?

— Ну как же, ведь его фамилия Джугашвили, а это можно перевести как «Евреев» или, допустим, «Еврейнов», это вам любой лингвист скажет…

— Вы, знаете, об этом не очень-то распространяйтесь, ладно, а то, чего доброго, еще в газеты попадет…

— Что ж делать… Но не кажется ли вам, что такие утверждения, как ваше, близки к утверждениям «Памяти»? В каком отношении вы находитесь к этой организации и к другим правым группировкам в СССР?

— Ни в каком, хотя бы просто потому, что это ниже того уровня, которого заслуживает движение русского национального сознания. Люди, кричащие о «масонском заговоре», как раз о масонах-то ничего и не знают, просто наклеивают ярлыки. А масоны, собственно, для того и существуют, чтобы не было ясно, чем они занимаются.

— А как вы относитесь к концепции «малого народа», выдвинутой — или скорее поддержанной — Шафаревичем?

— Сейчас происходит самое грубое искажение того, что написал Шафаревич. Он написал все четко и ясно. Я с глубочайшим уважением отношусь к этому человеку и, в частности, к этой статье. Меня не устраивает только одно. Думаю, что Шафаревич не совсем верно трактует понятие «революция». Он трактует революцию как некое заболевание, как сугубо ненормальное явление, в то время как вся история человечества свидетельствует о том, что это совершенно неизбежные периоды развития. Во время революций обнажается трагедийная суть человеческого бытия. Жизнь человека — вообще трагедия, и самое глубокое основание пережитых нами бед заключается в том, что люди, вопреки органической трагедийности бытия, возомнили, будто можно построить на земле рай. Это совершенно ложная утопия, никакой «рай на земле» невозможен — просто хотя бы потому, что человек смертен, этого уже достаточно.

Точка зрения Шафаревича, рассматривающего революцию как «болезнь», связана, мне кажется, с судьбой его поколения. Он — человек, вполне сложившийся и созревший ко времени смерти Сталина и, как я полагаю, буквально «выжигавший» определенные свои иллюзии. А когда выжигается нечто такое, что составляет внутреннюю основу человека, неизбежно происходит какой-то перекос. Вот я в этом отношении — человек другого поколения. Мне было 22 года, когда умер Сталин, я был совершенно юный, мне не пришлось вот так выжигать в себе это, поэтому я смотрю на революцию иначе. Но мне хотелось бы обратить внимание на другое. Сейчас появился уже целый ряд откликов, в которых Шафаревича обвиняют в том, будто он рассматривает революцию как чисто еврейскую затею. Между тем в статье этого совершенно нет. Да, кстати, и понятие «малого народа» — понятие далеко не новое. Я мог бы сослаться на статью Константина Аксакова «Народ и публика». Я бы на месте Шафаревича сослался и на других предшественников, ставивших вопрос именно таким образом. У Тютчева, например, которым я много занимался, тоже есть рассуждение такого рода, что вот существует особая часть народа, которая ненавидит большинство. Причем Тютчев, конечно же, не имел в виду никаких евреев, их тогда просто не было…

— Да, понятие «малого народа» менялось на протяжении русской истории. В конце XVIII века, к примеру, некоторые русские публицисты сатанинское начало приписывали французам…

— Ну разумеется, это ясно. Шафаревич же объясняет совсем другое: почему в XX веке получилось так, что основу «малого народа», возглавившего революцию, действительно составляли евреи. Ведь этого нельзя отрицать, это же факт, его нужно осмыслить. Важно даже не то, что евреи. Огромную роль играли латыши, кавказцы, то есть, если опять воспользоваться неприятным словом, инородческий элемент. Евреи выступали как одна из этих сил, а не в какой-то своей специфической роли, хотя некоторые и утверждают обратное. Вот недавно на Западе вышла книга Дугласа Рида «Споры о Сионе», так там как раз говорится, что все деятели революции были сионистами, включая Троцкого и Свердлова. Я так не думаю. На мой взгляд, они были враждебны сионизму, как, впрочем, и любому национальному движению.

— Но вы же знаете об уничтожении сионизма в России в 20-е годы…

— Ну, «уничтожение» — это, может быть, преувеличение. Чтобы уж поставить все точки над «i», скажу, что любые деятели, связанные с русской национальной идеей, преследовались гораздо круче, чем представители сионизма. Но дело не в этом. Меня удивляет, что многие люди сейчас нападают на Шафаревича, обвиняя его в том, будто он свел какие-то тяжелые периоды в русской истории к еврейскому засилью, — хотя в его работе прямо сказано, что до конца XIX века евреи принимали чрезвычайно ограниченное участие в революционном движении.

— Мне ясно ваше отношение к трактовке русской истории Шафаревичем. А как вы относитесь к ее трактовке Александром Солженицыным?

— Мое определенное несогласие с Солженицыным — того же свойства, что и с Шафаревичем. Солженицын считает то, что произошло в результате революции, своего рода абсурдом, какой-то дьявольщиной.

Тут он тоже напоминает Шафаревича. Вы, наверно, знаете, что Солженицын был репрессирован за защиту канонических, ортодоксальных коммунистических взглядов? Так что ему тоже пришлось буквально «выжигать» эту вбитую в него идею интернационала — и он, на мой взгляд, слишком далеко в этом зашел.

— У меня сразу несколько вопросов в том же плане. Вас часто обвиняют в антисемитизме. Как вы относитесь к этим упрекам? С другой стороны, я должен сознаться, что не понимаю вашу и ваших единомышленников чрезмерную озабоченность «сверхконцентрацией» евреев в новейшей русской истории и культуре. Считаете ли вы, что наиболее естественным выходом из такого положения является еврейская эмиграция?

— Ну какой я антисемит? У меня много друзей-евреев, хотя бы такой замечательный еврейский поэт Овсей Дриз — прекрасный человек, настоящий знаток русской культуры. Я всегда поддерживал тех, кто развивает свои национальные традиции, оставаясь в рамках своей собственной культуры. Это вообще сложный вопрос, и сами евреи относятся к нему по-разному. Вот недавно, вскоре после того как в «Нашем современнике» Бабеля назвали «русскоязычным писателем», поэт Александр Кушнер возмутился: не русскоязычный, мол, а русский. Ему не нравится термин «русскоязычный». Другая возможность — полностью идентифицировать себя с Россией и ее духовным наследием. И тут тоже можно назвать многих евреев, внесших замечательный вклад в нашу культуру, солидаризовавшихся с ней, — например, Наум Яковлевич Берковский, который написал великолепную книгу «О мировом значении русской литературы».

А вообще-то у нас в России как-то не принято подсчитывать процент крови. К этому, уж если хотите, склонны скорее евреи. Да и разве я критикую одних евреев? Взять хоть такого русского, как Бухарин. Ведь это был настоящий враг русской культуры, враг Есенина, враг русского крестьянства. Подумать только, он еще в январе 1930 года написал статью, где было сказано, что «с кулаком надо разговаривать на языке свинца». Сталин так никогда не выражался… Или Томский — это же он организовал «Шахтинское дело», а теперь из него икону делают. Я вообще против этого идолопоклонства. Надо сохранять объективность. И не нужно наклеивать ярлыки, как это происходит сейчас, например, со Станиславом Куняевым. В чем только его ни обвиняют, как ни шельмуют…

— Да, я читал эссе этого Куняева о Багрицком — оно было перепечатано в Израиле, в нашем журнале «22». Лично меня там больше всего удивило, что Куняев всерьез считает Багрицкого большим поэтом…

— Еще бы, Багрицкий ведь и вправду замечательный поэт. Куняев, несмотря на свою критику, очень его ценит. Как он о нем говорит! Или о Мандельштаме!

— Я бы хотел все-таки вернуться к теме «еврейского засилья». Вам не кажется странным, что вот в США евреев втрое больше, чем в СССР, но американцы почему-то не могут, кажется, пожаловаться на особые бедствия, вроде советских? Не сетуют они вроде и на захват евреями американской науки и культуры. Почему бы это?

— Не скажите. Тот же Дуглас Рид, о котором я уже говорил (неужели так-таки не читали?), приводит статистику, которая убедительно показывает, что евреи контролируют все американские средства информации, захватили всю экономическую и политическую власть. Разве это справедливо, что американская администрация должна подчинять свою, например, ближневосточную политику интересам еврейского меньшинства?

— Вы напрасно думаете, что это меньшинство так уж поддерживает Израиль. Те же средства информации, которые «контролируются евреями», постоянно и очень резко нас критикуют, не брезгуя даже инсинуациями. А как вы сами, кстати, относитесь к Израилю? Каковы ваши прогнозы насчет будущих российско-израильских отношений?

— Ну какие тут могут быть прогнозы? Я же не пророк. Есть у нас, возле «Памяти», группы, которые протестуют против отношений с Израилем. Я думаю, это неправильно, нужно со всеми странами поддерживать нормальные отношения.

А что касается самого Израиля, то я, признаться, восхищен всей этой вашей работой по возрождению национального языка, культуры, государства. Честно говоря, я даже завидую Израилю…

КАВКАЗСКИЙ ВОПРОС

Абхазия и Чечня

Исторические судьбы и современность

Более тридцати лет назад жизнь свела меня с несколькими молодыми в то время деятелями абхазской культуры, завершавшими свое образование в Москве. Это знакомство могло, конечно, оказаться не имеющим последствий эпизодом, но с самого начала что-то (я долго не осознавал со всей ясностью, что же именно) глубоко заинтересовало меня в этих людях, их мыслях, их переживаниях. Постепенно я стал вчитываться в книги абхазов и об абхазах, стремясь понять многовековую историю неведомого мне ранее народа (теперь книги эти составляют целый отдел моей личной библиотеки). Наконец я отправился в Абхазию — не в ту «курортную», которую знают многие москвичи, но в полные покоряющего обаянии селения в предгорьях Кавказского хребта: Кутол, Члоу, Моква, Джгерда…

Невозможно рассказать здесь о том, что мне в конечном счете открылось; я отчасти изложил свое «открытие» в нескольких опубликованных в 1970–1980 гг. статьях. Скажу лишь следующее: я и разумом, и сердцем не только всецело принял, но и, не убоюсь ответственного слова, полюбил столь немногочисленный (в масштабах мира, да и моей тогдашней страны) и в то же время поистине уникальный, никем не заменимый народ, живущий на таком малом пространстве между реками Псоу и Ингур, отделенными расстоянием всего только около 170 километров. Я увидел богатство, сложность и особенную, скрытую, не выражающую себя в показных акциях силу народного духа.

И едва ли найдутся слова, которые способны передать чувства, испытанные мною, когда стотысячный абхазский народ смог победно отразить агрессию четырехмиллионного, то есть в 40 (!) раз превосходящего его по численности соседа! Прошу извинить меня за признание в чисто личной гордости: абхазы неоспоримо подтвердили все то, что я о них передумал в предшествующие годы…

И сколько бы ни уверяли теперь враги абхазского народа, что его победа была-де обеспечена той или иной посторонней помощью, их слова заведомо лживы. Ибо любая помощь — это именно и только помощь, а решает дело все же тот, кому помогают, а не те, кто помогает.

Вызывающий преклонение героизм абхазов не нашел, увы, должного признания в «официальном» мнении России и Запада, поддерживающем только то, что выгодно поддерживать (об этом я еще буду говорить). Но во всем мире сегодня есть люди, которые восхищаются подвигом абхазского народа. Вообще, поскольку мир ныне стал в буквальном смысле слова единым и каждое весомое событие, происходящее в любой точке планеты, прямо и непосредственно предстает как событие всемирной истории, Абхазия с 1992 года именно прямо и непосредственно вышла на мировую арену (разумеется, история Абхазии на всем ее многовековом протяжении была неотъемлемой частью истории всего человечества, но ранее это не было, так сказать, очевидным для всех фактом).

Между прочим, я имел случай лично убедиться в том, как «абхазская тема» ныне буквально движется через весь мир, как слово об абхазах, прозвучав в Москве, отзывается далеко на Западе, затем звучит в заветной глубине Абхазии и еще раз возвращается в Москву. Дело было так. Осенью 1992 года, во время известного сражения в районе Гагры, я беседовал с несколькими депутатами Верховного Совета России, незадолго до того посетившими Абхазию. Депутат С. Н. Бабурин, зная о моем давнем внимании к Абхазии, спросил меня, каким, на мой взгляд, будет исход гагринских боев. И я в юмористической форме, но все же вполне серьезно сказал, что на этот вопрос полтораста с лишним лет назад ответил Лермонтов известной строкой своего «Демона»:

Бежали робкие грузины…

Среди беседующих крутился (о чем я и не знал) корреспондент пресловутой мюнхенской радиостанции «Свобода», который в тот же день воспроизвел наш разговор в эфире. А через какое-то время в Москву приехал много лет назад одаривший меня своей лестной дружбой Баграт Васильевич Шинкуба и рассказал, как в его родном Члоу люди услышали эту радиопередачу из Мюнхена и вскоре восхитились точным лермонтовским «прогнозом» исхода гагринского сражения!..

I. Основные вехи истории Абхазии и наши дни

Говоря обо всем этом, я не забываю, что и в так называемом «бывшем СССР», и на Западе есть влиятельные лица, которые пытаются истолковать нынешнюю героическую борьбу абхазского народа за самое свое существование (а далее еще пойдет речь о том, что вопрос стоит именно так!) как незаконный акт разрушения «территориальной целостности Грузии». В качестве «доказательств» такого толкования приводятся в основном три «факта»:

1) в Абхазии к 1992 году было значительно больше грузин, чем абхазов; 2) в далекую эпоху существования суверенного государства на землях Грузии, в X–XIII вв. Абхазия была его неотъемлемой частью; 3) Абхазия в 1931 году вошла в состав Грузинской ССР в качестве «автономной республики».

По поводу первого «аргумента» необходимо сказать следующее. После ряда восстаний в Абхазии во второй половине XIX века указ российского императора от 31 мая 1880 г. объявил абхазов «виновным народом». Этим воспользовались соседи и начали активнейшим образом заселять их земли. В 1886 году в пределах Абхазии проживали только 4,1 тыс. грузин, а всего через десятилетие, в 1897-м, их было уже почти 26 тыс. — то есть в шесть с лишним раз больше! Затем — особенно после официальной отмены указа, осуществленной по инициативе великого государственного деятеля России П. А. Столыпина, — «переселенчество» резко сократилось, и к 1917 году, т. е. по прошествии следующих двух десятилетий, количество грузин в Абхазии выросло не столь уж значительно — до 37,4 тыс. (см. «Материалы по истории Абхазии», вып. 1, 1990, с. 22).

Поток «переселенцев» вновь стал возрастать после 1917 года, в особенности с 1930-х годов (см. об этом изданный в 1992 году сборник «Абхазия: документы свидетельствуют. 1937–1953»), и к 1959 году количество грузин в Абхазии выросло по сравнению с дореволюционным временем более чем вчетверо. Всего за сто лет (1886–1989) количество грузин в Абхазии выросло почти в 60 раз (абхазов — менее чем в 2 раза)!

Но главное даже и не в этом. Тот факт, что грузин в Абхазии больше, чем абхазов, не давал и не дает никаких правовых оснований для объявления ее «неотъемлемой частью Грузии». Так, например, в Казахстане к моменту провозглашения его суверенным государством (в 1991 году) казахи составляли менее 40 процентов населения, однако ведь никто из ответственных деятелей других государств не ставил в связи с этим вопрос о незаконности казахского суверенитета. Между тем в Тбилиси почему-то не только выдвигают, но и безоговорочно решают сей вопрос.

Перехожу ко второму «доводу», согласно которому Абхазия, мол, вошла в состав Грузии в давнюю, средневековую, эпоху, когда на грузинских землях — после долгого господства Ирана, Византии, Арабского халифата — сложилось суверенное государство. В действительности же начиная с X века не Абхазия вошла в Грузию, но, напротив, преобладающая часть грузинских земель постепенно вошла в состав родившегося двумя столетиями ранее, в VIII веке, суверенного Абхазского государства.

Именно так трактовали проблему — исходя из неопровержимых исторических фактов — крупнейшие историки грузинского народа, академики И. А. Джавахишвили (1876–1940) и С. Н. Джанашиа (1900–1947). Их научная честь не позволяла им фальсифицировать историю — как это делали и делают их политиканствующие коллеги (впрочем, они и недостойны считаться коллегами). Тысячу лет назад имело место (в определенной мере, как показывают современные события, это сохраняется и до сих пор!) нескончаемое соперничество многочисленных грузинских племен и их знати — азнауров. И. А. Джавахишвили писал в своей «Истории грузинского народа», что грузинские азнауры «были противниками объединения Грузии; азнауры каждой отдельной области поддерживали независимое существование»… И «когда победу одержали абхазские цари, в этой борьбе принимали активное участие и крупные азнауры, в особенности привыкшие к бесцарствию картлийские азнауры; в большинстве случаев они выступали против объединительной политики абхазских царей».

И. А. Джавахишвили анализирует целый ряд безусловно подтверждающих его положения исторических фактов; в частности, он исследует обстоятельства, при которых азнауры спровоцировали младшего брата абхазского царя Деметре II (967–975) начать борьбу за власть: «Картлийские азнауры поддержали соперника и врага абхазского царя и предоставили ему убежище, стремясь тем самым ослабить своего господина» (то есть царя абхазов Деметре II).

О том же писал и другой крупнейший грузинский историк, С. Н. Джанашиа. Так, в своей статье об Абхазском царстве для 2-го издания Большой Советской Энциклопедии он следующим образом характеризовал перенесение столицы этого царства из Анакопии (теперь на месте этого древнего города расположен Ново-Афонский монастырь) в Кутатиси (ныне Кутаиси): «Это указывало на главное направление политики Абхазского царства… Абхазские цари стали на путь объединения Грузии» (БСЭ, изд. 2, т. 1, с. 47).

Даже и позднее, в 1973 году, грузинский историк Г. А. Меликишвили честно писал в своем исследовании о политическом объединении Грузии, что уже к концу X века «правящие круги Абхазского царства» сумели «присоединить к Абхазии не только Картой (т. е. главную часть Восточной Грузии. — В. К.), но и часть владений Багратионов в Южной Грузии» (с. 138). Стоит заметить, что абхазские историки, в отличие от честных грузинских, до самого последнего времени как бы не решались писать об этой проблеме с такой же определенностью…

Собственно говоря, никак невозможно отрицать, что государство, объединявшее начиная с X века грузинские земли, было абхазским, ибо во всех подлинных исторических источниках X–XII веков оно недвусмысленно называется «Абхазским царством». Факты в данном случае настолько неопровержимы, что фальсификаторы вынуждены прибегать к прямо-таки нелепым «аргументам». Они пытаются уверять, что под именем «абхазы» якобы выступало в X веке некое грузинское племя. Поистине замечательна в этом отношении «эволюция» печально известного грузинского автора П. И. Ингороквы. В 1941 году в своем сочинении «Леонтий Мровели — грузинский историк VIII в.» он еще утверждал, что в X веке «началось то большое движение и политическая экспансия абхазского племени, которые оставили такой большой след в политической истории древней Грузии и внесли значительный (надо было сказать: решающий. — В. К.) вклад в дело государственного строительства древней Грузии» (с. 127).

Однако через полтора десятилетия в сочинении «Георгий Мерчуле» (1954) тот же Ингороква объявил, что-де «так называемая абхазская династия — это династия лазских мтаваров» (с. 192; мтавары — правители; лазы — одно из западногрузинских племен).

Впрочем, версия, согласно которой под именем абхазов почему-то «скрывались» лазы, слишком уж неубедительна, и позднее было сделано другое «открытие»: сами абхазы, мол, первоначально были одним из грузинских племен, которое и создало Абхазское (то есть, значит, грузинское) царство. Что же касается «оставшихся» в области своего проживания абхазов, они будто бы были к XVII веку завоеваны пришедшими с севера горцами-адыгами и в результате утратили свою грузинскую природу…

Между прочим, эта версия в сущности сама себя полностью разоблачает: решающая роль абхазов в создании единого государства, в которое вошли и многие грузинские племена, настолько несомненна, настолько очевидна, что единственный «выход» — объявить абхазов грузинами…

Мне могут возразить, что официальным письменным языком средневекового Абхазского царства был все-таки грузинский, а не абхазский. Это действительно так, но подобное положение совершенно естественно, ибо преобладающее большинство населения Абхазского царства в период его расцвета составляли грузинские племена. В таких исторических ситуациях дело, как правило, складывалось аналогичным образом. Вот хотя бы один характерный пример: в XIII–XVI веках существовало великое княжество Литовское, включавшее в себя громадную западную часть Руси (нынешние Украину и Белоруссию), отпавшую от нее в результате монгольского нашествия. Это было, конечно же, именно литовское государство, но его официальным письменным языком был все-таки русский (которым владели, разумеется, и литовские великие князья). В сущности так же обстояло дело в X–XIII веках и в Абхазском царстве.

Но в личном общении абхазские цари и их приближенные сохраняли свой язык; это ясно, например, из того, что царица Тамара (1184–1213), как свидетельствуют источники, звала сына не только его «официальным» именем Георгий, но и чисто абхазским — Лаша (по-абхазски — «Светоч»).

И, наконец, об еще одном «доводе» в пользу принадлежности Абхазии к Грузии — о принятом в 1931 году «постановлении», согласно которому существовавшая с 1921 года самостоятельная Советская Социалистическая Республика Абхазия была «понижена» до статуса автономной республики в составе Грузинской ССР.

Нельзя не задуматься над тем, что это был единственный в те времена случай «понижения» статуса национального государственного образования. В стране происходил в 1930-х годах как раз прямо противоположный процесс: автономные Казахская и Киргизская республики, входившие в состав ГСФСР, превратились в союзные республики; на самом Кавказе из «автономных областей» стали «автономными республиками» Кабардино-Балкария, Северная Осетия, Карачаево-Черкесия, Чечено-Ингушетия и т. д. Одна только Абхазия была без каких-либо серьезных оснований «понижена» в своем статусе. И не приходится сомневаться в том, что этот акт абсолютно не соответствовал воле абхазского народа (хотя бы уже из-за присущего абхазам, как и всем кавказцам, ярко выраженного чувства национальной гордости) и был продиктован только интересами грузин.

Абхазская ССР до 1931 года входила в состав ЗСФСР (Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республики), и вопрос о ней решался, естественно, руководством этой Федерации. Главным лицом тогда считался первый секретарь так называемого Заккрайкома ВКП(б) Мамия Орахелашвили, но реальная власть над Закавказьем находилась, как это ясно из фактов, в руках «полномочного представителя ОГПУ» в Закавказье Лаврентия Берии. Об этом свидетельствует следующее. Орахелашвили был снят в 1931 году со своего поста и заменен Лаврентием Картвелашвили, на место которого, в свою очередь, уже в следующем, 1932 году сел другой Лаврентий — Берия, который и ранее был, вне всякого сомнения, всесильным хозяином Закавказья.

Существенно и то, что пост полпреда ОГПУ в Закавказье до Берии занимали еврей Соломон Могилевский (до 1925 года) и латыш Станислав Реденс (до 1930 года), а мощное давление на Абхазию началось именно тогда, когда Реденса сменил его заместитель (с 1927 года) Берия. Став вскоре же, в 1932 году, первым секретарем Заккрайкома, он только формально закрепил свою роль властителя Закавказья. И нет никаких сомнений, что именно всевластный Берия, этот грузин, родившийся и выросший в Абхазии, добился включения ее в состав Грузии, совершив тем самым не имевший прецедентов акт понижения статуса национальной республики. Правда, еще в 1922 году был провозглашен очень туманный «особый союзный договор» между Грузией и Абхазией, но он еще вовсе не означал, что Абхазия — это часть Грузии.

Так, принятая в 1925 году (и, в сущности, разорванная в 1931-м) Конституция Социалистической Советской Республики Абхазии, упоминая об «особом союзном договоре с ССР Грузией», в то же время недвусмысленно утверждала (статья 5-я): «ССР Абхазия есть суверенное государство, осуществляющее государственную власть на своей территории самостоятельно и независимо от другой какой-либо власти… Граждане ССР Абхазии, сохраняя республиканское гражданство, являются гражданами ЗСФСР (но не Грузинской ССР! — В. К.) и Союза ССР».

Кто такой Берия, хорошо известно (в частности, из нашумевшего грузинского фильма «Покаяние»).

И считать проделанную над Абхазией акцию хоть сколько-нибудь «законной» — это все равно что считать «законными» осуществленное позднее под непосредственным руководством того же Берии выселение целых народов с Северного Кавказа и из самой Грузии… И совершенное в 1931 году именно Берией «вселение» абхазов в Грузию оказалось для них в сущности не менее тяжким, чем позднейшее выселение других кавказских народов. Даже Шеварднадзе (тот самый!) вынужден был 27 июня 1978 года (после очередных крупных волнений в Абхазии) по требованию Москвы признать в речи на пленуме ЦК КП Грузии: «Прямо надо сказать, что в прошлом, в известном нам периоде, в отношении абхазского народа проводилась политика, которую практически следует назвать как шовинистическую».

Если бы только «в прошлом»! Вот о многом говорящие цифры. К 1931 году всего лишь несколько десятков абхазов жили за пределами своей республики (и Грузинской ССР). К 1959 году таких было уже 2 тысячи человек, а к 1989-му со своей благодатной земли переселились или, пожалуй, вернее будет сказать, бежали 9455 человек — то есть почти каждый десятый абхаз не счел для себя возможным быть гражданином Грузинской ССР…

II. Абхазия и Россия

Связи Абхазского царства и Руси восходят, несомненно, к очень давним временам, ибо в конце VIII — середине X вв. оба эти государства входили в зону влияния тогдашней евразийской «империи» — Хазарского каганата. Позже в «Киево-Печерском патерике» сообщается как о чем-то вполне естественном, что в 1080-х годах «гости-обезы» (абхазы) доставили в Киев мозаики для Успенского собора Печерского монастыря.

В 1154 году киевский князь Изяслав Мстиславич обвенчался с сестрой абхазского царя Георгия III Русудан, а в 1185-м княжич Юрий-Георгий, сын великого Андрея Боголюбского стал супругом абхазской царицы Тамары. Брак этот, увы, расстроился, но характерно, что и второй супруг Тамары, осетинский князь Сослан состоял в свойстве с русским великим князем Всеволодом Большое Гнездо, который был женат на близкой родственнице Сослана княжне Марии. В XIII веке, когда Абхазское царство распалось из-за монгольского нашествия, собственно абхазские земли начали свою — теперь уже отдельную от грузинских — историю, хотя и находились в сложных взаимоотношениях с непосредственно соседствующей частью Грузии — Мегрелией. Начиная с XV века Абхазия стала объектом притязаний Турецкой империи, которая постепенно в той или иной степени подчиняла ее себе.

Что же касается грузинских земель, их постоянно «делили» между собой в эту эпоху Иран и Турция. Поскольку оба соперника принадлежали к исламу, а Грузия была христианской, создалось крайне тяжелое положение. Так, при иранском шахе Аббасе I (1587–1629) преследовалась цель «полностью истребить грузинское население (только в Кахети погибло 100 тысяч человек; 200 тысяч были угнаны в Иран)» (БСЭ, т. 7, с. 365).

Поэтому в Грузии еще 500 (!) с лишним лет назад возникло неотступное стремление войти в состав ближайшего христианского государства — Руси-России. Об этом ясно свидетельствуют сохранившиеся до наших дней послания грузинских правителей русским царям и императорам; наиболее раннее из дошедших до нас — послание правителя Кахети Александра, обращенное в 1483 году к Ивану III:

«Великому Царю и Господарю, Великому Князю низкое челобитие… Ведомо бы было, что меньший холоп твой Александр челом бью… Христианская еси надежа, Веры нашие крепости всесветлый Государь, всем еси прибежище, бедным еси подпора» и т. д.

В изданный в Москве в 1992 году сборник архивных материалов «Под стягом России» вошло полтора десятка документов, показывающих, что Грузия в продолжение трех столетий вновь и вновь обращалась с горячими просьбами о принятии ее в подданство России. По различным причинам Россия смогла это действительно осуществить лишь в 1783–1803 годах. Но какой невероятной фальсификацией являются нынешние заявления многих авторов и ораторов в Тбилиси о том, что-де Россия чуть ли не завоевала «свободную Грузию»! И подобные заявления делаются, несмотря на то, что целый ряд грузинских правителей вместе с тысячами своих одноплеменников поселялись начиная с XVII века в Москве, — то есть не дожидаясь времени, когда Россия придет в Грузию, чтобы принять ее в свое подданство, сами пытались превратить себя в российских подданных!

Совсем иной была судьба Абхазии, где, в частности, в силу особенного склада народного духа ислам мирно уживался с христианством, а оба эти вероисповедания — с исконным языческим наследием абхазов. Но к концу XVIII века перед Абхазией встала проблема судьбоносного исторического выбора: будет ли она находиться в зоне влияния Турецкой или же Российской империи?

Как известно, тогдашний владетель Абхазии князь Келешбей Чачба (Шервашидзе; 1747–1808), предшественники которого признавали свою вассальную зависимость от Турции, отказался от прежних порядков и в 1806 году официально заявил о желании Абхазии войти в подданство России. Но проблема была не простой; в Абхазии имелись достаточно сильные сторонники «турецкого выбора». Среди них оказался и старший сын и наследник Келешбея — Асланбей, который в конце концов непосредственно связал себя с заговором против отца. Тогда Келешбей лишил Асланбея прав наследника и передал их своему младшему сыну Сефербею, который ранее принял христианство с именем Георгий.

Но 2 мая 1808 года Асланбей убил своего отца и захватил власть в Абхазии…

Это событие как бы предопределило последующую судьбу абхазского народа. Б. В. Шинкуба рассказывал мне, что много лет работает над трагедией, посвященной этому событию, которое крайне нелегко воплотить во всем его остро противоречивом смысле — человеческом и народном, духовном и государственном. Перед нами поистине шекспировская коллизия…

С одной стороны, сама безоглядная сила и страсть сопротивления, не остановившегося перед убийством отца, с другой же — несомненное нравственное поражение, ибо отцеубийство едва ли поддается оправданию…

12 августа 1808 года князь Георгий (Сефербей) Чачба подтверждает волю своего убитого отца о переходе Абхазии в подданство России; 17 февраля 1810 года Александр I издал соответствующий акт, а 10 июля десант российских войск высадился в Сухум-Кале (Акуа) и Георгий пришел к власти.

Но противостояние продолжалось. Оно выразилось уже в том, что сразу после присоединения к России сотни абхазских семей эмигрировали в Турцию, начав тем самым махаджирство, продолжавшееся почти до конца XIX века.

Если перед христианской Грузией (исключая обращенных в ислам турками аджарцев), в сущности, никогда не стояла проблема «выбора» между турецкой и российской ориентациями, то для Абхазии эта проблема долго была реальной. Так, сын и наследник Георгия (Сефербея) Михаил Хамудбей не раз испытывал колебания (существенна здесь уже двойственность самого княжеского имени — христианского и мусульманского…).

Говоря обо всем этом, важно, во-первых, осознавать вполне самостоятельную, не связанную с грузинской, новейшую историческую судьбу Абхазии, а, во-вторых, понимать, что не преодолеваемая в течение десятилетий ситуация этого самого выбора резко обостряла любые недовольства и противоречия.

Так, например, крупное восстание в Абхазии в 1866 году началось, как показал видный абхазский историк С. 3. Лакоба (см. его изданные в 1990 г. «Очерки политической истории Абхазии»), на почве своего рода драматического недоразумения: абхазов хотели «освободить» (как и всю империю) от крепостного права, но народ ни в коей мере не считал себя лишенным свободы и воспринял навязываемую ему реформу по сути дела в качестве грубейшего оскорбления. А в результате началась широкая эмиграция в Турцию, и абхазское население в 1866–1867 годах сразу же сократилось с 79 190 до 64 933 человек — то есть более чем на 14 тысяч (см.: Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство и социальные отношения в Абхазии в XIX веке. — Сухум, 1958, с. 483).

Российские власти не препятствовали и, к сожалению, даже поощряли этот уход части народа (считая махаджиров заведомо враждебной силой); правда, нельзя не отметить, что тем, кто вскоре захотел вернуться (а таких было не так уж мало), это разрешалось.

Но, несмотря на трагедию махаджирства, исторический выбор был сделан. В редакционной статье № 3 газеты «Абхазия» за 1994 год недвусмысленно сказано: «Так, видимо, начертано самой судьбой, что абхазскому народу быть сильным, благополучным и процветающим только рядом с Россией, только под крылом ее двуглавого орла. Это проверено самой историей… Абхазский народ свой выбор сделал после долгих размышлений и мучительных поисков истины»…

Кому-либо может показаться, что ответственное и емкое слово «народ» употреблено в процитированном тексте ради эффекта. Но такое сомнение было бы всецело ошибочным. Судите сами: более шести десятилетий Абхазия по воле Берии являлась «неотъемлемой частью» Грузии. Но вот впечатляющие данные переписи 1989 года: «свободно владеют русским языком» 75 967 абхазов (81,4 процента), а грузинским языком — только 1452 абхаза (1,5 процента)». И это уже в самом деле выбор народа, а не каких-либо отдельных лиц или группировок…

Не исключено, что, в частности, и этот факт побудил «командующего войсками Госсовета Грузии в Абхазии» Каркарашвили сделать 25 августа 1992 года свое совершенно неслыханное заявление из захваченного им Сухумского телецентра: «Из ваших (то есть абхазов. — В. К.) погибнут все 97 тыс., которые будут поддерживать решение Ардзинбы. Хочу дать совет лично г-ну Ардзинбе: пускай он не сделает так, чтобы абхазская нация осталась без потомков».

Крайне прискорбно, что это официальное заявление доверенного лица Шеварднадзе не получило самой резкой официальной оценки России и мира. Ведь даже Гитлер и его присные никогда не заявляли публично, что они намерены целиком уничтожить какой-либо народ (в частности, план «окончательного решения еврейского вопроса», принятый гитлеровцами в 1942 году, был сугубо секретным и стал известен только после разгрома фашизма).

Если бы Запад действительно следовал своим собственным громогласным декларациям, он должен был бы после этого заявления (никак не дезавуированного грузинскими властями) объявить режим Шеварднадзе вне закона.

И любой честный человек, вдумавшись в это заявление грузинского «командующего», безоговорочно отвергнет какое-либо право тбилисского режима претендовать на господство над Абхазией. Могут ли претендовать на владение землей те, кто готовы полностью уничтожить живущий на этой земле народ?!

III. Чечня: принципиально иная судьба

Размышляя сегодня об Абхазии, никак нельзя обойти вопрос о Чечне, ибо ее нынешнее противостояние Москве многие пытаются истолковать, в сущности, так же, как абхазское противостояние Грузии. В этом сказывается длительное господство догматического мышления, которое пыталось сводить все явления к стандартному общему знаменателю. И хотя ныне на те или иные вопросы даются прямо противоположные, чем ранее, ответы, понимание исторической реальности при этом нисколько не углубляется, ибо на место одной абстрактной схемы приходит другая схема.

Мое давнее пристальное внимание к Абхазии не могло не обратить меня к изучению Кавказа в целом и, в частности, к Чечне. Тем более, что мой ближайший друг, замечательный русский поэт Анатолий Передреев (1934–1987) провел детство и юность в Грозном, женился на чеченке, выросшей в ссылке, постоянно переводил чеченских поэтов, дружил с ними и вообще жил как бы между Москвой и Чечней. Через него и я соприкоснулся не только умом, но и душой с чеченским бытием.

Размышляя об Абхазии и Чечне, нельзя не прийти к выводу, что перед нами глубоко различные исторические судьбы и, естественно, никак не сводимые к какому-либо общему знаменателю нынешние ситуации.

Начать уместно с того, что если Абхазия традиционно борется за свою национальную суверенность и само свое национальное существование, то для Чечни это, строго говоря, совсем не характерно — пусть многие и утверждают обратное. Вполне вероятно, что мне напомнят об эпохе Шамиля. Однако Шамиль (как и все его предшественники) стремился создать единое для всего Северного Кавказа исламское государство, а вовсе не какие-либо национальные; его воля была направлена на полное слияние всех многообразных северокавказских племен.

Это было, надо прямо сказать, трудной или даже вообще невыполнимой задачей, ибо, помимо существенно различных собственно кавказских народов, в сфере действий Шамиля были еще и тюркские, и иранские народы. А кроме того, народы Северного Кавказа исповедовали не только ислам, но и христианство, а также своеобразные иудаистские и языческие верования.

Многочисленные факты ясно показывают, что Шамиль постоянно боролся против собственно национальных устремлений на контролируемых им землях и даже предпринимал специальные усилия для своего рода «ликвидации» национальных различий. Об этом, между прочим, проницательно писал выдающийся сын абхазского народа Ефрем Эшба в своем «Очерке истории Кавказской войны» (вошедшем в его изданную в 1927 году в Грозном книгу «Асланбек Шерипов»). Е. А. Эшба (1893–1939) — квалифицированный исследователь, воспитанник процветавшего тогда Московского университета, — не без удивления писал о том, «с какой настойчивостью Шамиль разрушал племенные перегородки и способствовал созданию единства среди горцев… Шамиль заставлял чеченцев выдавать своих дочерей замуж за лезгин и наоборот, чтобы родством связать эти племена… Шамиль обнаруживал… свой прямой интернационализм». Последний термин не очень уместен, но основной смысл политики Шамиля определен верно: нельзя не напомнить в связи с этим, что и тысячи принимавших ислам русских — перебежчиков и пленных — были объявлены Шамилем полноправными гражданами его государства.

Шамиль тем самым продолжал линию, намеченную еще его дальним предшественником, выступившим за полвека до него, — шейхом Мансуром (Ушурмой). Е. А. Эшба цитирует свидетельство о Мансуре его современника Давлет-Шина: «Проповедует слияние всех враждующих племен Кавказа в единый народ».

Вполне закономерно, что Шамиль беспощадно уничтожал знать, «элиту» своих соплеменников аварцев и других кавказских народов, ибо она наиболее осознанно воплощала национальные устремления. Вместо исконных предводителей, констатировал Е. А. Эшба, Шамиль «насадил в Чечне искусственный институт «наибов», к тому же иноземных», то есть принадлежащих к другим народам. И особенно существенно, что никаких сведений о недовольстве чеченцев этой «интернациональной» политикой Шамиля не имеется. Их согласие объяснялось, очевидно, тем фактом, что в Чечне вообще не было (принципиальное отличие от Абхазии!) традиции национальной государственности. И чеченцев явно не беспокоила перспектива, которая ожидала их в создаваемом Шамилем государстве, где многие и разные народы должны были в конечном счете слиться в нечто единое, воодушевленное исламом и соответствующим социальным устройством на основе шариата, а вовсе не национальной идеей.

Теперь обратимся к вопросу о вхождении Чечни в состав России. К сожалению, в сознании многих людей вопрос этот рисуется в таком виде: Россия решила завоевать Чечню, началась долгая героическая борьба чеченцев за национальную суверенность, — особенно в эпоху Шамиля, — но превосходящие русские силы подавили сопротивление.

На деле все обстояло не так. Вот изданный в 1981 году в Грозном сборник трудов высококвалифицированных чеченских историков «Взаимоотношения народов Чечено-Ингушетии с Россией и народами Кавказа в XVI — начале XX вв.». Кто-нибудь может сразу заявить, что историков тогда заставили писать неправду. Однако в основе сборника — не домыслы, а подлинные документы, из которых явствует, что еще за три столетия до Шамиля отдельные части Чечни начали присоединяться к России, поскольку это соответствовало интересам населения.

К восьмидесятым годам XVIII века — то есть более чем за полвека до Шамиля — присоединение к России было завершено. И движение Шамиля было вовсе не борьбой против присоединения Чечни к России, а восстанием, основанным на социальных и религиозных идеях. Вполне аналогичные восстания то и дело происходили в XVII–XVIII веках и в коренных русских регионах империи, в том числе и восстания с ярко выраженной религиозной направленностью (как, например, старообрядческое Соловецкое восстание 1668–1676 годов). В связи с этим всецело понятна весомая роль русских перебежчиков в стане Шамиля: это были своего рода «пугачевцы» (не забудем, кстати, что и в восстании Пугачева участвовали вместе с русскими башкиры, татары и другие народы России; точно так же к Шамилю присоединялись русские).

Поэтому нынешние идеологи национального чеченского государства заведомо неоправданно выдвигают Шамиля в качестве своего предшественника; вполне ясно, в частности, что сегодня и чеченцы, и аварцы, осетины, кумыки, кабардинцы, черкесы, карачаевцы и т. д. безоговорочно отвергли бы проект своего слияния в один «кавказский народ»…

И нельзя умолчать о том, что — несмотря на все возможные возражения — Россия не ставила перед собой задачи «унификации» населяющих ее народов. В определенной степени это делалось только в отношении украинцев и белорусов, но лишь потому, что многие находившиеся у власти люди считали их по существу русскими (даже в справочниках указывалось тогда общее количество «русских» и уж затем называлось количество великороссов, малороссов и белорусов). Что же касается других, не являющихся славянскими народов России, никаких целенаправленных усилий для их «обрусения» не предпринималось. Было, правда, стремление приобщать те или иные народы к российскому православию (либо укрепить его — как, например, в Абхазии), но для этого Евангелие переводили на национальные языки.

В связи с этим обращу внимание на поистине удивительный парадокс: России постоянно предъявляются обвинения в том, что она — в отличие, скажем, от основных западноевропейских стран (Великобритании, Франции, Германии, Италии, Испании) — включает в свой состав множество народов; между тем по справедливости Россия заслуживает поэтому вовсе не хулу, а самую высокую хвалу! Ведь те, кто проклинает Россию за ее «многонациональность», попросту не знают или же не хотят знать реальную историю западноевропейских стран.

Дело в том, что даже с чисто теоретической точки зрения — то есть без специального изучения вопроса — можно представить себе, что в силу очень благоприятных для жизни людей западноевропейских климатических условий, а также благодаря редкостному многообразию рельефа, членящего западноевропейскую территорию на множество отдельных относительно замкнутых местностей, Западную Европу должны были населять многочисленные народы.

И действительно, ко времени консолидации основных германских (англичане, немцы) и романских (французы, испанцы, итальянцы) народов, создавших наиболее крупные государства Запада, на их территориях жило великое множество различных народов и племен (кельтских, иллирийских, балтийских, славянских и др.) — ничуть не меньше, чем на территории России! В этом нетрудно убедиться даже при самом общем ознакомлении с этнической историей Англии, Франции, Германии и др.

Однако в процессе развития этих государств «чужаки» либо были вообще стерты с лица земли, либо сохранились как своего рода этнические реликты, пережитки далекого прошлого, — в частности, уже почти не владеющие своим исконным языком. Так, живший на Британских островах кельтский народ шотландцев в свое время соперничал с англичанами и в политическом, и в культурном отношении, но ныне шотландцы — это скорее феномен исторической памяти, чем живой народ.

А наиболее значительный из балтийских народов — значительный с точки зрения его исторической роли и культуры — пруссы — к XVIII веку был отчасти онемечен, отчасти уничтожен, и даже само его имя перешло — как это ни невероятно! — на наиболее воинственную часть немцев (пруссаки). И нет никакого сомнения в том, что если бы литовцы и латыши в течение столетий находились в составе Германии, от них также уцелели бы разве только их имена…

На северо-западе Франции сохранились — о чем даже мало кто знает — остатки самобытного и культурного кельтского народа бретонцев, имевших письменность еще в VIII веке. Согласно разным подсчетам, от 500 тысяч до 1 миллиона бретонцев были зверски убиты во время Великой французской революции, которую этот народ не принял (до сих пор клеймят его сопротивление, твердя о «реакционной Вандее»…).

Впрочем, здесь, конечно, невозможно говорить о судьбе многих десятков народов Западной Европы, почти или совсем исчезнувших под мощным давлением основных западных наций. Скажу еще лишь о том, что при восстановлении в 1918-м и — в большем размере — в 1945 году Польского государства, оказалось, что на входивших с конца XVIII века в состав Германии и Австрии польских землях поляков уже почти не было, между тем как на землях, принадлежавших России, их имелось гораздо больше, чем ко времени «раздела Польши»!

И можно с полным правом сказать, что нынешняя многонациональность России — неоспоримое свидетельство ее высокоположительных качеств.

Я вовсе не закрываю глаза на драматические и, более того, трагические страницы в истории населяющих Россию народов. Я решительно возражаю только против пропагандистской формулы «Россия — тюрьма народов». Ибо тот, кто ее употребляет, должен, будучи честным, называть основные страны Западной Европы «кладбищем народов»! Поистине возмутителен тот факт, что России, даже в центральной части которой столетиями живут и растут многие и разные народы (татары, мордва, башкиры, удмурты, чуваши, коми, марийцы и т. д.), ставится в «вину» именно это! Ведь получается, что если бы Россия, подобно западным государствам, стерла «чужие» народы с лица земли, она была бы «невинной»…

Уместно обратиться в связи с этим к одному эпизоду из истории абхазской культуры.

Сын великого Дырмита Гулиа, Георгий, рассказал в своей книге об отце, как в начале творческого пути тот советовался с русским чиновником С. А. Алферовым, ведавшим в Абхазии народным образованием, вопрошая его о возможности создания абхазской литературы.

Согласно версии Георгия Гулиа, С. А. Алферов, сказавший «я уважаю эту страну и ее народ», вместе с тем выразил сомнение в том, что Дырмит Гулиа сможет осуществить свою мечту, и, более того, заявил ему: «…малые народности по доброй воле ассимилируются с великороссами. Этот процесс в цивилизованной империи неизбежен…

— Степан Александрович, — перебил его Гулиа, — только не разговаривайте со мной так, словно мы на собрании истинно русских…

— Дорогой, я слишком уважаю вас, чтобы обижаться. К слову сказать, союз истинно русских — это священный союз».

Георгий Гулиа пояснил здесь же, что «союз истинно русских» — это «черносотенная организация», и в его рассказе С. А. Алферов предстает как русский националист, противящийся созданию национальной абхазской культуры.

Не исключено, что «черносотенец» Степан Александрович действительно усматривал в будущем неизбежность обрусения малых народов России. Но Георгий Гулиа, к сожалению, умолчал в своем рассказе о том, что достаточно хорошо известно. Несмотря на свой «прогноз», С. А. Алферов постоянно и всемерно поддерживал дело абхазской национальной культуры. Об этом вспоминали видные деятели абхазского просвещения предреволюционных лет А. И. Чукбар, Н. С. Патейпа, А. М. Чочуа; об этом же с уважением сообщается в трудах позднейших абхазских историков и филологов — Г. А. Дзидзария, В. П. Пачулиа, X. С. Бгажба, В. X. Конджария и др.

С. А. Алферов «продвигал» и редактировал целый ряд первых абхазских книг (в том числе и тех, в создании которых участвовал Д. И. Гулиа) и даже сам написал «методические пособия» к вышедшему в 1914 году 2-му изданию «Книги для чтения на абхазском языке для абхазских училищ», составленной его постоянным сотрудником А. И. Чукбаром.

И в высшей степени характерно, что после Февральской революции возглавляемый грузинами «Сухумский Совет» выслал С. А. Алферова из Абхазии (см. Г. А. Дзидзария. Очерки истории Абхазии. 1910–1921)…

Полагаю, что «случай» с С. А. Алферовым много говорит о роли русских в судьбе населяющих Россию «малых» народов.

IV. Судьбы народов СССР и общее состояние мира в XX веке

Общеизвестны факты самого жесткого подавления национальных устремлений абхазского народа после введения ее в состав Грузинской ССР (как мы видели, это был вынужден признать даже Шеварднадзе). Ныне же постоянно раздаются голоса, утверждающие, что, в сущности, столь же прискорбна была жизнь чеченцев в составе РСФСР, а нередко в насилиях над чеченцами обвиняют прямо и непосредственно русский народ. При этом прежде всего имеется в виду выселение, депортация чеченцев в 1944 году.

Так, например, обвинениями, даже проклятиями в адрес именно русских переполнено изданное в 1993 году сочинение Георгия Вачнадзе «Горячие точки России». Нельзя не сказать, что этот автор в 1970—1980-х годах был одним из самых яростных обличителей не России, а Запада, сочинявшим так называемые «контрпропагандистские» книжки — «Антенны направлены на Восток» (1977), «Чужие голоса в эфире» (1981), «Покушение» (1987) и т. п. Забавно, между прочим, что его теперешняя книжка издана при финансовой поддержке ФРГ — той самой ФРГ, которую он еще совсем недавно обильно поливал грязью. Странная всеядность у германских «спонсоров»…

В новой своей книжке товарищ-господин Вачнадзе не жалеет грязи для своих недавних соотечественников. Так, например, он заявляет, что все события в Абхазии — результат чисто карьерных «игр» абхазской «партийно-хозяйственной элиты» и что-де из-за «подстрекательской политики Ардзинбы Абхазия сегодня в руинах. Население бежало кто куда».

О русских же он пишет следующее: «Знаете ли вы о трагедии чеченского аула Хайбах? 27 февраля 1944 года карательный отряд НКВД, проводивший депортацию народа, согнал всех жителей в сарай и сжег их заживо. Вывозить людей из высокогорного аула было хлопотно. Чеченцы, вспоминая об этом злодеянии, говорят: это сделали русские. Хайбах будут помнить еще многие поколения чеченцев. Но и русские должны знать об этом».

Перед нами самая наглая ложь, какая только возможна. Вачнадзе едва ли мог не знать не раз публиковавшийся рассказ непосредственного очевидца упомянутого им чудовищного события — бывшего первого заместителя наркома юстиции Чечено-Ингушской АССР Дзияудина Мальсагова: «27 февраля к селению Хайбах начали собирать людей… В основном это были больные, дети, старики и женщины. Их собирали в конюшне… Начальник краевого управления НКВД, комиссар безопасности 3-го ранга Гвишиани отдал приказ поджигать. Я пришел в ужас… Подскочил к Гвишиани и говорю: «Остановите людей, что вы делаете?!» Гвишиани спокойно ответил: «Эти люди нетранспортабельны, их надо уничтожить…» Я вскричал: «Я буду жаловаться Берии» (тогда мы и не подозревали, что это за человек!). И услышал в ответ: «Это приказ Берии».

(Берия находился тогда поблизости на Кавказе. — В. К.)… Меня и капитана Громова, который тоже выступил против организованного зверства, отправили под конвоем в селение Малхасты. Нас увозили, а этот ад еще продолжался».

К этому надо добавить, что та часть Чечни, в которой располагался аул Хайбах, была тогда же введена (вместе с другими землями Северного Кавказа) в состав Грузинской ССР (возвращена чеченцам в 1957 году).

Могут возразить, что зверства совершали не грузины, а главари НКВД СССР. Но ведь никак не может быть случайным тот факт, что в течение трех десятилетий — с 1917 года и до конца Великой Отечественной войны — среди этих главарей было поразительно, неправдоподобно мало русских, составлявших тогда около 60 процентов населения СССР (менее чем двухлетнее «царствование» Ежова предстает в данном случае как некое исключение). В так называемых «органах» заправляли поляки, латыши, евреи, грузины, но количество русских среди главных персон не только никак не соответствовало их доле в населении СССР, но и уступало количеству «представителей» названных сравнительно небольших народов.

Стоит отметить, что злодейское имя Гвишиани известно мало, но английский журналист, специалист по СССР Алан Уильямс в 1973 году особо выделил «генерала Гвишиани, одного из немногих оставшихся от «банды Берии», который был одним из самых гнусных его подручных… Этот Гвишиани — чудовище. Сейчас он в отставке, но его послужной список из самых страшных в русской истории — после Сталина и Берии… У него есть сын, которого зовут Джермен… Это придуманное имя. Оно составлено из двух слогов — Джер и Мен, взятых из фамилий Дзержинского и Менжинского, основателей ЧК… Подумать только — назвать родного сына в честь этой парочки!» От всякого рода репрессий русские пострадали не меньше, а значительно больше, чем другие народы СССР. Так, ныне уже опубликованы точные сведения о количестве заключенных в ГУЛАГе и их национальной принадлежности. И выяснилось, что, скажем, на 1 января 1939 года из каждых 10 000 русских людей в ГУЛАГе находились 88 человек (т. е. около одного процента всех русских), между тем как из каждых 10 000 грузин — 58 человек, из 10 000 евреев — 73 человека и т. д.

Впрочем, мне не раз приходилось слышать такого характера обвинения в адрес русских: вы самый большой народ в СССР; как же вы допустили этот террор, это насилие, в том числе и по отношению к вам самим? Но если ставить сей вопрос всерьез, необходимо всецело учитывать (о чем уже говорилось) общее состояние мира, который в XX веке стал единым. Политика, пренебрегающая всеми человеческими интересами и самими человеческими жизнями, была присуща в XX веке вовсе не только стране, называвшейся СССР. Я уже не говорю о тоталитарных режимах в Германии, Италии, Испании, Португалии и т. д. Обратимся к США, которые в глазах многих людей приобрели имидж истинно демократической и гуманной страны, где, конечно же, была бы немыслима, скажем, депортация народов за вину каких-нибудь его представителей.

Но вот непреложные факты. В декабре 1941 года Япония атаковала американскую военно-морскую базу Перл-Харбор. Между тем в США жило немало людей японского происхождения. И вот 19 февраля 1942 г. президент Рузвельт отдал распоряжение о водворении 112 тыс. таких лиц (из них две трети имели американское гражданство) в специальные концентрационные лагеря. Официально это объяснялось угрозой японского десанта на Тихоокеанское побережье Соединенных Штатов. Солдаты американской армии при содействии местных властей быстро провели эту операцию. В лагерях был установлен жесткий режим» (Н.Н. Яковлев. Новейшая история США. 1917–1960. — М., 1961, с. 364).

Итак, даже не депортация, а концлагерь, и не за какое-либо сотрудничество с врагом, а только за предполагаемую «угрозу» такого сотрудничества в случае японского десанта в США (которого, кстати сказать, не только не было, но и не могло быть).

А теперь — о заключительном акте борьбы США против Японии. Хорошо известно уничтожение 6 августа 1945 года атомной бомбой 78 150 человек гражданского населения города Хиросимы. Но гораздо меньше знают о второй бомбе, сброшенной через три дня, 9 августа, на город Нагасаки, где погибли 73 884 человека (обе цифры — по официальным данным самих США — скорее всего преуменьшены).

Конечно, и первая бомба была несовместима с человеческими принципами, ибо дело шло, в сущности, об уничтожении огромного количества заложников. Но употребление второй бомбы (о чем до сих пор известно, повторю, очень немногим) было совершенно беспрецедентной акцией. Во-первых, заранее было точно известно (как об этом позже в 1961 году рассказал в своей нашумевшей книге руководитель атомного проекта генерал Гровс), что в Нагасаки погибнут сотни американцев, находившихся там в лагере для военнопленных. Но главное в другом. Американский историк Дж. Уорберг в 1966 году по секретным документам установил следующее: «Первая бомба, сброшенная на Хиросиму, была урановой бомбой… Вторая бомба, сброшенная на Нагасаки, была плутониевой бомбой, которую стремились испытать; если она сработает, мог быть изготовлен большой запас таких бомб. И для того, чтобы доказать это, примерно 100 000 японцев были убиты»… (цит. по кн.: С. Сосинский. Акция «Аргонавт». — М., 1970, с. 121).

Итак, только ради наглядного «научного» эксперимента правители США, которым, кстати сказать, в тот момент уже ничто всерьез не угрожало, приказали испепелить и сотни своих солдат и офицеров, и сотню тысяч японцев… Если вдуматься, станет ясно, что это буквально ни с чем не сравнимая акция.

Депортация народов, обвиняемых — пусть даже совершенно ложно — в сотрудничестве с врагом, смертельная борьба с которым еще продолжалась на территории СССР, все-таки не столь чудовищное деяние…

Это отнюдь не означает, разумеется, хоть какого-либо «оправдания» депортации чеченцев и других народов, — как нельзя «оправдать» и депортацию миллионов русских крестьян в годы коллективизации. Речь идет лишь о том, что исторически неверно и этически несправедливо считать воплощением всего зла XX века один СССР и уж совсем подло взваливать вину на русский народ. Дело не в том, чтобы осудить США, но в том, чтобы понять общее состояние мира в нашем столетии.

Лично я с молодых лет — с тех пор, как обрел более или менее самостоятельный взгляд на мир, — считал выселение народов недопустимым актом. Еще мальчиком, до войны, я провел лето в татарском селении Отузы в Крыму, и когда я приезжал туда после войны и находил исчезающие остатки татарских жилищ и виноградников, сердце мое скорбно сжималось. Я с глубокой горечью говорил тогда об этом близким людям.

Но вместе с тем нетерпимы и разного рода спекуляции на этой трагической теме. Вот уже цитированный Вачнадзе запросто объявляет: «50 процентов чеченцев погибли во время депортации в Сибирь и Казахстан». Эти «50 процентов» — очевидная выдумка и, прямо скажем, нелепая. Согласно вполне достоверным сведениям, чеченцев и ингушей в 1937 году (в материалах переписи они исчислены как единый вайнахский народ) насчитывалось 436 тысяч человек. В 1944-м их было 459 486 человек, а в 1959-м — 525 тысяч (419 тыс. чеченцев и 106 тыс. ингушей) — то есть на 20,4 процента больше, чем в 1937-м, и на 14,2 процента больше, чем в 1944 году.

Между тем, если бы действительно погибла половина народа, его численность до катастрофы могла бы восстановиться не менее чем через полвека! Так, в 1941–1945 годах погибли не 50, а «всего» 22 процента населения Белоруссии (2 миллиона из 9 миллионов человек), но довоенное количество населения смогло восстановиться только через 25 лет — к 1970 году…

Нельзя не сказать и о том, что рост численности чеченцев и ингушей с 1937 до 1959 года (на 20 процентов) был не намного ниже, чем рост численности не подвергшихся выселению северокавказских народов — аварцев, осетин, кабардинцев, кумыков и т. д. (численность этих народов за указанный период выросла в среднем на 25–30 процентов). Замечу еще, что население СССР в целом выросло с 1937 по 1959 год всего только на 13 процентов (а не на 20,4 процента). Словом, Вачнадзе и в данном случае пропагандирует заведомую ложь. Эта ложь особенно резко выявляется на фоне заявления Вачнадзе о том, что события в Абхазии — якобы только «игра» кучки карьеристов, а народ, мол, жил и живет вполне «нормально». Ведь за те два с лишним десятилетия (1937–1959), в течение которых количество выселенных чеченцев и ингушей выросло на 20,4 процента, количество абхазов, «вселенных» в 1931 году в Грузию, выросло с 56 197 человек до 61 193 человек — то есть всего лишь на 8,8 процента! Отмечу также, что за это же время количество осетин, живших в Грузии, даже уменьшилось со 143,6 тысячи до 141 тысячи…

V. Краткие выводы

Выше уже было показано, что чеченский народ не имел традиции национальной государственности — о чем, в частности, свидетельствует его приятие «интернациональной» идеологии Шамиля. И хотя те или иные нынешние чеченские деятели, вполне возможно, воодушевлены идеей такой государственности, события последних лет в Чечне явно имеют совершенно иной смысл. Точно так же едва ли можно считать сегодняшнюю Чечню действительно исламским государством (что было присуще эпохе Шамиля), хотя и утверждается обратное.

Конечно, меня будут оспаривать, но суть дела со всей очевидностью выражается в личности президента Чечни, имеющей, без сомнения, громадное, исключительное значение во всем, что происходило с осени 1991 года, — значение и фактическое, и символическое. Ведь по меньшей мере странно, что полновластным главой и символом государства, объявившего себя национальным и исламским, является человек, который провел свою сознательную жизнь вне Чечни, который женат на русской женщине, обращается к своим сподвижникам по-русски и вряд ли до самого последнего времени прикасался к Корану…

Но самое удивительное даже не в этом. Невозможно оспорить следующего факта: Джохар Мусаевич Дудаев смог стать президентом только потому, что он — генерал Советской Армии. А между тем он достиг своего высокого чина, в частности или даже главным образом потому, что мастерски руководил так называемыми ковровыми бомбардировками в Афганистане, которые привели к гибели множество исповедников ислама! И это тяжкое и даже жестокое противоречие никак не снимешь…

Невольно возникает здесь сопоставление с президентом Абхазии, который всей своей личностью — без каких-либо самых малых «отклонений» и «масок» — воплощает историческую и современную волю своего народа.

Трезвый взгляд на ход событий, начавшихся в 1991 году в Чечне, неизбежно приводит к убеждению, что перед нами — чисто политическая борьба, борьба за власть, в особенности над экономикой, а национальные и исламские идеи являются в сущности декорацией, точно так же в существующей с 1991 года «суверенной России» национальная и православная идеологии имеют чисто декоративное значение — и этот похожий на двуголовую курицу герб, и эти свечи в руках вчерашних партаппаратчиков, заявившихся в Успенский собор…

Могут возразить, что неправомерно делать обобщающие выводы исходя из одной лишь фигуры чеченского президента, — если даже и учитывать всю ее исключительную значимость для режима в Чечне. Однако какие «показатели» ни возьмешь, все они недвусмысленно говорят о том, что идея национальной суверенности и национального возрождения являет собой только декорацию. Так, например, в Чечне — как и в каждой северокавказской республике — до установления дудаевского режима издавалось за год несколько десятков книг на родном языке. В 1992–1993 годах, несмотря на так называемые «реформы», в большинстве национальных республик Северного Кавказа издание книг на родном языке либо осталось на прежнем уровне, либо даже выросло. Между тем в Чечне в 1992 году не вышло ни одной книги на родном языке, а в 1993-м всего лишь две…

Но, пожалуй, еще более впечатляюще положение с изданием газет, которые вроде бы были нужны режиму для оперативной пропаганды своих идей. Тем не менее, если в 1980-х годах на чеченском языке издавались 9 газет, то в 1992-м — 7, а в 1993 году — только 4! Но и это еще не все: резко упала периодичность выхода газет (то есть количество появляющихся за год номеров) — почти в 10 раз, а общий годовой тираж газет — аж в 15 раз! И, как ни удивительно, количество газет, издававшихся в Чечне на русском языке, напротив, росло: 15 в 1980-х годах, 22 — в 1992 году!

Дело ясное: те, кто пришел в 1991 году к власти в Чечне, занимались всякого рода политико-экономическими акциями, а родной язык, эта основа национальной культуры, им явно ни к чему. И это неоспоримый «приговор» режиму…

В связи с этим стоит еще раз процитировать книжку Вачнадзе. Он пытается толковать чеченские события как всенародную борьбу за национальную и религиозную суверенность, но он же — и это в высшей степени показательно — пишет (напомню, в 1993 году): «Хроническая безработица вынуждает сотни тысяч чеченцев отправляться на заработки в Россию и там нередко пополнять ряды криминальных и предпринимательских структур».

«Сотни тысяч» — это, надо думать, гипербола, да и едва ли суть дела в «безработице» в собственном смысле этого слова; речь должна идти о стремлении к особо крупным «заработкам». Но главное в другом: люди, вроде бы поглощенные целью создания самостоятельного государства, в то же время не желают оставаться в его пределах, хотят жить в России, а не на своей родной земле. Тысячи абхазов бежали в Россию от Грузии. А от кого бегут в Россию сотни или, вернее, десятки тысяч чеченцев?!

Но пойдем далее. Современная «суверенность» Чечни всецело подобна сегодняшней «суверенности» России, представляет собой как бы ее зеркальное отражение. Ныне абсолютно ясно, что установившийся в 1991 году в Чечне режим был внедрен наиболее влиятельными тогда российскими политиками. Правда, вскоре же выяснилось, что новая власть в Чечне не намерена быть простым орудием новой российской власти, а решила скопировать ее политику целиком и полностью и сделать Чечню такой же «суверенной», какой стала «Российская Федерация», выйдя из СССР. И уже 8 ноября 1991 года появился президентский (РФ) указ о ликвидации чеченской суверенности. Впрочем, тогда он был быстро отменен и как бы восстановлен лишь через три года — в ноябре 1994-го, когда российская власть начала войну против всецело порожденной ею самой «суверенной Чечни».

Говоря о «суверенной Чечне», я имею в виду именно и только нынешний режим, а отнюдь не чеченский народ, — так же, как я ни в коей мере не отождествляю волю русского народа с акциями сегодняшней власти в РФ. Официальные московские СМИ твердят сегодня о криминальной экономике в Чечне, но ведь и экономику РФ не определишь иначе… И война, которая началась в ноябре 1994 года, — это война «двойников», которые совершенно неизбежно должны были столкнуться на своей общей дорожке.

Постоянно говорят о борьбе за «территориальную целостность России». Конечно, это необходимая и неотменимая проблема, но речь-то идет вовсе не о целостности реальной исторической России, а о соблюдении произвольно проведенных после 1917 года и не раз резко менявшихся линиях на карте Евразии. И идея «целостности» — это, в конечном счете, также декорация, а истинный смысл войны состоит все-таки в борьбе двух однородных режимов, к тому же, повторюсь, второй из них — в Чечне — прямо и непосредственно порожден первым…

Конечно, все это требует многостороннего анализа, но, как мне представляется, из вышеизложенного ясно, что судьбы Абхазии и Чечни принципиально различны. И, всецело сочувствуя борьбе абхазов за само их бытие как народа, я не вижу оснований понимать так же цели того режима, который установился в 1991 году в Чечне.

В течение 1959–1989 гг. количество чеченцев выросло с 419 тысяч до 957 тысяч человек — то есть почти на 130 процентов, а количество абхазов за те же годы выросло всего на 61 процент; кроме того, в 1989 году доля абхазов в населении Абхазской АССР составляла только около 18 процентов, а доля вайнахов в Чечено-Ингушской АССР — более 70 процентов.

Тяжелейшие испытания чеченского народа в 1944–1957 годах, конечно, невозможно забыть, но едва ли основательны утверждения о подавлении чеченского народа в течение последних десятилетий. Президент Чечни не раз заявлял, что если бы не было распада СССР, вообще не возник бы самый вопрос о чеченской «суверенности». И в этом он совершенно прав. Ибо, как уже сказано, суверенность — это только декорация для борьбы политических и экономических соперников-двойников.

И действительно, разрешение нынешней коллизии, приведшей к вызывающей боль и отчаяние гибели тысяч людей и тяжким разрушениям, возможно только при решительном преобразовании политических и навязанных политиками экономических порядков (впрочем, правильнее сказать — беспорядков) и в Чечне, и в России в целом, не говоря уже о Грузии.

Да не запоздает слово

(О межнациональной розни)

Нынешние газетно-телевизионные рассуждения о межнациональных конфликтах, как правило, имеют весьма или даже крайне поверхностный и поражающий узостью кругозора смысл. Они, эти рассуждения, почти никогда не выходят за временные (то есть с 1917 или же с 1922 года) и пространственные пределы СССР. Людей пытаются уверить, что именно и только данный исторический период в данной стране породил и порождает тяжкие столкновения между народами.

Если на страницах печати или в эфире и высказываются иные представления, то почти исключительно — зарубежных экспертов, которые судят о коллизиях в нашей стране (что, помимо прочего, может вызвать чувство стыда) с гораздо большей глубиной и широтой, нежели «туземные» наблюдатели. Так, например, на страницы «Вечерней Москвы» (от 22 января 1991 года) прорвались голоса солидных экспертов из США. Л. Блумфильд (Массачусетский технологический институт) заявил по поводу конфликтов в Прибалтике, что «подобные проблемы являются уделом отнюдь не только Советского Союза. Острые противоречия того же рода терзают Югославию и Бельгию, Канаду и Северную Ирландию» (из стран Запада к ним нужно присоединить и Испанию с ее жаждущими независимости басками).

Дж. Уильямс (Вашингтонский институт мировой экономики) добавил к сему: «Меня удивила та сдержанность, с которой реагируют на это (конфликты в Прибалтике. — В. К.) Советы». Под Советами он имел в виду то, что у нас обычно называют «центром». И на фоне, скажем, многолетней и весьма кровавой войны, которую ведут вооруженные до зубов солдаты армии вполне демократической Великобритании (у нас же истошно кричат об абсолютной «преступности» применения армии в межнациональных раздорах) в Ольстере, поведение советского «центра» предстает — с тамошней точки зрения — как в самом деле удивляюще «сдержанное».

Цитированные эксперты ограничились сравнением ситуации в СССР с положением в ряде стран Запада. Но если обратиться к сегодняшним межнациональным конфликтам в странах Востока и Юга, где в ходе таких конфликтов ежемесячно погибают сотни людей (хотя бы потому, что в этих странах — в сравнении с Западом — отсутствуют четко отлаженные и мощные силы охраны порядка), положение в СССР окажется — по крайней мере, пока — не столь уж «страшным»… [50]

Но главное не в этом. Главное в том, что возникновение межнациональных конфликтов, как убеждает современная мировая реальность, определяется не социально-политическими обстоятельствами (ведь в Великобритании и Испании, или, с другой стороны, Индии и Шри-Ланке, или, наконец, в Прибалтике и Закавказье эти обстоятельства принципиально различаются), а более сложными и глубокими причинами.

И нельзя не заметить, что многие и многие авторы и ораторы, с надрывом «разоблачающие» межнациональные конфликты в СССР как порождения теории и практики коммунистов, по своей мировоззренческой сути являют собой (вот парадокс!) чисто коммунистических идеологов, сводящих всю сложнейшую народно-национальную жизнь к элементарным или даже примитивным социально-политическим схемам. Эксперты из США, например, убежденно говорят, что корни азербайджано-армянского конфликта уходят еще во времена Византийской или даже Римской империи, а для подавляющего большинства здешних «экспертов», в свое время зазубривших поверхностные социально-политические догмы, все дело объясняется «мероприятиями» последних десятилетий. Для «решения» всех проблем предлагаются «противоположные», но столь же элементарные «мероприятия»…

Такого рода «мероприятия» (например, склоняемые на все лады «суверенизация» и «демократизация») достаточно интенсивно проводились и проводятся ныне в том же Закавказье, но они — это ясно каждому — только все более и более обостряют межнациональные отношения, угрожая довести их до того уровня, который присущ сегодня зарубежным странам Востока и Юга.

Словом, многонациональные конфликты — это вовсе не «советская», а поистине всемирная проблема, острота которой в наше время, по-видимому, все нарастает. И в основе ее, если вдуматься, лежит самый ход новейшего развития мировой цивилизации.

Дело в том, что «цивилизованность» (в самом широком значении слова) за последние десятилетия проникает или, вернее, стремительно врывается в жизнь любого народа мира. А это ведет — особенно если иметь в виду сравнительно малочисленные народы — к чреватому драматизмом или даже трагедийностью двуединому результату: с одной стороны, в процессе возрастания и распространения образованности возникает либо, по крайней мере, резко обостряется национальное самосознание (еще точнее — самоосознание — своего рода надстройка над имевшимся, конечно, и ранее национальным сознанием), а с другой стороны, рождается и постоянно увеличивается опасение, что мощнейший все нивелирующий каток мировой цивилизации ослабит и в конце концов уничтожит самобытность нации, сотрет ее как неповторимую целостность.

В нации пробуждается и в определенных условиях захватывает ее целиком властное, если угодно, даже иррациональное чувство самосохранения (которое свойственно каждому человеку и способно подвигнуть его на крайне и совершенно непредсказуемые действия). Чувство это в наибольшей степени усиливается, если налицо имеются другой народ или народы, которые могут предстать как «враги» либо хотя бы «соперники» для данной нации.

В этом случае в сознании нации, в частности, оживает и нередко приобретает громадное, исключительное значение историческая память — память вековая или даже тысячелетняя, которая сплошь и рядом связана с легендарными и чисто мифическими преданиями. И именно в свете этой памяти осознаются и оцениваются современные, сегодняшние явления и события; она оказывается истинной основой вполне, казалось бы, «новых», нынешних настроений, высказываний и действий.

Чтобы показать это конкретно, обращусь к одному из конфликтов — абхазо-грузинскому. Мне могут возразить, что гораздо «актуальнее» грузино-осетинский конфликт, который, в сущности, породил настоящую войну. Но, во-первых, здесь уже, пожалуй, поздно «размышлять», а «абхазская проблема», слава богу, не приобрела столь крайних выражений, и уместно попытаться внести в нее ясность.

Кроме того, я не имею никакой подготовленности для размышлений о Южной Осетии, между тем как Абхазия привлекла мое сугубое внимание в связи с многолетними занятиями историей Древней Руси, ибо отношения Руси с Абхазией начались, очевидно, еще в IX веке, во времена могущества Хазарского каганата, в зону влияния которого входили и Южная Русь, и Абхазия. А после того как князья Святослав и затем Владимир разгромили Хазарский каганат, в составе Руси существовало (с конца X до начала XII века) Тьмутараканское княжество, которое временами и непосредственно граничило с Абхазским царством.

Не исключено, что те или иные читатели моей статьи воспримут обращение к явлениям и событиям тысячелетней давности как нечто заведомо второстепенное по своему значению или даже как странный уход от жгучих сегодняшних проблем в затянутый дымкой времен мир далекого прошлого. Но поверьте, это не так. Абхазо-грузинский конфликт нельзя правильно понять и нельзя искать путь к действительному его решению без осмысления той исторической памяти, которая является неустранимой, своего рода фатальной основой вроде бы чисто современных споров.

Как известно, в VI веке и Абхазия, и Грузия потеряли независимость, став провинциями Византийской империи и Ирана (восточная часть Грузии), чья власть позднее сменилась властью Арабского халифата. Но уже в конце VIII века Абхазия смогла обрести независимость, о чем вполне недвусмысленно сообщено в грузинском историческом повествовании XI века — «Летописи Картли». Здесь сказано о правителе абхазов: «Леон был сыном дочери царя хазар и с их помощью отложился от греков, завладел Абхазией и Эгриси (часть Грузии, расположенная западнее Лихского хребта. — В. К.), назвал себя царем абхазов».

Иначе говоря, Абхазия в силу благоприятной для нее исторической ситуации после почти трех веков иноземного господства создала независимое царство, в которое вошла и западная часть Грузии. Позднее, через два столетия, род абхазских царей прервался по мужской линии, и в 978 году на престол был возведен сын сестры последнего царя Феодосия Слепого — Баграт III, который в начале XI века присоединил к Абхазскому царству грузинские земли, находившиеся ранее под управлением его родственников (унаследование земель родственников — характернейшее для средневековых династий явление). Видный грузинский историк Г. А. Меликишвили писал в 1973 году, что в результате этих событий «правящая прослойка Абхазии получила возможность мирным путем получить… Картли (центральная часть Грузии. — В. К.) и… часть владений… в Южной Грузии».

Таким образом, власть царя Абхазии и его абхазского окружения распространилась на значительную часть Грузии. Однако в течение долгого времени государство продолжало называться Абхазским царством, а цари и их приближенные сохраняли сознание своей причастности к абхазам; так, например, царица Тамара, правившая через полтора века после Баграта III, дала своему сыну и наследнику Георгию второе, чисто абхазское имя Лаша. Лишь позднее (точнее — не позже 1260 года) Абхазское царство стало называться Грузинским (Сакартвело) [51].

Во всем этом нет ровно ничего удивительного. Для Средневековья вполне типично, даже закономерно, что становление либо восстановление того или иного сильного государства совершается руками «чужой» династии (при этом дело идет, разумеется, не только о самом царе, властителе, но и об его более или менее многочисленном «дворе»). Так, в истории средневековой Франции огромную роль сыграла германская династия Каролингов, в Англии — норманнская (основоположник — Вильгельм-Завоеватель), на Руси — династия Рюриковичей (того же норманнского происхождения) и т. д. и т. п. Правление «чужой» династии обладает своими принципиальными преимуществами (об этом глубоко размышлял М. М. Бахтин, но здесь нет места для освещения достаточно сложной проблемы), и потому, повторю, для Средневековья такие династии даже более типичны, чем «свои».

Но это нелегко понять и тем более нелегко принять. Правда, англичане или французы, которым присуще твердое и уверенное в себе национальное сознание, относятся к наличию чужих династий в их истории совершенно «спокойно». Иное дело — Россия с ее постоянно мятущимся, сомневающимся, взыскующим национальным сознанием. Так, начиная с XVIII века множество русских людей стремилось так или иначе оспорить тот факт, что в IX веке бразды правления на Руси оказались в руках «норманнской» («варяжской») династии. Как ясно из вышеизложенного, это было проявлением своего рода комплекса неполноценности. И, между прочим, если иные русские способны страдать от того, что их предки «призвали» варягов-норманнов править ими, то уж особенно гордые англичане в таком случае должны были бы прямо-таки сгореть со стыда, поскольку «чужаки» стали править их предками не по доброй воле последних (как было на Руси), но в результате победного завоевания.

Словом, попытка отрицать очевидные исторические факты, поскольку они представляются ущемляющими «национальную гордость», свидетельствует как раз об определенной духовной слабости. И те, кто «отрицал» варяжское происхождение князей Руси, повинны в этом грехе. Но вместе с тем не следует забывать, что почти все виднейшие русские историки вполне спокойно говорили о норманнской династии на Руси — и Карамзин, и Погодин, и Соловьев, и Ключевский, и Шахматов, и Платонов, и Пресняков, и Тихомиров, и Насонов и другие.

К сожалению, в сегодняшней Грузии многие и многие стремятся кардинально переистолковать тот факт, что в IX–XII веках в стране или хотя бы в ее части правила абхазская династия; спор идет главным образом вокруг самого этнического термина «абхазы».

Литературовед П. Ингороква писал в своем публиковавшемся в 1949–1951 годах сочинении: «Абхазы и жившие в Абхазии другие племена были чисто грузинские племена, говорившие на грузинском диалекте». Лишь с XVII века «из-за гор» пришло чуждое племя, присвоившее себе и земли, и имя «грузинского племени абхазов».

Нельзя не упомянуть о том, что всего несколькими годами ранее тот же самый Ингороква писал о тех же самых фактах в прямо противоположном духе, утверждая, что абхазы — вполне самостоятельный народ и что они начиная с X века «оставили такой большой след в политической истории древней Грузии… значительный вклад в дело государственного строительства». И только впоследствии, подчеркивал тогда Ингороква, «абхазская династия огрузинивается».

Как ни печально, приходится сказать о том, что разительное изменение «позиции» Ингороквы произошло в очень мрачное время, о котором виднейший и предельно объективный историк 3. Анчабадзе писал в 1976 году в своем трактате «Очерк этнической истории абхазского народа»: «В послевоенные годы, особенно в конце 40-х — начале 50-х годов, Берия и его подручные пытались проводить в Абхазии великодержавно-шовинистическую политику. Шовинисты упразднили абхазские школы и ввели в них преподавание по всем предметам на грузинском языке… Проводилась великодержавно-шовинистическая фальсификация истории Абхазии, грузинизация абхазской топонимики» и т. д. и т. п. Да, именно тогда Ингороква стал «доказывать», что так называемые (мнимые!) абхазы — это чудовищные узурпаторы, которые вторглись в Западную Грузию и отняли у жившего там грузинского племени абхазов не только землю, но даже и само его имя…

Эта «концепция» широко распространяется и сегодня. Правда, на «официальном» уровне высказываются более «умеренные» представления. Такова, например, книжка Г. Пайчадзе «Название Грузии в русских письменных исторических источниках» (1989). Об этом сочинении я не могу не сказать уже хотя бы в силу того, что древнерусская письменность привлечена автором в качестве своего рода арбитра в споре.

Г. Пайчадзе не отрицает само существование абхазов как самостоятельного народа; он даже заявляет, что «вообще никому из грузинских ученых нельзя приписывать столь абсурдной мысли». Но он пытается доказать, что Абхазское царство создали все-таки не абхазы, а… грузины. Для «подтверждения» этой версии Г. Пайчадзе обращается к тем произведениям древнерусской литературы, в которых — в той или иной связи — идет речь об Абхазском царстве.

Абхазию в Древней Руси называли Обез, а абхазы именовались обезы, или обези (в единственном числе — обежанин). Г. Пайчадзе безоговорочно заявляет, что «содержащиеся в русских письменных исторических источниках термины «Обез», «обезы», «обежанин» означали именно Грузию и грузин». «Основывается» он на том факте, что эти названия в древнерусской литературе подчас применялись не только к собственно абхазской земле (и ее уроженцам), но и к вошедшим в состав Абхазского царства грузинским территориям.

Однако совершенно ясно, что восприятие другой страны, другого государства (особенно отдаленного) всегда исходит из восприятия тех людей, которые эту страну представляют на, так сказать, международной арене. И поскольку в течение долгого времени (IX–XII вв.) часть грузинских земель представляла абхазская династия и ее абхазское окружение, на Руси Абхазское царство воспринимали именно как царство абхазов — «обезов».

Г. Пайчадзе ссылается на целый ряд томов (тт. 1, 2, 6, 7, 9, 11, 14, 20, 22, 25, 27) «Полного собрания русских летописей», в коих упоминаются народы Закавказья, стремясь доказать, что одних и тех же людей (а именно грузин) русские сначала, мол, называли словом «обезы», а затем — «гурзи». Но Г. Пайчадзе не заметил (или не захотел заметить), что в других томах того же самого «Полного собрания русских летописей» (тт. 24, 26, 33, 34 и др.) «обезы» и «гурзи» упоминаются рядом как разные народы.

То есть русские летописцы вовсе не путали, не отождествляли абхазов и грузин[52]. Они употребляли слово «обезы» по отношению к представителям Абхазского царства, а когда (с XIII века) абхазская по своему происхождению династия окончательно «огрузинилась», русские летописцы перестали называть ее представителей «обезами». Словом, изданная немалым тиражом книжка Г. Пайчадзе использует древнерусскую литературу не для уяснения истины, а скорее с обратной целью.

Вполне можно допустить, что в Абхазском царстве XI–XII вв. большинство населения составляли грузины и письменным языком был грузинский. Но, скажем, аналогично обстояло дело, например, в Великом Литовском княжестве XIII–XIV вв.: большинство населения составляли русские, и их язык был языком письменности. Однако ни один русский историк не будет отрицать, что государство Гедиминаса и Витаутаса — Литовское. Почему же в Грузии выходят такие сочинения, как книжка Г. Пайчадзе?

* * *

Впрочем, как уже сказано, эта книжка — «умеренный» вариант толкования «абхазской проблемы». Возьмем, например, № 4 журнала «Летопись», изданный в 1989 году в Тбилиси. На титульном листе напечатано следующее: «Информационный журнал Грузинской хельсинкской группы и Общества Святого Ильи Праведного. Редактор — 3. Гамсахурдиа». В журнале опубликовано «Открытое письмо к грузинам Северо-Западной Грузии (Абхазская АССР)», в заключение которого сказано: «От имени грузинской интеллигенции».

Письмо это восстанавливает и даже «превосходит» упоминавшуюся выше «концепцию» Ингороквы (имя его — и это естественно — не раз названо в «Письме»). Авторы «Письма» делят абхазов на две «категории»: «Одни являются потомками черкесов Северного Кавказа, которые не так уж давно переселились в эту часть Грузии, а вторая — потомки обабхазившихся грузин XVIII–XIX веков», которые «в окружении черкесов испытали черкесское влияние». Далее следует рассуждение о том, что в свое время абхазы были одним из «чисто грузинских» племен (так же, как хевсуры, гурийцы, мегрелы и т. п.). Но «произошла, без сомнения, такая же метаморфоза, как в Пруссии. В XIII веке в Пруссию вторглись германцы. Они истребили местную прусскую нацию, которая не была пришлым племенем, а себя назвали «пруссаками»…»

Хочу сослаться на суждение одного грузина, опубликованное в газете «Правда» 16 апреля 1989 года: «Кто станет отрицать верховенство национальной идеи в шкале духовных достояний народа? Но сколь уж сильно обесценивает и унижает она себя, утверждаясь за счет национального достоинства других!» Эти слова принадлежат всем известному Э. Шеварднадзе, и в данном случае он совершенно прав. Особенно справедливо, что, утверждаясь за счет других, нация — точнее, некая ее часть — неизбежно унижает себя.

Судите сами: люди, сочинившие цитированное выше «письмо» «от имени грузинской интеллигенции», заявляют в нем, в частности, что грузины, населявшие-де некогда Абхазию, под влиянием «пришлого племени» за короткий срок «обабхазились». Разве это не унизительно — и притом в крайней степени — для нации?! Ведь так бывает в том случае, если нация подвергается влиянию другой нации, находящейся на принципиально более высоком уровне культурного развития! Если целое племя «западных грузин» действительно «обабхазилось» (вернее, «очеркесилось»), значит, оно по всем, как говорится, параметрам решительно уступало пришельцам…

Но еще более унизительно для грузин то, что говорится в этом самом «письме» о современном положении дела. В нем не раз речь идет о том, что «мнимые абхазы» сегодня «притесняют», даже «искореняют», «уничтожают» грузин, живущих на их территории, и, более того, «ведут борьбу против всего грузинского народа и всей Грузии!» Притом «на протяжении последних лет чаша весов склоняется в их сторону», они идут к «господству».

На тех, кто смутно представляет себе реальное соотношение двух народов, это может, вероятно, произвести впечатление. Но любой просвещенный и честный грузин, прочитав эти рассуждения, должен испытывать чувство глубокого унижения. Ведь на одного абхаза (их всего немногим более 100 тысяч человек) приходится 40 (сорок!) грузин, так как их количество — почти 4 млн. человек; даже и на территории самой Абхазии в 1989 году на 93,2 тысячи абхазов приходилось 239,8 тысячи грузин — то есть в два с половиной раза больше!

Трудно усомниться в том, что едва ли удалось бы возбудить в грузинах чувства опасения и страха по отношению к соседнему народу, который в сорок раз меньше по численности, если бы не было феномена «ложной памяти», которая наращена на реальную, подлинно историческую. И пока этот нарост не будет счищен, едва ли удастся наладить нормальные отношения между народами.

Ныне, например, «наращивают» на историческую реальность и абсурдную идейку о том, что будто бы Россия в 1801 году «насильственно захватила» Грузию. Не буду спорить и даже анализировать — ограничусь ссылками на исторические документы.

1483 год[53] (более 500 лет назад!). Кахетинский царь Александр I, измученный иранской и турецкой агрессией, направляет посольство в Москву с таким обращением к Ивану III: «Из дальней земли ближний мыслью меньший слуга твой Александр бью челом. Ты свет неба, звезда, Христианская надежда, Веры нашей крепости — всесветный Государь, всем ты Государям прибежище, бедным подпора…» Но у Ивана III нет сил, чтобы помочь единоверной земле. И Александр I был в конце концов убит…

1564 год. В Москву прибыло посольство имеретинского царя Левана II, который просит Ивана IV взять его под свое покровительство и прислать войско. Москва смогла отправить только небольшой казачий отряд, который спас царя, но не решил судьбу Грузии.

1568 год. Кахетинский царь Александр II обращается к русскому царю Федору Ивановичу с заявлением, что он «сам своею головой и со всею своей землей под кров Царства и под вашу царскую руку поддается». Русский царь не возражал, но не было возможности реально осуществить подданство. Впоследствии (в 1605-м) Александр II был убит по приказу иранского шаха Аббаса I.

1658 год. Кахетинский царь Теймураз I сам приехал в Москву и произнес перед царем Алексеем Михайловичем и боярской думой речь, в которой, в частности, поведал, что шах Ирана Аббас II захватил его мать и двух малых сыновей. Тщетно пытаясь заставить мать царя отречься от христианства, шах «велел ее мучить: сперва велел сосцы отрезать, а после закаленными острогами исколоть и по суставам резать; от этих мук мать моя пострадала за Христа до смерти… детей же моих обоих шах извалошил» (кастрировал). После этой речи Теймураз упал на колени, моля русского царя принять его народ в подданство. Но и тогда не было еще у Москвы необходимых сил… И в 1663 году Теймураз погиб в шахской тюрьме.

1685 год. Имеретинский царь Арчил II вынужден поселиться в Москве, где он и жил почти тридцать лет до своей кончины в 1713 году.

1722 год. Царь Картли Вахтанг VI поселился в России вместе с приближенными в количестве 1400 человек, там он и скончался в 1737 году.

1761 год. Кахетинский царь Теймураз II прибыл в Петербург с просьбой о военной помощи. Но было не до того, так как шла Семилетняя война… Царь так и умер в России, не дождавшись конца войны.

1800 год. Царь Картли-Кахетии Георгий XII обращается к императору Павлу с просьбой, чтобы его царство «считалось принадлежащим державе Российской с теми правами, какими пользуются находящиеся в России другие области». На этот раз просьба удовлетворена…

И вот кое-кто пытается убедить теперь доверчивых людей, что в 1801 году — после этой более чем трехсотлетней мольбы грузин о вступлении в русское подданство — Россия будто бы «захватила» Грузию…

Впрочем, ведь сегодня кричат и о том, что сто тысяч абхазов ведут небезуспешную борьбу против четырех миллионов грузин. Так что нечему удивляться.

Речь шла о корнях одного из нынешних межнациональных конфликтов, и он, конечно, имеет свой характер, иной, чем другие подобные раздоры. Но, без сомнения, в каждом межнациональном конфликте есть подобный глубинный исторический слой, который играет не только не менее, но едва ли не более существенную роль, чем социально-политические «деформации» последних семи десятилетий.

В заключение хочу привести строки стихотворения одного из лучших русских поэтов современности (правда, не имеющего еще широкой известности). Речь идет о Евгении Курдакове, который живет в Казахстане и является создателем превосходных русских переводов произведений великого казахского поэта Абая.

Языки не враждуют

ни в поле, ни в доле,

Они мирно парят

над землею людей,

И, похоже, кричат

от страданья и боли,

И, похоже, баюкают

сонных детей.

Каждый свят изначально,

как святы истоки

Всех земных арасанов,

ключей и криниц,

И в живом этом вечно

шумящем потоке

Нет врагов-языков

и наречий-убийц.

И когда в поле брани

выходят сурово

Разъяренные рати

на смертную сечь,

То виной не язык, —

запоздавшее слово,

Не успевшее снова себя

уберечь…

Так пусть не запоздает слово!

Нелепо вести переговоры с чеченцами в рамках норм мировой демократии

— Вадим Валерианович, в последнее время произошли события, которые вновь вернули нас назад, ко времени вооруженной конфронтации с Чечней.

— До сего дня политика в отношении Чечни имела и имеет один очень серьезный изъян. Она основывается на том, что можно назвать вульгарной социологией. Будто бы все, что происходит в Чечне, зависит от неких экономических, социальных, политических, идеологических причин. И совершенно игнорируется тот факт, что перед нами очень своеобразный этнос. На эту тему много писал Лев Николаевич Гумилев. Опять же вспомним, как описывает чеченцев Лермонтов. Чтобы получить в своей среде солидный статус, они должны были совершить кражу, напасть на русский караван и так далее. И сегодня, спустя полтора столетия, чеченцы эти национальные особенности великолепно демонстрируют.

Как я уже сказал, для решения чеченского вопроса необходимо прежде всего понимание своеобразия данного этноса. Их отличительные особенности — крайняя воинственность, отчаянная смелость, то есть качества, которые в других условиях можно было бы трактовать со знаком плюс. Однако понятия о нравственности у чеченского народа совершенно особые, не имеющие ничего общего с нашими представлениями. Поэтому нелепо вести переговоры с чеченцами в рамках общепринятых норм мировой демократии.

Причем своеобразие чеченского этноса не принимают во внимание не только «переговорщики», но и те, кто склонен к силовым методам воздействия. Они забывают о том, что на Кавказе существует особая этика — побеждать врага, не рискуя собой. Гораздо полезнее ударить ему в спину, чем драться в открытом бою. Если бы наши военные помнили об этом, потери федеральных войск были бы незначительными.

— Некоторые политические деятели вновь поднимают вопрос о самоопределении Чечни, вернее, отделении ее от России. Как бы вы прокомментировали эти заявления?

— Отделение не даст желаемых результатов. В силу многих причин чеченцы не в состоянии существовать как самостоятельное государство. К тому же на сегодняшний момент в России сосредоточена достаточно большая чеченская община, которая в той или иной степени связана с родственниками в Чечне. Эти связи с отделением Ичкерии не только не ослабнут, а, напротив, усилятся. Таким образом, у нас в тылу образуется огромная «пятая колонна». А это, как вы понимаете, не только не решит проблемы, а лишь усложнит ее в десятки раз.

Чеченцы будут продолжать жить за счет России, но на качественно новом уровне.

Чтобы окончательно поставить все точки над «i», обратимся к истории. Чеченский народ исторически никогда не имел действительного опыта национального независимого государства. Для сравнения возьмем Абхазию, единственную республику, которая в советский период была по воле Берии «разжалована» из союзной республики в автономную в составе Грузии.

Судите сами: более шести десятилетий Абхазия являлась «неотъемлемой частью Грузии». Но вот впечатляющие данные переписи 1989 года: свободно владеют русским языком 75 967 абхазов (81,4 процента), а грузинским языком — только 1452 (1,5 процента)! И это на самом деле выбор народа, а не каких-то отдельных лиц или группировок…

Абхазия традиционно борется за свою национальную суверенность. Для Чечни это состояние, строго говоря, не совсем характерно.

— И все же многие утверждают обратное, напоминая об, эпохе Шамиля.

— Шамиль (как и все его предшественники) стремился создать единое для всего Северного Кавказа исламское государство, а вовсе не какие-либо национальные. Это было и тогда невыполнимой задачей. Помимо кавказских народов, в сфере действий Шамиля были еще и тюркские, и иранские народы. А кроме того, народы Северного Кавказа исповедовали не только ислам, но и христианство, а также своеобразные иудаистические и языческие верования.

Многочисленные факты ясно показывают, что Шамиль постоянно боролся против собственно национальных устремлений на контролируемых землях и даже предпринимал усилия для ликвидации национальных различий. Заставляя, например, чеченцев выдавать своих дочерей замуж за иноплеменных и наоборот. Вполне закономерно, что он беспощадно уничтожал знать, элиту своих соплеменников аварцев и других кавказских народов. Вместо исконных предводителей Шамиль насадил в Чечне искусственный институт «наибов», к тому же иноземных. Никаких сведений о недовольстве чеченцев «интернациональной политикой» нет. Это объясняется тем, что в Чечне, в отличие от Абхазии, не было традиции национальной государственности.

— Тем не менее вживление Чечни в государственное тело России в эпоху Шамиля было болезненным?

— К сожалению, в сознании многих людей вопрос этот рисуется именно в таком виде. На деле было совсем не так. К восьмидесятым годам XVIII столетия, то есть за полвека до Шамиля, присоединение к России было завершено. И движение Шамиля было вовсе не борьбой против присоединения Чечни к России, а восстанием, основанным на социальных и религиозных идеях. Аналогичные восстания то и дело происходили в XVII–XVIII вв. и в коренных русских регионах империи — в том числе восстания с ярко выраженной религиозной направленностью (как, например, старообрядческое Соловецкое восстание 1663–1676 гг.).

— Одной из причин, поводов к отделению от России чеченские лидеры выдвигают несправедливое отношение к чеченцам во время Великой Отечественной войны. Якобы во время депортации погибло более 50 процентов всего народа…

— Нетерпимы разного рода спекуляции на этой трагической теме. Запросто объявляют: «50 процентов чеченцев погибли во время депортации в Сибирь и Казахстан». Эти «50 процентов» — очевидная выдумка. И, прямо скажем, нелепая. Согласно вполне достоверным сведениям, чеченцев и ингушей в 1937 году (в материалах переписи они исчислены как единый вайнахский народ) насчитывалось 436 тысяч человек. В 1944-м их было 459 тысяч, а в 1959-м — 525 (419 тысяч чеченцев и 106 тысяч ингушей) — то есть на 20,4 процента больше, чем в 1937-м, и на 14,2 процента больше, чем в 1944 году.

Между тем, если бы действительно погибла половина народа, его численность до катастрофы могла бы восстановиться не менее чем через полвека! Так, в 1941–1945 годах погибло не 50, а «всего» 22 процента населения Белоруссии (2 миллиона из 9 миллионов человек), но довоенное количество населения смогло восстановиться только через 25 лет — к 1970 году… Рост численности чеченцев и ингушей был примерно сопоставим с ростом численности других северокавказских народов, не подвергшихся выселению.

Заметьте, рост населения СССР в целом составил за указанный период 13 процентов. А если сравнивать с абхазами, «вселенными» в 1931 году в Грузию, то там речь пойдет всего лишь о 8 процентах, тогда как количество осетин, проживающих в Грузии, вообще уменьшилось со 143,6 тысячи до 141 тысячи человек. Эти цифры, как мне кажется, говорят сами за себя.

— Каковы ваши прогнозы?

— Я нахожусь в том возрасте, когда трудно делать прогнозы, мой жизненный опыт доказывает, что это крайне рискованное дело. Из того, что можно сказать наверняка: Чечня жить как суверенное государство не может. И я даже думаю, что там нет людей, которые этого бы не понимали.

По поводу якобы набирающей силу «гуманитарной катастрофы» не решусь ответить однозначно, так это или нет. Но для начала хотелось бы узнать точный этнический состав беженцев. Мне думается, если бы удалось добыть и опубликовать эти данные, результаты могли быть весьма неожиданными… Во всяком случае, говорить о некой «гуманитарной катастрофе» чеченского народа не следует.

В качестве силового урегулирования конфликта уместно было бы обратить внимание заинтересованных лиц на опыт генерала Ермолова. Он умел и воевать, и вести переговоры. В том числе у него была система амонатства — заложников. Когда какой-то тейп, селение обещало больше не воевать, Ермолов вместо подписи под мирным договором брал в заложники сына одного из старейшин. С ними обычно ничего дурного не случалось. Но этим он поддерживал некоторое равновесие. Система, конечно, варварская, но она не вызывала никакого неприятия среди самих чеченцев. Этот язык им понятен. К тому же не забывайте, как гуманно и мудро поступило царское правительство с Шамилем. Помимо того, что ему обеспечили безбедное существование, его в конце концов отпустили в Мекку.

Здесь же, наверное, следует назвать и один тревожный симптом, который меня беспокоит. Из Дагестана приходят сведения о том, как обвязанные гранатами боевики бросаются под танки. Это очень опасно. Я не верю, когда люди моего возраста клянутся в верности исламу. У них за плечами комсомольское, партийное прошлое. А вот молодые, двадцатилетние, действительно представляют собой гремучую смесь национальных воинственных комплексов с вульгаризированным исламом, поставленным на службу мировому терроризму. Так что в силу вышесказанного ситуация противостояния может продлиться еще очень долгое время. Впрочем, она ничего не дает прежде всего самим чеченцам.

С другой стороны, не исключено, что найдутся здоровые силы, которые устали от всего этого.

Остается надеяться, что наши руководители введут наконец в оборот этническую иррациональную доминанту. Это сможет значительно облегчить положение и самих чеченцев, и народов, проживающих поблизости, остановить эту мясорубку.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Михаил Агурский

БЛИЖНЕВОСТОЧНЫЙ КОНФЛИКТ И ПЕРСПЕКТИВЫ ЕГО УРЕГУЛИРОВАНИЯ

Ввиду того, что в течение десятков лет ближневосточный конфликт освещался в СССР без учета израильской точки зрения, более чем необходимо дать представление советскому читателю о том, какова эта точка зрения, включая исторические корни конфликта. При этом можно высказать уверенность в том, что касается непосредственно отношений между Израилем и СССР: большая часть конфликтной ситуации является мнимой и объясняется отсутствием должной коммуникации. Это вовсе не отрицает того факта, что в основе ближневосточного конфликта имеется реальная конфликтная ситуация, но она всецело носит региональный характер — речь идет об арабо-израильском конфликте, который возник как арабская реакция на сионистское движение и создание государства Израиль.

1. Исторические корни арабо-израильского конфликта

Прежде всего хотелось бы заметить, что враждебность к сионизму со стороны русской социал-демократии была унаследована от Бунда, который, как известно, рассматривал сионизм как своего главного врага на еврейской улице и вел против него самую непримиримую борьбу. И хотя вскоре большевики сами вошли в острейший конфликт с Бундом, требовавшим федеративной структуры социал-демократической партии, они бессознательно унаследовали непримиримую враждебность к сионизму.

Вообще, следовало бы подчеркнуть, что вплоть до тридцатых годов главными и почти исключительными врагами сионизма в СССР были сами же евреи как вне, так и внутри большевистской партии, игнорировавшие тот факт, что еврейский вопрос в России и затем в СССР не фикция, а реальность, имеющая тяжелые исторические корни.

Сионизм возник в 1897 году как еврейское национально-освободительное движение, ставившее перед собой, по существу, две задачи: создание еврейского государства на исторической родине еврейского народа, а также, что не менее важно, сионизм был движением, направленным против сложившейся системы социальных отношений внутри еврейских общин диаспоры, против неограниченной власти традиционных религиозных кругов и еврейской буржуазии.

Целью первоначального сионизма было не просто создание еврейского государства, но государства, основанного на идеях социальной справедливости, на идее возвращения еврейского народа к производительному физическому труду и т. д.

Первоначальный сионизм исходил из ошибочного представления о том, что Палестина является свободной и как бы незаселенной страной, где еврейскому народу будет само собой обеспечено мирное существование, а массовое переселение евреев в Палестину из стран рассеяния раз навсегда покончит с антисемитизмом, корни которого усматривались в ненормальном социальном существовании еврейского народа в этих странах.

Отцам сионизма не приходило в голову, что право будущего еврейского государства на существование будет ожесточенно оспариваться местным арабским населением, которое, надо заметить, было в то время сравнительно малочисленным. В 1911 году в Палестине проживали 600 тысяч неевреев, куда, кроме арабов, входили турки, греки, армяне и другие меньшинства. Численность арабов тогда вряд ли превышала 400 тысяч.

История сионизма, приведшая к созданию государства Израиль в 1948 году, была тесно связана с попыткой реализации социалистических идеалов так, как их понимали социалистические сионистские партии.

Сионистскому движению пришлось быстро убедиться в растущем недовольстве местного арабского населения, но это недовольство рассматривалось сионистами-социалистами с классовой точки зрения, и предпринимались огромные усилия наладить отношения с арабским «пролетариатом», но феодальное арабское общество, привыкшее рассматривать евреев лишь как терпимую группу, относилось к сионистам с тотальной враждебностью.

Несмотря на декларацию Бальфура 1917 года, арабские феодальные круги пользовались растущей поддержкой английских властей, которые вдобавок начиная с победы Гитлера в Германии в 1933 году стали опасаться, что, если Англия будет продолжать поддержку сионистов, нацистская Германия не преминет привлечь арабов на свою сторону.

С самой революции 1917 года социалистические круги еврейской Палестины смотрели на Советскую Россию как на модель своего собственного социального эксперимента. В то же время в тех же кругах было глубокое разочарование в том, что в Советской России запрещается культура на языке иврит и преследуется сионизм, который в то время в самой Советской России носил преимущественно социалистический и порою прокоммунистический характер.

Недовольство в сионистских кругах резко усилилось, когда с 1928 года, после прихода к власти Сталина, начались массовые аресты и высылки активистов молодежного левосионистского движения «Хашомер хацаир». Надо при этом сказать, что сионисты как внутри СССР, так и в Палестине видели главными виновниками этих преследований не саму советскую политическую систему, а так называемую Евсекцию и вообще коммунистов еврейского происхождения, которые были тогда для сионистов-социалистов главными врагами.

В самом деле, в СССР всегда были те, кто сознавал, что сионистское движение является национально-освободительным движением и социальной революцией, движением, которое боролось против тогдашнего британского империализма и арабской феодальной реакции.

Здесь необходимо прежде всего назвать такие имена, как Горький, Луначарский, Чичерин, Калинин, Каменев, Потемкин. Особенная роль в этом принадлежит Горькому, который на протяжении двадцатых-тридцатых годов старался сделать что только мог, чтобы поддержать культуру на иврите, чтобы изменить отрицательное отношение СССР к еврейской Палестине[54].

В 1930 году он безуспешно пытался опубликовать в СССР правдивую информацию о еврейском погроме 1929 года в Хевроне[55], он не публиковал в своем журнале «За рубежом» отрицательной информации о сионизме, он открыто провозгласил в 1934 году Бялика гениальным писателем.

Он также пытался блокировать тогдашнюю антисионистскую литературу, исходившую почти преимущественно от еврейских авторов. Так, например, в 1934 году он написал сокрушительную рецензию на рукопись С. Гехта «Две родины» [56], где автор противопоставлял сионизму Еврейскую автономную область. Горький сурово упрекал Гехта в том, что тот не показал идеалистически настроенных сионистов, таких, как П. Рутенберг, таких сионистов, которые освоили запущенную землю, построили Тель-Авив и т. д.

Горький переписывался в двадцатые-тридцатые годы с Рутенбергом, Жаботинским, Бяликом и др., причем с Рутенбергом до 1935 года!

Важная роль принадлежит и В. Потемкину. По образованию гебраист, Потемкин начиная с двадцатых годов занимал важные дипломатические посты. Будучи в середине тридцатых годов советским послом во Франции, Потемкин сказал в беседе с видным еврейским деятелем Нахумом Гольдманом, что лично он целиком сочувствует сионизму и полагает, что в этом можно убедить и Сталина, но что пока главным препятствием к этому он видит в продолжающемся влиянии на Сталина со стороны евреев-коммунистов. В то время Потемкин, вероятно, прежде всего имел в виду Л. Кагановича и Л. Мехлиса. (Отметим, что Мехлис, который одно время до революции был членом лево-сионистской партии Поалей-Цион, должен был отличаться особой враждебностью к сионизму.)

В 1937 году Потемкин становится первым заместителем наркома иностранных дел, а с 1940 года вплоть до своей смерти в 1946 году Потемкин занимал пост наркома просвещения РСФСР. Есть много оснований предполагать, что до конца жизни Потемкин продолжал линию, высказанную им в беседе с Гольдманом, и сделал многое для будущего признания еврейского государства в 1947–1948 годах.

Большую роль в подготовке признания Израиля сыграл и посол СССР во Франции Богомолов. Именно в Париже начиная с 1945 года под покровительством советского посольства во Франции издавалась газета «Советский патриот», которая энергично поддерживала еврейское национально-освободительное движение в Палестине в его борьбе против английского империализма и арабской феодальной реакции.

Так, например, в статье, опубликованной 8 февраля 1946 года, говорится, что Англия «делает ставку на арабский феодализм, который еще не так давно находился «психологически» в фашистском стане… Духовный вождь арабов Ближнего Востока, великий иерусалимский муфтий на протяжении всей войны находился в ставке Гитлера, откуда призывал арабское население к бунту против демократий». Автор статьи подчеркивал, что еврейская колонизация в Палестине носит «исключительно социалистический характер». По его мнению, эта колонизация, развиваясь, «может эмансипировать арабскую массу, что положит предел феодальному режиму страны и одновременно освободит Палестину от господства британского империализма, а также откроет дверь истинно демократическим идеям о равноправии и братстве».

В статье, опубликованной 14 февраля 1947 года, говорилось, в частности, что «английские агенты в течение многих лет проповедовали миру об опасности сионизма как большевистского и макиавеллистского движения… Для Эттли и Бенина антисионизм является таким же могучим ферментом, каким был расовый антисемитизм для Гитлера. «Можно ли, — спрашивает автор, — жертвовать жизнью полумиллиона евреев в Палестине и вечным заключением в лагерях другого полумиллиона ради осуществления панмусульманского заговора против России?».

У СССР были, разумеется, свои стратегические соображения поддержать в то время создание еврейского государства, но и эти соображения основывались на идее о том, что молодое еврейское государство будет естественным союзником СССР.

Действительно, как указывал на это автор статьи из «Советского патриота», не только в Англии, но и в США высказывались серьезные опасения о том, что еврейское государство окажется прокоммунистическим советским сателлитом и создаст прямую угрозу Западу[57]. В русской эмигрантской прессе сионизм иногда даже приравнивался к сталинизму[58].

Хотя в Палестине были тогда и коммунисты, как евреи, так и арабы, они никогда не представляли крупной политической силы, и сионистское движение никогда не было прокоммунистическим. Но зато там, а особенно после создания государства Израиль, были исключительно сильные симпатии к СССР как к государству, которое, во-первых, спасло еврейский народ от уничтожения во время Второй мировой войны, а во-вторых, оказало огромную политическую и военную помощь Израилю в его борьбе за независимость. Огромной популярностью пользовался А. А. Громыко за его речи в ООН в поддержку еврейского государства.

В Израиле установилось даже идеализированное представление о СССР и его тогдашнем вожде, и подавляющее большинство израильтян просто не хотели слышать никакой критики в адрес СССР, большие трудности приходилось переживать тем израильтянам, которые, как, например, Ю. Марголин, прошли ад концлагерей ГУЛАГа и пытались рассказать об этом[59].

Известно, что резолюция ООН 1947 года о создании на территории Палестины двух государств была принята евреями и отвергнута арабами, отрицавшими право еврейского государства на существование в принципе. После провозглашения государства Израиль в мае 1948 года соединенная армия арабских стран напала на Израиль. В то же время арабские феодальные круги пошли на далеко идущую провокацию, подстрекнув массовое бегство арабов с территорий, оказавшихся под контролем израильской армии. Это бегство было задумано как кратковременная эвакуация (типа эвакуации советских граждан во время войны) перед скорым изгнанием евреев из Палестины. Не все, однако, арабы бежали, а те, что остались, получили возможность беспрепятственного экономического и культурного существования в новом государстве.

За то, что в свое время не было создано арабское государство, за то, что возникла проблема палестинских беженцев, несут ответственность арабские феодальные круги. Это объясняется не только их национально-религиозным фанатизмом, но и тем, что в борьбе против Израиля арабские феодалы увидели удобное средство отвлечь арабов от реальных проблем и отдалить неизбежные социальные потрясения в своих странах. Тогда израильские коммунисты, как евреи, так и арабы, иначе понимали социальную расстановку сил, и один из нынешних руководителей израильской компартии Тевфик Туби, выступая в Париже на Всемирном конгрессе сторонников мира в апреле 1949 года, говорил: «С помощью арабских реакционных кругов они (англоамериканцы. — М. А.) пытались вести открытую борьбу против решения Организации Объединенных Наций от 29 ноября 1947 года. Эти интриги были отчасти расстроены мужественным отпором еврейского народа в новом государстве Израиль и решительным сопротивлением арабских демократических сил, помешавшим империалистам добиться окончательного успеха… В арабских странах под прикрытием фраз о войне «во имя спасения Палестины» тысячи людей гибнут ради успеха империалистической авантюры… Многие сыны и дочери еврейского народа пролили свою кровь, защищая независимость Израиля».

И советская печать единодушно поддерживала Израиль в войне за независимость.

К сожалению, иррациональные процессы, происходившие в СССР в конце правления Сталина, привели к резкому ухудшению советско-израильских отношений и даже к их временному разрыву в феврале 1953 года. Охлаждение отношений началось уже в конце 1948 года, но их резкое ухудшение произошло в 1951 году, когда в Чехословакии был провокационно арестован один из лидеров левосоциалистической израильской партии МАПАМ — Мордехай Орен. Он был ложно обвинен в подрывной деятельности против Чехословакии, а впоследствии включен в провокационный процесс Сланского в 1952 году, на котором впервые был открыто сформулирован миф о всемирном сионистском заговоре против социалистических стран.

Арест Орена вызвал бурю в Израиле. Для многих израильтян это было пределом, и они перестали верить в СССР как великую модель социализма и интернационализма. Но по-прежнему оставались многие, кто, несмотря на все, слепо продолжал верить не только в СССР, но и в Сталина как великого вождя всех народов. Произошел раскол кибуцного движения, следы которого можно наблюдать и поныне. [60]

Так был нанесен тяжелый удар израильскому левому движению, был нанесен огромный урон симпатиям к СССР, еще более усугубившийся процессом Сланского в Чехословакии и процессом врачей в СССР в 1953 году. Начавшееся ослабление израильского социализма было вызвано именно этим предательским ударом.

Но надо подчеркнуть, что даже в период резкого ухудшения отношения СССР к Израилю СССР не стал поддерживать арабские страны в их конфликте с Израилем, и отношение к арабским странам со стороны СССР оставалось весьма сдержанным.

Оттепель в отношениях СССР и Израиля после смерти Сталина, которая привела к восстановлению отношений, оказалась недолгой. С 1955 года началась односторонняя поддержка СССР арабских стран в арабо-израильском конфликте, хотя арабские страны не скрывали своего желания уничтожить Израиль. Поддержка эта сопровождалась не только поставками оружия. Израиль стал систематически представляться беспричинно агрессивным государством, а арабские страны миролюбивыми жертвами неспровоцированной агрессии. Замалчивалось, что арабские страны (тогда все без исключения) отрицали право Израиля на существование. В особенности искажалась позиция президента Египта Насера, который наиболее энергично призывал к уничтожению Израиля.

Замалчивались акты арабского террора, а поэтому все ответные акции Израиля выглядели в глазах советского человека проявлениями злостной агрессивности по отношению к миролюбивым странам.

Первая крупная ответная военная операция Израиля — синайская кампания 1956 года, — вызванная непрестанным террором на границе с Египтом, была представлена как не оправданная ничем агрессия против мирного Египта.

Интересно, что позиция Израиля скрывалась не только на уровне средств массовой информации, но и на уровне служебной информации. Так, например, в сборнике советского Министерства иностранных дел по вопросу о Ближнем Востоке, изданном в 1958 году для служебного пользования, в котором содержится 131 документ, имеется только два израильских документа:

1. Нота израильского МИДа от 17 февраля 1957 года по вопросу о прекращении поставок нефтепродуктов из СССР в Израиль.

2. Письмо представителя Израиля в ООН Эбана по поводу вывода израильских войск из сектора Газа и западного берега Акабского залива.

Сборник этот был издан в количестве 300 экземпляров.

Особенно ухудшилось отношение к Израилю в 1966 году, что в конечном счете привело к развязыванию шестидневной войны 1967 года. Как известно, в мае 1967 года была выдвинута небезызвестная версия о том, что будто бы Израиль собирается напасть на Сирию. Если верить египетским источникам, не кто иной, как тогдашний Председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный и первый замминистра иностранных дел Владимир Семенов, были теми, кто передал Анвару Садату, находившемуся тогда в Москве в качестве главы египетской парламентской делегации, «доказательства» якобы готовившейся тогда израильской «агрессии» [61].

Когда по приказанию Насера были блокированы Тиранские проливы, над Израилем нависла смертельная угроза. Это был casus belli и не в связи с той или иной акцией Израиля. Тогда под контролем Израиля не было ни западного берега реки Иордан, ни сектора Газа, не было и того, что называется сейчас палестинской проблемой. Насера не устраивал сам факт существования Израиля. Так называемая израильская «агрессия» 1967 года была законной оборонительной акцией в ответ на неспровоцированную агрессию Египта, полностью поддержанную Сирией. В первый день войны Израиль предупредил короля Иордании Хусейна, что Израиль не имеет никаких намерений начинать военные действия против Иордании, но король опасался упустить свою долю при дележе неубитого медведя и начал обстрел Иерусалима.

Израильская армия вынуждена была открыть военные действия и против Иордании, и таким-то образом под израильским контролем оказался злосчастный западный берег Иордана.

Шестидневная война была использована в СССР для того, чтобы разорвать отношения с Израилем. Мало того, против Израиля в средствах массовой информации СССР началась беспрецедентная кампания, приведшая к демонизации страны и всего народа. За эту кампанию ухватились круги в самом СССР, которые давно искали возможности начать далеко идущую ревизию советской истории.

Нельзя утверждать, что, оказавшись в положении вынужденного оккупанта, Израиль повел себя самым благоразумным образом. Разгорелись великодержавные аппетиты, появились мечты о большом Израиле, возникли нездоровые мессианские настроения, воинственный национализм, шовинизм и мания национального величия. Это было грозным симптомом. В то же время не имелось никакой цементирующей идеологии, которая связывала бы евреев Израиля и арабов контролируемых территорий. Было лишь два фактора, обеспечивавших временную относительную устойчивость: военная сила Израиля и огромные экономические преимущества, которые получило арабское население западного берега Иордана и сектора Газа в результате их включения в экономическую систему Израиля. Уровень жизни арабского населения быстро возрос. Кроме того, исчез полицейский произвол и коррупция монархической Иордании.

Но вся эта относительная устойчивость была построена на песке. Отношения, которые были бы вполне нормальными в XIX веке, не могли быть нормальными во второй половине XX века, тем более в отношениях между евреями и арабами. Если бы Израиль провел свободные выборы вскоре после войны 1967 года, вероятно, сформировалась бы умеренная палестинекая администрация, но это не было сделано, и это было роковой ошибкой.

Наличие дешевого арабского труда, с одной стороны, стимулировало израильскую экономику, но, с другой стороны, оно стало оказывать резко отрицательное социальное и моральное влияние на израильское общество. Стали исчезать старые сионистские идеалы физического труда, который в нарастающей мере стал исполняться арабами. Это задерживало механизацию и автоматизацию ряда отраслей экономики.

Вскоре начала маячить и демографическая проблема, ибо у арабов рождаемость намного выше, чем у евреев, и можно было видеть, что рано или поздно численность арабского населения на новых территориях дойдет до предела, когда Израилю будет физически трудно его контролировать. Нарастало новое поколение, выросшее в условиях существенной политической свободы и не знавшее иорданского полицейского режима.

Тем временем было видно, что в СССР борются две точки зрения на ближневосточный конфликт. Анализ предпраздничных тезисов ЦК КПСС показывает, что с 1967 по 1971 год Израиль вообще не рассматривался в СССР как самостоятельный фактор, ибо ближневосточный конфликт считался конфликтом между империализмом и социализмом, а Израилю отводилась роль вооруженного форпоста мирового империализма, задачей которого якобы является свержение «прогрессивных» режимов в соседних арабских странах. Эта опасная глобальная трактовка ближневосточного конфликта, по существу, исключала его политическое урегулирование, ибо он рассматривался как идеологический. Но в этот период и не было идеи политического урегулирования, а было лишь требование «ликвидации последствий израильской агрессии», которое можно было толковать самым расширительным образом, включая уничтожение Израиля.

Лишь после 1971 года, когда в СССР после измены Садата могли воочию убедиться, насколько зыбки и утопичны надежды на установление идеологически близких режимов в арабских странах, тезисы ЦК КПСС стали подвергаться фундаментальному пересмотру. Ближневосточный конфликт стал толковаться как преимущественно региональный, хотя и с массированным вмешательством США. Теперь Израиль рассматривался как региональный агрессор, но это было уже значительным шагом вперед, ибо обвинение в агрессии, по существу, было политическим обвинением с вытекающей возможностью политического же урегулирования, и такая идея не замедлила появиться в советских политических документах.

С другой стороны, на оперативном уровне советской внешней политики право Израиля на существование никогда не оспаривалось, и Громыко это много раз подчеркивал. Однако и в этом случае арабские страны односторонне поддерживались в своем противостоянии Израилю.

СССР не поколебался установить отношения с ООП, когда единственным основополагающим документом этой организации была «Палестинская хартия», полностью отвергавшая право Израиля на существование и требовавшая установления вместо Израиля двунационального государства во главе с ООП. Террор ООП против гражданских лиц, варварский захват заложников, в том числе детей, либо замалчивался, либо представлялся как операции против военных объектов[62].

Миллионными тиражами издавалась «антисионистская» литература, по существу, литература антисемитская, в основе которой находился миф, заимствованный из нацистских источников советской истории как проявления всемирного «еврейско-масонского» заговора, участниками которого якобы являлись почти все партийные и государственные деятели еврейского происхождения.

В течение почти двух десятилетий происходила активная демонизация Израиля, целиком игнорировалось политическое и социальное расслоение этой страны, тот факт, что большинство населения страны рассматривает разрыв отношений с СССР и враждебность со стороны СССР как историческую трагедию, тот факт, что власти Израиля делают все возможное, чтобы исключить противостояние Израиля и СССР в любых областях. Все израильские политические партии, кроме коммунистов, были объявлены тотально враждебными СССР, причем утверждалось, что между ними существует лишь распределение ролей. Неблагоприятную роль сыграло в этом и руководство компартии Израиля, которое доказывало, что, кроме коммунистов, все в Израиле враждебны миру и СССР. При этом надо заметить, что во внутриполитической жизни Израиля коммунисты сыграли положительную роль, будучи единственной еврейско-арабской партией.

Враждебность СССР к Израилю не могла не способствовать дальнейшему поправению израильского общества.

Таково было тяжелое наследие, оставленное сталинизмом и периодом застоя в ближневосточном конфликте и в отношениях между Израилем и СССР.

2. Нынешнее состояние ближневосточного конфликта

а) Египет.

Необходимо признать, что Кэмп-Дэвидские соглашения 1978 года и установление дипломатических отношений между Израилем и Египтом сыграли исключительно положительную роль в начале процесса разблокирования ближневосточного конфликта и в создании прецедента мирных отношений между Израилем и арабской страной. Хотя этот мир далек еще от нормальных отношений между соседними странами, если бы такой мир существовал и с другими арабскими странами, это был бы выдающийся шаг вперед. Можно с удовлетворением отметить, что в конечном счете СССР косвенно признал Кэмп-Дэвидские соглашения, нормализовал свои отношения с Египтом, и в настоящее время Египет снова является наиболее важным советским арабским партнером, хотя и на иной более здоровой основе, чем во времена президента Насера.

б) Сирия

До сих пор Сирия не признает право Израиля на существование. Ее не может удовлетворить та или иная уступка Израиля, которая рассматривается Сирией лишь как тактическая победа для достижения конечной цели, так как Сирия считает Палестину частью Великой Сирии, впрочем, как и Ливан. Сирия открыто поддерживает наиболее непримиримые круги палестинцев, как, например, группировки Абу-Муссы, Джибриля, Абу-Нидаля, и в целом следует считать, что именно эта страна является в настоящее время главным препятствием к установлению мира на Ближнем Востоке. В течение многих лет Сирия старалась втянуть СССР в прямое вмешательство против Израиля, преднамеренно создавая провокации и вынуждая СССР делать предостерегающие заявления изумленному Израилю. В последнее время можно с удовлетворением отметить, что СССР перестал поддаваться на сирийские провокации и действительно превращается в главный сдерживающий фактор по отношению к Сирии. Особенно важным было заявление М.С. Горбачева на приеме в Москве президента Сирии Асада в 1987 году, что СССР не считает нормальным отсутствие дипломатических отношений между СССР и Израилем.

в) Ливан

Хотя Ливан практически не существует как государство, его население и его территория остаются важной составляющей частью ближневосточного конфликта. Он остается ареной неутихающей войны между различными общинами и фракциями, войны, в которую активно вмешиваются различные арабские государства, как Сирия, Ливия, Ирак. На примере Ливана приходится признать, что религия сама по себе не является объединяющим фактором, как это склонны утверждать некоторые люди. В условиях Ближнего Востока это разъединяющий, взрывоопасный фактор.

Ливан оказался территорией, на которой экстремистские группы могли создавать свои вооруженные базы и совершать оттуда акты террора против Израиля или же акты международного террора. Обстрел израильских поселений, непрестанные попытки проникновения на израильскую территорию с целью совершения террористических актов, захват заложников, международный террор привели к тому, что в 1982 году Израиль был вынужден провести акцию в Ливане с намерением положить всему этому конец. Однако эта акция, которая имела почти всенародную поддержку вначале, когда официально ставились ее очень ограниченные цели, оказалась частью скрытого от населения необдуманного плана установить израильское политическое влияние в Ливане, опираясь на маронитов. В конце концов израильской армии пришлось уйти из Ливана, сохранив свой контроль лишь над узкой полосой вдоль северной границы Израиля, власть в которой принадлежит южноливанской армии. Это жизненно необходимо для защиты населения северных районов Израиля от обстрела и террористических актов. Одним из последствий авантюристической попытки установления Израилем своего влияния в Ливане оказалось пробуждение там в качестве политической силы шиитского экстремизма, оформившегося, в частности, в фанатическую организацию Хизбалла, практиковавшую террор не только против Израиля, но и против СССР. В настоящее время Хизбалла и экстремистские фракции палестинцев продолжают попытки проникновения в Израиль для совершения там террора. Израильская и южноливанская армии постоянно отражают эти попытки. Вряд ли служит интересам мира изображение ответных акций израильской армии против баз террористов в Ливане как неоправданные атаки на ливанских патриотов…

г) Западный берег Иордана и сектор Газа

Центральным событием в жизни арабов западного берега Иордана и сектора Газа является так называемая интифада, которая спонтанно вспыхнула в конце 1987 года. Интифада — это реакция арабов на совершенно ненормальное социальное и политическое положение, в котором они находятся. В особо тяжелом социальном положении находятся многочисленные жители лагерей беженцев, особенно в секторе Газа. Здравомыслящие израильтяне давно предупреждали, что рано или поздно следует ожидать открытого неповиновения со стороны арабской молодежи, которая родилась или выросла уже после 1967 года. Никакие экономические соображения старшего поколения, как указывалось, не смогут удержать их в повиновении. Интифада и оказалась бунтом арабской молодежи, но не только против Израиля, а и против Иордании, против планов короля Хусейна вернуть себе контроль над западным берегом Иордана и, возможно, сектором Газы. Если бы даже Израиль и успел договориться с Иорданией о передаче этих районов или же их части под ее контроль, интифада вспыхнула бы еще ранее, так как арабы западного берега и Газа совершенно не хотят возвращаться под полицейский контроль Иордании.

Но было бы заблуждением видеть в интифаде мирное восстание людей, жаждущих лишь свободы и равноправия. Как камни, так и тем более бутылки с зажигательной смесью — это орудия убийства, и употребляют их именно с этой целью главным образом против гражданских автомобилей, в результате чего есть немало жертв. Есть случаи нападения и убийства одиноких пешеходов, главным образом стариков. Участники интифады не останавливаются перед таким варварским средством, как поджог лесов, полей и садов на всей территории Израиля.

Далее, только часть участников интифады признает ООП своим руководством.

Растущая часть арабов западного берега и Газы — это непримиримые мусульманские фанатики, считающие ООП предателями и мечтающие об уничтожении Израиля. Интифада не представляет собой военной угрозы для Израиля, но она является для него серьезной экономической и морально-политической проблемой, приносящей значительный вред Израилю как внутри страны, так и в области международных отношений.

Одним из, казалось бы, неожиданных последствий интифады является начавшееся смягчение позиции ООП. Впервые за все время своего существования руководство ООП сделало ряд заявлений и были приняты важные решения, которые продвинули эту организацию в сторону реальной оценки действительности, хотя надо признать, что процесс этот находится еще в своей начальной стадии. Поскольку не отменена так называемая «Палестинская хартия», любые решения ООП и заявления ее руководства могут быть всегда истолкованы в арабском мире как тактический шаг.

К тому же ООП является весьма аморфным конгломератом различных групп, часть из которых, как, например, организации, возглавляемые Жоржем Хабашем и Наймом Хаватма, до сих пор открыто требуют ликвидации Израиля, рассматривают всю его территорию как захваченную, открыто продолжают террор, в том числе по отношению к гражданскому населению. Так, например, журнал «Демократическая Палестина», издаваемый организацией Хабаша, продолжает открыто отрицать право Израиля на существование. Он упоминает слово Израиль только в кавычках, как искусственное образование, и рассматривает алжирские решения ООП не как диалог с Израилем, а как диалог с США.

Непонятна позиция СССР по отношению к этим организациям, ибо СССР как бы не замечает их экстремистский и террористический характер и поддерживает с ними официальные и даже дружественные отношения.

У Ясира Арафата нет контроля над этими организациями, и любое соглашение с руководством ООП, подписанное Арафатом, может оказаться клочком бумаги.

Совершенно ясно, что создание мини-палестинского государства под формальной эгидой ООП вызвало бы немедленную вооруженную борьбу внутри ООП, которая тут же привела бы к вмешательству Сирии — с одной стороны и Ирака — с другой, не говоря уже о том, что никакое руководство ООП не будет в состоянии закрыть дорогу в мини-палестинское государство Абу-Муссе, Джибрилю и Абу-Нидалю. Это предполагаемое государство с самого своего возникновения превратилось бы в новый Ливан, который к тому же стал еще одной базой террора против Израиля, хотел бы этого Арафат или нет.

Несомненно также, что в силу внутренней динамики событий такое мини-государство немедленно объявило бы себя правопреемником решения ООН 1947 года и потребовало бы себе всю территорию, которая отводилась этим решением государству вопреки новой реальности и признанию Израиля в границах 1967 года. Отсюда видно, что создание мини-палестинского государства не только не решило бы арабо-израильского конфликта, но еще более его усугубило, по крайней мере, в настоящий момент, пока не отсечены арабские экстремистские организации.

д) Иордания

Иордания исторически является главным виновником теперешней палестинской проблемы. Это она оккупировала в 1948 году территорию арабского государства, которое должно было быть создано согласно решению ООН 1947 года. Это она помешала абсорбировать палестинских беженцев, оказавшихся под ее контролем. Это она подавляла любые попытки палестинцев к самостоятельности до 1967 года. Это она вмешалась в войну 1967 года, несмотря на израильские предупреждения. Хусейн потопил в крови палестинскую интифаду 1971 года, которая вошла в историю как «Черный сентябрь».

Несомненно, что создание любого палестинского государства представляет для Иордании смертельную угрозу, ибо на территории Иордании проживают около 1 миллиона палестинцев, которые легко могут объединиться с новым государством в борьбе против монархии. Хусейн длительное время вел половинчатую политику, с одной стороны, давая авансы Израилю как его возможный партнер по переговорам, а с другой стороны, он явно был заинтересован в поддержании статус-кво, опасаясь палестинской реакции.

Интифада положила конец его декларативной дипломатии, и ему не оставалось ничего другого, как формально отказаться от своих претензий на западный берег Иордана.

е) Израиль

Интифада и продолжающийся арабский террор углубили всегда существовавший раскол в Израиле по вопросу об отношениях с арабами. Здесь следует подчеркнуть, что в резком отличии от таких стран, как Сирия, Ливия, Ирак и т. д., в Израиле всегда была и есть почти половина населения, готовая на широкие компромиссы ради мира и даже обвиняющая израильское правительство, что оно не идет на них. Эта часть населения прежде всего группируется вокруг партий Авода, МАПАМ, Шинуй, РАЦ. Многие сторонники этих партий согласны даже на переговоры с ООП и на создание палестинского государства. Часть из них руководствуется идеалистическими соображениями о том, что проявление доброй воли со стороны Израиля само по себе приведет к проявлению доброй воли с другой стороны. Большая же часть сторонников компромисса исходит из политического прагматизма, ибо сознает невозможность эффективного контроля над растущим арабским населением и тот вред, который такой контроль причиняет самому Израилю.

Как известно, план Аллона, принятый партией Авода в качестве предвыборной программы на выборах 1988 года, предусматривает отход израильских войск с большинства густонаселенных арабских территорий западного берега Иордана и сектора Газы с сохранением границы безопасности Израиля на реке Иордан и полную демилитаризацию оставленных израильскими войсками районов.

Нельзя, однако, считать, что за пределами вышеуказанных партий находятся одни непримиримые шовинисты или же люди, лишенные полностью политической реальности. Сторонников плана Аллона можно много найти и в партии Ликуд, но они полагают, что только партия Ликуд сможет осуществить такой план. Партия Ликуд, в руках которой находится сейчас управление внешней политикой, сделала большой шаг вперед в попытке вывести Израиль из политического тупика.

Не следует забывать, что мир с Египтом и уход Израиля с Синая были осуществлены правительством Ликуда, возглавлявшимся Бегином. В настоящее время лидеры Ликуда Ицхак Шамир и министр иностранных дел Моше Арене отдают себе отчет в том, что палестинская проблема нуждается в срочном решении, но, по их мнению, отвод израильских войск (даже частичный) с западного берега Иордана и из сектора Газа создаст непосредственную угрозу существованию Израиля. Они не питают никакого доверия к ООП, а в особенности к Ясиру Арафату, считая все его заявления лишь тактическими уловками. В этом они выражают настроения своих избирателей, травмированных войнами, навязанными Израилю арабскими странами, и Непрекращающимся террором. План Шамира, который предусматривает свободные выборы в местные органы управления на западном берегу Иордана и в секторе Газа, это максимум, который Ликуд может себе позволить, чтобы не потерять поддержку у своих избирателей, и в самом деле, мы видим оппозицию плану Шамира в его собственной партии.

Несомненно, что интифада сдвигает Израиль вправо как тем, что подтверждает утверждения о том, что арабам нельзя доверять, так и тем, что происходит эрозия внутри партии Авода и ее расслоение на левую и правую части. Победа партии Ликуд с перевесом на одно место в кнессете в значительной мере обязана арабским террористическим актам, которые были совершены накануне выборов 1988 года, в особенности гибелью молодой матери с двумя детьми в сгоревшем автобусе, куда была брошена бутылка с зажигательной смесью.

Но в Израиле действуют и крайне правые силы, для которых контроль над всей территорией западного берега Иордана и сектора Газы не вопрос безопасности, а дело принципа. Так же как арабские экстремисты и мусульманские фанатики, еврейские экстремисты и религиозные фанатики рассматривают вопрос о территории с мессианско-религиозной точки зрения, утверждая, что любая территориальная уступка есть святотатство и предательство. Есть и такие крайне правые круги, которые мечтают об изгнании всех арабов с западного берега и из сектора Газа.

Еврейские и арабские экстремисты зависят друг от друга и копируют друг друга. Их сила и влияние взаимно обусловлены. Любой акт арабского террора усиливает позиции еврейских экстремистов, а любой акт еврейского экстремизма усиливает арабский экстремизм. Иногда приходится наблюдать, как экстремисты каждой стороны сознательно провоцируют экстремизм во враждебном лагере.

Но правые экстремисты представляют меньшинство в Израиле, чего нельзя сказать о многих арабских странах. К тому же следует добавить, что большинство ортодоксальных евреев в Израиле весьма равнодушны к проблемам западного берега и сектора Газы и готовы идти на поводу любой партии, которая выделит им больше денег и даст больше льгот.

Так или иначе, демографические изменения и интифада ставят Израиль перед необходимостью решить каким-то образом палестинскую проблему.

ж) СССР

Положительные сдвиги в ближневосточной политике СССР наметились еще до начала периода гласности и перестройки. Но вряд ли эта политика подверглась такому фундаментальному пересмотру, как советская политика по отношению к США, Европе или Китаю. Вероятно, что этот пересмотр займет еще некоторое время.

Пока что СССР, во-первых, отказался от идеи, что ближневосточный конфликт — это конфликт глобальный. Уже в 1982 году советские представители, подчеркивали, что СССР не ищет конфронтации с США на Ближнем Востоке.

Во-вторых, СССР резко уменьшил степень своей вовлеченности в ближневосточный конфликт. В частности, он перестал поддаваться на провокации Сирии с ее утверждениями, что Израиль в очередной раз намеревается на нее напасть, в расчете получить еще раз предостерегающее заявление СССР и задержать процесс нормализации советско-израильских отношений.

Но вместе с тем в политике СССР наблюдаются очевидные противоречия. СССР продолжает поддерживать Сирию, Ливию и даже откровенно террористические фракции ООП. Продолжаются поставки наступательного оружия Сирии и Ливии, хотя, быть может, и вовсе не так, как этого хотелось бы этим странам. По-прежнему обходится молчанием экстремистская позиция Сирии, ее упорное нежелание признать право Израиля на существование, ее открытая поддержка крайних фракций палестинского движения, ее открытая критика ООП за начавшийся пересмотр ее позиций. СССР по-прежнему продолжает поддерживать экстремистские фракции ООП, которые не подчиняются руководству ООП и открыто провозглашают свое желание уничтожить Израиль, продолжая при этом террор. Эти экстремистские организации ничем не отличаются ни по своей психологии, ни по своим целям от небезызвестных Красных бригад. Столь же непонятно, почему СССР прямо или косвенно поддерживает экстремистские движения в Ливане, квалифицируя их как патриотические силы. Единственное объяснение этому, вероятно, находится в инерции прошлого, хотя, возможно, существует и опасение, что, оттолкнув от себя эти организации, СССР рискует сам стать жертвой их террора.

Нет сомнения в том, что Ближний Восток является для СССР жизненно важным районом, и не потому, что СССР должен здесь охранять подступы к своей южной части от якобы возможного нападения, а потому, что исламский фундаментализм угрожает и СССР. О том, что эта угроза не призрак, достаточно напомнить, что в 1988 году в Лондоне проходила субсидированная Саудовской Аравией конференция, где обсуждался вопрос, как отбросить Россию к границам 1552 года! [63]

з) США

США по-прежнему играют огромную роль на Ближнем Востоке. Они являются главным союзником Израиля, и в Израиле никто почти не подвергает сомнению необходимость теснейшего сотрудничества с США. Никакое политическое развитие не может происходить за счет американо-израильского сотрудничества. Однако формы и цели этого сотрудничества могут меняться.

В прошлом активная поддержка Израиля со стороны США объяснялась желанием уравновесить советское влияние в арабском мире и не дать возможности арабским странам уничтожить Израиль. Известно, что вскоре после советского вооруженного вмешательства в Афганистане США подписали с Израилем в 1980 году договор о взаимном понимании в области стратегии, ибо и США, и Израиль рассматривали тогда СССР главной стратегической угрозой. Когда ситуация стала в корне меняться, настало время пересмотреть эти соглашения, но не с тем, чтобы прекратить израильско-американское сотрудничество, а с тем, чтобы направить его в новое русло, а именно против региональных угроз, из которых самую серьезную опасность представляет исламский фундаментализм, и здесь, вероятно, заинтересованной стороной может оказаться и СССР.

Отражением новой реальности на Ближнем Востоке является готовность США вести переговоры с ООП. Это явно связано с тем, что администрация Буша более не рассматривает СССР стратегической угрозой, а ООП, в свою очередь, не рассматривается ею клиентом стратегического противника.

В выгодном отличии от СССР США поддерживают хорошие отношения с большинством арабских стран, что могло бы служить примером и для СССР. Именно поэтому США являются наиболее влиятельной державой на Ближнем Востоке, и это является результатом того, что СССР, связав себя с экстремистскими арабскими странами, утратил возможность политического влияния, равного с США.

3. Перспективы урегулирования

Длительное время в СССР был принят тезис о том, что существует упускаемая возможность прочного, всеобъемлющего, справедливого и длительного урегулирования на Ближнем Востоке, которого вдобавок можно достичь почти по мановению ока, стоит только всем собраться на международную конференцию. Вероятно, этот тезис следует считать утопическим. Сложность ситуации, наличие неконтролируемых элементов процесса, наследие прошлого не позволяют надеяться на такое быстрое урегулирование. Тем не менее возможность урегулирования существует, но путь к нему еще долог. Это путь взаимных компромиссов, восстановления доверия и исключения экстремистских факторов из конфликта. Это, по существу, и есть то, что в СССР сейчас называют разблокированием конфликта, который представляет собой процесс.

Идея созыва международной конференции пользуется широкой популярностью среди мирового общественного мнения, и ее, что достаточно симптоматично, поддерживают арабские страны, включая и экстремистские. В Израиле общественное мнение расколото по этому вопросу. Как известно, лидер партии Авода и бывший министр иностранных дел Шимон Перес отстаивал эту идею. Однако Ликуд эту идею отвергает, и даже в партии Авода нет единства по вопросу о необходимости международной конференции.

Вероятно, все же есть широкое согласие в Израиле на то, чтобы обе сверхдержавы — США и СССР — были гарантами этой конференции на равных правах при условии, что СССР до этого восстановит дипломатические отношения с Израилем. Однако участие Англии, Франции и особенно Китая встречает энергичное сопротивление, ибо, приняв приглашение на такую конференцию, Израиль, как утверждают, окажется на трибуне, где будет проштамповано любое проарабское решение. В самом деле, международная конференция не цель, а средство, и она, вероятно, должна быть окончанием процесса, а не его целью.

Экстремистские арабские страны потому и хотят международную конференцию, так как знают, что они добьются на ней того, чего не могут добиться путем войны, причем без обязательств и без признания Израиля.

Израиль же теперь настаивает на прямых переговорах с арабскими странами под эгидой сверхдержав. Что касается ООП, не назрел еще момент для израильских переговоров с этой организацией, которая не отменила «Палестинскую хартию» и в рядах которой имеются фракции, ставящие задачу уничтожить Израиль и продолжающие террор.

Освободиться от левых и правых экстремистов — такова важнейшая задача ООП. Это создаст обстановку доверия к ней и резко сократит влияние еврейских экстремистов на израильскую политическую жизнь. Мировое сообщество должно ликвидировать экстремистские палестинские организации как часть борьбы с международным терроризмом.

СССР же не может восстановить доверие Израиля, если будет продолжать поддерживать в какой бы то ни было форме эти организации, которые руководствуются слепой ненавистью к Израилю, а также, как показывает демонстрация, проходившая 14 мая 1989 года в Москве, оказывают поддержку антисоветским и антисемитским кругам в самом СССР.

Далее, никакое урегулирование ближневосточного конфликта невозможно без фундаментального изменения сирийской политики, и следует приветствовать первые усилия СССР в этом направлении.

Непременным и важнейшим условием разблокирования ближневосточного конфликта является восстановление СССР дипломатических отношений с Израилем. Это должно не завершить процесс, но начать его. Только так СССР полностью восстановит доверие к себе в Израиле и добьется паритета с США в нашем районе. В противном случае СССР сам исключит себя из процесса мирного урегулирования.

Конечно, у СССР есть большое влияние на Ближнем Востоке и, по существу, есть и «право вето», так что без СССР нельзя продвигаться в сторону мира. Но такая возможность пока носит чисто отрицательный характер. Она означает возможность мешать процессу мирного урегулирования. Она не есть возможность конструктивного вклада.

Восстановление отношений с СССР резко ослабит крайне правые силы в Израиле, усилит позицию центра и левых и создаст новые возможности. Что мешает это сделать, когда не только США поддерживают отношения с разными сторонами конфликта, но даже Египет выходит из своей изоляции, вызванной Кэмп-Дэвидскими соглашениями?

Следовало бы также прекратить называть Израиль Тель-Авивом. Это старинное и далеко не безобидное клише вызывает множество подозрений. Столица Израиля — Иерусалим, а не Тель-Авив. Отождествление Израиля с Тель-Авивом заставляет думать, что СССР намеревается вернуть Израиль к границам 1947 года, тем более что в прошлом все советские карты показывали Израиль именно в этих границах.

Советско-израильские отношения вообще не следует связывать с ближневосточным конфликтом. Они охватывают более широкий круг взаимно важных для обеих стран вопросов, куда входят прежде всего экономические, научные и культурные связи. Израиль будет наиболее надежным партнером СССР в этом районе, ибо это партнерство будет основано не на союзе против третьей стороны, а на прочных исторических и культурных основах, лежащих в самой структуре израильского населения и в истории формирования государства Израиль.

Израильтяне и арабы должны наконец найти способ мирно жить друг с другом, не пугая и не унижая одни других. Они должны прекратить бесплодное истощение ресурсов своих стран. Нет вечных конфликтов. Народы, враждовавшие длительное время, иногда веками, в конце концов примиряются. Арабо-израильский конфликт не является историческим исключением. И он найдет свое благополучное решение.

Примечания

1

Ревуненков В.Г. Очерки по истории Великой французской революции. — Л., 1989.

2

Яблоков А., Эдберг Р. Трудный путь к воскресению. Диалог на пороге третьего тысячелетия. — М., 1988, с. 47.

3

Жемайтия — северо-западная часть Литвы, где в 1936 году родился Мартинайтис.

4

Чудовищная история этого беспримерного геноцида показана в изданной у нас в 1984 году книге Ди Брауна «Схороните мое сердце у Вундед-Ни».

5

Имеется в виду статья «Ближневосточный конфликт и перспективы его урегулирования» // Наш современник, 1990, № 6. См. «Приложение» настоящего сборника.

6

Существует широко распространенное и основательное убеждение, что СССР сыграл в этом создании, свершившемся в 1948 году, решающую роль.

7

См. кн.: Идеология и практика международного сиониз ма. — М., 1978, с. 227.

8

Цит. по кн.: Сионизм — правда и вымыслы. Сборник ста тей. — М., 1980, с. 54.

9

Государство Израиль. Экономика и политика. — М.: Наука, 1982, с. 19.

10

См.: Николай Карев. Властелин Америки. — М., 1983, с. 103.

11

Международный сионизм. История и политика. — М.: Наука, 1977, с. 78

12

Цит. по кн.: Юрий Иванов. Осторожно: сионизм! — М… 1970, с. 131.

13

См.: Б. Ф. Ямилинец. Иностранный капитал в экономике Израиля. — М.: Наука, 1983, с. 136–137. Также: Сионизм в системе империализма. Очерки истории и современность. — М.: Наука, 1988, с. 101. Стоит отметить, что все приводимые цифры взяты из израильских источников прежде всего, из издаваемого в Иерусалиме статистического ежегодника «Statistical Abstract of Izrael».

14

Б. Ф. Ямилинец. Цит. соч., с. 100.

15

Религия в политической жизни США (70-е — начало 80-х годов). — М.: Наука, 1985, с. 189.

16

См.: Международный сионизм. История и политика, с. 95.

17

См.: Сионизм в системе империализма. Очерки истории и современность. — М.: Наука, 1988, с. 184.

18

В США около 60 % населения причисляет себя к протестантам (около 30 % — к католикам).

19

Религия в политической жизни США, с. 171.

20

Закулисная агентура в парламенте (конгрессе) и правительстве, навязывающая те или иные решения.

21

«Литературная газета» от 6 октября 1982 г., с. 9.

22

Он несколько лет проработал в США.

23

Верхняя палата конгресса (парламента).

24

С. М. Рокотов. Сионизм — оружие агрессивных империалистических кругов. — М.: «Международные отношения», 1983, с. 79, 69.

25

«Комсомольская правда» от 25 сентября 1982 г.

26

См.: «За рубежом», 1974, № 50, с. 17, а также 1976, № 44,с. 5. 290

27

См.: Идеология и практика международного сионизма. — М., 1978, с. 63–64.

28

См.: Юрий Иванов. Осторожно: сионизм! С. 103.

29

См.: «Литературная газета» от 21 марта 1984 г., с. 9.

30

Известен, например, советский еврей Норинский, щедро Рассылавший антисемитские послания.

31

За рубежом, 1982, № 30, с. 8.

32

Т. Валихновский. Израиль и ФРГ. — М., 1971, с. 61.

33

См.: «Московский комсомолец» от 3 марта 1990 г., с. 3.

34

Труд в СССР. Статистический сборник. — М., 1988. С. 120.

35

Цит. по кн.: Ф. Нестеров. Связь времен. — М., 1980. с. 107–108.

36

Т. Scheidl. Israel. - Wien, 1967, В. 2, S. 25.

37

Норберт Винер. Творец и робот. Обсуждение некоторых проблем, в которых кибернетика сталкивается с религией. — М., 1966, с. 97.

38

Зелиг. Альберт Эйнштейн. — М.: Атомиздат, 1964, с. 124–125.

39

Хаим Вейцман (1874–1952) — в те годы президент Всемирной сионистской организации, впоследствии — первый президент Израиля.

40

Helle Zeit — Dunkle Zeit. In Memory of Albert Einstein. Europa Verlag, 1956, S. 74.

41

То есть после того, как усилиями сионизма были мощно «задействованы» средства массовой информации.

42

А. Пайс. Цит. соч., с. 303.

43

Норберт Винер. Я — математик. — М., 1964, с. 170–171.

44

О. А. Колобов. США — Израиль и арабский мир. — М., 1984 («Палестинский сборник», выпуск 29).

Ср. также популярную книжку: О. А. Колобов. Дипломатия лжи. Правда о том, как сионисты воздействуют на процесс формирования внешней политики американского империализма. — Горький, 1985. А. Моджорян. Сионизм как форма расизма и расовой дискриминации. — М., 1979. Она же. Международный сионизм на службе империалистической реакции. — М., 1984.

45

Государство Израиль. Справочник. — М., 1986, с. 10.

46

Имеется в виду поэтический сборник «Свет двуединый: Евреи и Россия в современной поэзии». М., 1996.

47

Ненавижу и люблю (лат.).

48

Нельзя не добавить, что даже и погромы в дореволюционной России имели совершенно иной характер, чем обычно утверждается (так, например, в них погибло больше людей других национальностей, нежели евреев).

49

К сорокалетию Октябрьской революции была издана двухтомная «Антология русской советской поэзии» (М., 1957); 53 из 214 представленных в ней авторов — евреи (то есть каждый четвертый); к этой статистике стоит добавить еще, что из 26 стихотворцев, получивших в 1940 — начале 1950-х гг. Сталинские премии, было 8 евреев (т. е. почти каждый третий), причем 4 из них удостоились этих премий в 1949–1952 годах, когда, как считается, евреи подвергались полнейшему остракизму. Я напоминаю об этом не для того, чтобы кого-то «уязвить», но для выявления, пользуясь модным словцом, «неоднозначности» реального положения дел, которое часто пытаются представить в качестве «однозначного».

50

Статья эта уже была написана, когда тамильские националисты убили Р. Ганди и еще два десятка людей.

51

См. Грузинские исторические документы IX–XIII вв. — Тбилиси, 1984, с. 158.

52

Точно так же, например, в армянском памятнике, относящемся к IX–X вв., «Мученичество святых Григория, Рипсимэ и Гаянэ», говорится о миссиях священников: «Иного отправил в Грузию, иного в Абхазию и иного к аланам».

53

Чаще этот документ датируют 1491 годом, но скрупулезный историк К. В. Базилевич в своем исследовании «Внешняя политика русского государства» доказал, что речь должна идти о 1483-м.

54

См.: М. Агурский, М. Шкловская (ред.). Горький. Из литературного наследия; Горький и еврейский вопрос. Иерусалим: Еврейский университет, 1986.

55

См. переписку Горького и А. Высоцкого за 1930 г. / Архив Горького, Москва.

56

Письмо хранится в архиве Горького.

57

Сульцбергер, американский журналист, сообщает в своем дневнике о беседе с Бевином, который считал, что сионисты будут править арабами в качестве коммунистов.

58

Г. Аронсон. Сионизм и сталинизм. — «Социалистический вестник», 1943, №№ 13, 14.

59

Ю. Марголин. Путешествие в страну ЗЭКА. — Нью-Йорк: Изд-во Чехова, 1952.

60

Несколько лет назад в Израиле был снят художественный фильм «Дети Сталина» о расколе кибуцного движения.

61

Heikal М., Sphinx and Comissar. — London: Collins, 1978, p. 175.

62

Одним из многочисленных примеров такого рода является статья Л. Корнеева «В борьбе за правое дело» // Красная звезда, 13 марта 1980 г.

63

«А Round Table Conference», Soviet Moslims Brief. — London, Vol. 4, № 1. May-June 1988.

Content

Вадим Валерьянович Кожинов
Пятый пункт. Межнациональные противоречия в России

РУССКИЙ ВОПРОС

Русская идея

Может ли Россия жить без идеи?

К спорам о «Русском»

Россия и Запад равноправны и равноценны

Они верили, что строят Рай

Россия как цивилизация и культура

В каком состоянии находится русская нация

Склонен ли русский народ к фашизму?

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Кто и почему нагнетает тему антисемитизма?

Сионизм Михаила Агурского и международный сионизм

О единомыслии Достоевского и Дизраэли

Загадка космополитов

Реплика в русско-еврейском диалоге

Чья инициатива?

Я завидую Израилю

КАВКАЗСКИЙ ВОПРОС

Абхазия и Чечня

Да не запоздает слово

Нелепо вести переговоры с чеченцами в рамках норм мировой демократии

ПРИЛОЖЕНИЯ

Михаил Агурский БЛИЖНЕВОСТОЧНЫЙ КОНФЛИКТ И ПЕРСПЕКТИВЫ ЕГО УРЕГУЛИРОВАНИЯ

Примечания